Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава тринадцатая.

Рефлексы

Наконец-то Гринчик остался с машиной один на один. У него было отличное настроение. И очень трудное дело. Гринчик отрабатывал рефлексы.

Рабочий день кончился, вокруг тихо. Может, Гринчик остался один на аэродроме? Большой мир отрезан от летчика стенами тесной кабины. Там, за пределами ее, друзья, и жена с дочкой, и маленький бузотер Колька, и лес, в котором просыпалась весна. А здесь он один с глазу на глаз со своей машиной.

Друзья ушли с летного поля часа полтора назад. Ушли шумной гурьбой и теперь уже, конечно, празднуют. Поохали, наверно, в ресторан, столы сдвинули, сидят все вместе, подняли первые тосты; смех у них, веселье. Повод редкостный: вернулся в строй Анохин. Грех не отметить такое событие. Добился Сергей своего, все-таки добился! Прошел сверхстрогую медкомиссию, врачи долго качали головами, совещались, выставив Сергея за дверь, потом снова вызвали, опять двигали перед его глазом карандашами, наконец, решили: пусть другая, специальная комиссия проверит технику пилотирования этого упрямца.

Сегодня и проверяли. Одним из членов комиссии был Гринчик. Сели все в ЛИ-2, левое пилотское сиденье занял Анохин. Он был спокоен. Остальные волновались. Это был консилиум, составленный из опытнейших испытателей, давних друзей Анохина. Иные не верили, что он в силах справиться с заданием. Гринчик верил и... еще больше волновался.

— Ну что же, Сергей Николаевич, начнем, — сказал председатель комиссии. — Задание: взлет, полет по кругу и посадка.

Анохин начал выруливать. Гринчик сидел сзади и не видел его лица, только плечо и руку. Но рука Сергея так твердо легла на штурвал, так цепко и вместе с тем легко обхватила его, такими привычными движениями парировала толчки, что Гринчик сразу успокоился. Полет прошел блестяще, и сел Анохин с обычной уверенностью, у самого «Т». Человек всего может добиться, если очень хочет. Вернулся в строй! Гринчику это казалось добрым предзнаменованием.

Забегая вперед, могу сказать, что впоследствии Герой Советского Союза Сергей Николаевич Анохин стал одним из лучших наших испытателей реактивных самолетов. Он брался как раз за те задания, где глазомер особенно необходим. Человек, лишенный, по уверениям врачей, «глубинного зрения», испытывал сложнейшие машины, штопорил на них, пикировал чуть ли не до самой земли. Анохин по сей день испытывает новые самолеты.

...Летчики ушли гурьбой, а Гринчик остался на аэродроме. Неужели Сергей обиделся, что он не пошел с ними? Когда они уходили, Гринчик остановил виновника торжества:

— Серега, ты ведь знаешь, я больше всех рад...

— Завтра? — спросил Анохин.

— Если будет погода, — завтра.

— Ну и все. Не о чем говорить.

И Гринчик пошел к своей машине.

Теперь он сидит в кабине — правая рука на ручке, левая на секторах газа, ноги на педалях, — сидит привычно, удобно, как влитой. Можно подумать, что кабина строилась специально для него, по мерке, как костюмы шьют. Прямо перед ним, слева и справа, внизу у ног и чуть пониже плеч, теснятся приборы. Здесь установлено — он подсчитал однажды — больше семидесяти циферблатов, рычагов, кнопок, тумблеров. И все эти приборы Гринчик обязан знать.

Что значит знать? Помнить? Он давно их помнит. Понимать, для чего они предназначены? Ясное дело, понимает. Уметь ими пользоваться? Конечно, умеет. Это азбука. Но азбукой не кончается учение. С азбуки оно начинается.

Гринчик отрабатывает рефлексы.

В воздухе нельзя себе позволить роскошь вспоминать, колебаться, искать, шарить рукой. Путь от решения к действию должен быть архикраток: решил — сделал! Значит, мало знать все эти рычаги и приборы, надо сжиться с ними. Видеть их, не глядя, опускать на них руку, не контролируя себя, Ну, так, к примеру, как входит человек в свой дом, в свою обжитую квартиру. Он ведь не думает о замке, вставляя ключ в замочную скважину, не шарит рукой по стене, зажигая свет. Вот так же должен «жить» в кабине Гринчик.

Он отдает себе мысленно приказания, и руки его единственно верным, экономным движением опускаются на топливный кран, переводят сектора газа, управляют закрылками, триммерами. Он не смотрит на приборную доску и лишь время от времени посылает взгляд вдогонку за рукой, чтобы проверить себя. Так пианист разучивает сложную пьесу, не глядя на свои руки. Правда, пианисту легче: клавиатура рояля никогда не меняется. А испытателю каждую новую машину приходится обживать заново. Притом сейчас перед глазами летчика — впервые в жизни — «клавиатура» реактивного самолета.

