Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

16

Наступило воскресенье. Утром Гребер отправился на Хакенштрассе. Он заметил, что чем-то вид развалин изменился. Ванная исчезла, а также остатки лестницы; кроме того, узкая, недавно расчищенная дорожка вела за угол стены и во двор, а оттуда к остаткам дома. Казалось, здесь начал работать отряд по расчистке развалин.

Гребер пробрался по этой расчищенной дорожке и вошел в полузасыпанное помещение, в котором узнал бывшую домовую прачечную. Низкий темный коридор вел дальше. Он зажег спичку и осветил его.

- Что вы тут делаете? - вдруг крикнул кто-то за его спиной. - Вон отсюда! Сейчас же!

Гребер обернулся, но в темноте никого не увидел и пошел обратно. Во дворе стоял человек на костылях. Он был в штатском и в наброшенной на плечи военной шинели.

- Что вам здесь понадобилось? - прорычал он.

- Я здесь живу. А вы?

- Здесь живу я, и больше никто, понятно? И уж ни в коем случае не вы! Что вы тут вынюхиваете? Украсть что-нибудь хотите?

- Слушай, приятель, не волнуйся, - сказал Гребер, посмотрев на его костыли и военную шинель. - Здесь жили мои родители и я тоже, пока меня не взяли в армию. Ясно тебе?

- Это может сказать каждый.

Гребер взял инвалида за костыль, осторожно отодвинул его и прошел мимо него к черному ходу.

Во дворе он увидел женщину и ребенка. За ней следовал человек с киркой. Возле дома стоял какой-то сколоченный на скорую руку сарайчик. Женщина шла от сарайчика, а мужчина - с другой стороны.

- Что случилось, Отто? - спросил инвалида человек с киркой.

- Да вот этого молодца поймал. Что-то тут вынюхивал. Уверяет, будто здесь жили его родители.

Человек с киркой злобно усмехнулся.

- А еще что скажешь?

- Ничего, - ответил Гребер. - Именно это.

- Другого-то ничего не придумаешь, а?.. - Человек поиграл киркой и замахнулся ею. - Вон отсюда! Считаю до трех, а потом придется слегка проломить тебе башку. Раз...

Гребер бросился на него сбоку и ударил. Человек упал, и Гребер вырвал у него из рук кирку.

- Вот так-то лучше будет, - сказал он. - А теперь, если желаете, зовите полицию! Но ведь вы этого не желаете? Верно?

Человек, который замахнулся киркой, медленно поднялся. Из носа у него шла кровь.

- В другой раз смотри, плохо будет, - добавил Гребер. - Рукопашному бою нас в армии здорово учат. А теперь объясните, что вы тут делаете.

Женщина просунулась вперед. - Мы здесь живем. Разве это преступление?

- Ты в самом деле говоришь правду? - спросил инвалид.

- А зачем мне врать? Что тут можно украсть?

- Да уж голодранец найдет... - сказала женщина.

- Мне это ни к чему. Я здесь в отпуску и опять уезжаю на фронт. Видели записку там, перед входной дверью? Ту, где написано, что человек ищет своих родителей? Это я написал.

- Ты? - спросил инвалид.

- Да, я.

- Ну, тогда другое дело. Понимаешь, друг, приходится людям не доверять: нас разбомбили, мы здесь и приютились. Ведь где-нибудь жить-то надо.

- А вы все это сами убрали?

- Отчасти. Нам помогли.

- Кто же?

- Знакомые, у которых есть инструменты.

- Вы под обломками находили убитых?

- Нет.

- Действительно не находили?

- Наверное нет. Мы - нет. Может, тут раньше был кто-нибудь? Но мы никого не нашли.

- Вот, собственно, все, что мне хотелось узнать, - сказал Гребер.

- Для этого незачем морду бить, - возразила женщина.

- Это ваш муж?

- А вам какое дело? Нет, не муж, брат. Видите, он в крови.

- Я разбил ему только нос.

