Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Николай и Мыколка

В январе 1942 года, догоняя наступавшие войска, наш полк перелетал за Северский Донец, ближе к фронту. Через полчаса мы уже подходили к месту посадки — селу Макаров-Яр. Это село было знаменитым: здесь родился легендарный герой гражданской войны Александр Яковлевич Пархоменко.

На заснеженном поле заметили дым горевшего костра и лежавшее рядом черное посадочное Т. Над аэродромом я распустил группу и стал снижаться первым.

Встречали нас техники. Увидел и я своего младшего воентехника Колпашникова. Он, подняв руки, подавал мне сигнал: «Стоп!»

Я притормозил машину. Колпашников сзади залез на фюзеляж, уселся верхом на хвост самолета. Такое утяжеление хвоста позволяло летчикам смелее рулить по не укатанному еще полю, не опасаясь поставить машину на нос.

Зарулив самолет на указанное место и выключив мотор, я вылез из кабины и пошел в сторону КП. Рядом с радиостанцией и санитарной машиной стоял с микрофоном в руке командир полка Дерябин — руководил посадкой. Неподалеку беспокойно прохаживался инженер полка майор Симаков.

Когда приземлился последний самолет и, подпрыгивая на неровностях, побежал по полосе, Дерябин облегченно вздохнул и одну за другой пустил две красные ракеты. Повернулся к нам:

— Ну, товарищи, перебрались благополучно. Сейчас побеспокойтесь о готовности самолетов к бою. Через двадцать минут жду на доклад.

Однако в этот день боевых вылетов не было. Все шумно устраивались на новом месте. Летчики поселились в уцелевших хатах, а техники, мотористы и оружейники — в полуразрушенной колхозной мастерской.

Вечером я отправился вместе с адъютантом эскадрильи взглянуть, как разместились люди. У техников уже топилась печь, сделанная из железной бочки. Было тепло, пахло свежей пшеничной соломой, брошенной на деревянные нары.

Выйдя от техников, я решил заглянуть в ближайшую к аэродрому хату, где остановился командир звена Николай Агафонов, мой земляк. Прибыл он в наш полк под Ростовом. Его направили в нашу эскадрилью. Когда он шел по стоянке, заметно прихрамывая, я его сразу не признал. Смотрел на него и думал: «Парень, видно, из госпиталя и фронт ему не новинка». Фронт оставляет на людях особый след, да и орден на его груди говорил о многом.

Повторяю — я не узнал своего друга. Да и немудрено. За это время Николай разительно изменился: возмужал, раздался в плечах, из-под фуражки выбивались черные с густой проседью волосы, а на левой щеке багровел глубокий шрам, сильно обезобразивший его некогда привлекательное лицо.

Николай стоял, улыбался, глядя на меня. Потом спросил:

— Что, Серго, не узнаешь?

— Николай?! — воскликнул я, пораженный. — Откуда ты здесь?

Мы крепко обнялись и, отойдя в сторонку, буквально засыпали друг друга вопросами. Вспоминали родное училище, друзей, живых и мертвых; Николай рассказал о том воздушном бое, который едва не стал последним для него...

Увидев меня в окно, Агафонов приветливо махнул рукой: «Заходи!» Я толкнул низкую дверь хаты.

На пороге меня встретила хозяйка, женщина средних лет, в вязанной из грубой шерсти кофте, в накинутой поверх нее кацавейке и в темной сатиновой юбке.

— Здоровы будьте, заходьте, — нараспев сказала она, улыбаясь ласково. — Побачьте, як тут влаштувався ваш парубок.

Я оглядел хату — печь, лавки, стены, на которых в застекленных рамочках было собрано множество фотографий хозяйкиной родни, ближней и дальней.

Агафонов сидел за столом. Своими широченными плечами он занимал почти весь передний угол. Рядом с ним устроился мальчонка лет семи — худенький, одни косточки, давно не стриженный, в рваной женской кофте. Николай, обняв мальчика, прижал его к себе.

Вижу, хлопчик зачарованно поглядывает на гимнастерку Агафонова, где привинчен орден, на кобуру с пистолетом, но дотронуться до всего этого великолепия не решается — еще не освоился.

— А ну, командир, — сказал Николай своим сильным голосом, — угадай, как нашего хлопца зовут?

Он улыбнулся ласково и погладил кудлатую голову мальчика.

— Иван? — начал я угадывать.

— Ни! — глаза мальчугана весело заблестели.

— Грицко?

— Ни!

— Василь?

— Ни!

— Николай?

— Ни!

Хозяйка, хлопотавшая у печи, рассмеялась и обернулась к нам.