Проверив «азбуку», Гринчик переходит к более сложному. В руках своих он уже уверен: не подведут. Захотел выпустить закрылки, и руки сами делают все, что нужно. Но ведь надо еще вовремя захотеть... Гринчик начинает «разыгрывать» полет.

По-прежнему он сидит в кабине, сидит очень спокойно, и руки его почти не двигаются: одно-два движения — и все. А в это время мысленно он уже вырулил на взлетную полосу, получил по радио разрешение на вылет, дал газ... Внимание! Сейчас он впервые оторвется от земли. Руки надо послать на секторы газа. Так. Плавно перевести их. Теперь проверить обороты газовой турбины — быстрый взгляд на прибор. Какая температура газа? Взгляд на другой прибор. Должна быть не свыше 720 градусов. Все в порядке? Пошло давление масла, тоже надо проверить по прибору. Теперь указатель скорости — показывает разбег? Так. Теперь оставим приборную доску, все внимание полосе. Мир открыт перед тобою, обзор широчайший — взлетел...

Каков он будет, этот первый полет? Темный лес перед летчиком, все неясно, все в тумане. Тут какой-нибудь безобидный куст померещится чудовищем, а приветливая полянка может вдруг оказаться трясиной: ступил на нее — и по горло. Темный лес перед ним, и Гринчик первым войдет в него. И проложит через дебри первую тропку. Вначале это будет тропа узкая, и пройдет она по самому краю нехоженого леса. Потом он начнет углубляться, отходить в стороны — медленно, осторожно, но с каждым днем все дальше и дальше. А когда исходит дебри вдоль и поперек, это уже не будут дебри. Темные чудища, которые подстерегали его на каждом шагу, исчезнут, словно их и не было. И вслед за Гринчиком пойдут туда десятки и сотни людей, для которых он, первооткрыватель, рассеял ненастную темень.

Идешь в этот лес — будь смел. Первый, общий для всех испытателей навык — умение преодолевать страх. Продвигаешься вперед, внимание твое напряжено, вдруг треск, пахнуло жаром — что такое? Главное, не беги — это не лучший путь к спасению. Остановись, прислушайся, постарайся понять. Замри на мгновение — и это привычный рефлекс испытателя. Ничего не стряслось? Продвинься еще на полшага, на шаг. И снова остановись, подумай: двигаться дальше или отступить?

Грамотность летчика прежде всего и проявляется в оценке: опасно или не опасно. А поскольку думать в полете некогда, он старается на все сложные случаи приготовить решения заранее, на земле. Ну, разумеется, всего не предусмотришь, На все иметь рефлексы — значит вовсе их не иметь. Важен отсев, и здесь тоже решает грамотность пилота. Скажем, отказал двигатель — тут рефлекс не нужен. Определи по приборам, какой из двигателей отказал, и попытайся запустить его. Случай не аварийный: этот самолёт и на одном двигателе придет на аэродром, Во всяком случае, время для размышлений у тебя будет. А вот если «пойдет» температура — топлива ли, масла, — тут уж руки должны действовать автоматически. Промедление в этом случае смерти подобно. И Гринчик старательно отрабатывает решения, вернее, заготовки решений для таких трудных случаев.

Ну хорошо, а если они ему в воздухе не помогут? Всего-то он не может предусмотреть... Что ж, «рефлекс на выпрыгивание» тоже следует иметь. И Гринчик несколько раз, сидя в кабине, примеривается. Так он сбросит фонарь, другой рукой отстегнет привязные ремни... Но это, конечно, самый крайний случай.

Есть у Гринчика еще один «дежурный» рефлекс: что бы ни случилось — включи самописцы. Маленький пульт их укреплен по его желанию над секторами газа. Так Гринчику удобнее: он включает их мимоходом. Рефлекс этот труден, потому что не необходим. Он ничем не помогает в трудной ситуации, скорей мешает. Чтобы этот рефлекс выработался, человек не раз должен ударить себя по лбу: «Эх, дурак! Что ж я не включил приборы? Шляпа!» Самописцы бездействовали, случай остался темным — снова нужно повторить полет. А включил — есть полная картина явления, его можно на земле обмозговать до тонкостей.

Новая серия эволюций: Гринчик принимается, пожалуй, за самое сложное. Нужно уметь обуздывать рефлексы. Ну, скажем, самое детское: полыхнуло пламя перед твоим лицом — ты отшатнешься. У летчика это оборачивается так: самолет задрал нос кверху — дай ручку от себя; нырнул носом вниз — бери на себя. Это делается «до мысли», сразу. Но если машина «откозлила» и задрала нос кверху, ни в коем случае не мешай ей. И наоборот: в штопоре машина ныряет носом вниз, а ты должен загнать ее еще дальше и ручку давать от себя. То есть, почуяв огонь, шагнуть вперед — только в этом спасение.

