Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава седьмая.

У испытателей всегда война

День Победы Гринчик встретил в Москве. Вместе с другими испытателями, которые остались живы, бродил по Красной площади, хмельной от радости и от вина. Ночное небо расцветало над ними, незнакомые люди останавливали летчиков, обнимали, целовали.

— Ну, братцы, — сказал Гринчик друзьям, — эта война последняя. Такую Германию разбили! Они ж поймут!

В тот день по радио Черчилль клялся в вечной любви к Советской России: «Наши сердца на этом острове и во всей империи преисполнены благодарности нашим замечательным союзникам». Ликовал Лондон. В Германии был взят в плен Вернер фон Браун, создатель ФАУ-2, в чьем мозгу созрел адский план обстрела британской столицы. «Вперед, Британия! — закончил Черчилль. — Да здравствует дело свободы! Боже, храни короля!» Выступил по радио и американский президент: «Я призываю моих соотечественников посвятить этот день памяти тех, кто отдал свою жизнь, чтобы сделать возможной нашу победу».

Кончилась война. Но не знали летчики, как не знали миллионы простых людей, что в те самые майские дни американские монополисты лихорадочно вывозили из Германии патенты, чертежи самолетов, бомб, ракет, а заодно и немецких специалистов, в том числе Вернера фон Брауна, который в будущем возглавит заокеанскую ракетную горячку. Не знали летчики, что в тот момент, когда Трумэн произносил свою радиомолитву, на столе его уже лежал меморандум: «Через четыре месяца мы, по всей вероятности, завершим создание самого страшного оружия из всех, известных в истории человечества, причем одной атомной бомбой может быть разрушен целый город...»

Меморандум был наисекретнейший, но уже летали над Европой новые самолеты — стратегические бомбардировщики, которые понесут на своих крыльях атомную смерть; уже строились военные базы; недавние союзники сооружали их у наших границ — многое было известно. Именно потому в мае сорок пятого года были заложены у нас проекты новых реактивных самолетов. Потому мы не оказались безоружны год спустя, когда завьюжила «холодная война».

Да, война окончилась, люди верили, что это последняя из войн на земле; для испытателей война продолжалась. 17 мая 1945 года — десяти дней не прошло после победы — случилась тяжелая авария у Сергея Анохина. Мало кто мог бы выйти живым из такой переделки. Самолет развалился в воздухе, летчик был тяжело ранен. Но не зря Сергей был заслуженным мастером парашютного спорта — выпрыгнул, раскрыл парашют. А когда друзья пришли в госпиталь, им сказали, что положение Анохина очень серьезно: у него сломана левая рука и поврежден левый глаз. Рука — пустяки, срастется, а вот с глазом дело плохо, глаз придется удалить... Еще один испытатель был выбит из авиации. И какой испытатель!

Гринчик не особенно любил признавать чужое первенство. Перед Анохиным он преклонялся. Это был пилот прирожденный, удивительный. О нем говорили: «Человек-птица». Анохин начинал и Крыму, а Коктебеле, был известным планеристом. Еще в 30-х годах он прославился на всю страну: сознательно, ради эксперимента, довел планер в полете до разрушающей нагрузки — разрушил его в воздухе. Анохин умел многое из того, что умели другие испытатели, но он умел и больше: фигуры высшего пилотажа, какие Гринчик великолепно делал на высоте тысячи метров, где всегда можно выпрыгнуть с парашютом, те же фигуры Анохин выполнял у самой земли. Те же? А вы попробуйте пройти по доске на метровой высоте, а потом по ней же — над пропастью. Страшно даже подумать об этом, не так ли? А ведь та же доска, и ширина не уменьшилась... Спокойная уверенность в себе, постоянное хладнокровие, презрение к смерти — вот чему хотел научиться у Анохина Гринчик. Он и сам умел владеть собой, скрывать волнение, но Сергей — тот действительно всегда был спокоен. Прибавьте к этому глазомер, странное, почти неестественное птичье чувство высоты. Профессор Вишневский сказал: «Едва ли с одним глазом летчик сможет при посадке правильно определить расстояние до земли. Он теряет так называемое глубинное зрение. От этого не уйти: закон физики».