— Ну, тогда, наверно, Тарас?

— Та ни!..

Много я перебрал имен, а в ответ все «Ни!» да «Ни!». Подсев к столу, я достал из планшета новенький синий карандаш:

— Вот, если скажешь, как тебя зовут, получишь в подарок этот карандаш. Идет?

Но мальчонка, видно, был с характером.

— Ни! — твердо ответил он и сжал губы.

Тогда я вытащил из планшета чистый листок бумаги и начал рисовать хату — стены, крышу, окошко... Соломенную крышу нахлобучил на хату глубоко, а рядом с трубой нарисовал большое гнездо и возле него — длинноногого аиста.

— Лелечка, — тихо сказал мальчик. Затаив дыхание, он следил за каждым движением карандаша.

Потом я нарисовал колодец с высоким журавлем, похожий на тот, что стоял у них во дворе, а в небе над хатой распластал крылья краснозвездный самолет.

Мальчик не мог сдержать счастливой улыбки.

И тут я сделал вид, будто собираюсь спрятать рисунок в планшет. Маленький упрямец не выдержал, потянулся руками к листку и закричал:

— Я — Мыколка! Мыколка!..

— Вот те раз! Я ж говорил «Николай», а ты сказал «Ни!».

— Николай це вин, — мальчик показал пальцем на Агафонова. — А я — Мыколка.

— Мы весело рассмеялись.

* * *

Очень подружились Николай и Мыколка. Мальчик всюду бегал за лейтенантом, ждал его возвращения, когда тот улетал на боевое задание.

Жизнь в деревне в ту пору была голодной. По утрам даже петушиного крика не услышишь. Оккупанты разграбили все, что было можно, половину хат сожгли. Не раз я видел, как Агафонов заворачивал в столовой котлету или кусок сахара в бумагу и нес этот скромный гостинец своему маленькому тезке.

Как-то Николай смастерил Мыколке самолетик. Три дня тот не выпускал из рук игрушку. Бегал с нею по полю, самозабвенно жужжал, изображая полет истребителя. Ночью он прятал самолетик под подушку.

Вечером, когда мы обычно возвращались с аэродрома в деревню, навстречу нам выбегал Мыколка. Он направлялся к Агафонову, брал его планшет и гордо шагал впереди. А как только они заходили в хату, забирался к Николаю на колени. Сколько было в такие минуты веселья и смеха!

Они и спали-то вместе. Перед сном мальчик долго играл с Агафоновым, гарцевал у него на животе и, сморенный наконец усталостью, засыпал, прижавшись к плечу летчика, крепко обхватив его за шею ручонками. Малыш еще крепко спал, когда мы на рассвете садились в свои машины.

В тот день мы получили задание прикрыть группу СБ{1}, летевшую на бомбежку вражеских позиций в район Краматорска.

Видимость была отличной, как говорили летчики, «миллион на миллион». Внизу простирались засыпанные снегом села, леса, дороги... Над линией фронта мы заметили самолеты. Они шли навстречу на одной с нами высоте. Подойдя ближе, мы узнали немецкие бомбардировщики, «юнкерсы». Они, коптя чистое небо моторами, шли бомбить наши войска. Сверху над ними ходила пара тощих, похожих на кладбищенские кресты «мессершмиттов».

Я предупредил своих летчиков по радио:

— Внимание, группа! Впереди — «юнкерсы»! — И, решив разогнать их, помешать прицельно сбросить бомбы на нашу пехоту, тут же передал моему заместителю: — Поваров, пройди своей четверкой с СБ, а мы с Агафоновым атакуем. Потом вас догоним!

И мы пошли в атаку. «Юнкерсы», увидев нас, уклонились от боя и, беспорядочно побросав бомбы, стали уходить на запад. Я быстро догнал левого ведущего и дал по нему очередь из пушки и пулеметов. Самолет задымил. В шлемофоне раздался умоляющий голос Агафонова:

— Командир! Разреши одного, а?

— Выходи вперед, прикрою!

Николай сразу пристроился к одному из «мессершмиттов». Фашист, видимо, заметил, что его атакуют сверху, и круто пошел вниз. Агафонов тоже увеличил угол. Вижу — догоняет! Немец сделал угол еще круче и несся теперь почти вертикально. Агафонов за ним! Вот он совсем рядом с «мессером», но пулемет Николая молчит.

«Почему же не стреляет? Неужели отказало оружие? — Меня прошиб холодный пот. — Уйдет ведь фашист!»

А высота — предельная. Самолет весит три тонны, при выводе из пике дает большую просадку.