Да, трудна работа испытателя... Если позволит читатель, я рискну добавить к сравнениям, и без того многочисленным, еще одно (я слышал его от летчика-испытателя Г. А. Седова). Человек идет над пропастью по узкому бревну. Дело нелегкое, все время надо удерживать равновесие. А тут вдруг полыхнуло пламя у глаз. Он был предупрежден: отшатываться нельзя — сожжет. И у него хватило выдержки: «не думая», он шагнул вперед, и огонь отступил. На бревне, само собой, надо было устоять — полет продолжается. А вернулся человек домой, его спрашивают:

— В тот момент, когда полыхнуло, два шага успел сделать или три?

— Был ли на бревне сучок?

— Вроде был.

— А какого он цвета?..

Гринчик заканчивает свой «полет»: он готовится идти на посадку. Теперь все внимание скорости. Скорость надо гасить постепенно, не сразу. Секторы газа, закрылки, скоро придется выпускать шасси... Гринчик репетирует, как придется распределять внимание на приборной доске, какие рычаги переключать, и постепенно так «входит в роль», что ему начинает казаться, будто за спиной гудят двигатели, будто все его тело по инерции стремится вперед, а на высотомере и впрямь мелькают цифры: осталось 500 метров, 400 метров, 300 метров... И вдруг удар, что-то затрясло, заколотило по хвосту машины — правая рука пилота тут же взяла ручку на себя, левая убрала газ.

В тоже мгновение Гринчик рассмеялся. И готов был обнять смущенного моториста, который нечаянно задел стремянкой хвост машины. Готов был расцеловать парня. Вот ведь до чего вошел в образ! Руки сами хватанули секторы газа. «До мысли», автоматически!

Глава четырнадцатая.

Зрелость

«Дорогая сестренка!
Весь день я дома сегодня, намного нездоровится, и уж сегодня обязательно письмо тебе закончу — письмо, ты права, примерно первое в этом полугодии.
Ты прости меня, Веруся, не обижайся — я не забыл тебя, просто в жизни как-то потерялся сильно. От тебя, по-моему, я все письма получил.
Рад, что семья твоя дружна и здорова. Береги себя. Я всегда с очень большим удовольствием помогу тебе во всем. Ты пиши, не стесняйся: ведь я вам за отца теперь. Сам подчас забываю об этом в сутолоке дел всяких.
Тебя, Веруся, горячо благодарю за теплые и умные письма Дине. От тебя иного и не ожидал, но родичи наши Дину такими письмами не балуют. И знала бы ты, как она тебе благодарна! Если бы еще мать переменилась к ней... Мама знает ее такой, какой она была года полтора назад. Дина оскорбила при ней кого-то за «непочтительное» отношение ко мне и вздумала спорить с матерью о том, что она меня крепче любит, чем мать, и еще что-то детское в этом духе.
Моя семейная жизнь устроилась так, как и сам я, пожалуй, не ожидал, хотя и стоило это Дине горьких слез (характер-то мой ты немного знаешь). Трудно ей привыкнуть к тому, что она жена испытателя. Да и можно ли к этому привыкнуть? Дина хорошая, очень хорошая. И любит меня. О такой любви я, кажется, и в книгах не читал. Дома у нас тихо, уютно и всегда ждут меня.
Кольке нашему исполнилось семь месяцев. Растет он крепким, жизнерадостным парнем. Говорят, похож на меня, как и Иришка. В течение большей части дня он занимается тем, что пробует на все лады свой голос: правда, что он поет, разобрать пока трудно.
С работой у меня не все завидно. Меня назначили старшим летчиком-испытателем и заместителем начальника летной части института. Теперь ни один серьезный полет не проходит без моего участия или присутствия. Летая, самому руководить летной работой очень тяжело, и я всеми силами стараюсь отойти от этого. Я ведь летчик, ты знаешь.
Недавно министр подписал приказ о присвоении мне звания летчика-испытателя первого класса. В Советском Союзе я среди всех одиннадцати летчиков-испытателей первого класса самый молодой.
Крепко целую тебя, Веруся, и твою семью.
Дина тоже вас целует.
Будьте обязательно здоровы!
Твой Алексей!»

В этом письме много еще от «прежнего» Гринчика. Ну, к примеру, не забыл помянуть, что из всех испытателей первого класса он самый молодой. И все же заместитель начальника летной части уже мало похож на того молодого пилота, который лет пять назад (был и такой случай) крутил петли на тяжелом бомбардировщике.

Будто и не много времени прошло с тех пор. Но год службы испытателя засчитывается по закону за два, год службы на фронте — за три. Это верный счет. По этому счету Гринчик прожил за годы войны большую жизнь.