Анохин вернулся из госпиталя молчаливый, замкнутый. Приходил на аэродром, сидел в летной комнате, подолгу стоял на линейке самолетов. Ему все были рады, и в то же время присутствие его как-то сковывало летчиков. Когда Сергея вызывали на разговор, спрашивали о планах, он говорил, что будет летать. Подумаешь, глаза нет! Без ног люди летают! В ответ летчики неловко улыбались, поддакивали, говорили, что, мол, время покажет, а пока ему лучше бы отдохнуть, сил набраться. Гринчик слушал эти разговоры неодобрительно: зря морочат голову человеку. Что он, кисейная барышня? Летчик, сильный мужик, можно ему и правду сказать. С Гринчиком спорили. «А ты веришь, что он сможет летать? — спрашивал Гринчик. — Молчишь? Ну и молчи. Врать — это не гуманность». И однажды сказал Анохину с глазу на глаз:

— Ты вот что, Серега, брось это. Другие тебе, может, и не скажут, а я скажу. Не ребенок, поймешь. И чем скорее поймешь, тем для тебя лучше. Что значит: «Без ног летают?» Во-первых, Маресьев самолеты не испытывает. Во-вторых, то ноги, а то глаз. Летать ты не будешь.

Анохин зло глянул на него. Сказал, что одноглазые летчики уже бывали. Он все успел вызнать. Был такой американец Вилли Пост, даже рекорд поставил в кругосветном перелете. И у нас был Борис Туржанский, потерял глаз в боях, а после этого вел испытания. Именно испытания! Чем он, Анохин, хуже их?

— Разве тогда такие скорости были, Сергей? Сравнил тоже. Летчиком, конечно, можешь быть. Но летать так, как летал, ты не будешь. Сам подумай. А переходить на вторые роли там, где был на первых, это, по-моему, не для тебя... И на земле много пользы принесешь.

— Комендантом аэродрома? — спросил Анохин. И добавил самое обидное: — Ты мне как начальство предлагаешь? Трудоустройство инвалида, да?

Гринчик опешил.

— Зачем же так? Знаешь, я тебе друг.

— А ты, — яростно спросил Анохин, — ты сам что делал бы на моем месте?

Гринчик не нашелся, что ответить. Сказал только:

— За правду бы на друзей не обижался.

Они разругались вконец. А через неделю вдвоем отправились в Крым. Гринчик ехал отдыхать, но заодно и «присмотреть» за Сергеем — тяжелое у него было настроение. Однако очень скоро выяснилось, что уследить за Сергеем невозможно. Да и не нужно. В санатории Анохин сразу установил для себя строгий режим. Гринчик всю жизнь просыпался рано, но тут, когда бы он ни встал, Сергей был уже на ногах. Спал Сергей на открытой веранде, начинал день гимнастикой. У него были какие-то особенные упражнения для рук, плеч, корпуса. Он проделывал их всегда на прибрежном утесе, повисшем над морем. «Вид оттуда, как с планера», — объяснил Гринчику. Сделав зарядку, нырял и очень долго плавал. После завтрака уходил в горы. Гринчику, когда тот пытался увязаться за ним, говорил: «Иди к черту, Лешка! Мне одному надо побыть. Не мешай».

Между тем ходить Анохину было трудно. Особенно по горам. Ему трудно было ходить, бегать, прыгать — мир он видел плоским, расстояния смазывались. Даже по лестнице, ведущей к морю, он шел неуверенно: то поднимет ногу выше ступеньки, то опустит ее ниже, чем надо. Иногда Гринчик, чтобы представить себе, каково приходится его другу, пробовал ходить, прикрыв один глаз. Но второй глаз быстро уставал, и Гринчик все чаше начинал спотыкаться. А Сергей часами лазил по горам, и бегал, и прыгал, и в море нырял.

Потом он придумал для себя еще одно занятие: подбрасывать и ловить камешки. Вначале прятался, занимался этим втайне, уходил в горы. Потом «детская игра» вошла у него в привычку. Гринчик внимательно следил за другом. Как-то попытался повторить и этот опыт. Закрыл левый глаз, подбросил камень и... не поймал. Снова кинул, пониже, — снова не поймал. Из десяти девять раз промахнулся. Сообразил: без «глубинного зрения» трудно определять расстояние до падающего предмета. Значит, Анохин всерьез развивает в себе это зрение, учится одним глазом видеть, как двумя. Гринчик стал помогать другу. Теперь он подбрасывал камешки — Сергей ловил. Все чаше ловил, все реже промахивался.

Вскоре они затеяли новый эксперимент, по всем правилам науки. Помогал Анохину, кроме Гринчика, Михаил Барановский, тоже летчик-испытатель, отдыхавший с ними. Он и Гринчик устанавливали на земле две длинные вешки. Анохин отходил шагов на тридцать, отворачивался. Тогда одну из палок они выдвигали вперед, и Сергей должен был с одного взгляда определить, которую они выдвинули: левую или правую. Метод не новый, так авиационные врачи определяют глубину зрения у летчиков. Только орудуют они при этом не вешками, а карандашами, и не в поле, а в комнате. Пилоты перенесли опыт, так сказать, в природные условия.