- Нет, и зубы.

Гребер поднял кирку. - А это что? Он ведь замахнулся на меня.

- Он бы вас не тронул.

- Милая моя, - сказал Гребер, - я не привык ждать, пока меня тронут.

Он зашвырнул кирку, и она, описав широкую дугу, упала на кучу щебня. Все проводили ее взглядом. Малыш хотел полезть за ней, но женщина удержала его. Гребер посмотрел вокруг. Теперь он увидел и ванну. Она стояла подле сарая. Лестницу, вероятно, разобрали на дрова. На огромной куче мусора валялись пустые жестянки от консервов, утюги, измятые кастрюли, посуда, лоскуты, ящики и колченогие столы. Эта семья, видно, здесь поселилась, сколотила себе сарайчик и считала все, что удавалось откопать из-под обломков, чем-то вроде ниспосланной ей манны небесной. Что тут скажешь? Жизнь продолжается. У малыша цветущий вид. Смерть побеждена. Развалины стали жилищем. Ничего тут не скажешь.

- Быстро же вы все наладили, - заметил Гребер.

- Наладишь, - отозвался инвалид, - если нет крыши над головой.

Гребер повернулся, чтобы уйти.

- А вам тут не попадалась кошка? - спросил он. - Такая маленькая, черная с белым?

- Это наша Роза, - сказал малыш.

- Нет, - сердито ответила женщина. - Никакой кошки нам не попадалось.

Гребер перелез через развалины обратно на улицу. Вероятно, в сарае жили еще люди; иначе за такой короткий срок нельзя было все это сделать. А может быть, помогал и отряд по уборке. Ночью из концлагерей частенько посылали заключенных убирать городские развалины.

Гребер пошел обратно. Ему казалось, что он вдруг стал беднее; почему, он и сам не знал.

Он попал на какую-то улицу, где совсем не видно было следов разрушения. Уцелели даже огромные витрины магазинов. Гребер рассеянно шагал все дальше. Внезапно он вздрогнул. Кто-то шел ему навстречу, он не сразу сообразил, что это идет он сам, отраженный боковым зеркалом, поставленным наискось в витрине модной мастерской. Греберу почудилось, будто он на миг увидел своего двойника. И будто сам он уже не он, а только полустертое воспоминание, которое вот-вот исчезнет, если он сделает хотя бы еще один шаг.

Гребер остановился и, не отрываясь, смотрел на тусклый образ в мутном желтоватом зеркале. Он увидел свои глазные впадины и тени под ними, скрывавшие глаза, словно у него их уже не было. Вдруг к нему подкрался и его охватил знобящий неведомый страх. Отнюдь не панический и бурный, неторопливый и судорожный вопль бытия, зовущий к бегству, к самозащите, к осторожности, - нет, страх тихий и знобящий, как сквозняк, почти безличный; с ним нельзя было бороться, ибо он был невидим и неуловим и, казалось, шел из каких-то пустот, где стояли чудовищные насосы, беззвучно выкачивавшие мозг из костей и жизнь из артерий. Гребер еще видел в зеркале свое отражение, но ему чудилось, что вот-вот оно начнет меркнуть, уходя, как волна, что его очертания сейчас растают и расплывутся, поглощенные молчаливыми насосами, которые из ограниченного мира и случайной формы, недолгое время называвшихся Эрнстом Гребером, втянут его обратно в беспредельное, а оно не только смерть, но что-то нестерпимо большее: угасание, растворение, конец его "я", вихрь бессмысленных атомов, ничто.

Он простоял на месте довольно долго. "Что же останется? - спрашивал он себя с ужасом. - Что останется, когда меня уже не будет? Ничего, кроме преходящей тени в памяти немногих людей: моих родителей, если они еще живы, нескольких однополчан, может быть, Элизабет; да и надолго ли?" Он посмотрел в зеркало. Ему казалось, будто он уже стал легким, точно клочок бумаги, плоским, подобным тени, и первый порыв ветра может унести его, выпитого насосами, ставшего лишь пустой оболочкой! Что же останется? И за что ему схватиться, где бросить якорь, в чем найти опору, что бы такое оставить в мире, что его удерживало бы и не дало ветру совсем умчать?