Он шел воевать, как миллионы его сверстников, не зная еще, что это будет за война. Ему, летчику, она представлялась своего рода служебной командировкой: в Крым отправляются на планерные состязания, на Балтику — испытывать гидропланы, на Халхин-Гол — воевать... В деревне под Ржевом, куда перебазировался аэродром, нашли колодец, набитый трупами. Были среди убитых дети. Напарник Гринчика, с которым вместе ходили на штурмовку, в ту ночь напился.

— Ты меня обидишь, выпей, — медленно говорил он Гринчику. — Слышишь, что говорю? Конечно, ты инженер, грамотный, я понимаю... Легче будет, Лешка, я знаю. На это ведь нельзя смотреть человеческими глазами. Выпей.

— Уйди, — сказал Гринчик.

Дине ничего не писал о колодце. Написал только: «Мне теперь пулемета не хватает». Воевал зло и расчетливо. Сбил, не считая групповых трофеев, пять вражеских самолетов. Тогда, под Ржевом, это было очень много.

Гринчик посуровел за войну. Научился люто ненавидеть плохих людей и не скрывал этого. Не умел скрывать и не хотел. В их части появился летчик, за которым хвостом тянулась дурная слава. Ничего вроде и не было известно толком, послужной список был хорош, и анкета по всем пунктам правильная, а не любили его. И, чувствуя это, летчик держался заносчиво. Как-то зашел в штаб, остановился в дверях, не выпуская папироски изо рта, не сняв фуражки, нагловато, в упор разглядывая людей.

— Да ты, оказывается, еще и невежа, — громко сказал ему Гринчик. — Мало того, что живоглот!

Впервые вот так, в лицо человеку, было брошено прозвище, которое тянулось за этим летчиком с одного фронта на другой.

— Что я тебе сделал? — рванулся он к Гринчику. — Что я вам всем сделал?!

Летчики молчали.

— Так ты хочешь, чтобы все узнали, что ты сделал? — сказал Гринчик, не поднимаясь с места. — Вспомни блокаду ленинградскую...

«Живоглот» побледнел.

— Врешь! — крикнул он.

— Вот и вспомнил, — сказал Гринчик. — Когда руку свою надо было отрубить — может, какой умирающий съел бы, — ты что делал? Золотые часы на хлеб выменивал... Да как ты можешь в глаза нам смотреть? Вон отсюда.

Минуты две стояла тишина. «Живоглот» вышел.

Случилось так, что через несколько месяцев жене Гринчика пришлось просить этого человека о помощи. Она была в эвакуации, в Казани. И ей необходимо было в Москву: там, в Серебряном переулке, лежал в госпитале Гринчик. Только один самолет летел в Москву, и это был самолет «Живоглота» — Дина знала это прозвище, как знала и всю его историю. После описанного скандала он добился перевода в другую часть, и вот судьба свела их... Дина шла по пустынному летному полю к самолету и не знала, как быть. Гринчик ранен. Гринчику плохо. Она во что бы то ни стало должна быть рядом с ним. Но он не простит, если узнает, что она кланялась негодяю. Что делать?

— Живоглот, — сказала Дина, — вы отвезете меня в Москву? Там в госпитале лежит мой муж. Его фамилия — Гринчик.

Летчик вздрогнул. Это был второй случай, когда его так назвали в лицо. Перед ним стояла маленькая женщина. Большие серые глаза смотрели настойчиво и серьезно. Он не нашел в себе силы отказать ей.

Когда садились в самолет, все же не выдержал:

— А похожа ты, Гринчик, на своего мужа!

— Да, — сказала она. — Когда муж с женой долго живут, становятся похожи.

Гринчик о многом передумал в госпитале. Больше месяца продержали его врачи — было время для размышлений. Вначале он прислушивался к себе: болела нога, донимали уколы и перевязки. Слышал иногда за окном гул пролетавших машин, а самого летать не тянуло — лежал, отдыхал, послушно принимал лекарства. Потом вышел как-то в госпитальный садик, увидел самолеты в сером небе — шло звено ЯКов, пеленгом, — и так ему вдруг захотелось в кабину! Тогда понял: началось выздоровление. Постепенно, очень осмотрительно взялся испытывать себя — испытатель. Пробовал делать движения, необходимые в полете, — боль мешала с каждым днем меньше. И все чаще думал Гринчик об испытаниях. Думал по-новому, не так, как до войны.

На фронте он впервые до конца осознал значение своего труда. Не теоретически (так он и раньше представлял себе), а на практике, на собственном нелегком опыте. Узнал истинную цену скорости, скороподъемности, высоты, дальности, маневра — цену жизни и смерти человека. Познал настоящее чувство ответственности. Не только перед начальством (это-то ему всегда давали почувствовать), но и перед фронтовыми летчиками, для которых создаются самолеты, перед пехотинцами, которым эти самолеты помогают воевать, перед детьми, стариками, женщинами, которых они защищают. Прежде Гринчик выполнял задания какого-то абстрактного «заказчика», теперь он помнил живых людей, видел, как они воюют, точно знал, во имя чего воюют.