Тренировки шли ежедневно. А незадолго до возвращения в Москву Гринчик сказал Анохину, что сам пойдет с ним на медкомиссию и будет требовать, чтобы его допустили к полетам.

— Теперь верю, Сергей.

Они сидели на своем любимом месте на берегу. Впереди лишь небо и море; море было сродни небу — они любили море.

— Помнишь, Сергей, ты спросил: что бы я стал делать на твоем месте? Я тогда не ответил.

— А теперь?

— Понимаешь, я врать не хотел, а сам для себя не мог решить. Откровенно скажу: плохо думал. Вначале решил: что угодно, но на аэродроме не остался бы. Флажком махать на полосе? Полетные листы подписывать? Нет, не для меня это! Лучше, думал, в деревню податься. Землю большими пластами переворачивать... Вот что я тогда думал.

— А теперь?

— Думал еще: война окончилась, можно и отдохнуть. Пенсию нам богатую дают. А приходил на аэродром и видел: нет мне отсюда дороги. Отравлены мы с тобой, Сергей, авиацией. И это уж до гроба. Нет, решил, пусть техником, пусть мотористом, но от самолетов не ушел бы. Хоть воздухом этим дышать. А на тебя погляжу, и страшно становится. Мне жалеть человека — нож острый. Я тебя не жалел, я злился. Такому летчику под крылом загорать? Нет, думал, я бы на месте Сергея куда угодно махнул, но здесь бы не остался!

— А теперь? — в третий раз спросил Анохин.

— Что теперь? — Гринчик широко улыбнулся. — Я ж тебе всего этого не говорил. И не сказал бы... Слушай, ты меня укорял тогда моим начальственным положением. Так я тебе теперь «как начальство» говорю: до тех пор не успокоюсь, пока не добьюсь, чтобы ты летал. Веришь?

Анохин кивнул.

— Лешка, — сказал он через некоторое время, — а ты мне так и не ответил. Как бы ты все-таки поступил, если б действительно выбило тебя из авиации?

— Честное слово, не знаю, — ответил Гринчик: — Я ведь так и не смог решить... Но тебя-то это не касается. Тебя-то не выбило. Ты здорово еще будешь летать!

Они долго сидели на берегу.

Солнце садилось в правом углу моря, за черной, причудливых очертаний горой. Садилось очень быстро. Видимо, потому спешило солнце, что огромный путь — все небо — надо было ему пробежать за каких-нибудь двенадцать часов: на закат оставались считанные минуты. А может, и потому, что такая нестерпимая красота не могла продолжаться долго.

Легчайшие облака разметались по небу, блеклому, нежному, розовеющему у горизонта и синему к зениту. Облака были перистые, самые красивые и ласковые — встреча с ними в небе не сулит неприятностей. Они висели совсем неподвижно. Словно чья-то щедрая рука метнула их из-за горизонта, и они разлетелись веером — тесно у земли, все свободней, воздушней к небу.

Гринчик поднялся, широко раскинул руки, словно мир хотел обнять.

— Стихия! — сказал он. — Ты мне рассказывал о своем Крыме, я не верил... Хорошая работа — жить, честное слово!

Вскоре они уехали в Москву, и там Гринчик получил свое новое задание.

Глава восьмая.

Дела семейные

Он торопился. На следующий же день после разговора с наркомом отправился на завод. Должно быть, ему казалось, что эта поездка закрепит за ним задание, окончательно свяжет его с новой машиной.

День был дождливый, а давно известно, что дождь мгновенно делит пешеходов на две части: одни пережидают его, стоя в подъездах, другие, махнув рукой, дуют по мокрому асфальту. Гринчик явно принадлежал ко второй части городского населения: когда он подходил к проходной, куртка его изрядно промокла. Впрочем, он ведь торопился.

Конструкторское бюро — КБ, как его называют, — размешалось в красивом двухэтажном здании. Гринчик сдал на вешалку свою куртку, пригладил перед зеркалом мокрую шевелюру и поднялся по широкой лестнице на второй этаж. Там было тихо. Люди все были в белых халатах. Никто не слонялся без дела, никто в коридорах не курил. Гринчик невольно смирил резкость походки, перестал рубить воздух руками.