- Эрнст, - сказал кто-то у него за спиной. Он вздрогнул и мгновенно обернулся. Перед ним стоял человек без ноги, на костылях. Сначала Греберу почудилось, что это тот самый инвалид с Хакенштрассе; но он тут же узнал Мутцига, своего школьного товарища.

- Карл? - сказал он. - Ты? Я и не знал, что ты здесь.

- Давно. Почти полгода.

Они посмотрели друг на друга.

- Вот уж не думали мы, что все так получится! Правда? - сказал Мутциг.

- Что именно?

Мутциг поднял свои костыли и опять опустил их наземь.

- Да вот это.

- Тебе повезло, ты хоть вырвался из этого ада. А мне надо возвращаться.

- Ну, смотря по тому, как пойдут дела, - возразил Мутциг. - Если война протянется еще несколько лет, то это счастье; а если через полтора месяца ей конец, то это чертовское невезение.

- А почему она должна кончиться через полтора месяца?

- Да я не знаю. Я только говорю "если"...

- Ну конечно.

- Почему бы тебе не заглянуть к нам? - спросил Мутциг. - Бергман тоже здесь. У него обе руки до локтя...

- А где вы находитесь?

- В городской больнице. В отделении для ампутированных. Оно занимает весь левый флигель. Заходи как-нибудь.

- Хорошо, зайду.

- Наверняка? Все обещают, а потом ни один черт не заходит.

- Нет, наверняка.

- Ладно. Тебе будет приятно повидать нас. У нас веселая, компания, по крайней мере в моей палате.

Они опять взглянули друг на друга. Три года они не встречались; но за эти несколько минут сказали друг другу все, что могли сказать.

- Ну, желаю, Эрнст.

- И тебе, Карл.

Они обменялись крепким рукопожатием.

- А ты знаешь, что Зибер убит? - спросил Мутциг.

- Нет.

- Полтора месяца назад. И Лейнер...

- Лейнер? Я и этого не знал.

- Лейнер и Линген. Погибли в одно утро. Брюнинг сошел с ума. Ты слышал, что и Хольмана тоже?..

- Нет.

- Бергман слышал. Ну, еще раз всего хорошего, Эрнст. И не забудь навестить нас.

Мутциг заковылял прочь. "Ему, видимо, доставляет какое-то удовольствие перечислять убитых, - думал Гребер. - Может, это помогает ему переносить собственное несчастье". Он посмотрел Карлу вслед. Нога была у него ампутирована очень высоко, по самое бедро. А когда-то Мутциг был лучшим бегуном их класса. Гребер не знал, жалеть ли Карла или завидовать ему. Мутциг прав, все зависит от того, что еще предстоит.

Когда он вошел, Элизабет сидела на кровати в белом купальном халате. Голову она повязала белым платком, как тюрбаном, и сидела такая тихая, красивая, погруженная в себя, точно большая светлая птица, которая залетела в окно и вот отдыхает, а потом опять улетит.

- Я истратила горячую воду за целую неделю, - сказала она. - Это непозволительная роскошь. Фрау Лизер опять поднимет крик.

- Пусть кричит. Ей вода ни к чему. Истинные национал-социалисты не любят мыться, опрятность - это чисто еврейский порок.

Гребер подошел к окну и выглянул на улицу. Небо было серо, улица пуста. У окна напротив стоял волосатый человек в помочах и зевал. Из другого окна доносились звуки рояля и резкий женский голос, певший гаммы. Гребер уставился на расчищенный вход в подвал и вспомнил о знобящем страхе, испытанном им на улице перед зеркалом. И он опять почувствовал озноб. Что же останется? Что-нибудь должно же остаться, какой-то якорь, который тебя держит, чтобы ты не потерялся и мог вернуться.