После госпиталя Гринчик снова трудился на лесном аэродроме: всех испытателей отозвали с фронта. Сам часто летал, тщательно готовился к испытаниям. Но больше всего выматывала Гринчика ответственность за чужие полеты. Не раз приходилось ему участвовать в аварийных комиссиях, как и Галлаю, Анохину, Шиянову, другим опытным испытателям. И каждое происшествие в воздухе невольно заставляло их задумываться: а как бы они вели себя, если бы попали в такую ситуацию? Спасли бы самолет или тоже не сумели бы этого сделать?.. Размышляя о разного рода авариях, они вспоминали случаи, когда от летчика действительно мало что зависело. Попал, скажем, человек в новый режим, никем еще не испытанный, о котором даже ученые не догадывались (первый штопор, первое столкновение с флаттером и т. п.). Или в самой конструкции был скрытый дефект, проявивший себя так внезапно, что ничего уже нельзя было предпринять. Или просто какой-нибудь дичайший случаи: Галлай пострадал однажды... из-за вороны.

Он шел на бомбардировщике, откуда-то сунулась глупая птица, он слишком поздно заметил ее и ударил фонарем. Ворона пробила стекло, шмякнулась изо всей силы о лицо пилота и попала вовнутрь фюзеляжа, где сидел инженер-испытатель. Галлаю разбило лицо, он потерял сознание, навалился на штурвал, и тяжелая машина послушно начала падать. Не очнись он вовремя, друзьям уже не пришлось бы подшучивать над этой историей.

Галлаю повезло, он посадил машину, и, как водится в авиации, случай тотчас был переведен в разряд «комического». Вечером в летной столовой Гринчик демонстративно отодвигал свою тарелку:

— Братцы, чем-то пахнет. Дичью, что ли?

— Вороной! — хором кричали догадливые «братцы».

Но Галлай знал великолепный прием защиты: он сам первый начал хохотать. И тут же, опередив чужие остроты, рассказал анекдот о собственной неудаче.

— Это все чепуха, — сказал он. — Вы лучше войдите в положение моего инженера. Сидит. Летит. Вдруг слышит страшный удар. И сразу — струя холодного воздуха. Думает: «Дело плохо». Тут на него летят клочья мяса, кровь. «Ну, крышка Галлаю!» И вдруг... — Опытный рассказчик делает паузу, оглядывает всех. — И вдруг летят... черные перья! Нет, вы только представьте себе: что он мог подумать?

Смеялись тогда много. А ведь могла быть катастрофа. И попади в эту переделку любой другой, хоть самый сильный летчик, он столкновения с вороной, тоже не смог бы избежать.

Бывают такие происшествия в воздухе. И все же, как говорили мне самые опытные испытатели, они почти точно знали, что примерно в семи случаях из десяти аварии не допустили бы. А эти люди имели право на такие утверждения. У каждого из них за плечами были десятки несостоявшихся катастроф и аварии: бездвигательных посадок, отказов управления, пожаров в воздухе, поломок и т. д. и т. п. Во всех этих случаях летчиков подстерегали неожиданности, но пилоты во всеоружии встречали их и не только сами оставались целы, но, как правило, сохраняли свои машины.

Хороший испытатель — враг случайностей, враг всевозможных «авось да небось», убежденный противник лихачества: где, мол, наша не пропадала!

Он все время готовит себя к встрече с неожиданностью.

Так работал теперь, так учился работать и Гринчик. Получит новый самолет — старается узнать, какова у него потеря высоты при развороте. Если солидная потеря, сразу решает для себя: случись какая-либо авария на высоте, ну, скажем, до шестисот метров, разворачиваться нельзя, не успеешь. И если самолет в этот момент смотрит в сторону от аэродрома, придется где-то там и садиться. Возвращается Гринчик с задания: все он сделал, все выполнил, настроение отменное — казалось бы, радуйся да и только. А он привычно высматривает подходящие посадочные площадки. Так, на всякий случай. Прикидывает, что ему делать, если вдруг откажет двигатель на первом развороте, на втором, при северном ветре, при западном...

Это расчетливость, и она с храбростью не спорит: можно только пожалеть, что не все понимают это. В сущности, расчетливая осторожность, о которой мы ведем речь, — она и мужеству развязывает руки, смелости дает настоящий простор. Когда человеку не нужно тратить силы ума на решение в воздухе проблем, которые можно решить на земле, тогда и приходит к нему зрелость — уверенная свобода мастера. И, занятый все время главным, он будет по-настоящему смел.

