Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Чем выше обезьяна взбирается по дереву...

Анна Шикльгрубер, служанка, незамужняя, родила Алоиса, которого усыновил человек без определенных занятий Джон Георг Гидлер; Алоис Гидлер и Клара родили Адольфа...

Адольф Шикльгрубер-Гитлер родился в австрийском городе Браунау 20 апреля 1889 года.

В день смерти 30 апреля 1945 года рост имел 172 см, вес 82 кг, образование — незаконченное среднее (реальная школа).

Особые приметы: хорошая память, плохие зубы.

…Он плакал во сне, проснулся от одиночества, тоски. Открыл глаза и понял, что заболеет: перед тем, как заболеть, всегда плачет во сне. В большой, отделанной теплыми коврами бетонной спальне он был один. Никого не хотелось видеть. А его ждут: там уже собрались, с 16.30 его дожидаются начальники штабов — сухопутных войск, военно-воздушных, морских. И «человек № 2», «человек № 3», «№ 4», «№ 5» — все, сколько их есть пронумерованных, себя пронумеровавших. Смотрят на разложенную на столе карту, развязно болтают, обсуждают положение на юге, осторожно посматривают на единственный стул и стараются угадать его сегодняшние мысли, решения.

Думать о себе, как о Нем, видеть себя, как Его, стало привычкой Адольфа Шикльгрубера-Гитлера. На Него и сам уже может смотреть со стороны, но не снизу вверх, как другие обязаны, а скорее, как очень заботливый, хотя и бесцеремонный денщик. Которому все кажется, что хозяин без него не то и не так сделает и тем повредит своей репутации. «Ну что у Тебя рука эта все дрожит, попридержи правой, если дрожит!.. Ну что Ты так засмущался, уставился в свою бумагу? Может, еще очки достанешь, на нос посадишь при всех?! Крикни! Громко выкрикни — не важно, что! — и пойдет. Сразу узнают тебя, обрадуются...»

До трех ночи не спал, выслушивал вечерние донесения офицеров-оперативников: о неожиданно широких действиях русских на [56] Харьковском направлении. Неужели догадываются, что не Москва, а юг — главное направление?.. Хотят опередить, ослабить Твой удар. Поздно! Такого, упреждающего, боялся — кошмары мучили! — в тридцать девятом, сороковом. Вдруг вырвутся на европейские бетонные дороги! Пока их обратно загнали бы, все израсходовали: накопленные боеприпасы, бензин, время. Главное — время! И при этом не давать им чему-то научиться, воевать научиться, разгрызать по-одному, главное, по-одному! Те самые генералы, которые дрожали перед азиатскими просторами и хитростью Сталина, потом, друг друга толкая, спешили сообщить, как все удачно и по плану идет. И даже лучше, чем планировалось. Никто не мог рассчитывать на внезапность тактическую. Страегическую — понятно, этого добиться некоторым удавалось, если какое-то государство взялось раньше и действует энергичнее. Но чтобы сегодняшний противник ничего не замечал до последнего дня, когда современная военная машина такая громоздкая, звучная! Или они действительно не верили, не хотели верить собственным глазам и ушам?

Но вот этот сон и снова слезы, давние, детские слезы, уводящие далеко назад, где не было фюрера, а если и был, никто этого не знал. И знать не хотели! Не было фюрера, но были тоже планы и мечты — всегда о великом. Художника Гитлера мечты, который всем им докажет, заставит приползти к ноге всех, кто знать не хотел его... Который стоял у изголовья умирающей и уже знал, что умирает мать избранного. Под призрением «доктора для бедных» еврея Эдуарда Блоха умирала мать фюрера!.. Интересно, сберег доктор Блох картину, подаренную ему после похорон? Теперь эта акварель — его талисман! Сколько раз ни настигала бы германская армия еврея Блоха, Эдуарда Блоха из австрийского города Линца, куда бы ни переезжал он, будет, как было в 1938-м. Далекая и вседержащая рука откроет ему дверь в соседнюю страну. И снова в соседнюю. Пока существуют соседние страны. Возможно, Эдуард Блох и будет последний еврей в Европе, потом в Америке, потом в Азии, в Австралии...