В приемной главного конструктора стояли модели самолетов: маленькие истребители с трех — и четырехлопастными винтами, одноместные и двухместные, высотные и скоростные. Гринчик улыбнулся неприметной, серой модельке, изображавшей истребитель МИГ-3. Словно поздоровался... Это был тот самый МИГ, который принял на себя первые удары фашистов в небе столицы. Тот самый МИГ, который стоял у истоков знаменитой формулы Александра Покрышкина: «Высота — скорость — маневр — огонь!» Именно на нем начал трижды Герой свой звездный путь. И Гринчик воевал на МИГе — такое не забывается.

— Здравствуйте, Алексей Николаевич! — услышал он знакомый голос.

Глава завода и конструкторского бюро Артем Иванович Микоян вышел к нему из своего кабинета, и по всему было видно, что он рад гостю. Минуя фразы, обычно служащие для разгона: «Ну, как себя чувствуете?», «Что новенького?», «Давненько мы с вами не видались», — сказал просто:

— Все двери будут для вас открыты, Алексей Николаевич. Машину вы застаете в самой начальной стадии: идет эскизный проект. Со всеми недоумениями, вопросами в любое время прошу прямо ко мне. Желаю успеха.

Гринчик взялся за работу круто. В первый же день он встретился с руководителями многих бригад, и они принимали его с тем подчеркнуто дружелюбным уважением, какое всегда окрашивает отношение конструкторов к своему испытателю. Это обрадовало пилота: «Значит, прочно!» Он листал чертежи, слушал объяснения, запоминал цифры, и странное ощущение крепло в нем. Машина, с которой его знакомили, становилась понятнее, проще и вместе с тем сложней. Вообразите: вас приглашают лететь в космос. (Уже сказано, что именно так должно было прозвучать в те годы для летчика предложение испытывать реактивный истребитель). Вы идете туда, где строится фантастический корабль, высокие раздумья волнуют вас, вы приходите и слышите: «Товарищи! До сдачи проекта осталось двадцать пять дней. Почему до сих пор не разработано катапультное устройство? Имейте в виду: я буду ставить вопрос на партгруппе!» Все очень просто, деловито, проблемы решаются не космические, а заводские. И слова привычные: «прочность», «конструктивное удобство», «расчет», «вариант», «плановое задание» — те самые слова, которые услышал на заводе Гринчик.

Летчик-испытатель стал полноправным членом коллектива. И высокие его представления мгновенно были вытеснены вполне практическими заботами, которые волновали завод и КБ. Очень многое делалось на реактивном истребителе впервые. А впервые — это значит еще не опробовано, не бесспорно. Бесспорным все сделает летчик. Так пусть он знает... С необыкновенной дотошностью инженеры выкладывали ему свои трудности: в этом мы уверены, это еще ждет своего подтверждения, а вот это выяснится только в процессе летных испытаний. Пусть он знает все. Здесь действовал все тот же неписаный закон авиации: от летчика ничего нельзя скрывать. Он все сделает, но пусть глаза его будут открыты...

— Дине скажешь? — спросил вечером Галлай.

Гринчик ответил не сразу. Вопрос друга вернул его к тому, о чем он и сам думал, должен был думать весь этот день.

— Все равно рано или поздно она узнает, — сказал Гринчик.

— Лучше поздно, Леша. А? Скрой хотя бы на время. Иногда очень полезно помолчать.

— Марк! Это ведь старый спор.

Галлай усмехнулся:

— Ладно, не буду. Молчу. Ты ведь всегда прав. Сергею резал правду-матку — был прав, и тут прав. Иди, рассказывай. Дине приятно будет послушать.

— Конечно, лучше бы скрыть, — сказал Гринчик. — Я сам понимаю.

— Ну?

— Что «ну»? Говорю тебе, она все равно узнает.

— Ты все-таки дубина, — разозлился Галлай. — Чурка бессердечная! Ты способен понять, в каком она положении?

— Хватит! — сказал Гринчик. — Все равно я с тобой не согласен. Не согласен! Спорил и буду спорить. Мне все время толкуют насчет «открытых глаз». А она что, слепая? Молчи. Положение ее я лучше твоего понимаю. И говорить ей не стану. Ясно тебе?

— Ну и все. Больше от тебя ничего не требуется. Святым духом ей никак не догадаться.

Теперь Гринчик усмехнулся.

— Будто ты Дину не знаешь, — сказал он.