Все это знал, понимал, должен был знать и понимать наш герой, когда взялся испытывать первый реактивный истребитель. И он учился требовать с людей, как требовал с самого себя. На лесном аэродроме все запомнили, как новый заместитель начальника летной части отстранил от полетов своего давнего хорошего друга.

Этот испытатель, встретив на летном поле Гринчика, поздоровался с ним: «Здорово, король!» Так они называли друг друга на войне — «короли воздуха». И Гринчик улыбнулся в ответ: «Здравствуй, король!» Потом спросил: «Ты не очень занят?» — «Совсем не занят». — «Ну, зайди ко мне. Надо поговорить». — «А зачем заходить, король? Давай здесь». — «Через пять минут я буду в кабинете», — сказал Гринчик.

Испытатель посмеялся «Лешкиной прихоти», однако пришел. Гринчик усадил его в кресло, сам сел рядом. Впоследствии этот летчик рассказывал, что и подумать не мог, какая над его головой собиралась гроза.

— Продолжаешь пить, — сказал Гринчик. — Говорили тебе, говорили... Обещание давал. Пьешь!

— Брось ты, Лешка.

— Не перебивай. Самое ужасное в нашей жизни — похороны. Просто жаль мне тебя, что ты можешь погибнуть. В каком виде приходишь на аэродром!

— Я пьяный никогда не приходил.

— Полупьяный! Сидишь в кабаках до трех часов ночи, пока не выгонят. А утром к нам. У тебя же руки дрожат. Ты посмотри на себя: щека дергается, правая... Нет, на испытаниях ты не можешь работать. Вот тебе лист бумаги, пиши заявление.

— Алексей Николаевич!

— Ты не перебивай. Кстати, я для тебя по-прежнему Лешка. Пошлют снова на фронт, счастлив буду рядом с тобой воевать. Такой летчик, как ты, дважды не родится. А испытывать самолеты я тебе не дам. И учти: тебя не выгоняют. Никаких приказов сверху у меня нет. Я сам это решил, твой друг.

— Предупреждение, король? Тогда я все понял.

— Бери бумагу, пиши. Твой характер мне известен: тут предупреждения да обещания — пустое. А когда уйдешь от нас, все взвесь. Очень подумай. На что ты тратишь себя!

— Спасибо вам, Алексей Николаевич, за такую «дружбу».

— Ну ладно, король, хватит играть в жмурки. Я ухожу, мне некогда. Мне сегодня на двух машинах летать. На моей и на твоей — вместо тебя. А тебя в воздух не выпущу. Ясно? Заявление оставишь на столе.

Тогда многие осуждали Гринчика, ходили хлопотать за «пострадавшего», но Гринчик был тверд: «Жалеете? С вашей жалости он вовсе сопьется. Надо так жалеть, как я жалею!» И только много позже летчики сумели по-настоящему оценить происшедшее. Сумели после того, как этот испытатель (надо сказать, пилот высочайшего класса) бросил пить, вернулся на лесной аэродром и провел выдающиеся испытания. Это случилось полтора года спустя...

Таков был Гринчик в ту пору, к которой мы теперь подошли. Когда-то он всячески старался подчеркнуть свою «авиационность», больше всего боялся прослыть «гнилым интеллигентом»: ему казалось, что это уронит его во мнении товарищей. Теперь же, быть может, назло спорщикам, он усиленно подчеркивал свою «инженерность». Это сказывалось во всем. Он чаще встречался с конструкторами, чаще ездил в ЦАГИ, поступил в аспирантуру авиационного института. Экзамены сдал хорошо, одну только схватил тройку — по английскому языку, — и самолюбие его было уязвлено. Взялся всерьез изучать язык. Выбрал тему для диссертации, начал собирать материал. Очень много читал. Особенно пристрастился к стихам и, бывало, читал их на летном поле. В такие минуты его большое смугловатое лицо становилось немного печальным. Казалось, что он сам чуточку удивляется произносимым словам:

На небесном синем блюде
Желтых туч медовый дым.
Грезит ночь. Уснули люди,
Только я тоской томим...

Глава пятнадцатая.

День рождения

Это был чудесный день, просторный, бесконечно весенний. Душистой свежестью веяло от земли, в небе висела одна-единственная желтая тучка. Хорошо в такой день быть живым, как сказал Джимми Коллинз, славный парень, талантливый человек, американский коммунист и летчик-испытатель.

24 апреля 1946 года...

Герои наши прибыли на лесной аэродром.

Гринчик выглядел именинником. Был подтянут и весел. Утром, когда он в отличном расположении духа (погода-то летная!) плескался у рукомойника и фыркал, как расшалившийся бегемот, Дина сказала: «Здоров ты, Лешка! Смотри, майка лопается». Он посмеялся в ответ: «А говоришь, в отпуск. Мне отдыхать незачем. Не во что!» Тугие мускулы перекатывались под майкой. Мозг, нервы, мышцы — все оттренировано. Никогда еще Гринчик не ощущал такой неистовой готовности к работе.