Ни к чему теперь болезнь, а ты обязательно разболеешься — нашел время) Возьми, возьми себя в руки. Нужна ясная голова-это наступление должно все выправить. Зима показала: положиться не на кого. И больше всего злит, когда начинают бормотать, будто ты не говорил им, не было этого, не предупреждал, не указывал заранее! Пусть, пусть снова сидит стенографист и все записывает, чтобы не могли отпереться, когда История будет подводить итоги. Можно подумать, что ты не вбивал всем в башку, не повторял сто раз: не Москва, не Москва, не Москва! Главная цель — юг, промышленность и нефть юга!.. Так нет же, каждому хотелось обскакать Наполеона. А что бензина осталось на один месяц-это не их, не генеральская забота. Затащили армии в снега, на погибель!.. А потом готовы были бежать* как тот самый корсиканец-де Березины и дальше. И побежали бы, когда бы не взял армию в собственные руки и не превратил русские «котлы» в немецкие крепости. Сколько ни смещай этих боков, этих браухичей, все они одной кости и для них ты «гефрайтер», «унтер — офицерский чин». Как бы громко, каким бы сладким хором ни повторяли: «Мой фюрер!» Вот отдал бы я тогда все капитану Рему, он бы вас всех подравнял, подстриг-под СА! А может, зря, зря не отдал?! Ха, вон как удивились и скрыть не смогли удивления, обиды, что «гефрайтер» отшвырнул их бездарную директиву и написал свою — о наступлении на Кавказ, на Сталинград. Как же, их наукам не учился — списывать у Клаузевица, Мольтое, Шлиффена, -а лезет в их святая святых! Она в учебники войдет. Как решающая директива о решающей битве! Пока Сталин дожидается нового наступления на Москву (далась она им всем, и моим тоже!), я перережу Советской России жилы. Сначала на юге. Потом Мурманскую дорогу. Москва и повиснет в пустоте. Пыль и кровавое месиво! Не нужна мне Москва. Как и [57] Ленинград не нужен. Пусть содрогнется мир — я с корнем вырву два ноющих зуба Европы. В Гималаях эхо отзовется. А впереди Иран, Ирак, Египет, Индия... И Тибета Наконец-то никто не будет стоять между Ними и Мной...

* * *

Холодная, скользко изогнутая Вселенная, а в ней солнечно освещенная ниша. Как стеклянная мухоловка. Стенки из синего бесконечного льда. Там, снаружи. Их глаза. В круглой нише, внутри ледяной Вселенной ползают по изогнутой стенке те, кто называет себя людьми. (И воображают, что они не внутри-шара, а на поверхности — «на планете».) Снаружи Они! Глаза льда. Нет, огненные Глаза! Я, только я вижу Их. О, нелегко было выманить Их из тысячелетней дали и выси! И остановить, удержать на себе. На Германии. Мои людендорфы думают, что под Москвой меня русские остановили. Нет, меня, нас оставили Они! Увели Глаза в сторону, и лед пополз, стал побеждать. Огонь отступил. Отвернулись на миг, чтобы мы ощутили, что с нами будет, если оставят насовсем. Как его оставили, отдав в мои руки. Не сибирские дивизии и не Америка страшить должны, а Их гнев. И не гнев это, а внезапное безразличие, отсутствие. Их нет, и лед наступает на нишу. Надо быть Их огнем. Их гневом и ужасом, и тогда Глаза снова смотрят, ждут, требуют. И все идет, как предсказывал я. В этом еще раз все убедятся, когда по-настоящему заработает директива 41, победоносно двинется шестая армия, направляемая моим шестым чувством. Любопытное совпадение!.. Это наше главное оружие, секретное, им владеет Германия, пока есть я. Только пока я есть. Пора, наконец, понять простую истину: Фюрер хорош не потому, что хорош, а потому, что есть, и он незаменим. Попрекают меня импровизаторством. Меня! Эти бумажные черви в мундирах, которые я же им и вернул. Я, «гефрайтер», «младший чин», вернул им генеральские, фельдмаршальские! Вернул Германии оружие. Но они все еще Клаузевицем живут, война для них — служанка политики, и только. А политика, по их книжечкам и понятиям, — наука всего лишь о возможном. О «возможном»! Тоже мне наука. Возможное я достану и без всякой науки. Весь фокус, чтобы добиться невозможного. Вопрос о жизни и смерти расы, а они — «возможное»! Не государства сегодня, а расы воюют — все против всех. Какие бы ни возникали союзы, коалиции. И должна победить и остаться одна-единственная. Разве возможно, чтобы одна-всех? Ну, а погибнуть германской, арийской расе — эту возможность вы допускаете? Ага, вас другое смущает: зачем кричать на весь мир, зачем объявлять наши конечные цели? Лишних врагов наживать. Пусть мир считает, что «Майи кампф», что угрозы истребить низшие расы — всего лишь аллегория, образное преувеличение...