Что это за якорь? Элизабет? Но разве она стала уже частью его самого? Ведь он знает ее так недавно и скоро уйдет от нее опять на годы. А она забудет его. Как может он удержать ее и в ней - себя?

Гребер обернулся.

- Элизабет, - сказал он. - Нам следовало бы пожениться.

- Пожениться? Это еще зачем?

- Потому, что это нелепо. Потому, что мы знаем друг друга всего несколько дней, и мне через, несколько дней придется уехать; потому, что мы не решили, хотим ли мы остаться вместе, а за такой короткий срок этого и решить нельзя. Вот почему.

Она посмотрела на него. - Ты хочешь сказать - потому, что мы одни на свете и дошли до точки, и ничего другого у нас нет?

- Нет, не поэтому.

Она молчала.

- Не только поэтому, - добавил он.

- Так почему же?

Он посмотрел на нее. Увидел, как она дышит. Она показалась ему вдруг совсем чужой. Ее грудь поднималась и опускалась, ее плечи - это были не его плечи, ее руки - не его руки, ее мысли, ее жизнь - нет, она не поймет его, да и как понять, ведь он и сам толком еще не уяснил себе, почему ему вдруг загорелось жениться.

- Если мы поженимся, тебе уже не надо будет бояться фрау Лизер, - сказал он. - Как жена солдата ты будешь ограждена от ее пакостей.

- Разве?

- Да. - Под ее пристальным взглядом Гребер растерялся. - По крайней мере брак даст хоть что-то.

- Это не причина. С фрау Лизер я уже как-нибудь справлюсь. Пожениться! Да мы и не успеем.

- Почему не успеем?

- Для этого нужны бумаги, разрешения, свидетельства об арийском происхождении, справки о здоровье и еще бог весть что. Пройдут недели, пока мы все это получим.

"Недели, - подумал Гребер. - И она с такой легкостью об этом говорит! Что со мной будет за это время!"

- Для солдат нет таких строгостей, - сказал он. - Все можно сделать за несколько дней. Мне говорили в казарме.

- Тебе там и пришла эта мысль?

- Нет. Только сегодня утром. Но в казармах часто говорят о таких делах. Многие солдаты женятся во время отпуска. Да и почему не жениться? Когда фронтовик женится, его жена получает ежемесячное пособие, двести марок, кажется. Зачем же дарить эти деньги государству? Если уж рискуешь своей головой, то почему, по крайней мере, не взять то, на что ты имеешь право? Тебе деньги пригодятся, а так их себе оставит государство. Разве я не прав?

- С этой точки зрения ты, может быть, и прав.

- Я тоже думаю, - сказал Гребер с облегчением. - Кроме того, существует еще брачная ссуда; кажется, тысяча марок. Может быть, ты, выйдя замуж, сможешь бросить работу на пошивочной фабрике.

- Едва ли. Это не имеет никакого значения. А что мне тогда делать весь день? Одной?..

- Верно.

Гребер на миг почувствовал полную беспомощность. "Что только они с нами делают, - подумал он. - Мы молоды, мы бы должны быть счастливы и не разлучаться. Какое нам дело до войн, которые затеяли наши родители?"

- Оба мы скоро останемся в одиночестве, - сказал он. - А если мы поженимся, такого одиночества не будет.

Элизабет покачала головой.

- Ты не хочешь? - спросил он.

- Мы будем не менее одиноки, - отозвалась она. - Даже больше.

Гребер вдруг опять услышал голос певицы напротив. Она перестала петь гаммы и перешла на октавы. Они казались воплями, на которые отвечало только эхо.

- Это же не бесповоротно, напрасно ты боишься, - продолжал он. - Мы в любое время можем развестись.

- Тогда зачем жениться?

- А зачем дарить что-либо государству?

Элизабет встала.

- Вчера ты был другим, - сказала она.