Ведущий конструктор исхудал и вид имел озабоченный. Разумеется, и он верил в успех, иначе никакая сила не заставила бы его подписать полетное задание, но... Накануне было большое совещание у Микояна. По заведенному порядку руководители групп и бригад в последний раз докладывали о готовности машины. И у каждого из них оставались какие-то колебания, сомнения. Ведущий конструктор был сосредоточием, вместилищем сомнений. Чем ближе подходил первый вылет, тем ему становилось тревожнее.

Вместе с начальником ЛИС (летно-испытательной службы завода) он составлял задание. Они записали так: «Произвести первый вылет. Набрать высоту 1500–2000 метров. Пройти по кругу в течение 10–15 минут. Проверить устойчивость и управляемость машины в воздухе. Произвести посадку». Начальник ЛИС твердым своим почерком переписал это в «Дневник летных испытаний» — толстую разграфленную книгу. Проставил дату. Оба молча расписались.

После этого они пошли к аэродромному начальству договариваться о полете. Встретились с дежурным, получили погоду у синоптиков. Был штиль, безветрие: взлетать разрешалось в любом направлении. Решили — и сторону реки. За рекой лежало ровное поле: в крайнем случае Гринчику будет куда садиться. Они послали даже туда человека — сказать, чтобы отогнали колхозных коров. Летное поле тоже решено было очистить полностью. Увели заправщиков, увезли все лишние машины, даже стартовую команду убрали с обычного места. Зачем убирали? Такие уж, видно, были у них представления о реактивном взлете.

Механик тем временем проводил последний предполетный осмотр машины, готовил к полету двигатели, хотя они давным-давно были готовы. Когда подошло время, они вывели самолет из ангара и повезли на полосу. В ту пору считалось, что рулить реактивный самолет не может; его вытягивали на буксире. Грузовик аккуратно довез истребитель до старта и развернул носом в сторону реки. С этого места он и будет взлетать.

Гринчик отдыхал в летной комнате. Едва он появился там, у всех пилотов нашлись неотложные дела, комната опустела, и за дверью стало тихо. «Чудаки!» — подумал Гринчик. Они обеспечивали ему покой, а на что он нужен, этот покой? Делать решительно было нечего, отдыхать не хотелось. Скорей бы уж... Гринчик прошелся по комнате, постоял у окна, включил радио. Дикторы, мужчина и женщина, ровными голосами читали сообщения из-за границы. Положение в Индонезии обострилось; английские власти подавляют национально-освободительное движение в Индии; протест Луи Сайяна против франкистского режима; бунт заключенных фашистов в миланской тюрьме; очередное послание Трумэна конгрессу...

Неслышно раскрылась дверь, вошел ведущий конструктор. С минуту постоял, прислушиваясь. Недовольно поморщился и выключил радио. Но вид испытателя успокоил его. Гринчик сидел глубоко в кресле, прикрыв рукой глаза. Казалось, спит. Конструктор осторожно тронул его за плечо.

— Пошли, Леша. Время.

Аэродром насторожился, притих. Все следили за взлетом. На балконе диспетчерской стояли работники КБ во главе с Микояном. Прилипли к окнам радисты, синоптики. Вышли из машин шоферы, высыпали медсестры из санчасти. Вдоль границ аэродрома толпились рабочие, мотористы, вооруженцы, электрики.

Летчики влезли на крышу ангара. И Галлай был здесь, и Шиянов, и Юганов, и Анохин. Сверху они все видели, с самого начала. Видели, как автотягач отбуксировал самолет на летную полосу. Следом покатили: автобус с техническим персоналом, аккумуляторная тележка и пожарная машина. Когда эта процессия добралась до старта, из летной комнаты вышел Гринчик в кремовом комбинезоне, белом шлеме, с парашютом в руках. Легковая машина уже ждала его, в ней были начальник летной части института, начальник заводской летной службы и ведущий конструктор самолета.. Гринчик сел рядом с шофером, и автомобиль понесся по опустевшей рулежной дорожке, мимо неподвижных самолетов прямо к старту... С крыши ангара хорошо было видно, как экипаж встретил летчика, как Гринчик надел парашют и полез по приставной лесенке в кабину. Потом за хвостом самолета поднялась пыль.

— К запуску! — сказал Гринчик.

— Есть к запуску! — донеслось с земли.

— Запускаю правый! Прошу посмотреть.

Конструктор, стоявший на стремянке, взмахнул правой рукой. Механик отбежал далеко назад. Следил, не появится ли огонек в черной дыре, каков будет факел; все это они считали важным.

— Запускаю левый.

