Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

1

Разведчиков было пятеро. Они ехали на лошадях по самой кромке лесной дороги, такой прямой и такой узкой, что сама по себе напрашивалась мысль, что это - просека, приспособленная под дорогу, накатанная и наезженная просека, чуть раздавшаяся вширь, чуть раздвинувшая лес, который стоял неуступчиво, а с войной и с людьми расплатился лишь придорожным подлеском. Тупорылые тягачи и трехтонки в один день затоптали орешник, черемуху и бузину; это случилось недавно: обглоданные протекторами и траками, ветви кустарника, местами устилавшие дорогу так густо, словно ими крыли гать, еще не успели высохнуть и обуглиться.

Но лошади шли почти неслышно. Их копыта с удивительным постоянством находили рыхлый песок, ступали по нему мягко и глухо, а если даже попадали на ветку, она не хрустела; она погружалась в песок, чтобы через мгновение, спружинив, выстрелить вслед копыту призрачным пузырем пыли.

Впереди на рыжем с подпалинами жеребце ехал лейтенант Пименов. Немецкий маскировочный костюм, хотя и умело подогнанный, несколько его полнил, к тому же в седле он сидел грузно, чуть опустив голову, так что со стороны вполне могло показаться, будто он дремлет. Но достаточно было взглянуть на его напряженные сощуренные глаза и это впечатление пропадало. Лейтенант слушал лес, его тишину пронзительную, пустую, глубочайшую; он растворялся в этой тишине, став на время частью ее, частью леса, чтобы почуять, угадать в нем постороннее присутствие. Однако и этого ему казалось мало. Он придерживал коня, поднимал правую руку, и по этому знаку остальные четверо разведчиков замирали. Останавливалось время. Потом лейтенант едва заметным движением колен посылал вперед своего рыжего - и следом одновременно трогались его разведчики.

Немцев не было. И не скоро еще объявятся, думал Пименов. Местность не та. Даже для приличной засады не пригодна. Вот если бы встретилась полянка или луг - там смотри в оба. Но пока что дальний исток дороги упирался все в ту же зелень; зелень обступала дорогу, а местами даже смыкалась над нею осенней графикой ветвей. Она парила над соснами, которые отсвечивали медью, как снарядные гильзы.

Смотреть вперед было трудно. Солнце палило откуда-то сверху, но так странно, что нельзя было указать, откуда именно. Низкое свинцовое небо светилось нестерпимо; и здесь, под деревьями, каждый ствол, каждый листок по-своему отсвечивали, и сам воздух светился, перенасыщенный электричеством.

Нестерпимо ело глаза. Стучало в виски. Зной выжимал из тела остатки влаги, и она тяжелыми ртутными каплями скатывалась по груди и между лопаток.

- Шарахнуло б уж... - негромко произнес один.

Витя Панасенков, - узнал лейтенант. Его голос. Только чего он хрипит, как старый репродуктор?

Впервые с тон минуты, как они въехали в лес, лейтенант Пименов обернулся. Панасенков ехал третьим. Он глядел в глаза лейтенанту с недоумением, мол, и сам не пойму, как это вырвалось. Ехавший вторым старшина Тяглый, в свою очередь встретив взгляд лейтенанта, только плечами пожал. Расшифровывалось это просто: ну что с него возьмешь, едрена корень? - зеленый ведь пацан, только-только из пополнения прибыл, первый раз в деле; его ж еще жареный петух не клевал, - и прочие слова в этом же духе.

Лейтенант, впрочем, не поощрил старшину даже взглядом;

он вообще не показал, что по этому поводу думает и уже собрался отвернуться, как вдруг увидел в воздухе возникшую на миг падающую белую черту... чуть дальше вторую, третью...

- Похоже, вы накаркали, Панасенков, - улыбнулся лейтенант и тут же забыл об этом, потому что следовало поторопиться.

Он выехал на середину дороги и даже на стременах привстал, словно это могло помочь ему увидеть поблизости старую разлапистую ель, которая укрыла бы их от ливня. Однако перед глазами, как назло, маячили только уходящие высоко вверх голые стволы сосен, тусклых, словно посыпанных пеплом. "Да ведь как темно вокруг! Когда только оно успело?"- подумал Пименов, и тут же словно магниевая вспышка вытравила все предметы ослепительной белизной, а потом небо над самыми верхушками сосен затрещало и рухнуло грохочущими струями воды.

Пименов попробовал пустить своего рыжего рысью, но тот сейчас слушался плохо, шел боком и шарахался при каждое вспышке молнии. Мало того, его копыта скользили и он дважды оступился. А подходящей ели все не было. А потом справа даже и сосны пошли реже: при очередной вспышке разведчик!" увидали как бы парящую в воздухе крутую черепичную крышу. Она проступила неясно, как тень, как видение, и тут же пропала, не успев никого убедить в своей материальности.

Пименов знал, что это не может быть миражом, что это так и есть: обычная крыша, а под нею обычный дом, но что-то в этом все-таки было, потому что он не сразу стал действовать, а подождал несколько мгновений, опять увидел (теперь уже всю мызу целиком) в дрожащем безжизненном свете - и только тогда приказал разведчикам спешиться.

Они привязали лошадей к сосне, рассредоточились и, взяв автоматы наизготовку, пошли на мызу, охватывая ее дугой.

Дома все не было видно. Он словно растаял.

Но еще через несколько шагов обозначился, а вернее сказать, стал угадываться едва уловимый силуэт; только совсем не там, где его ожидали увидеть, а немного правее. Видать, пока занимались лошадьми, чуть сбились с направления.

Дом все отчетливее проявлялся, проступал, как изображение на фотобумаге: сначала общая тень; затем на ней наметились детали - крыльцо и окна. Крыльцо едва прикрывал небольшой козырек. Часового не было. Значит, пусто. Ну и слава богу, подумал Пименов.

С этой стороны дома, северо-восточной, на разведчиков глядели три окна. Окна были небольшие, плотно закрытые; они тускло и безжизненно темнели; складные ставни были открыты и аккуратно прикреплены к стене крючками, из-под них выглядывали железные языки запоров; один ставень висел свободно, в верхней его части чернел смотровой глазок в типе бубнового туза.

Если бы в доме кто-нибудь был, с такой дистанции открыли бы огонь, подумал Пименов уже совсем успокоено.

Теперь дом был рядом. Дождь как-то перекроил законы перспективы, и разведчикам казалось, что это одноэтажное строение стало выше, монументальней, и как бы нависает над ними.

Еще несколько шагов - и они вступили в мертвую зону.

Вода лилась с крыльца ровным рябым листом. Дробный восьмиступенчатый водопад.

Внутри сапог было еще не мокро, но уже сыро. Пименов только сейчас почувствовал это, представил, каково в них будет, когда он одолеет этот тонкий, но неумолимый поток воды - и, шагая через ступеньку, взбежал наверх. Рывком открыл дверь, одновременно отпрянув за косяк вправо, прижался спиной к стене.

Разведчики хорошо знали свое дело - стояли внизу, рассредоточившись, направив автоматы на дверной проем. Старшина сделал знак: никого.

Пименов заглянул в прихожую. Пусто. Шагнул в середину, не без сожаления отметив про себя: все же раскисли хромовые...

Прихожая была просторна - четыре шага в длину. В углу вешалка, длинная, с двойным рядом подвешенных крючков;

видать, рассчитанная на большой коллектив; правда, сейчас на ней, подчеркивая пустоту, растерянно ютились старый брезентовый дождевик и старый же пиджак букле с кожаными латками на локтях. Справа у стены стояло трюмо с высоким и узким зеркалом, которое чернело, как провал. По бокам трюмо были ящики для обуви, тоже пустые.

Чисто. Сумеречно. Две двери: одна ведет прямо, другая налево.

Почувствовав за спиной присутствие разведчиков (в прихожей стало еще темней, хотя места как будто и не убавилось), Пименов приоткрыл левую дверь. Никого. Большая комната, которая не казалась просторной, так ее задавили громоздкий буфет, громоздкий обеденный стол и громоздкий же ткацкий станок. В дальнем углу была видна еще одна дверь. Пименов оглянулся, поймал взгляд старшины и мотнул головой: осмотреть. А сам подошел к двери напротив, распахнул ее и встал на пороге.