- Как был другим?

Она чуть улыбнулась. - Давай не будем больше об этом говорить. Мы вместе, и этого достаточно.

- Так ты не хочешь?

- Нет.

Он посмотрел на нее. Что-то в ней закрылось и от него отодвинулось.

- Черт побери, - сказал он, - я же от всей души предложил!

Элизабет снова улыбнулась. - Вот в том-то и дело. Не нужно вкладывать слишком много души. Есть у нас еще что-нибудь спиртное?

- Есть еще сливянка.

- Это наливка из Польши?

- Да.

- А нет ли у нас чего-нибудь не трофейного?

- Должна быть еще бутылка кюммеля. Он отечественного производства.

- Тогда дай мне кюммеля.

Гребер отправился на кухню за бутылкой. Он досадовал на самого себя. В кухне он постоял, глядя на грязные тарелки и дары Биндинга; было полутемно и пахло остатками пищи. Чувствуя себя выжженным и опустошенным, Гребер вернулся в комнату.

Элизабет стояла у окна.

- Какое серое небо, - сказала она. - Будет дождь. Жалко!

- Почему жалко?

- Сегодня наше первое воскресенье. Мы могли бы выйти погулять. Там, за городом, ведь весна.

- Тебе хочется выйти?

- Нет. С меня достаточно и того, что фрау Лизер ушла. Но тебе лучше было бы погулять, чем сидеть в комнате.

- А мне это неважно. Я достаточно пожил, так сказать, на лоне природы и довольно долго могу обойтись без нее. Моя мечта о природе - это теплая, неразбомбленная комната, где сохранилась мебель. А это у нас есть. Вот самое замечательное, что я могу нарисовать себе, и я никак не могу вдоволь насладиться этим чудом. Может, тебе оно уже надоело? Ну, пойдем в кино, если хочешь.

Элизабет покачала головой.

- Тогда останемся здесь и никуда не пойдем. Если мы выйдем, день разобьется на части и пройдет скорее, чем если мы просидим дома. А так он будет длиннее.

Гребер подошел к Элизабет и обнял ее. Он ощутил мохнатую материю ее купального халата. Потом увидел, что ее глаза полны слез.

- Я что-нибудь сказал не так? - спросил он. - Перед этим?

- Нет.

- Но чем-нибудь я все же провинился? Иначе ты бы не заплакала.

Он прижал ее к себе. Из-за ее плеча он увидел улицу. Волосатый человек в помочах исчез. Несколько детей играли в войну, забравшись в щель, прорытую к подвалу рухнувшего дома.

- Не будем грустить, - сказал он.

Певица напротив опять запела. Теперь она гнусаво выводила романс Грига. "Люблю тебя! Люблю тебя!" - выкрикивала она пронзительным дребезжащим голосом: "Люблю тебя - и что бы ни случилось, люблю тебя!".

- Нет, не будем грустить, - повторила Элизабет.

Под вечер пошел дождь. Стемнело рано, и тучи все больше заволакивали небо. Элизабет и Гребер лежали на кровати, без света, окно было открыто, и дождь лил косыми бледными струями, словно за окном стояла колеблющаяся текучая стена.

Гребер слушал однообразный шум. Он думал о том, что в России сейчас началась распутица, во время которой все буквально тонет в непролазной грязи. Когда он вернется, распутица, вероятно, еще не кончится.

- А мне уходить не пора? - спросил он. - Фрау Лизер скоро вернется.

- Ну и пусть возвращается, - сонным голосом пробормотала Элизабет. - Разве уже так поздно?

- Не знаю. Но, может быть, она вернется раньше, ведь дождь идет.

- Может быть, она именно поэтому вернется еще позднее.

- И так может быть.

- Или даже только завтра утром, - сказала Элизабет и прижалась лицом к его плечу.

- Может быть, ее даже раздавит грузовик. Но это была бы чересчур большая удача.

- Ты не слишком человеколюбив, - заметила Элизабет.