Когда запели оба двигателя, Гринчик закрыл фонарь. Надвинул стеклянный колпак на себя, совсем отгородился от мира. Конструктор, помедлив еще какое-то мгновение, сошел с лесенки, ее тут же откатили в сторону. Двигатели набирали силу, гудели все ровней, громче. Наконец Гринчик сделал жест, понятный всем авиаторам и означающий: «Убрать колодки!» Это было последнее, что могли увидеть и понять остающиеся на земле. Быть может, они хотели еще что-то сказать в напутствие другу. Но рев двигателей заглушил слова. Может, хотелось им хотя бы рукой махнуть Гринчику. Но тот уже не смотрел на землю. Впрочем, они все равно бы ничего не сказали — ни словом, ни жестом. Весь круг реплик, которыми могли обменяться эти люди, был очерчен уставом.

Свист двигателей перешел в неровный рев, гуще и выше стала завеса пыли за хвостом самолета, и, наконец, он двинулся с места... Все замерли — это был строгий момент. Бурый дым стелился за самолетом, а он бежал по бетонке, бежал, бежал и никак не мог взлететь. Какой же у него долгий разбег! Странно выглядел этот самолет. Был он очень приземист, фюзеляж его, широкий спереди и резко сужающийся к хвосту, похожий на головастика, низко жался к земле — таких здесь еще не видели. Ну, конечно: он не боится задеть землю винтом, нет у него винта... Все быстрее бежит самолет, вот уже переднее колесо оторвалось от земли, он бежит по бетонке с поднятым носом, еще секунда — взлетел! Далеко-далеко, у самого края аэродрома, реактивный истребитель оторвался от земли. И начал подъем, очень пологий, постепенный, неуклонно-прямой.

Гринчик тем временем работал. Просто работал свою работу, как плотник, как сталевар, как кузнец. Машина сама карабкалась в небо, он только направлял и удерживал ее. Очень медленно набирал высоту. Медленно и осторожно. Главное для Гринчика — уйти от земли. Когда он поднимется на тысячу метров, станет легче. Тогда он почувствует себя уверенно. А пока как можно осторожней, никаких рывков, никаких разворотов. Так, по прямой, Гринчик перетянул через реку, через лес и ушел с аэродрома. Разворачивался он очень осторожно, «блинчиком», и скорость была такая, какую знали все пилоты лесного аэродрома, пожалуй, даже меньшая, и все же, когда самолет вновь подошел к границе аэродрома, сотни людей, согласно вертя головами, следили за ним. Гринчик, сделав два размашистых круга над летным полем, прицелившись издалека, пошел на посадку.

24 апреля 1946 года, середина дня... Гринчик вернулся на землю. Его поздравляли, обнимали и даже пробовали качать у самолета. Потом он доложил главному конструктору о полете, и его увели писать отчет, как полагается, на свежую память. Позвонил жене: «Дина, я задержусь. Что? Слышала? Ну, какой же это рев!.. Да, да-да, летал... Ну, говорю ведь с тобой, значит, живой. Дина, я задержусь. Нет, больше не будет полетов. Говорю, сегодня не будет! Когда я тебя обманывал? Да нет, ребята ждут, надо отметить первый вылет... Ну-ну, спасибо. Тоже целую». Друзья проводили виновника торжества в летную столовую, где были накрыты столы. Гринчик успел переодеться, на пиджаке его блестели два ордена Ленина и два Отечественной войны. Летчики заставили его полностью повторить доклад. «Особенно обзор хорош, — говорил Гринчик. — Сидишь, как на балконе». В разгар веселья, когда Юганов поднялся с очередным тостом «за моего боевого друга Лешу Гринчика, который открыл, так сказать, новую эру...», в этот самый момент распахнулась дверь, и кто-то крикнул:

— Иванов вылетает!

Тут я должен остановиться, чтобы внести в рассказ полную, как говорится, ясность. Больше всего меня занимает судьба Гринчика и судьбы его ближайших друзей. И говорю я главным образом о самолетах, на которых они летали, и о людях, которые делали эти самолеты. Автор вполне сознательно ограничил себя рамками одного КБ, потому что «нельзя объять необъятное». И автор, как он уже признался, любит своих героев. Но отсюда вовсе не следует, что они всегда и во всем были лучшими или первыми. Пойди мы сейчас путем другого конструкторского бюро, познакомься мы с другими летчиками, инженерами, механиками, и перед нами открылась бы такая же картина, исполненная мужества, верности, героизма.

Это ведь не простое совпадение: в тот же день через два часа после Гринчика сделал свой первый вылет летчик-испытатель Михаил Иванович Иванов. Он вел ЯК-15, новый истребитель А. С. Яковлева. И снова замер аэродром, теперь Иванова провожали глазами от взлета до посадки, и так же молчали все, когда он шел к земле, слоено боялись сказать ему «под руку»... Дело в том, что на новом ЯКе тоже не было винта.

И его вела в небо в небо реактивная тяга.{3}

Дальше
Место для рекламы