— Агафонов, выводи! В землю вмажешь!

Ответа не последовало. Фашист стал выводить свою машину первым, но было уже поздно. Ему не хватило высоты, и на огромной скорости он плашмя ударился о землю.

И тут же послышался возглас Агафонова:

— Вот так у нас, фашистская сволочь! Буду еще на тебя патроны тратить!

* * *

У Николая Агафонова был свой счет с фашистами.

Полк, в котором он воевал, отступал от западной границы и в конце концов оказался под Москвой. В ноябре сорок первого разгорелись жестокие бои на подступах к столице. Агафонов со своими товарищами с утра до ночи нес дежурство в воздухе, почти не вылезая из кабины самолета. И в то солнечное морозное утро его звено поднялось в воздух.

Патрулируя над городом, летчики увидели группу немецких бомбардировщиков. Они шли к Москве. Наши бросились в атаку. Завязался бой. Агафонов снизу «горкой» догнал одного «юнкерса», поймал в прицел. Вот, увеличиваясь в размерах, фашист закрыл ему всю сетку прицела. Агафонов с такой силой и злостью нажал на гашетку, что прикусил нижнюю губу. Во рту стало солоно от крови.

«Юнкерс» покачнулся, вышел из строя и, волоча черный шлейф дыма, пошел вниз. В этот момент Николай почувствовал сильный удар по своему самолету. Он вздрогнул, обернулся назад и почти рядом увидел желтый нос «мессершмитта». Ударила новая очередь, и машина Николая вспыхнула.

Хотел сбить пламя скольжением, но самолет не слушался рулей. Видимо, было повреждено управление.

Кабину заволокло дымом, запахло паленой шерстью. Николай понял: горит сам. Оставалось последнее — выпрыгнуть с парашютом.

Когда парашют раскрылся и Николай взглянул вверх, то на куполе «роме центрального отверстия увидел еще несколько рваных дыр. Снижение происходило на большой скорости. Надежда была лишь на счастливый случай. А тут еще дымили меховой комбинезон и правый унт.

Приземлился Николай удачно — в глубокий снег на косогоре. Быстро отстегнул лямки парашюта. Стараясь загасить тлеющий комбинезон стал кататься по снегу. Потом поднялся, ощупал себя: вроде все в порядке, обмундирование больше не горело. Выхватив из кобуры пистолет, он перезарядил его и побежал к лесу.

Три дня скрывался в густом кустарнике. Временами слышал лай собак. Знал: фашисты ищут его. На счастье, разыгралась вьюга, и снег скрыл его следы.

Без сна и еды Николай скоро выбился из сил, решил отдохнуть. Выбрал местечко потише, чтобы не так дул ветер. Подняв воротник, присел у старой сосны, прислонившись к ней спиной. Борясь со сном, тер снегом лицо, но это уже не помогало. Голова клонилась, глаза слипались. И он, словно провалившись куда-то, крепко уснул...

Очнулся Агафонов от скрипа снега. Открыл глаза. Перед ним стояли трое немцев. Черные зрачки автоматов смотрели на него. Николай хотел выхватить пистолет, но получил удар такой силы, что помутилось в голове.

Его привели в небольшую деревушку, на окраине которой стоял скотный двор, огороженный тремя рядами колючей проволоки. Это был пересыльный лагерь, откуда фашисты отправляли военнопленных в Германию.

Несколько раз Николая вызывали на допросы. Избитый до крови, еле волоча ноги, возвращался он в конюшню, падал на прелую солому. Однажды, обозленный его молчанием, офицер-эсэсовец ударил Агафонова рукоятью пистолета в лицо. Николай пошатнулся, но устоял. Боль была страшной, лицо превратилось в кровавую маску. Однако и «а этот раз летчик не проронил ни слова.

Как-то на рассвете пленные проснулись от крика, топота многих ног, потом послышались выстрелы. Все повскакали с мест, бросились к дверям и вышибли их. Пошатываясь, направился к выходу и Агафонов. На крыше конюшни он увидел белые купола парашютов. В стропах одного из них запутался молоденький боец. «Петро! — крикнул он товарищу. — Куда это нас занесло?»

Сердце Николая забилось от радости: наши! Он еще не знал, что под Москвой Красная Армия перешла в контрнаступление и что в тыл фашистам выброшен крупный воздушный десант. Сильным ветром нескольких парашютистов случайно занесло на территорию лагеря.