Ну что ж, пусть так считает мир, если он боится, не умеет смотреть правде в глаза, мне в глаза смотреть. Но вы-то, вы, мои сподвижники и номера, вы, мои немцы, чего вам трусить? Мы еще только в начале дел и пути.

Не союзы, не коалиции страшно потерять. Их не было никогда у Германии — союзников надежных. Главное для нас не упустить время. И единственно важный союз — с Ними, с Могуществами. Значение имеет лишь то, что Они меня избрали и я с Ними. Я знаю, я-то знаю, что, прежде чем заметить меня, Глаза остановились на нем. На моем главном противнике. И за это я ненавижу его больше, чем за его большевизм, которым мой Йозеф пугает Европу и Америку. Они к нему присматривались, я это понял, примеривались, оценивали. Он объявился раньше, и там Азия, это ближе. Глаза на нем стояли, пока мы копошились на этом европейском полуостровишке — в своем Мюнхене, и когда даже Берлин не был наш. У немцев не было признанного вождя — кого было замечать?! А были трусливые политиканы: [58] вздрагивали, как от снарядов, от одного лишь урчания французских, английских желудков, лениво переваривающих германские репарации. На ком еще могли остановиться Их глаза? Не на бедняге же дуче с его опереточными чернорубашечниками. Когда придет Время Песка, я его и гауляйтером, пожалуй, не поставлю. За один только запах изо рта! Кажется, что и в телефонной трубке слышен. Жрет мясо. Кстати, вот вам классический пример коалиций! Как отважно бросается дуче, да и все они, вонючие наши сателлиты, вперед, но только туда, где уже торжествует германское оружие. Ну нет, дуче, на этот раз будешь сполна платить за победу — пойдешь добывать ее на Кавказ, на Волгу. И ты, и другие — все пойдете!..

Да, я опоздал, а он был прямо под Ними. Проклятая география! Проклятый полуостровишко — Европа! И народ мне достался, он хотя и не испорчен настолько вольтерьянством и евреями, как народы латинские, но с ним тоже будь начеку. Сегодняшний немец — а немки, те особенно — руку не моет, коснувшись руки, одежды или машины фюрера. Про это сами по радио мне рассказывают. Но как скоренько они умыли бы руки свои, когда бы не получилось с рейнской операцией, с Чехословакией, с Польшей... Шарахаться в крайности — это в их природе. Еще за день до моего триумфа голосовали за красного Тельмана, буквально за день!.. И вот с ними, с такими я сумел то, чего никто не добивался. Не за 20 лет, а за 5-6! Одного радио хватило мне для этого. И евреев.

И Они отвели глаза — в мою сторону… Уж теперь-то я сделаю из вас германцев, выбью немецкую труху из истории, из душ ваших! Какие-то бедуины, пастухи захватили полмира, когда у них появился вождь и идея, настоящая религия не слабых и сирых, а воинов, преданных пророку. Вот у кого, у мавров, а не у римлян позаимствовать бы нам религию, а с нею полмира. Но с германцами случилось самое мерзкое, что только могло: на плечах они унесли римское золото, а в душах — еврейскую, христианскую заразу. Нет! Из большевистской Азии мы принесем только золото победы. Только! Всю заразу, как холеру в средние века, выжечь огнем. На месте.