В разных семьях — по-разному. Галлай всегда держал жену в неведении, как-то ему удавалось это. Гринчик все говорил жене: какую машину взял, какие предстоят сложности, когда первый вылет. Со стороны могло показаться: не щадит Дину, не любит. А он просто привык к тому, что действительно «рано или поздно» она все узнавала. Хорошо Марку: живут в Москве, от аэродрома далеко, жена у него химик, занята на своей работе. А Дина здесь, под боком; сама хоть и ушла с лесного аэродрома, так все подружки у нее там. Чертовы кумушки, непременно прибегут, доложат, наврут еще с три короба. Нет уж, пусть лучше она от него узнает. И она узнавала, плакала, билась на плече у мужа... Будто Зоя Галлай не знает, чем занят ее Марк. Знает, и тревожится, и тоже плачет, только таит слезы, молчит, боится спросить. У них в доме тревога под запретом. Она, конечно, есть, живет — куда ей деться? — но притаилась, загнана в подполье. А у Гринчиков та же тревога бьется в открытую, кричит в голос. И Алексей сам шумит, спорит, хохочет, разбивая Динины страхи... Что лучше? В разных семьях — по-разному.

Вечер. Гринчик в своем кабинете. Он уже отужинал, шутил за столом, играл с дочкой. Теперь сидит один — считается, что он отдыхает. Гринчик думает о тонком крыле. Это крыло ставят на реактивном истребителе, так ему сказали в КБ. Крыло нового профиля, еще не испытанное. Нужно будет завтра же снова съездить на завод, познакомиться с расчетами, данными продувок, посмотреть, с чем его едят, это тонкое крыло. И прежде всего, как оно поведет себя на взлете... Тихо скрипнула дверь. Это Дина привела дочку, чтобы отец пожелал ей спокойной ночи.

— Ты кто, Ирочка?

— Сибирячка.

— А маме ты кто?

— Дочка.

— А мне?

— Землячка.

— Правильно!

Это их старая игра.

Иришка круглолицая, ямочки на щечках. А Дина похудела, осунулась, глаза у нее сухие, тревожные. Смущенно старается прикрыть руками большой живот. Да, ей совсем уж недолго осталось ждать. Гринчик целует жену и дочку. Один он снова думает о реактивной машине. Ему суждено размышлять о ней вот так, сидя за своим столом, долго, до тех пор, пока ее не привезут на летное поле. Может быть, три месяца, а может и полгода. Пока у конструкторов разработан только эскизный проект. И это здорово, что они заранее подумали о летчике: ему есть чем заняться, есть о чем подумать. Карандашом на листке бумаги Гринчик набрасывает схему самолета. Он хорошо ее запомнил: среднеплан, шасси трехколесное, крыло прямое, трапециевидное, тонкое... Карандаш задерживается там, где привычен был бы винт и где нет теперь никакого винта. Как она все-таки полетит, эта машина?

— Леша, что у тебя случилось?

Неслышно вошла Дина.

— Ты вот что, — говорит Гринчик, — Иришку уложила? Одевайся, пойдем гулять.

— Что у тебя случилось?

— Все в порядке, — говорит он.

— Я вижу, что в порядке. Новая машина?

— С чего ты взяла? — Он поворачивается к столу. — Чертежик этот? Так я ведь всегда рисую.

Но она заставляет его поднять голову, смотрит ему в глаза.

— Леша, ты ведь совсем не умеешь обманывать. Лучше и не берись.

— Динка, брось, — говорит он растерянно. — Тебе не надо об этом думать. Волноваться тебе вредно. У тебя дело есть: наследника носишь.

— А если девка?

— Мальчишка будет. Точно тебе говорю. Во-первых, в авиации все комплектами: есть дочка — должен быть сын. Во-вторых, мы с тобой везучие. В-третьих...

Но она уже не слушает его.

— Леша, я ведь вижу. Скажи, когда это кончится? Ты знаешь, как я тебя ждала с войны. Так радовалась, когда вернулся. Думала: вот оно, счастье, покой... Старый, дети у нас. Слышишь? Дети. Дочка есть, сын будет. Жили бы, как люди живут. У тебя ведь специальность есть, все говорят, ты хороший инженер. Начальником тебя поставили. Вот бы и руководил. Денег нам хватит, не в деньгах счастье. И что ты рвешься летать? Никто ведь не гонит.

Он обнял ее, прижал к себе сильной рукой.

— А я-то думал, у меня хорошая жена, думал, уважаешь меня...

— Леша, когда я узнала про Анохина, жене его завидовала. Ты не ругай меня, смотрела на Серегу, у него глаза нет, а меня одно в голове: отлетался. И Рите его уже не надо ждать.

— Зря ты, Дина, Сергей будет летать.