Это была кухня.

А в кухне были немцы.

Четверо.

Они расположились вокруг стола - простого, "черного", удобного для всякой кухонной работы дубового стола, - чтобы перекусить. На них были точно такие же маскировочные костюмы, как и на советских разведчиках, их "шмайссеры" с откидными металлическими прикладами, навалом брошенные на широченный подоконник, были близнецами "шмайссера", который висел на груди лейтенанта Пименова. Встреться они поздним вечером, даже не ночью, с нашими - поди разберись тогда, кто есть кто. Но здесь даже в сером свете было видно, что это немцы. Пилотки немецкие. На ногах не сапоги, а бутсы. Масло в пластмассовой коробке с закручивающейся крышкой. Серебряный позумент, тускло блеснувший на петлицах того, что стоял как раз напротив Пименова, разливая по фаянсовым кружкам шнапс. И, наконец, эти физиономии, отчетливо очерченные, в которых не было и следа той славянской неопределенности, той непостижимой для иных народов материи, из которой, как грандиозные скалы из тумана, выступают то меланхолия, то скорбь, то веселье, необузданное до куража, до донышка, то самопожертвование безоглядное во имя друга, или родины, или ребенка, при этом даже не важно, чей он, - короче говоря, та самая таинственная русская душа, никем так до конца и не расшифрованная, -здесь ею, как говорится, и близко не пахло.

Офицер поднял глаза от фляги, удивился в первое мгновение, потом чуть отпрянул, приглядываясь, - и вдруг остолбенел.

- Продолжайте, продолжайте, - сказал Пименов по-немецки.

2

Разведка встретила разведку.

Что это не просто вражеские солдаты, а именно разведчики, Пименов понял сразу. И больше об этом не задумывался; тем более - не пытался получить от самих немцев подтверждение. 0н это понял и принял. Впрочем, если бы впоследствии у него спросили, как он пришел к такому выводу. Пименов без труда перечислил бы множество мелких деталей, которые для него были красноречивей и убедительнее любого допроса.

На этой мызе немцы скорее всего оказались случайно. Тоже небось от дождя укрылись. Однако они успели сделать это заранее: маскировочные костюмы у них были сухие и на полу ни единой капли воды; более того, гладко выкрашенный и до блеска полированный кухонный пол хранил ясно отпечатавшиеся пыльные следы немецких рифленых подошв. Следов было немного. Пришли на минуту, только автоматы скинули;

вся остальная амуниция была на них.

Что с ними делать? Взять в плен?

Вообще-то, конечно, четыре "языка", из которых один - офицер, добыча важная, и в другое время ребята уже вертели бы в гимнастерках дырки для орденов. Но... приказ остается приказом. И его надо выполнять. Да и, помимо всего прочего, Пименов никогда пе забывал - несмотря на жестокую "специфику" войны - что для своих подчиненных он не только командир, но и воспитатель. И что воспитывает не одними словами, а каждым поступком и самой жизнью.

Он воспитывал и себя тоже. И потому ни за какой орден не согласился бы привести вместо настоящих "языков" эту четверку. Потому что - хотя формально к нему было бы невозможно придраться - в его собственных глазах это был бы подлог. И в самом деле: ну какой из разведчика "язык"? - так, одна только видимость. Не из того теста людей берут в разведку. Сколько бы в штабе ни изощрялись: хоть перекрестно его допрашивай, хоть на измор, когда допрос продолжается сутками, - толку не добьешься. Разведчик сначала будет молчать, а потом врать, или наоборот: сначала врать, а потом молчать. И это будет тянуться, пока не надоест штабным. И они опять пошлют ту же разведгруппу с тем же заданием: "обнаружить дислокацию оторвавшегося противника". Но ведь время будет безвозвратно потеряно, драгоценнейшее время, за которое "оторвавшийся противник" успеет вырыть окопы полного профиля, понастроить блиндажей, растянуть спираль Бруно, намотать на колья колючую проволоку ряда в три и заминировать подходы, в особенности все танкоопасные направления. Пименов даже воочию представил, как двое здоровенных саперов катят катушку с проволокой, выдирают ее из зацепов прочной осенней травы, из коряг, ругаются, но катят и катят, а еще двое следом за ними натягивают ее на колья, приколачивая гвоздями.

...Вся эта длинная цепь соображений и ассоциаций, конечно же до предела упрощенная, пролетела в сознании лейтенанта молниеносно и остановилась лишь когда был достигнут первый итог: как "языки" эти немцы не товар.

Второй последовал тут же: не брать их вовсе.

От этой мысли Пименов сам несколько ошалел, и ему понадобилось немалое усилие, чтобы совладать с собою. Его успокоило и обнадежило простое соображение, что если предыдущая мысль выражала одно разочарование, то эта уже была радикальна; она несла в себе решение, причем решение оригинальное, неожиданное для противника. Пусть поломают себе голову, попробуют понять, что все это значит. Крепкий орешек, господа фрицы? Чтобы разгрызть, нужно время. А его-то и выгадывал Пименов. Он чувствовал, что судьба посылает ему шанс, он вел в этой партии; нужно было только придумать, как реализовать свое преимущество.

Чтобы не испортить чего-нибудь случайным неверным шагом, он оставлял все как есть.

В этот момент он и встретился глазами с вражеским офицером н произнес первое, что пришло в голову, самое нейтральное: "Продолжайте, продолжайте..."

Пименов хотел только одного; не вспугнуть немцев. Но поневоле огромная умственная работа и психическое напряжение предыдущих мгновений отразились в этих словах. И они приобрели неожиданный для самого Пименова вес. Они прозвучали, как свидетельство, что решение принято. Они стали как бы визитной карточкой Пименова. Через несколько секунд немцы опомнятся, к ним возвратится умение рассуждать н взвешивать, не упуская ни одной детали и объективно оценивая каждую; и тогда на чашу весов лягут и тон лейтенанта, и поза, и смысл его слов, и они поймут, что перед ними противник сильный и уверенный в себе - он выиграл эту схватку, он победитель, но то ли ему эта победа не нужна, то ли ему ее мало... но он предлагает продолжить партию!..

А почему бы и нет?!.

Что у этого русского на уме - его дело. Он дает шанс? Отлично. Сыграем!..

Но это будет позже.

Услышав незнакомый голос, на Пименова мельком глянули еще двое немцев. Они сидели друг против друга, боком и двери, жевали огромные бутерброды с ветчиной и к тому же были заняты какой-то игрой, как определил Пименов, очень похожей на нашу "балду". Им было не до посторонних визитеров. Они тут же вернулись к своему занятию, но уже не могли произнести ни слова и даже перестали жевать: хоть и с запозданием, но и они почуяли неладное. А потом в их сознании сгруппировались в единый образ все те мелкие и малозначащие (если взять их порознь) детали, которые слету схватывает тренированный взгляд разведчика... Они опять - очень медленно повернулись к Пименову, поняли, что не ошиблись, и медленно встали... Отодвигаемые табуретки коротко скребнули по полу. Тот, что сидел возле стены, совсем еще мальчишка с тонкими чертами лица и провалившимся боксерским носом, отчего лицо казалось шире, чем было на самом деле, перестал жевать, проглотил все, что было во рту, и горестно вздохнул,

Теперь обернулся и четвертый, сидевший спиной к двери. По лицам товарищей он уже понял, что происходит. Ему не пришлось тратить драгоценные мгновения и нервную энергию на узнавание и овладение собой. Он был готов действовать немедленно-такая профессия. Он знал, что нужно бросаться не глядя. Спиной. До двери два метра - более чем достаточно, чтобы в воздухе, в полете повернуться к противнику лицом. А уж там, если не промахнешься, если успеешь ухватить русского пусть не за грудь, не за руку, хотя бы за одежду - больше ему ничего не надо... Немец знал, как надо действовать, но непроизвольное, непрофессиональное любопытство превозмогло - и он все-таки глянул через плечо. Его глаза встретились с глазами русского - и он понял, что не бросится, потому что ничего это не даст. Спина выдала его; напружинившаяся, готовая метнуть тело навстречу врагу спина все сказала русскому, и тот ждал этого прыжка; он и сейчас еще ждал - на всякий случай, мало ли что, - хотя знал, что немец уже не прыгнет.