Но моим немцам и хочется, и дрожь в ногах... Какие разработочки присылают мудрецы из восточного министерства! Спор чиновничий затеяли: 30 или 50, или 70, или 100 миллионов выселить по генеральному плану. Не повиснет ли «невыносимая тяжесть» на совести исторического немца, если с поляками поступим, как с евреями? И нельзя ли украинцев использовать против русских, а литовцев, латышей — против и тех, и других, и белорусов. Все пытаются обойти твердый принцип: впредь никто, кроме немцев, не должен носить оружия! Даже в моем Розенберге пискнул либерал. Одно дело на бумаге да в романтических спорах и мечтаниях, а тут практика, мясо. А ведь и он — втайне, конечно! — считает себя моим учителем. Это они меня «открыли», «зарядили», «сделали»! Для немца даже фюрер — всего лишь нафаршированная колбаса! Вильгельмштрассевским революционерам хотелось бы с помощью одних славян победить и истребить других — все у них союзы да коалиции в голове. В мечтах да на бумаге цифры не пугали. А когда до дела дошло... Интересно бы посмотреть на этих ветцелей да на моего прибалтийского эстета Альфреда, когда бы им пришлось не миллионы душ туда-сюда отсчитывать, а всего двух-трех женщин ликвидировать, но самим, своими руками. Да еще с малыми их недоносками. Поставить живых перед ними — ну-ка исполняйте нашу историческую миссию! Сразу обнажится истина, что не всякий может называться германцем. Нужен огонь и огонь! На Востоке мы выжигаем еще и немецкую серу из германского железа. И делать это будем безжалостно. В лаборатории чистую расу не создашь. Одними этими вашими измерениями черепов. Нет, не сырья, не «вооружения вглубь», «вооружения вширь» — [59] не этого недостает мне. Что бы ни толковали мои «специалисты». Будет и сырье, будет и оружие, если умело балансировать ресурсами. Времени — вот чего не хватает. Чтобы из сырья человеческого, которое нам оставила история, из этого мусора рас выплавить чистую сталь новой расы, нового человека. Нажал на перо — сто, тысяча, миллион упали на бумагу! Нажал на спусковой крючок — столько же под дулом автомата! Новому человеку все будет одинаково легко и радостно. Будь у меня два-три поколения, воспитанных как следует, невозможного не существовало бы. Но отпущено мне было только шесть лет, если не считать времени, когда я шел к власти. Но и на эти шесть я, кажется, не имел права, следовало начинать в 1938-м — прямо из Мюнхена. Невзирая на то, что они уступили, во всем уступили, эти лондонские трусы. Но свои, немецкие трусы повисли на руках и ногах: рано, не готовы, хотя бы еще полгодика!.. Мы сильнее не стали, а они пришли в себя. Не следовало дарить им такую возможность. А еще эта идиотская история с итальянским наступлением в Греции. Отняли, отнимают у меня месяцы, недели, которые могут отозваться в столетиях!..

Нет, мне еще надо было докричаться до них — до Главных Союзников. Политический жаргон, шепоток иносказания для Них не годились. Нужно было во весь голос и открытым текстом. Они должны были увидеть, что я готов исполнить Их дело, погрузиться в такую кровь, на какую никто не решался, по крайней мере, в открытую. Они должны были поверить, что моя борьба — Их борьба. Ведь Им безразлично, куда — с Востока на Запад или с Запада на Восток — течет река крови. Важно, чтобы текла и чтобы это не ручеек был, а всеобновляющий поток, уносящий весь мусор истории, расовый сор. Цена идеи исчисляется кровью. Моя стоит больше — в Их глазах. Ни одна идея не обещала столько очистительной крови, огня...

Я сразу понял, когда это случилось, — наконец Они перевели Глаза на Германию! Я понял: приходит мое время! И даже то, что было до поры скрыто, спрятано от меня, даже это обернулось заботой Провидения о моем успехе, торжестве. Я распахнул дверь на Восток, не зная, что там увижу. Не зная, не подозревая, какая танковая армада, воздушная мощь у него там. Знал бы, так не решился, а это не входило в Их расчеты. И Они позволили ему обмануть меня. И тем самым поманили, подтолкнули меня напасть.