Гребер смотрел на льющиеся струи дождя за окном.

- Будь мы женаты, мне совсем не надо было бы уходить от тебя, - сказал он.

Элизабет не шевельнулась.

- Почему ты хочешь жениться на мне, - пробормотала она. - Ты же меня почти не знаешь.

- Я знаю тебя уже давно.

- Как это давно? Несколько дней.

- Несколько дней? Вовсе нет. Я знаю тебя больше года. Этого достаточно.

- Почему больше года? Нельзя же считать детство... Ведь это бог знает когда было.

- Я и не считаю. Но я получил почти трехнедельный отпуск за два года, проведенные на передовой. Здесь я уже около двух недель. Это соответствует почти пятнадцати месяцам на фронте. Значит, если считать по двум неделям отпуска, я знаю тебя чуть не год.

Элизабет открыла глаза. - Мне это и в голову не приходило.

- Мне тоже. Только недавно меня осенило.

- Когда?

- Да вот, когда ты спала. В темноте, в дождь, многое приходит в голову.

- И непременно нужно, чтобы шел дождь или было темно?

- Нет. Но тогда думается иначе.

- А тебе еще что-нибудь пришло в голову?

- Да. Я думал о том, как это чудесно, что человеческие руки, вот эти пальцы могут делать и что-то другое, а не только стрелять и бросать гранаты.

Она с недоумением посмотрела на него. - Почему же ты мне днем этого не сказал?

- Днем таких вещей не скажешь.

- Все лучше, чем нести чепуху насчет ежемесячного пособия и свадебной ссуды.

Гребер поднял голову. - Это то же самое, Элизабет, только я сказал другими словами.

Она пробормотала что-то невнятное.

- Слова тоже иногда очень важны, - проговорила она наконец. - По крайней мере в таком деле.

- Я не очень-то привык выбирать их. Но все-таки кое-какие найду. Мне только нужно время.

- Время, - Элизабет вздохнула. - У нас его так мало.

- Да. Вчера его еще было много. А завтра нам будет казаться, что сегодня было много.

Гребер лежал не шевелясь. Голова Элизабет покоилась на его плече. Волосы стекали темной волной на бледную подушку, и дождевые тени скользили по лицу.

- Ты хочешь жениться на мне, - бормотала она. - А любишь ли ты меня - не знаешь.

- Как мы можем знать? Разве для этого не нужно гораздо больше времени и больше быть вместе?

- Возможно. Но почему же ты тогда решил жениться на мне?

- Оттого, что я уже не могу представить себе жизнь без тебя.

Элизабет некоторое время молчала.

- А ты не думаешь, что то же самое могло бы произойти у тебя и с другой? - спросила она наконец.

Гребер продолжал смотреть на серый зыбкий ковер, который ткали за окном дождевые струи.

- Может быть, это и могло бы случиться у меня с другой, - сказал он. - Откуда я знаю? Но теперь, после того, как это у нас случилось, я не могу представить себе, что вместо тебя могла быть другая.

Элизабет чуть повернула голову, лежавшую у него на плече. - Вот так-то лучше. Ты теперь говоришь иначе, чем сегодня днем. Правда, сейчас ночь. Так неужели мне всю жизнь с тобой придется только и ждать, когда настанет ночь?

- Нет. Я обещаю исправиться. И пока что перестану говорить о ежемесячном пособии.

- Но и пренебрегать им тоже не следует.

- Чем?

- Да пособием.

Гребер затаил дыхание.

- Значит, ты согласна? - спросил он.

- Раз мы знаем друг друга больше года, это нас, пожалуй, даже обязывает. И потом, мы же в любое время можем развестись. Разве нет?

- Нет.

Она прижалась к нему и снова уснула. А он долго еще лежал без сна и слушал дождь. И вдруг ему пришли на ум все те слова, которые он хотел бы сказать ей.