Пименов держался свободно и даже несколько расслабленно; и хотя руки лежали на "шмайссере", было видно, что так ему удобно, а больше это ровным счетом ничего не означает. В самом деле: не наставлять же автомат на немцев, если затеваешь с ними такую сложную игру. Просто он был уверен в себе, уверен в том, что знает, как сейчас будут вести себя враги; он мог себе позволить быть естественным. Немцы это поняли - и признали его силу.

Правда, был момент, когда у них проявилось едва уловимое движение, словно их всех одновременно чуть качнуло к подоконнику, где навалом лежали их автоматы. Впрочем, может быть, этого движения и не было, - оно бы слишком ко многому обязывало и слишком многое ставило на карту. Может быть, оно только почудилось - ведь мысленно они все время были возле этого злосчастного подоконника, все время меряли и пересекали в своем воображении расстояние до него. Тут их было нетрудно понять.

Как бы там ни было, в какой-то момент Пименову почудилось: вот сейчас... Но в немцах уже пропало это. Через другую дверь, ведущую в жилые комнаты, они увидели приближающегося из глубины дома старшину Тяглого. Его появление перечеркнуло их последние колебания.

Тяглый переступил через порожек, но дальше не пошел. Прислонился левым плечом к белому кухонному шкафу со множеством дверок и полочек, и оттуда посматривал то на немцев, то на лейтенанта. При перестрелке шкаф как укрытие не годился, но психологически он прикрывал.

Тяглый был в трех шагах от автоматов; однако немцы еще ближе. Поэтому он не спешил подходить к подоконнику - опасался спровоцировать рукопашную. Лейтенант чуть кивнул: все правильно.

- Хлопин остался на крыльце... на всякий случай, - услышал лейтенант за спиной спокойный голос Игоря Стахова.

- Хорошо...

Пока что складывалось неплохо. Одно не нравилось Пименову: немцы начали нервничать. За какие-то секунды они уже успели смириться с пленом, и если б сейчас раздались команда: "Руки вверх! Повернуться лицом к стене! Не оборачиваться! Не шевелиться!.." - короче говоря, весь набор, который в подобных случаях употребляют обе воюющие стороны, то б они приняли как должное и вели бы себя послушно и спокойно. Но секунды проползали одна за другой, и никто не приказывал поднимать руки, никто не брал их в плен... Значит... Значит этим русским не нужны пленные?.. И их просто перебьют?..

Пименов понимал, что происходит, и притом все время помнил: у каждого из немцев есть при себе пистолет. Если сейчас кто-нибудь из них не выдержит...

Надо было что-то сказать им или сделать что-то такое, чтобы немцы успокоились. Чтобы они сели. Чтобы не чувствовали себя на мушке - однако и не забывали, кто здесь хозяин положения. И Пименов лихорадочно искал эти слова, хотя знал заранее, что их не существует. Потому что прояснять ситуацию он не хотел, иначе вся эта игра ни к чему, а сами по себе немцы не успокоятся.

Напряжение стремительно нарастало.

Тот немец, что прежде сидел спиной к Пименову, нащупал позади себя стол и двинулся вправо, не отводя своих глаз от глаз Пименова; вот он нащупал угол стола, отступил за него, пятится... прямо к окну пятится... все вдоль стола, и руки со стола не снимает, чтобы не спровоцировать русских неловким движением... но пятится прямо к окну!..

Вот и оба других зашевелились, отступили за стол и встали рядом со своим офицером...

Теперь только один не определился. Решится или нет?..

И вдруг сзади в прихожей, Пименов услышал тяжелый топот. Сбив грязь с сапог и отфыркиваясь после дождя, человек решительным шагом прошел в кухню. Это был Витя Панасенков. ППС у него был, конечно, задвинут за спину, а руки он держал на ширинке, которую еще не успел застегнуть...

Увидев перед собою чужие лица и сообразив, что это немцы, Панасенков замер... съежился... внезапно резко метнулся вправо, влево, заскочил в коридор, опять ворвался в кухню, на этот раз уже с ППСом наизготовку...

Пименов ухватил его автомат за ствол и на всякий случай пригнул к полу:

- Отставить!

Уже только потом ему пришло в голову, что у немцев было несколько мгновений, когда русские не следили за ними: были отвлечены маневром Панасенкова. Он так и не понял: они сознательно не воспользовались этим шансом или просто прозевали его.

Немецкий офицер перевел взгляд с Панасенкова на Пименова и понимающе ему улыбнулся.

И Пименов понял, что взрыва не будет. Худшее позади.

Он подошел к столу и жестом предложил немцам сесть.

- Битте.

3

Все-таки надо вернуться немного назад и хотя бы в нескольких словах обрисовать предысторию. Иначе, если не сделать этого специально, придется ежеминутно оглядываться; а ничто так не убивает интереса к рассказу, как бесконечные пояснения и уходы в прошлое.

К сожалению, здесь законы искусства и правды жизни расходятся. Потому что на войне человек живет прошлым; там его думы, там его корни, и даже на будущее он смотрит через призму прошлого. Кстати, о будущем все-таки старались не говорить. Война ведь. Дурной знак.

Накануне-это было 18 сентября - под вечер дивизия вышла к Гауе.

Истекали третьи сутки, как противник исчез.

Такой прыти от немцев не ждали. И такой ловкости тоже. Уж как радовались, когда в ночь на шестнадцатое сбили их с последнего рубежа!.. Соседи давно ушли вперед, ругались по рации чуть ли не открытым текстом: так, мол, растак, и без того людей не хватает, а тут еще по вашей милости приходится держать на флангах чуть ли не каждого третьего... Что поделаешь - Земгалия! То на сотню километров не сыщешь пригодного для обороны рубежа, а то вдруг встретится такое место, что хоть целой армией прогрызайся - все зря, не война, а чистое кровопускание.

Но не долго радовался комдив генерал Суржанов. Когда наутро он затребовал данные о количестве пленных и трофеях и увидел эти жалкие цифры, он понял, что произошло. Однако сразу не поверил. Не хотелось верить, что не побили противника, а он сам ушел. Дивизия бросилась по следу - и "провалилась". Немцев не было нигде.

Плохо, когда враг упирается отчаянно; но куда хуже, если не знаешь, где он, откуда ждать удара.

За обедом маститый, огромный генерал Суржанов был мрачен. Он похвалил все блюда: и заливное, и щи, и любимые биточки с глазуньей, - но каждое только попробовал - и тут же отставлял. Под конец он не выдержал:

- А, черт! В глотку ничего не идет. - Он резко вскочил и крупно зашагал к своему "виллису". Уже сидя в машине, сказал адъютанту:-Разыщи Кулемина... Что-то мне сдается, он с новым начштаба все никак общего языка не найдет.

Капитан Кулемин был командиром разведроты, в просторечьи - "дивизионки". Дело свое он знал и исполнял отлично, и полковнику Касаеву, который прибыл в дивизию только в конце июля, незадолго до начала наступления, это было уже известно. Тем не менее репутация не спасла Кулемина от неприятного объяснения с начальником штаба. Обиднее всего было то, что оба понимали бессмысленность этого разговора. Дивизия должна была спешить, и она спешила, и у разведчиков просто не было физической возможности далеко опередить своих, да еще но всем возможным направлениям.

Застать противника на Гауе никто серьезно не рассчитывал. Хоть и водная преграда, но удержаться на ней было бы мудрено: с вражеской стороны берег реки был пологий; пляжи, заливные луга, редкий кустарник, и с южного берега, с обрыва - вес как на ладони видно. И все же где-то теплилась надежда: а вдруг немцы соблазнятся...

Соблазнились!