Надо знать, помнить, что все наши чувства, цели, наши интересы, границы и пр. и пр. для Них — необязательное, воображаемое. Как и обычное наше представление, что земля — каменный шар, круглая глыба. Из людей я один это знаю, один я вижу Их глаза и нашу «планету», как она есть. Какое острое наслаждение носить в себе высшее знание, выдерживать направленный на тебя Их взгляд — Глаз Ужаса! А вокруг маленький наш привычный мир, и такой здешний, земной испуг на лице Евы: «О ком ты, мой дорогой, говоришь? Кто «они», о ком ты? Ты плохо себя чувствуешь?» Простая душа, она все-таки не верит, что я нечто большее, нежели «мой фюрер». Когда Елизавета Форстер, мужественная германка, сестра великого Ницше, прислала приветствие «Первому на земле сверхчеловеку», всем это показалось лишь красивым жестом. Ведь для них все, в конечном счете, слова, слова. И не подозревают, даже мои ближайшие «номера», что Новые Люди уже здесь, присутствуют, действуют, и я их посланец.

Ради кого-то или чего-то другого не стоило, но ради такой идеи можно было вынести все, что вынес я и через что прошел. Все смог, сумел и остановил Глаза Ужаса на Германии. Той самой Германии, где меня унижали, оскорбляли, знать не хотели, обзывали почтмейстером, грозились «выгнать плетью» в Австрию... Где-то же есть он, затаился тот Гржечинский, польский ублюдок, посмевший стать немецким полицейским чином. Он смел плетью грозить будущему фюреру. Он ушел от возмездия. Другие тоже спрятались — сколько их, попрятавшихся! [60] Ускользнули в безвестность, в могилу или за границу. А старый бык — в немецкую историю. Пауль фон Бенекендорф унд Гинденбург!.. Дайте время, я поукорочу ваши имена! Наступает пора новой аристократии. Придет время, и в германских пантеонах станет просторнее. Мощи этого тупицы шутника вышвырну в первую очередь... «Кто он такой, этот Гитлер? Я сделаю его почтмейстером, пусть лижет марки с моим изображением...» Он это сказал, он посмел?!

О, старый мерин, потом и ты узнал, кто я такой. Как вяло пожимал руку новому рейхсканцлеру, которого позвал к власти немецкий народ. Но пожимал! Чувствовал «фон унд», чувствовал, что не для того пришел Адольф Гитлер, чтобы играть в парламентскую болтовню, а чтобы их всех вышвырнуть. Посмотрим, где будет твое «изображение», старая кляча, когда я возьмусь за немецкую историю по-настоящему! Придет Время Песка!..

В чем только меня не подозревали, чем не попрекали — дезертирством из австрийской армии, «еврейской» буквой «д» в фамилии деда... даже автомобилем «за сорок тысяч марок» — эти крикуны из СА, пока их не укротила «ночь длинных ножей». Попрекали машиной, которая потом спасла фюрера, выхватила из-под полицейских пуль — с ключицей сломанной, с этой вот рукой, но спасла. Кто и что вы были бы сейчас, где были бы без фюрера?! О, жадная толпа, которая преданно тянет руки, но, даже покорившись, старается овладеть тобой, господствовать! И ей даже удается это. Как удавалось сладостной Гели, моей пышнотелой и нервной племяннице, а когда не до конца удалось, взяла в руки пистолет и отняла себя у своего господина. «Ну, тогда я уйду!» — ушла, закрылась и выстрелила. С этого и Ева пыталась начинать — в первые наши месяцы. И все это ради того, чтобы, подчинившись, господствовать. У толпы, у женщин тут верное чутье, инстинкт, верный путь. И та же жадность. Любя, поклоняясь, отнимут все радости, без которых сами своего существования не представляют. Живи ради них, дыши ими и ничем, никем больше! Еву до сих пор прячу от них — смертельно обидятся, если узнают. Все готовы отнять добрые, преданные немцы у любимого фюрера. Но фюреру ничего и не надо. Ничего! У него есть то, чего вам не постичь. О чем не догадываются даже те, кто знает о Еве, ближайшие «номера». Даже эта африканская свинья Герман. И всезнающий рейхсфюрер не знает. Да, интересно, как там у моего хромоножки Йозефа? Бьет его Магда или он собственным старанием и для своего удовольствия делает ей детишек — сколько их там уже, пять или шесть? Гиммлер намекал на его связь с какой-то подлой славянкой, чешкой. Ну, штрассеровский бесенок, ну, социалист!