— Ты помнишь, — продолжала она, не слушая мужа, — помнишь, госпиталь в Серебряном переулке... Я шла к тебе и думала, сейчас выйдут врачи, скажут: «У Гринчика отняли ногу». И такое сразу счастье...

— Что ты, старая, опомнись! Я прихожу на аэродром — вижу: мой аэродром. Я поднимаюсь в воздух — вижу: моя жизнь. Мне сейчас верят, как никогда, такое задание дали. Погибать я не хочу и не погибну... Ну вот, опять ты плачешь.

Он тихо сидит рядом с нею, гладит ладонью мягкие волосы и думает о том, как все-таки трудно будет понять норов этого тонкого крыла. Машина хитрая, ее разгадать надо. Завтра же с утра — на завод...

Глава девятая.

Как сочиняют самолет

Когда он начался, реактивный истребитель?

Как он начался?

Хочется это понять. Гринчик включился в работу, когда многое уже было известно. Но мы ведь можем проследить путь самолета с замысла, с первого разговора о нем. С того самого дня, когда Микоян, собрав конструкторов, сказал:

— Правительство ставит перед нами задачу: дать скоростной реактивный истребитель. Двигатель РД-20 или РД-10. Думаю, придется взять РД-20 и притом два двигателя. По моим прикидкам, мы могли бы обеспечить скорость порядка девятьсот — девятьсот пятьдесят километров в час. Какие будут мнения?

То был весенний, теплый день, один из дней победной весны сорок пятого года. Цвела заводская сирень, по стенам кабинета, по лицам людей ползли веселые солнечные блики. Карие, чуть посветлевшие от солнца глаза Микояна внимательно прощупывали конструкторов; каждого из них он знал, кажется, как самого себя. Их не много собралось в кабинете. Главный конструктор пригласил на этот первый разговор о новой машине человек пять-шесть, не больше, но самых опытных, самых знающих. Им-то и предстояло «завязать» проект.

Чтобы сделать самолет, нужно прежде всего принять какие-то «летные данные». А чтобы получить летные данные, надо хорошо представлять себе будущую машину. Это — уравнение со многими неизвестными. Дальность зависит от времени полета, время полета определяется количеством горючего: оно, это количество, влияет на габариты и вес машины, от которых зависит скорость...

Сейчас начнется разговор. Это будет разговор, насыщенный специальными терминами, цифрами, формулами. Разговор, в котором мыслям будет просторно, а словам тесно. Разговор людей, которым не придется долго пояснять свою мысль: они давно уже работают вместе и понимают друг друга с полуслова. Но как нам понять их?.. Пожалуй, я начну с того, что будет ясно и непосвященному: первый разговор о новом самолете велся у них не «с самого начала», как мы того ждали, а... с середины. Судите сами.

Задолго до этого дня, еще в годы войны, те же люди в том же кабинете «обговаривали» самолет, который по заводскому шифру был наречен машиной «Н».

Самолет спроектировали, построили и даже стали производить серийно. Летчики шутливо прозвали его за высокий киль и большой руль поворота «валяным сапогом». За шуткой таилось изумление: в феврале 1945 года машина «Н» показала в полете неслыханную по тем временам скорость — 825 километров в час! А дело все в том, что на ней, кроме обычного поршневого мотора, был установлен воздушно-реактивный двигатель. Новая тяга и дала новую скорость... Не отсюда ли ведет свою родословную наш реактивный истребитель?

А может, тут надобно вспомнить «Утку», которую, кстати говоря, испытывал Гринчик? Машина была странная, фантастически странная. Мотор у нее был сзади, и винт и крыло сзади, а хвостовое оперение спереди — его уж и не назовешь «хвостовым». Взлетала «Утка», будто пятилась, — трудно было привыкнуть к этой схеме. Для конструкторов то была летающая лаборатория, машина для накопления опыта. На «Утке», к примеру, испытывалось трехколесное шасси — оно пригодится реактивному истребителю. На ней впервые проверялось стреловидное крыло — мы еще услышим о нем. Наконец, мотор, поставленный в хвосте, — разве это не важно? Винт уже не «тянул» самолет вперед, а «толкал» его сзади — так же, как толкнет его в будущем сила реактивной струи.