Агафонов бросился к десантникам: «Ребята! Вы приземлились в лагерь военнопленных!» И он показал им сторожевые вышки. Тут десантники сообразили, в чем дело, и открыли огонь из автоматов. Один из них сунул в руки Агафонову гранату: «Помогай, браток!» И Николай что было сил закричал: «Товарищи! К нам пришла помощь. За мной, к главным воротам!»

За Агафоновым, крича «ура!», бросились десятки пленных. Подбежав к караульному помещению, Николай размахнулся и запустил в окно гранату. Раздался взрыв, повалил густой дым.

Они смяли фашистскую охрану с помощью десантников. Забрав с собой оружие убитых врагов, люди разбежались по лесу. Гитлеровцам было теперь не до пленных: уже слышалась грозная орудийная канонада, приближались советские войска. Спасая свою шкуру, лагерная охрана бросилась наутек.

...Вскоре мы догнали своих. Бомбардировщики, сбросив свой груз точно над целью, развернулись назад. Через двадцать минут мы были дома.

Вечерело. Техники стали зачехлять машины, а мы, летчики, направились в село. Навстречу торопился Мыколка — маленький, щуплый, в старой мамкиной кофте. Он подбежал к Агафонову и уткнулся в его меховую куртку. Николай ласково потрепал его за вихры. О чем-то весело переговариваясь, они зашагали к своей хате...

* * *

Однажды нам приказали атаковать вражеский аэродром. Задание было сложным и опасным. Аэродром врага находился далеко за линией фронта.

Девятка наших бомбардировщиков шла плотным строем, крыло в крыло. Мы, истребители, ходили сверху.

Передовую прошли над сплошным лесным массивом в районе Змиева. Под крылом была земля, занятая врагом. Каждый из нас невольно посматривал на приборы, контролирующие работу мотора, каждый прислушивался к его гулу: не отказал бы, не пришлось бы садиться...

Реже стали команды по радио, уплотнялся строй. Все старались лететь ближе друг к другу.

Вышли прямо на цель. Противник нападения не ожидал: в воздухе не было ни одного немецкого истребителя.

Ударили вражеские зенитки, но СБ были уже над аэродромом. Вниз посыпались десятки бомб, и спустя минуту аэродром «закипел» от взрывов. Одна бомба угодила в бензосклад: во все стороны потекло жирное пламя.

В дыму мелькали маленькие яркие вспышки. Это взрывались на своих стоянках немецкие самолеты.

Пролетая на бреющем, я видел горевшие «юнкерсы» и «хейнкели». Некоторые из них были брошены взрывной волной на бок, у многих был перебит фюзеляж. На всем пространстве вражеского аэродрома бушевал, выбрасывал к небу высокие горячие языки огонь.

По радио прозвучала команда майора Чернова:

— Делаем сбор! Сбор!..

И вот СБ, догоняя своего ведущего, уже уходят на восток. Мы — следом за ними.

В небе висела сплошная облачная пелена. В любую секунду из нее могли вынырнуть «мессеры». И действительно, вскоре я услышал чей-то взволнованный голос:

— Командир! По мне стреляют!

И тут я увидел четверку «мессеров». Они шли на нас снизу. Положив машину на спину, я отвесно пошел к земле. За мной устремился в атаку Николай Агафонов. Мы видели, как отстреливались от наседавшего врага стрелки бомбардировщиков, и изо всех сил спешили на выручку.

Я дал очередь по ведущему четверки, и фашист сразу вышел из атаки. За ним потянулись и остальные. На вираже я оглянулся и вздрогнул: в хвост машине Агафонова пристраивался «мессер». Я рванулся на помощь, но опоздал. Фашист успел дать очередь. Самолет Николая вспыхнул...

Тяжким камнем ложится на сердце гибель боевого друга. Но в этот раз особенно тяжело было, когда мы шли с аэродрома в село. Как всегда, навстречу нам с радостным криком выбежал Мыколка. Он весело подпрыгивал и смеялся, предвшукая радостную встречу с «дядькой Мыколой».

Подойдя к нам, мальчик стал искать взглядом Агафонова, Он, видно, подумал, что тот играет с ним и теперь прячется за нашими спинами.

— Дядько Мыкола! Дэ ты, дядько?

Мы продолжали шагать молча, не поднимая на мальчугана глаз.

И он все понял. Он всхлипнул и со всех ног бросился к хате:

— Мимо, дядька Мыколы нема! Мамо, дядька нашего немае!..

От этого тоскливого крика Мыколки, от его голоса, полного взрослой скорби и боли, мороз по коже прошел...

Никто не проронил ни слова. Летчики по-прежнему шли плотной группой. Сейчас им предстоял отдых, а завтра — новый бой.

Дальше
Место для рекламы