Но когда надежда оказалась реальностью, когда в шестом часу вечера командир головного батальона прокричал по рации, что на том берегу немец, что авангард встречен заградительным огнем, причем бьют не только минометы, но и тяжелый калибр - стопятидесятимиллиметровки, а уж их-то немец без серьезного прикрытия держать не будет, - генерал Суржанов все же не поверил в возможность такого со стороны противника нелепого поступка. Карта была перед ним, да он и помнил ее во всех деталях; и у него не укладывалось в голове, зачем нужно было так далеко удирать, чтобы остановиться на самом неподходящем месте.

- Тринадцатый! - сказал Суржанов. - Все-таки попытайтесь форсировать. Будьте понастойчивей, понастырней! Через полчаса к вам подойдет теща (так в его дивизии именовали батальон "тридцатьчетверок"). Но вы не ждите её. Попробуйте сами...

Единственным аргументом, колебавшим уверенность генерала, был мост через Гаую. Не ахти какая ценность, обычный деревянный мост, правда достаточно прочный, чтобы выдержать даже тяжелые танки. Немцы его не взорвали. Может быть, оставили как приманку, чтобы русские атаковали именно здесь - где их как раз и ожидают; а может быть, они готовили контрудар... Но все это было уж слишком просто, слишком откровенно. На этой войне так не воевали.

Головной батальон попытался выполнить приказ, был встречен плотным прицельным огнем шестиствольных минометов, а уже на самом берегу - крупнокалиберными пулеметами. Они били из кустарника на немецкой стороне, щедро и без опаски: когда еще русские подтянут артиллерию, чтобы их подавить!.. Светящиеся веера то здесь, то там разворачивались над темной вечерней водой; потери все возрастали. А "геща" застряла, даже моторов пока не было слышно. Комбат рискнул, выдвинул на прямую наводку взвод "сорокапятимиллиметровок" из приданной батареи. Но едва эти пушчонки затявкали, как немцы навалились на них всем скопом: опять ударили шестиствольные минометы, а следом, почти сразу, - тяжелая артиллерия. Одну пушечку все же удалось спасти.

Похоже, немцы упирались всерьез.

Дивизия подтянулась к реке и стала разворачиваться. В лесу зазвякали топоры, зашаркали пилы; через час капитана Кулемина вызвали на КП. Предстояло получить обычное задание: "уточнить передний край обороны противника... наметить... выяснить..." - и т.д. и т.п. В общем, минутное дело; но полковник Касаев решил им воспользоваться, чтобы лишний раз подчеркнуть, кто есть кто. Он сидел в большой палатке совсем один, возле стола, на котором была развернута крупномасштабная карта района, а поверх нее лежали два раскрытых блокнота, паркеровская авторучка и любовно очиненные толстые карандаши "Сакко и Ванцетти" - красные и синие. Карта была немецкая, но наклеенная на марлю. Все уже знали в дивизии, что наклеивать карты было любимым занятием полковника; он специально возил рулон марли и особый клей, от которого карта не желтела и не обесцвечивалась даже через месяц; клей этот, конечно же, он никому не доверял.

Касаев был невысокого роста, очень плотный, но не толстый; вернее сказать - не жирный, что не мешает подчеркнуть, поскольку со стороны он часто казался круглым. На круглой голове носил седой бобрик, но чапаевские усы его были совершенно черными, что вызывало в штабе кривотолки. Некоторые полагали, что Касаев подкрашивает усы. Это можно было бы отчасти проверить, если бы хоть раз удалось увидеть его небритым; но Касаев, что бы ни происходило вокруг, брился два раза в сутки, "как англичанин"; а прямо спросить у него об этом - даже в шутку, даже за рюмкой - никто не решался.

Сейчас Касаев сидел боком к столу, упершись взглядом куда-то в угол, над раскладной походной койкой. Шинель была накинута на плечи и подобрана под локти. Керосиновая лампа с рефлектором висела на столбе за его спиной, так что выражения лица прочесть было нельзя.

Он чуть кивнул, когда капитан доложил о прибытии, но даже не повернулся и сесть не предложил; словно тут же позабыл о существовании Кулемина.

Так прошло минут семь.

Капитан Кулемин понимал смысл этой молчаливой обработки и ничем не выражал нетерпения.

- Ну, как жить будем?.. Как будем воевать, товарищ капитан? - немного повернул голову в сторону собеседника полковник.

Тут бы следовало промолчать, и Кулемин понимал это, но неожиданно для себя сказал:

- Все так же, товарищ полковник.

Ответ был не менее абстрактен, чем вопрос.

Начальник штаба, взглянув на часы, буркнул:

- Надо уточнить передний край противника. Давай, пошевели свою братию. Приказ уже готовится.

4

Разделить роту на несколько групп, наметить каждой из них сектор действия и поставить задачу было для Кулемина делом нескольких минут.

- Возьмешь меня с собой? - шутливо спросил он лейтенанта Пименова. Тот улыбнулся, пожал плечами. - Вот и спасибо.

С Пименовым он шел, конечно же, не случайно. Знакомы они были меньше педели. В прошлую субботу, явившись по вызову к генералу Суржанову и проходя через переднюю комнату, он приметил там незнакомого лейтенанта. Уже одно то, что лейтенант этот сразу и прочно врезался в сознание, было удивительно, поскольку в передней генерала всегда толклось множество всякого военного люда. Несколько раз в день адъютант выпроваживал всех на улицу, но уже через час посетители каким-то непостижимым образом просачивались обратно, и в общем-то, раньше или позже, правдами и неправдами - но к генералу попадали; просто удивительно, каким сложным и густонаселенным становится околоштабной мир, если дивизия задерживается па одном месте дольше, чем на неделю.

Лейтенант этот был явно не из числа просителей. Он и держался-то иначе - как-то самостоятельно, уверенно: эдакий утес посреди бурного течения; хотя по званию был самым младшим из присутствующих.

Капитан Кулемин лишь мельком встретился с ним глазами, скользнул взглядом по его фигуре - и это все. Но через несколько минут, разговаривая с Суржаповым, он поймал себя на том, что все время думает об этом парне. Кто он? Как здесь оказался? Почему ею не знаю, если наш?..

Лейтенант был невысок: если на метр семьдесят потянет, значит, ему еще повезло, рассуждал Кулемин. И в плечах не ахти что. Но ладный какой! Словно так и родился с парабеллумом на бедре и с финкой па поясе. Кстати, что у него за награды были?.. Дай бог памяти... Кулемин сосредоточился - профессиональная ведь память, все держит! - и вспомнил: ага, "Отечественная война" первой степени... и две "звездочки", Неплохо! Зря, что всего лишь лейтенант. Ну, может, у него так сложилось.

"Так чем же он запал мне в душу?.."

Кулемин еще подумал, и решил: глазами; как смотрел - вот что его выделило; н как держался, независимо, самостоятельно...

Но и этот ответ не вполне удовлетворил Кулемина. Он еще подумал - и понял наконец: улыбка. Вот в чем соль. Когда они встретились глазами, лейтенант чуть улыбнулся, еле-еле; может, у него только губы дрогнули да в глазах изменилось выражение, но какое богатство было в этой мимолетности! - и доброта, и понимание, и радость от узнавания близкой души, и какая-то ироничность, но тоже дружеская, не оскорбляющая ничуть...

Силы в нем много; и души, - подвел итог Кулемин. У него издавна была такая манера: судить о людях с первого взгляда. Ему часто говорили, что это занятие рискованное, но Кулемин в душе был игрок, он был готов испытывать свой фарт снова и снова, и если бы даже неудачи шли косяком, все равно бы они его не остановили. Кстати, в общем-то в людях он разбирался неплохо; или ему просто везло па хороших людей; или же можно и так сказать; его собственная душевность, открытость, искренность и доброта привлекали к нему людей, в том числе и не самых добрых, и даже злых; но и эти ценили его общество.

- Александр Аркадьич, - сказал он Суржанову, когда их деловой разговор подошел к концу, - у меня к вам маленькая просьба.

- Вы не оригинальны, капитан. Целыми днями у меня что-то просят, просят, просят...

- Товарищ генерал! Отдайте мне того лейтенанта, что торчит здесь у вас под дверью.