Впрочем, и этот удачный эксперимент нельзя, по совести, признать «самым началом». В годы войны коллектив, руководимый Микояном, выпустил целое семейство истребителей, скоростных и высотных. Эти люди достигли вершин старой поршневой авиации. Первыми поставили они на высотном самолете турбокомпрессор — в будущем он станет необходимой частью турбореактивного двигателя. Первыми построили герметическую кабину — она также понадобится реактивным самолетам. Еще до этого догадались упрятать радиаторы в крылья, еще раньше сделали «реактивные патрубки»: вывели выхлопные газы так, что сила «отдачи» их прибавила мотору мощности... Короче, первый реактивный истребитель начался на этом заводе задолго до того, как состоялся «самый первый» разговор о нем. Зная все это, можно вернуться в кабинет Микояна. Мы не застанем здесь особого, так сказать, творческого экстаза. И «сверхозарений» не приметим. И никто не будет вырывать карандаш из рук соседа, чтобы лихорадочно (разумеется, лихорадочно!) записать блестящую (разумеется, блестящую!) идею. Нет, конструкторы начинают «с середины», и потому глазам нашим предстанет вполне мирная картина: сидят люди и беседуют. Они привыкли к такого рода работе, и технология ее им хорошо известна. Уравнение со многими неизвестными они решают просто — методом «последовательных приближений».

Кто сказал, что о будущем самолете ничего не известно? Скорость его задана правительством: не менее девятисот километров в час. Этого они должны добиться, иначе самолет просто-напросто никому не будет нужен. Значит, скорость известна. Известен и двигатель (они выбрали РД-20) — тяга его, габариты, вес. В ближайшем будущем самолетостроители смогут заказывать себе нужные двигатели, а тогда, на заре реактивной техники, выбора не было. Спор мог идти только о том, брать один РД-20 или два. Прощупываются оба варианта, и довольно быстро все соглашаются: два. Истребитель утяжелится, сопротивление его возрастет, но зато какой выигрыш в мощности! Только еще замаячила впереди эта новая мощность, о которой год назад они могли лишь мечтать, а им уже хочется ухватить дополнительную тягу, удвоить ее. Итак, решено: будет два двигателя. Теперь, задавшись определенной дальностью полета, легко рассчитать количество горючего. Прикидывают, какое оборудование и какое вооружение должно быть на истребителе. Прикидывают размер фюзеляжа. И вес всего самолета. Тут только на школьной доске, висящей в кабинете главного конструктора, появляются первые наброски: кабина летчика (нужно обеспечить ему хороший обзор), расположение крыльев, хвостовое оперение... Участники этой встречи отлично знают, что в цифрах, принятых ими, наверняка есть ошибки. Это ведь всего лишь «первое приближение». Вероятность попадания тут никак не больше пятидесяти процентов. И они идут на это, потому что надо с чего-то начинать.

На следующий день с утра Микоян дает задание бригадам — аэродинамикам, весовикам, прочнистам. И первое задание на конструкторские доски — группа общих видов должна разработать схему компоновки. Теперь в работе участвуют уже человек двадцать пять — тридцать. Остальные конструкторы еще не знают о задании: здесь вообще не принято болтать лишнее. Но какое-то неуловимое дуновение уже разнеслось по заводу — завязывается новый самолет. Да еще какой! Реактивный! Так на фронте солдаты безошибочно узнают о готовящемся наступлении.

Микоян очень любит это ощущение тревожной праздничности, сопутствующее началу новой работы. В бюро продолжаются доводки и доделки по прежним проектам, в цехах полным ходом идут старые детали и узлы, но люди все как-то подтянулись, они здороваются иначе, иначе смотрят: атмосфера ожидания охватила завод. А в группе общих видов дым коромыслом. Все ходят друг к другу, чаще хлопают двери, громче звучат голоса, вспыхивают первые споры. Постепенно страсти утихают, и главному конструктору начинает казаться, что все вроде утрясается.

Проходит неделя, другая, и он получает доклады бригад.

Компоновщики заявляют, что при заданных размерах фюзеляжа (он непомерно мал) кабина с летчиком будет тесна. Пушки не вмешаются, хоть оставляй их снаружи. Шасси должно убираться в крылья, но, увы, никак не входит: велики колеса.

Между тем бригада шасси уже сообщила, что эти колеса на новой скорости посадки не обеспечат: нужны колеса большего размера.

А весовики, сделав расчет, докладывают: крылья {те самые, в которых не умещается шасси) нужно во что бы то ни стало облегчить, уменьшить.

Прочнисты тоже восстают против этих крыльев: легки, тонки. Крыло, так уж пусть будет крыло — массивное, толстое. Аэродинамики согласны, что крыло не годится. С таким крылом и мечтать нельзя о заданной скорости. Крыло должно быть... тоньше. И фюзеляж намечен никудышный, ничего с ним не получится — его надо делать меньше.