Мне известны ваши порочные тайны и тайные пороки, мои законопослушные немцы! Плотоядные, неверные, старательные, оглядчивые. Мы общей тайной перед миром повязаны. Только вы и передо мною простодушничаете. О, это старонемецкое простодушие, эта честность на весь мир! Она-то и есть самая великая немецкая хитрость и самая полезная. Как швабы — лучшие, талантливейшие лжецы в Германии, так мы с вами — в Европе. Благодаря нашему мефистофельскому простодушию. Если чем и победим другие расы, то именно простодушием, которым всегда питалось истинно немецкое чувство правоты перед всеми и за все. Кто больше меня предан этому гениальному немецкому чувству? Так не надо хотя бы передо мной хитрить. Я во всем с вами и всегда. Да, мы всегда честно требуем только необходимого, ничего лишнего! Требуем по праву немецкой культуры, немецкого трудолюбия — честно! Чувство любого немца, когда он обижен за Германию, самое справедливое. Это народное чувство. Как ни у кого другого. Никто и никогда не хотел считаться с нашими правами, требованиями, которые всегда справедливы. И сегодня мы честно объявляем: отныне мы становимся нацией истребляющей! Англосаксам [61] придется передать нам — вместе с Ближним Востоком, Африкой, Азией — и эту роль, это право.

Ваша, немцы, честность, она и моя тоже. Но я не позволю вам сыграть в слишком знакомую игру: не удастся вам простодушно отречься от своего фюрера. Умыть руки, которыми тянулись к Нему, старались коснуться хотя бы одежды или крыла машины. Я не сам, мы не сами пришли — вы нас позвали. Но не были бы вы немцами: и здесь вы простодушничаете, хитрите! Вы не вышли с нами на мюнхенские улицы, осторожненько выглядывали из-за штор, когда мы шли под пули. Вы не дали мне все голоса, хотя и поманили нас. А этот ублюдок Штрассер едва не расколол партию, и едва все не погибло. Я должен был пистолет поднести к виску и только угрозой, что ухожу, выйду из игры, только этим снова привлек Их Глаза и спас Германию. У вас на все и всегда есть алиби. И все равно мы возникли не сами по себе, мы — из вашей всегдашней правоты, мы — из вашей простодушной немецкой обиды на всех: на банкиров, на красных, на Запад, на Восток, на поражение, на голод, на своих, на чужих. Вы нас позвали!..

Я выбрал борьбу со всеми и до полной победы, что означает — и я этого не скрывал никогда! — полное уничтожение побежденных. Вы на это согласились, пошли за мной, за нами. Потому что я угадал вас, угадал то, чего вы сами стыдились всегда, боялись в себе. Мы повязаны. Не рассчитывайте, что вам простят то, чего не простят мне. Если победим не мы.

Я вас вижу всех и до конца, вы меня — на сколько хватает вашей смелости. И сколько я позволю. Наша с вами общая тайна кончается там, где начинается только моя. И где начинается тайна моего общения с Могуществами. С Ними я разговариваю не по-немецки. Почему-то не задумывался раньше, на каком языке мы разговариваем, когда Глаза Ужаса смотрят мне в лицо. Ева пугается, спрашивает, что со мной, готова голову мою пощупать, если бы не боялась, что рассержусь. И больше всего пугает ее, что разговариваю на незнакомом языке. Только имена звучат для нее знакомо: Дитрих, Петш, Лянц, Кубичек... Но причем здесь Кубичек, этот жалкий музыкантишка?... О чем это я? Да, так и должно быть: особый язык, не всем доступный, язык посвященных! Но если не немецкий, тогда какой же изберем мы, избравшие себя? Все планируем, а об этом наши мудрецы — никто! — даже не задумаются. И мне это не сразу в голову пришло. Столько лишних народов, испорченных рас, а ведь это и языки. Это тоже наши трофеи. Но никем не замечаемые. Предполагалось, что это ненужный хлам, лишнее, подлежащее забвению. А ведь это чудные скальпы для победителя! А что, неожиданный поворот мысли. Шутка истории. Никто не задумывался, как все-таки будут общаться высшие люди и чем отгораживаться будет каста господ от тех, кто внизу. Как будут общаться различные касты, которые мы создадим? Идеально было бы — каждой свой язык. Кроме служебного — пусть себе и немецкого. Без этого не возникнет ощущение избранности. Посвященности и недоступности. Высоты. Тибета. Не придумывать же специальный язык, новый эсперанто. Противно, труп! Нет, получить язык еще с теплой плотью, кровью! Кто сказал, что это противоречит нашей идее? Мы не отказываемся даже от французских картин — явного декаданса, от старинных книг — даже христианских! Рейхсмаршал Геринг тем только и занят, что все тащит в свои дворцы. Кому картины подавай, кому шахты, поместья, но никто не увидел величайший трофей — язык врага! А что, забрать на самый верх язык греков, например, албанцев. Или еще более древнее что-нибудь. Даже Ганнибал, Александр не замечали такой трофей. А они знали права победителя.