- А! Уже успели познакомиться?

- Нет. Но это мой человек.

- Не отдам! - вдруг решил Суржанов. - Не отдам, и не просите. Он мне самому нравится. И он мне нужен.

- Как, Александр Аркадьич? Для своей разведки вы жалеете...

Через двадцать минут Кулемин вышел из кабинета Суржанова, исполненный чувства, что день прожит не зря. Он подошел прямо к лейтенанту и легонько хлопнул его по плечу:

- Идем. - И на вопросительный взлет бровей лейтенанта добавил: - Комдив уступил тебя мне.

Последующие дни как-то так сложились, что им не довелось поговорить толком ни разу. А это было необходимо. Конечно, чутье и вера в человека - приятные качества, но если дело происходит в разведке, - тут доверяя, проверяй. Кулемин об этом помнил, только его добрые намерения тормозились целым комплексом объективных причин. Во-первых, уже от генерала Суржанова он получил исчерпывающую характеристику новичку; во-вторых, он видел личное дело Пименова; и в-третьих едва цель была достигнута, все формальности выполнены и лейтенант обосновался в разведроте, в Кулемине на полный голос заговорила психология собственника. Он испытывал понятную удовлетворенность уже от того только, что "получил", что "имеет"; так у многих людей неосознанное чувство, что в любой момент они могут воспользоваться своею собственностью, как бы заменяет им сам процесс пользования.

Наконец, у Кулемина была еще одна причина, чтобы не очень беспокоиться ("не брать в голову", - как говорил в таких случаях старшина роты Жора Пестин) за первые шаги лейтенанта. Он подобрал Пименову отменную группу. Правда, один из группы, Витя Панасенков, не только в бою еще ни разу не был, но и передовую увидел всего три недели назад. Прибыв накануне с пополнением, он приглянулся капитану Куле-мину. По щекам Вити Панасенкова было видно, что бриться он стал недавно, может всего и побрился-то раз или два, да и то без надобности. Зато фигура у него была крепкая и складная, сильные руки, грудь широкая, полная легких, и цвет лица исключал на ближайшие десять лет какие-либо внутренние недостатки и тем более болезни. Наконец, значки "Ворошиловский стрелок" и "ГТО" второй ступени говорили сами за себя.

- Спортсмен? - спросил Кулемин, цепко схватив его за мгновенно окаменевшее тренированными мышцами предплечье.

- Ага! - радостно подтвердил Панасенков, который понятия не имел, зачем этот капитан идет вдоль длинной шеренги пополнения, да и не задумывался над этим, так как здесь, "на фронте", все ему было внове, его внимание распылялось, перескакивало с одного предмета па другой. Он только-только и заметил этого щеголеватого капитана и не знал, что был первым, перед кем капитан задержался. Он среагировал на капитана лишь в тот момент, когда услышал короткий, резкий вопрос.

- Во-первых, не "ага", а "так точно"...

- Виноват, товарищ капитан, - молодцевато вытянулся Панасенков. - Так точно.

- Во-вторых, какой вид спорта?

- Легкая атлетика, товарищ капитан.

- Точнее?

- Стометровка, прыжки в высоту и диск.

-- Ну и диапазон! Прямо комбайн, а не парень... За сколько сто метров пробегал?

- За одиннадцать и восемь, товарищ капитан.

- Слабо.

- Виноват, товарищ капитан.

Но товарищ капитан уже шел дальше вдоль шеренги, а через несколько минут Панасенкова в числе пяти человек вызвали из строя, и он вдруг узнал с изумлением, гордостью и счастливым испугом, что он - разведчик.

За три недели его ни разу не брали в поиск, зато со второго дня он регулярно попадал в состав группы обеспечения, которая сопровождала поисковиков почти до самых вражеских окопов. Панасенков уже стал привыкать к нейтралке, к ползанию через минные поля (хотя он и умел обращаться со всеми обычными нашими и вражескими минами, лидерство в группе ему бы все равно не доверили), к неподвижному лежанию возле колючей проволоки, иногда недолгому, а однажды - почти целую ночь. Он старательно изучал приемы рукопашного боя, джиу-джитсу, был внимателен и исполнителен, - в общем, капитан Кулемин на него надеялся и пока не жалел, что взял в свою роту.

Но если Витя Папасенков, при всех своих неоспоримых достоинствах, был в группе Пименова все-таки балластом, трое остальных считались украшением разведроты. Капитан отдал их Пименову что называется от души.

Один старшина Тяглый чего стоил! Курский мужичок, свитый из жил, земляная душа. Он был из тех, кто, если бы набирали только добровольцев, ни за какие коврижки не пошел бы в разведчики; а, оказавшись в разведчиках, никогда не рвался в дело. Но не было задания, которого бы он не выполнил; причем все делалось быстро, обстоятельно и наверняка. Он и храбр-то был вследствие исполнительности. За это, кстати, еще на финской получил свою медаль "За отвагу". Когда батальонный поднял их в атаку и прямо в лицо стал бить не подавленный артиллерией пулемет, он бежал все вперед и вперед, оглядываясь по сторонам и назад (а как же иначе? - ведь было приказано: "вперед"), пока не понял, что пулемет лупит именно по нему. Тогда Тяглый стал хитрить:

приседать за пни, перебегать, ползти за стволами почти не выступавших из-под снега поваленных деревьев, и так, пока до пулемета не осталось метров пятнадцати и дела не решил точный бросок противотанковой гранаты. Лишь тогда он заметил, что возле никого нет, оглянулся и увидел: батальон все еще лежит, выжидая, в полуста метрах от исходной позиции, а он, Тяглый, наступает один.

Честно говоря, капитан не примечал за ним особой находчивости и хитроумия, но Тяглый был необыкновенно везуч! И это окупало все.

Затем Игорь Стахов - разведчик божьей милостью. Правда, неисправимый бахвал и показушник, но уж это, видать, в крови у такой породы людей, которые сами, сознательно идут в разведку, поскольку поняли однажды и знают точно - только по лезвию бритвы их путь. Их жизненная философия вся укладывается в "орлянке": орел или решка - при неистребимой вере в свою звезду. Капитану Кулемину не раз случалось отчитывать Стахова за проделки, но он всегда это делал спокойно, "без сердца", на полутонах: больше журил, чем ругал, независимо от степени провинности. Имея аналитический склад мышления, Кулемин еще в двадцать два года устал "обжигаться" на людях и ошибаться в них. Он заканчивал Ленинградский университет, специализируясь по итальянскому Ренессансу, но занялся психологией, сдал факультатив и постарался прочесть, сколько успел, всю классику и новейшие работы. Он без труда обошел подводные скалы психоаналитики и в частности фрейдизм, единственно, что у него осталось от этого - вера в свою уже упомянутую способность чувствовать, угадывать людей с первого взгляда. Как бы там ни было, имея дело с Игорем Стаховым, он отдавал себе отчет, что перед ним ярко выраженный холерик, личность вспыльчивая, импульсивная - "заводная". Он понимал, что нервная система Стахова все время в работе, все время лихорадочно накапливает энергию, переполняется энергией: естественно, ей нужен выход; а тут уж за Стаховым нет большой вины, что эта энергия не истекает из него плавно, а только взрывами, вспышками. Со Стаховым было не то что трудно, а не просто. Однако капитан Кулемин умел направлять и энергию эту и импульсивность в нужное и полезное для дела русло, и если требовалось снять часового, прикрыть отступление или же, напротив, прорваться через плотный заслон, - стоило поручить Игорю Стахову, и он - непременно с какой-нибудь выдумкой, вычурно, и все же красиво, -управлялся за пятерых.

И наконец, Иван Хлопин, дивизионный "левша", в руках которого, кажется, любая железка начнет стрелять. Этот сибиряк был в любом деле хорош. Добросовестный и дотошный, он в быстрых делах был быстр, в трудных - неутомим. Он умел ждать. Если бы понадобилось, он смог бы ждать бесконечно. Однако больше всего в поиске капитан ценил его за способность успокаивающе, как-то отрезвляюще влиять на окружающих. Этим его свойством Кулемин пользовался часто. В частности, Игоря Стахова он никогда не отпускал на задание, если вместе с ним не мог идти Хлопин. Но уж когда они собирались вместе, любое задание было им по плечу.