Группа оборудования тем временем принесла список новых приборов, которые нужно, прямо-таки необходимо втиснуть все в тот же «не резиновый» фюзеляж.

И возникает вопрос: как быть?

В самом деле, как быть? В бригадах работают серьезные люди, зря они не станут говорить. Да и разговор на этом этапе ведется уже не гадательный — расчеты на столе. Судя по расчетам, все они правы. И те, кто требует увеличение фюзеляжа, и те, кто бьется за уменьшение его, и защитники толстого крыла, и сторонники крыла тонкого. Что тут будешь делать? Все помнят, что еще на прежних машинах каждый миллиметр крыла был заполнен: с неимоверным трудом удавалось убрать шасси. А теперь скорость требует одновременно и уменьшения крыльев и увеличения колес. Большее нужно упрятать в меньшее.

— Артем Иванович, не умещается.

— Подумайте еще.

— Вот так уместится, в этом месте.

— Нет.

— Но иначе невозможно.

— Нужно! — говорит Микоян.

Он знает: во всяком новом деле отрицательные стороны выявить легче, положительные труднее. Мысль человека инертна, ей уютно дремлется среди добытых истин. Былые удачи — они у всех на виду, а путь вперед — он виден не каждому. И вот один исходит из того, что «это невозможно», другой — из того, что «это необходимо». Нужна громадная убежденность в том, что ты обязан найти решение. Если утрачено это чувство, человек потерян для дела.

— Артем Иванович, вот пятый вариант.

— Уместили?

— Нет. Никак не выходит.

— Делайте шестой.

— Может быть, оставим пока...

— Нет!

Он знает — первое подвернувшееся решение брать нельзя, оно исходит от привычного. Человеку это свойственно: не вышло, как мечталось, — сделаю пока чуть похуже. Нам не годится это «пока». Давно уже проверено, что поиски не затягивают работу: лучше долго искать хорошее, чем бесконечно исправлять неудачное. А найти можно, это тоже проверено. Был же случай и, кстати говоря, с тем же шасси: конструктор, который громче всех шумел, что «большее нельзя вместить в меньшее», принес блистательное решение. Он додумался упрятать цилиндр внутри той самой ноги шасси, которую этот цилиндр должен был убирать. И сразу все стало на место, и машина была построена, и летала, и все увидели, как это просто. А сколько мучился человек, чтобы дойти до этой простоты!

— Артем Иванович, весу не хватает.

— А я думаю, у вас завышен вес.

— Но наши расчеты...

— Перечеркните все и считайте заново. Думаю, разгадку вы найдете где-то здесь, на этом участке.

Микоян ставит задачи, сам ищет пути и никому, в том числе и себе, не делает скидок. С ним трудно работать — это все говорят. И интересно — это тоже говорят все. Он знает: смысл его труда состоит в том, чтобы собрать в кулак помыслы, волю, усилия очень многих людей и направить их к одной цели.

— Перечеркните все и считайте заново!

— Судя по всему, вы спать хотите спокойно. Ну, где вы взяли такой запас прочности?

— Послушайте, вас губит приверженность к старой схеме. Бросьте вы это, забудьте!

— Опять не вышло? Делайте десятый вариант.

На заводе говорят: «Главный поджимает гайки». Тревожное это время, нервы напряжены до предела, кажется, что проект трещит по всем узлам. Но Микоян, держа руку на пульсе КБ, чувствует: уже назревает перелом. Еще немного — и появится встречный поток, поток всеобщих исканий. Только не сдавать, требовать — даже тогда, когда ты сам убежден в правоте несогласных — требовать, чтобы они сделали невозможное.

Поздно ночью главный конструктор едет с завода домой. На улицах тихо, подобрели светофоры, машина идет ровно, мягко. Хорошо бы отдохнуть. Но перед глазами все еще крутятся чертежи, расчеты, варианты, варианты — никак не выбраться из этого круговорота. А надо бы! Картину не увидишь, уткнувшись в нее носом, для этого нужно отойти от картины. Так и в технике; втянувшись в каждодневную, будничную работу, перестаешь видеть, куда она ведет тебя. Надо остановиться, оглянуться назад, заглянуть вперед... Причин для беспокойства будто и нет: проект складывается. Люди работают, каждый на своем месте, и то, что поначалу казалось невозможным, уже делается. И все же решения, коренного решения еще нет. Микоян чувствует это. Лед тронулся, но еще стоит плотина, которая сдерживает поток. Что-то мешает движению проекта, мешает всем отделам, бригадам, группам. Но что?

Дальше
Место для рекламы