А что если французский или даже английский? С английским поработать пришлось бы! И не самое трудное — их чахоточный остров. Что остров — закрыть для посещения на годик-два, предварительно запустив туда все эти батальоны, что сейчас практикуются на Востоке. [62] Бах-Зелевский докладывал, что у них там, особенно в Белоруссии, много поучительного, достойного внимания... Так вот, закрыть остров, а потом распахнуть: заходите, смотрите! Что такое, куда девались эти англичане? Был такой народ, говорите? Хорошенько ищите, хорошенько! Что-нибудь да осталось, если было...

Дорого вам обойдется ваше островное высокомерие, ваша несговорчивость, всегдашняя готовность влезть в германские континентальные дела! Но существует еще этот монстр, чудовище искусственное, что нависает из-за океана. Созданное все теми же старательными неосмотрительными немцами. Будет только справедливо, если американский континент заговорит только по-немецки. Останется на нем лишь то, что на немецком будет разговаривать. Но сложность даже не в этом, а в англоязычных тварях — азиатских, африканских, австралийских, — их столько по всему миру! Попробуй сними английский скальп со всех этих голов — белых, желтых, черных! Но чем труднее задача, тем больше она зажигает. Сделать так — за 10, 20, пусть 30 лет, — чтобы английский, когда-то «мировой», стал служить четыремстам или только сорока человекам! Цель, обратная той, которую ставили высокомерные островитяне. И ничего не скажешь, твердо, умело шли к ней четыреста лет, принуждая все новые континенты говорить по-английски. А тут наоборот: убрать с планеты миллиард, который смеет понимать язык господ. Фантастическая цель, под стать богам, да и то разве что дохристианским!

А для тех, кому позволим существовать на «планете», общим будет немецкий. Он и будет языком приказывающим. Он словно специально для этого создан. Не случайно укротители — в цирках и зверинцах всех стран — пользуются именно немецким. Но и из немецкого следует убрать лишние эмоции. Сколько в нем наследили все эти плакальщики гуманисты, многие века эксплуатировавшие низменные чувства жалости, сострадания! И чему надо помешать обязательно, так это немецкой привычке к регламентации. Мои немцы захотят все добросовестно перестроить на свой, на немецкий лад. Как будто мы затем пришли, чтобы украинца заставить мыть тротуар перед жилищем. Пусть доживают, что им осталось, в своей исторической грязи, не наше дело поднимать культуру, учить, лечить туземцев. Немецкий порядок, но совсем в другом. Каждое немецкое слово будет звучать как сигнал, и они должны бросаться со всех ног и выполнять приказ! Прежде всего — дороги. И все их образование — дорожные знаки. Хотя и это не нужно. Им не ездить по дорогам, которые они будут мостить, их повезут. Каждое поселение, каждая улица в доживающих свой век неарийских городах должны существовать замкнуто. Ни вчерашнего, ни завтрашнего для них не существует, только то, что есть сейчас. А есть только это: высится столб в центре каждого изолированного региона, а на нем репродуктор, и из него падают приказывающие немецкие слова. А в остальное время — музыка. Сколько угодно, как можно больше музыки. Пусть вымывает, уносит из их памяти все прошлое. Никакой истории, ничего о прошлом, о будущем. Пока к зарастающим лесами городам и поселениям не придут машины и не увезут всех на восток по бетонным дорогам. Сейчас там ни хороших дорог, ни нужного спокойствия, но порядок налаживается. Изобретательные командиры неплохо используют деревянные здания с соломенными крышами. У славян даже церкви покрыты соломой. Что-то языческое, крематории одноразового употребления. Но чем дальше мы продвинемся в Европу, в собственно Европу, тем сложнее, труднее будет без хорошо налаженной системы и технологии. У западных славян дома из кирпича, камня. Не говоря уже о латинских народах. Любопытно все это выглядит: продвигаясь на Восток, мы одновременно начинаем двигаться с Востока на Запад — в осуществлении наших расовых целей. [63]