Такова была нынче группа лейтенанта Пименова. О каждом Кулемин знал если не все, то по крайней мере достаточно, чтобы понимать, кто на что способен и от кого что можно ждать и получить. Теперь он хотел приглядеться к лейтенанту.

5

Когда они выступили, время было еще раннее, девятый час, но поляны уже тонули в глубоких сумерках; и даже низкий туман, стынущий над ямами и выползающий из лощин, почти не подсвечивал прогалин. А под деревьями царил уже вовсе непроглядный мрак.

"Осень, - думал Кулемин, - уже осень, а я и не заметил. Ни черта не замечаешь на этой проклятой войне, все мимо - и день, и ночь, - все мимо, а если и удается что-нибудь разглядеть осеннее, рыжее, так только на карте или через призмы стереотрубы, да и то вблизи это оказывается глиной на бруствере немецкого окопа".

- Хоч бы молодык вырезался, - с досадой пробурчал где-то за спиной Тяглый. - А то ж ни сапог, ни ног не напасешься, едрена корень.

- Чо накликаешь, чо накликаешь, Федорыч? - Это Хлопин, пожалуй. - По темну ходить - самая для нас атмосфера. А то вот растащит обратно...

- А я б сейчас, ребята, в ресторане посидел. В настоящем. Чтоб с пальмами, чтобы люстра была хрустальная и стены маслом под мрамор покрашены. И чтоб оркестр - как же без оркестра? - рояль, во-первых, ударник, саксофон, конечно же, с сурдиной, и всякое там бесплатное приложение, - Стахов чуть слышно пропел: - "Мандолина, гитара и бас..." Ах!.. Представляю: сидишь не очень близко к эстраде, но и не очень далеко, эдак, через столик, а еще лучше - через пару столиков, чтобы, знаете, уши не закладало... на столике, натурально, графинчик стоит и всякие к нему фрикасье и монпасье... смокчу, значит, из фужера этот благороднейший напиток, и вдруг, гля, - боже ж мой, ребята! - на эстраду Русланова собственной персоной - пжалте, мадам...

- Разговорчики.

Это уже лейтенант Пименов.

Не властно, без малейшего оттенка приказа. Но какая-то сила, а скорее-правота в его голосе напоминает разведчикам, что они разведчики, что это обязывает вести себя соответственно, тем более, что идут они на задание (пусть на простейшее, пусть не придется переходить, линии фронта - все же это боевое задание) и между ними есть посторонний. "А ведь верно! - вдруг подумал Кулемин, - вчера еще я для них был свой, но вот между нами встал, этот лейтенант, ничего вроде не изменилось, я все тот же ротный, а они - мои разведчики; и все-таки мое место уже занял он, Пименов, а я от них отдалился - на целую инстанцию, на целую ступень. Теперь он для них свой, а я... Я уже - начальство..."

Они все еще шли по лесной дороге, той самой, по которой сегодня, свернув с шоссе, целый день протискивалась их дивизия. Где-то впереди был мост, и, вспоминая о нем, капитан Кулемин с досадой думал, что утром полковник Касаев непременно поинтересуется, как это объяснить, что мост, такой важный стратегический объект, цел до сих пор. "Не кажется ли вам, капитан, - скажет полковник, - что у противника на этот счет должны быть соображения?" - Почему "кажется"? - отвечу я. - Я в этом даже уверен. - "Ага! - скажет полковник. - Ну! Так вот. И я тоже хочу знать, что противник себе думает. Однако не предполагательно, а точно. Хвакты! Хвакты мне подавай..."

"Ну ничего, - утешал себя Кулемин, - до утра мост наверняка не доживет. А если доживет... неужели мои ребята его не захватят?!"

Он подумал, что, может быть, прямо сейчас, вот этой групп? и поручить захват моста. В темноте не бог весть как сложно... Но тут же решил: не стоит. Во-первых, следом подходят понтонные части; для них наладить переправу - пустяк дело. Во-вторых, и немцы-то не идиоты. Уж если они для чего-то оставили мост, к нему просто так не подберешься, все подходы учтены и пристреляны, да и сам он пристрелян наверняка, так что даже если разминируешь его, то достаточно одного залпа тяжелых мортир, что стоят у немцев неподалеку, и там даже щепок не соберешь.

Между прочим, их что-то не слышно последние полчаса.

Кулемин постарался припомнить, так ли это... Точно. С тех пор, как он ушел с КП, из палатки Касаева, немецкая артиллерия молчит.

Правда, шестиствольные минометы продолжали вести огонь. Судя по всему, две батареи. Одна обстреливала берег и кромку леса, вторая - дорогу. Били вслепую, но исключительно точно. Загодя готовились.

Залпы были редки. Пока разведчики шли дорогой, немцы произвели четыре налета, каждый раз на новый участок. Первые залпы отступали от них к реке; последний прогремел неожиданно далеко в тылу: начинался новый прочес дороги.

Минометы били не зря. Дорога работала с полной нагрузкой: дивизия не собиралась здесь застаиваться, подтягивалась вплотную к реке. В одном месте разведчики увидели в свете фонариков сразу несколько раненых; они лежали рядочком, кто стонал, кто плакал, кто просил пить; тут же была медсестра, она стояла па подножке "студебеккера" и хриплым низким голосом честила водителя, который упирался, не хотел подобрать раненых. Характерная вонь, какая всегда остается после разрыва мины, висела здесь плотно; сырой воздух впитая ее в себя и удерживал цепко, перебивая запахи грибницы, муравьев и хвои. В другом месте чадно и жарко горели два "студебеккера" и одна полуторка. Их отволокли в сторону, сбросили с обочины, и уже воронки почти заровняли. Время не ждало.

Наконец разведчиков остановил импровизированный шлагбаум из небольшой елки, поваленной поперек дороги. Здесь был пост. Его начальник, старшяй сержант в каске, объяснил Пименову, что дальше дорога делает последний изгиб и выходит на прямую к мосту.

- Тут и полета метров не будет, товарищ лейтенант, до открытого-то места. Сейчас он ракетку запалит, сами увидите по верховкам: елка редеть почнет. Здесь вам идти нету резона: он же на дурняк лупит из пулемета. Неровен час - зашибет...

Остальную часть пути прошли лесом.

Если бы не вражеские ракеты, которые теперь загорались совсем близко, а иногда даже дотягивали до этой стороны и повисали прямо над головой, пробираться лесом было бы куда сложнее. Река открылась вдруг. Просто в какой-то момент. зажглась очередная ракета, и разведчики увидели, что идут вдоль высокого обрыва, а прямо под ним, почти без прибрежья, лежит широкая лента черной воды. Из-за ночи и неровного фосфорического света ракет река казалась шире, чем была на самом деле.

Разведчики прошли немного выше по течению, чтобы обосноваться примерно посреди своего сектора, пока не наткнулись на удобную воронку у самого края обрыва. Это и предрешило их выбор. Хлопин только чуть выровнял ее, да выкопал в задней стенке что-то вроде двух сидений, выстелив их кусками дерна.

- Спасибо, Иван, поблагодарил капитан Кулемнн. - То-то я смотрю, ничего ты абы как не сделаешь. Спасибо...

Они подошли вовремя. Даже по тому, как артиллерия их дивизии вела беспокоящий огонь, стараясь разбередить противника, втянуть его в перестрелку (чтобы разведчики по вспышкам засекли огневые точки врага), было ясно: ребята изверились в успехе и сейчас только отрабатывают урок. Еще немного, еще чуть-чуть - и все бы прекратилось. Но, может быть, это только казалось разведчикам, или же так оно и было, но никто, кроме них, этого пока не уловил; а им подсказало опасение, что нашим такое безответное швыряние снарядов в никуда может быстро надоесть. Только немцы этого не почувствовали, не уловили критический оттенок этих последних минут-и ответили. Сразу в несколько батарей.

- Неплохой букет...