15 июня 1942 года каратели штурмбанфарера СС Оскара Пауля Дирлевангера убили и сожгли жителей белорусской деревни Борки Кировского района Могилевской области. Кроме этой деревни специальный батальон Дирлевангера (один из многих, действовавших на территории Белоруссии) уничтожил еще около двухсот деревень — более ста двадцати тысяч человек. В числе этих деревень и Хатынь.
* * *

И. В. П о к р о в с к и й (советский обвинитель на Нюрнбергском процессе). Известно ли вам что-либо о существовании особой бригады, которая была сформирована из контрабандистов, отпетых воров и выпущенных на свободу преступников?

Б а х - З е л е в с к и й (бывший начальник штаба всех боевых подразделений по борьбе с партизанами при рейхсфюрере СО. В конце 1941 — начале 1942 годов для борьбы с партизанами в тыловой группе «Центр» был выделен батальон под командованием Дирлевангера. Эта бригада Дирлевангера состояла в основном из преступников, которые имели судимости, официально — из так называемых воров, но при этом они были настоящими уголовными преступниками, которых осудили за воровство со взломом, убийства и т. д.

И. В. П о к р о в с к и й. Чем вы объясните, что немецкое командование тыла с такой готовностью увеличивало количество своих частей за счет преступников?

Б а х - З е л е в с к и й. По моему мнению, здесь имеется прямая связь с речью Генриха Гиммлера в Вевельсбурге в начале 1941 года, перед русской кампанией, где он говорил о том, что целью русской кампании является: расстреливать каждого десятого из славянского населения, чтобы сократить их численность на 30 миллионов. Для опыта и были созданы такие «низкопробные» части, которые фактически были предназначены для реализации этого замысла.

* * *

Особая команда, «штурмбригада» доктора Оскара Дирлевангера, состояла из трех немецких рот (кроме немцев — австрийские, словацкие, латышские, мадьярские фашисты, французы из вишийского 639 полка), из «роты Барчке» (Август Барчке — фольксдойч, начальник кличевской районной полиции) и «роты Мельниченко» (Иван Мельниченко — бандеровец) — католики, лютеране, православные, атеисты, магометане... Деревня Борки состояла из семи поселков — -более 1800 жителей...

* * *

Из показаний бывшего карателя-дирлевангеровца Грабовского Феодосия Филипповича, уроженца деревни Грабовка Винницкой области:

«На эту операцию мы выезжали из Чичевич на автомашинах и мотоциклах. Помню, уже не весна, уже картошка цвела... Перед выездом Барчик (как мы звали между собой Августа Барчке) сказал, что поедем в деревню Борки на помощь немцам, так как их в районе этой деревни обстреляли партизаны. Примерно в трех километрах от деревни Борки на шоссейной дороге Могилев — Бобруйск автомашины и мотоциклы остановились. По команде Барчика взвод Солдатенки Анатолия и Добрынина Дмитрия, а также часть немцев и украинцев разгрузились. Тот же Барчик сказал, что эти взвода совместно с группой немцев должны оцепить центральную деревню и прилегающие к ней поселки с восточной и северной стороны. Остальные наши взвода, а также силы немцев и часть роты Мельниченко поехали дальше по шоссейной дороге...» [64]

Дальше
Место для рекламы