За весь час лейтенант, кажется, не обратился к Кулемину ни разу; и даже эта реплика была по сути без адреса, не требовала ответа. Почему он молчит? Почему не скажет ничего? Не спросит? - из вежливости хотя бы... Это было непривычно Кулемину и, откровенно говоря, несколько отвращало его от лейтенанта, хотя Кулемин понимал всю эмоциональность и несправедливость такого поворота в своем отношении к Пименову.

Лейтенант Пименов между тем был весь погружен в дело.

Пристроив на коленях планшет, он наносил на стрелковую карточку огневые точки врага. Карточка была снабжена по краям фосфорными полосками. Они не давали желаемого результата, поскольку подсвечивали не всю карточку; по поводу этих полосок было принято острить; считалось, что на большее, чем мишень для шуток, они не пригодны. И вдруг Кулемин увидел, что лейтенант, оказывается, решил эту задачу удивительно просто: он согнул карточку таким образом, что верхний ее край нависал над остальной плоскостью; и достаточно было надвигать или отодвигать этот нависающий край - и ясно освещался любой участок карточки. Кажется, мелочь, но Кулемин оценил ее по достоинству. Ай да лейтенант! башковитый парень, - с удовольствием подумал он, хотя из личного дела Пименова знал это с первого же дня. Но одно дело - на бумажке прочесть, бумажка, известно, все вытерпит, что ни напиши, и совсем другое - убедиться самому.

Остается добавить, что такая "мелочь" говорила Кулемину значительно больше, чем если бы, например, лейтенант Пименов у него на глазах совершил геройский поступок. Чтобы совершить большое дело, полагал Кулемин, человек собирается весь. Все силы духовные и физические, ум, опыт, знания - все концентрируется в одну точку, и человек поступает так, как надо поступить в данных обстоятельствах; или, по крайней мере, как по его мнению надо поступить. А в мелочах он ведет себя импульсивно, непосредственно. В мелочах он не следит за собою. В них он весь, как на ладони. По ним-то и судить следует, что он за человек.

Вражеские батареи между тем, словно спохватившись, стали умолкать одна за другой. Наконец замолчала последняя. Наша артиллерия больше не настаивала, тоже перестала стрелять. И наступила тишина. Не просто ночная или, скажем, лесная тишина. Тишина переднего края.

- Ты погляди, лейтенант, - удивленно сказал Кулемии. - Тучи-то растащило. Звезды.

- Вижу. И полчаса уже. - Пименов помолчал, затем добавил с явно уловимой в голосе усмешкой: - Я вначале вон ту, голубую, что прямо перед нами, в воде заметил. Думал, немцы что-нибудь химичат. А потом вижу рядом еще. Пригляделся; отражение. - Он еще помолчал. - Очень гладкая вода.

- Это Вега.

- Знакомое название. В детстве когда-то слышал. Давно.

- А вон та яркая, видишь, справа, над самым лесом...

- Из себя такая оранжевая?

- Вот-вот. Это Арктур.

- А что она обозначает?

- Да в общем ничего, - неожиданно для себя самого смешался Кулемин. - Красивая звезда... Есть в ней что-то такое...

Он поймал себя на том, что чуть было не стал распространяться об эстетическом волнении, какое всегда вызывала в нем звездная графика, о том философском умонастроении, о той приятной грусти, которые всегда дарило ему звездное небо. Названия созвездий звучали для него музыкой и вызывали длинную цепь приятных ассоциаций. Наконец, - и это было самым существенным - некоторые звезды были для него как бы вешками, напоминаниями о реальных, приключившихся с ним событиях. Но об этом знал только он один. Только ему они говорили об этом. Все было настолько личным: звезды в его окне - звезда в окне его любимой-звезда, на которую впервые обратил его внимание отец, ткнул пальцем и спросил:

а вот эту звезду ты знаешь, мой мальчик? Это Мира, что в переводе с латыни значит "дивная"; она то вспыхивает ярко, то совсем угасает; думаешь - нет ее, а она уже вновь горит; она дышит, она живет, совсем как человек; ведь и нам иногда не мешает перевести дух, не так ли, мой мальчик? чтобы собраться с силами - и снова за дело...

-Разве это возможно рассказать? Разве это возможно понять - если не имеешь подобного же опыта?.. Жизнь, если чуть отстраниться, иногда кажется смешной и глупой. От первого, поразившего мальчишечье воображение красивого слова "Мира", - к изучению латыни, а затем - итальянского, наконец - Ренессанса... А если бы не было той ночи и вопроса: а вот эту звезду ты знаешь, мой мальчик? - как бы асе оно повернулось?..

- А вообще-то какие-нибудь звезды ты знаешь, лейтенант?

- Ну конечно, - невозмутимо ответил Пименов. - Большую Медведицу знаю. И Полярную. Мне одной Полярной за глаза хватает. На все случаи жизни.

- Понимаю...

Этот практический подход, этот невольный меркантилизм... Имел ли право Кулемин даже молча, не высказывая вслух, винить Пименова? Нет, конечно. Что он видел, этот лейтенант? - бон, окопы, минные поля, искаженные предсмертным изумлением лица часовых, пену в углах рта у пленных... А красота... Красоте надо учить. Может быть обязательно с детства... А если это действительно так? - вдруг подумал Кулемин. - Боже мой! ведь если это действительно так, сколько людей никогда не узнают, что это такое...

...Когда растаяла, сошла на нет его задумчивость, его вселенская меланхолия, - этого Кулемин и сам не заметил. Потому что, хотя мысли его были заняты вроде бы посторонними предметами, но уши слушали, а глаза смотрели; он непроизвольно делал свое дело, и в какой-то момент, очень плавно вся его нервная энергия сосредоточилась на слухе. Он ловил, ловил что-то неясное, скорее угадываемое... Наконец убедился: где-то далеко за рекой возник и неумолимо надвигался гул моторов. Положил руку на плечо Пименова, и тот, чуть слышно с пониманием отозвался:

- Да.

Гул приближался неторопливо. Он становился все отчетливей, и хотя лес его глушил, вскоре стало возможно различать даже отдельные моторы. Темнота помогала слушать, но путала ориентировку. Сколько сейчас до головного: километр? или, может быть, полтора? может быть, надо что есть духу бежать к ближайшему НП и поднимать тревогу?..

Но нет. Гул стал дробиться еще четче, словно оркестр распадался на отдельные неслаженные инструментальные партий. Расползаются в стороны.

- Танки?

- Тягачи, - сказал Пименов. - Налегке идут.

- Пожалуй...

Подтверждения не пришлось дожидаться долго; минут через двадцать к ровному рокоту моторов начали примешиваться куда более натужные звуки; теперь моторы выли и стонали, и чем дальше, тем больше становилось таких.

- Уходит немец, - с уверенностью заключил Пименов то, о чем они оба догадались уже давненько. - Технику оттягивает.

Кулемин хотел было попросить, чтобы лейтенант послал с донесением одного из разведчиков, но передумал.

- Ты еще понаблюдай за ними, Паша...

Он совершенно бессознательно, непроизвольно назвал лейтенанта по имени. Это было впервые, и Кулемин даже сам опешил, потом решил: ничего. Они оба поняли, что это было знаком признания.

- Пойду доложу сам.

Как тень выскользнул из окопа и, неслышно ступая (что было непросто в такой тьме и вовсе не обязательно сейчас, но доставляло ему удовольствие самим фактом: он любил и умел ходить, как настоящий разведчик), пошел на командный пункт.

6

Полковник Касаев еще и не собирался ложиться, работал. Он внимательно слушал Кулемина, ни разу не перебил, правда, и не взглянул на капитана ни разу, смотрел в угол палатки, время от времени проводя сложенной лодочкой правой ладошкой то по своему седому бобрику, то по усам. Он дал выговориться Кулемину полностью, и даже загнал в угол своим молчанием: Кулемин высказал все возможные соображения об отходе противника, почувствовал, что не убедил, начал опять - более пространно, вдаваясь бог весть в какие детали и соображения... Самому стало скучно. Замолчал.

Полковник подождал, всем своим видом показывая, что ждет продолжения.

- Все? - спросил он наконец.

- Все, - со злостью ответил Кулемин, понимая, что надо было доложиться в несколько слов: это было бы и солиднее, и независимо как-то. А то, предчувствуя неизбежный финал, на минуту смалодушничал, а теперь самому на себя смотреть неловко.

- Так от, капитан, байки будешь после войны детям рассказывать. Ты мне хвакты давай! Ясно?

- Так точно.

- Можешь идти.

И опять отвернулся, нагнулся над картой, давая понять, что и без того потерял из-за ерунды прорву времени.

Кулемин ушел к себе, написал официальный приказ лейтенанту Пименову на взятие "языка", и отослал его со связным. Сам лег вздремнуть, велев разбудить немедленно, как только прибудут сведения от любой из групп.

Сон не шел. Кулемин думал о полковнике, сначала с обидой, которая ослепляла и заслоняла собою все, потом он сказал себе: "Не злись, а постарайся понять этого человека. Ну ладно, у него комплексы. Где-нибудь прежде обжегся на горячем, теперь на холодное дует. К тому же - педант... Или просто у человека судьба не сложилась, и он в обиде на весь белый свет?.. Наконец, у него элементарно недостает культуры... и недостает ума, чтобы или примириться с этим, или постараться наверстать упущенное, что-то выправить... Впрочем, полковник, кажется, из тех людей, что упорствуют на своих недостатках, пытаются выставить их, как достоинства; во всяком случае, ищут этому если не оправдания, так аргументы. Ну конечно же, как я этого сразу не понял!- думал Кулемин. - Полковник из тех неинтеллигентных людей, которые, по роду своей деятельности постоянно соприкасаясь с людьми интеллигентными, чтобы не чувствовать себя хоть в чем-то ниже их, каждым своим жестом, каждым словом демонстрируют презрение к "этому ненужному и даже вредному балласту", к "этим буржуйским штучкам", к "этому запудриванию мозгов". Физический труд, земля и машина учат проще и верней, истинней, - эта философия не нова. И популярна среди ленивых умом людей. Но ведь еще Маркс об этом говорил, и Ленин... где ж Ленин писал об этом? - попытался вспомнить Кулемин, и вспомнил почти сразу. - Ну конечно же, в "Что делать?" Ильич писал, что идеи сами не приходят к человеку, что физический труд воспитывает в человеке не философа, а раба с психологией мещанина. Не буквально так, но очень близкими к этим словами. Жаль! - был бы я дома сейчас, встал бы от стола, подошел к стеллажу, выбрал бы нужный том, сейчас уже и не помню, какой, - то ли второй, то ли третий, - и через минуту нашел бы это место...

Ему стало так радостно от неожиданно нахлынувшей из прошлого уверенности в своих интеллектуальных силах, в своих знаниях, что он забыл неприятный разговор, и вообще о полковнике перестал помнить. Впервые за всю эту долгую и тяжелую войну он подумал о своем будущем - и вдруг понял, что к Ренессансу, пожалуй, больше не возвратится. К чему он придет, чем займется - этого Кулемин пока не знал, да и рано было решать; даже загадывать рано. Но с Ренессансом покончено, сказал он себе, прислушался к себе - и не услышал в душе не только отзвука, даже боли не услышал. Значит, давно уже отмерла пуповина, а я лишь сегодня осознал. Но это жило во мне давно, думал он, и когда я на огорчение своим старикам вдруг прервал научную карьеру н пошел в военное училище, потому что война была уже не на горизонте, она стояла на пороге, и я не желал быть наблюдателем и сознательно в этот час испытаний слил свою судьбу с судьбой своего народа, - вот почему этот разрыв с кабинетно-музейной учёностью (конечно же, я был уверен тогда, что это временная мера) достался мне так легко. Ну что ж, я всегда старался понять себя и быть верным себе, не мешать себе, и вот еще раз жизнь подтвердила мою правоту...

И Кулемин, продолжая рассуждать о том же, по уже без новых мыслей, лишь самодовольно поворачивая так и эдак эту одну, привыкая к ней и все больше и больше в ней утверждаясь, - действительно задремал, кстати, так больше и не вспомнив о полковнике.

А с ним было просто.

Лихой комбат в гражданскую войну, потом - начальник штаба полка, Касаев имел за плечами четыре класса приходской школы - и только. Правда, дважды учился на курсах переподготовки, в тридцатых годах хотел даже в военную академию попасть, без малого год что ни вечер корпел над учебниками - не разгибался, но вступительные экзамены провалил, и это его так травмировало, что повторять попытки он не стал. Очевидно, эти годы - мечта, непривычный труд над книгами, и в конце крах, - дались ему нелегко; сил примириться с судьбою у него не нашлось. Будущее было отравлено. Он затаил обиду на академию, и ко всем, кто ее окончил (а Кулемин и там успел потереться, правда, на большее война не отпустила сроков), относился внешне подчеркнуто иронически и пренебрежительно. Он активно не противодействовал новым веяниям в армии, но в душе был предан старым положениям воинской науки, типа: "пуля-дура, штык-молодец". И никто не знал, что лихость его была показной, что это был уже конечный результат медлительной, тугодумной работы по подготовке каждой операции; это были только плоды усидчивости, которой он пытался восполнить отсутствие знаний и воинского таланта. Он гонял разведку без конца. "Вот когда я буду знать усе хвакты, даже такой: что пьет по утрам командир вражеской части - водку или рассол (это была чужая шутка; так говорил его комполка еще в далеком девятнадцатом; образ поразил воображение Касаева на всю жизнь - и был немедленно взят на вооружение, тоже на всю жизнь), от тогда я скажу, что я почти довольный".

Опытный археолог по одной кости может восстановить облик вымершего доисторического животного. Касаев даже идеи такой бы не принял; в его глазах это была бы чистой воды авантюра. Другое дело, если б ему выложили все кости, и схему их соединения, и кожу, всю до последней чешуйки...

До нынешнего чина он выслужился тяжело, взял характером и годами. И когда встречал судьбу легкую, человека талантливого, - это вызывало в нем предубеждение, поскольку себя он считал обойденным милостями судьбы; и потому он хотел, чтоб и остальные попробовали "почем фунт лиха"; хотя, если уж быть до конца честным, служилось Касаеву легко и ровно; только что не выделялся он ничем - и его не выделяли. Вот и весь секрет.

В восьмом часу появилась группа лейтенанта Пименова. С "языком". Это был длиннорукий и длинноногий ефрейтор, видать сразу, что не из слабых, но сейчас он напоминал марионетку с чрезмерно ослабленными винтами: руки болтались в суставах, ноги еле держали, подламывались, и немец поминутно вздрагивал, словно вспоминал, как это - занимать вертикальное положение. Его распухшее лицо было жалко.

- Что это с ним? - спросил Кулемин, не очень, впрочем, удивляясь. Он уже навидался всяких пленных. - Нервы, - просто сказал Пименов.

Кулемин тут же начал допрос, и через несколько минут убедился, что от "языка" толку не будет. Еще вчера этот ефрейтор мог бы многое рассказать. Но его забыли - и ушли куда-то. Он понятия не имел - куда. Опять начал плакать.

Кулемин отправил немца в тыл и сидел мрачный.

- Плохо наше дело, - сказал он, наконец.

- Опять надо идти?

Похоже, Пименов обрадовался этому. Так у "его сразу ожило лицо. Он даже встал.

- Но ты же не отдохнул ничуть. И не позавтракал еще.

- Это нам пять минут, товарищ, капитан. Пока вы приказ составите...

- Спасибо, Паша. Лучших лошадей бери. Ведь не могут же они далеко уйти! Некуда! - взорвался вдруг Кулемин и ткнул пальцем в карту. - Рига же - вот она совсем уж близко!..

Кулемин опять повеселел, стал энергичен и уже без неприятной тяжести в душе думал об очередной возможной встрече с Касаевым. Дело делалось, причем делалось быстро; если лейтенант споро обернется, глядишь и вовсе удастся обойтись без неприятных разговоров.

Дальше
Место для рекламы