17

- Бери все, что хочешь, Эрнст, - сказал Биндинг через дверь. - Чувствуй себя как дома.

- Хорошо, Альфонс.

Гребер вытянулся в ванне. Его военная форма лежала на стуле в углу, зелено-серая, невзрачная, словно старые тряпки, а рядом висел синий штатский костюм, который ему раздобыл Рейтер.

Ванная Биндинга представляла собой большую комнату, выложенную зелеными плитками и поблескивавшую фарфором и никелированными кранами - прямо рай в сравнении с воняющими дезинфекцией душами и душевыми в казарме. Мыло было еще французское, полотенца и купальные простыни лежали высокими стопками, водопроводные трубы не знали повреждений от бомб: горячей воды сколько угодно. Имелась даже ароматическая соль для ванны - большая бутыль с аметистовыми кристаллами.

Гребер лежал в ванне, бездумно и лениво наслаждаясь теплом. Он уже понял, что не обманывает только самое простое: тепло, вода, кров над головой, хлеб, тишина и доверие к собственному телу, и решил остаток своего отпуска провести именно так - бездумно, лениво, и испытать как можно больше счастья. Рейтер прав - не скоро опять получишь отпуск.

Он отодвинул стул со своим военным обмундированием, взял горсть аметистовых кристаллов из бутыли и, предвкушая удовольствие, высыпал их в ванну. Это была горсть роскоши, а значит, и горсть мирной жизни, так же как и покрытый белой скатертью стол в "Германии", вино и деликатесы в вечерние часы, проведенные там с Элизабет.

Он вытерся и медленно начал одеваться. После тяжелого военного обмундирования штатская одежда казалась особенно тонкой и легкой. Хотя он был уже совсем одет, но ему представлялось, что он все еще в белье: до того было непривычно без сапог, поясного ремня и оружия. Он стал разглядывать себя в зеркало и едва узнал. Из зеркала на него удивленно смотрел незрелый, недопеченный молодой человек - попадись ему такой на улице, он никак не мог бы счесть его за взрослого.

- Ты похож на юнца, идущего к первому причастию, - заявил Альфонс. - Не на солдата. В чем дело? Уж не решил ли ты жениться?

- Да, - с удивлением ответил Гребер. - Как это ты угадал?

Альфонс рассмеялся. - Достаточно посмотреть на тебя. Ты стал совсем другой. Уже не похож на собаку, которая ищет кость и забыла, куда ее запрятала. Нет, ты в самом деле решил жениться?

- Да.

- Но, Эрнст! А ты хорошенько все обдумал?

- Нет.

Биндинг с недоумением посмотрел на Гребера.

- У меня уже много лет не было времени что-нибудь хорошенько обдумать, - сказал Гребер.

Альфонс усмехнулся. Потом поднял, голову и потянул носом.

- Постой... - Он опять потянул носом. - Неужели от тебя, Эрнст? Черт побери, это, наверно, ароматическая соль. Ты сыпал ее в воду? Ты благоухаешь, точно клумба фиалок.

Гребер понюхал свою руку.

- Я ничего не чувствую.

- Ты-то нет, а я вот чувствую. Дай запаху немножко развеяться. Это ужасно коварная штука. Кто-то привез мне эту соль из Парижа. Сначала почти не пахнешь, а потом напоминаешь цветущий куст. Давай заглушим его благоухание хорошим коньяком.

Биндинг принес бутылку и две рюмки.

- Твое здоровье, Эрнст. Итак, ты женишься. Поздравляю от всего сердца. Я, конечно, как был, так и останусь холостяком. Я знаю твою будущую жену?

- Нет. - Гребер выпил рюмку коньяку. Он злился, что сказал о женитьбе, но Альфонс застал его врасплох.

- Еще одну, Эрнст! Ведь женятся не каждый день!

- Ладно.

Биндинг поставил свою рюмку на стол. Он был слегка растроган. - Если тебе понадобится помощь, ты же знаешь, что всегда можешь рассчитывать на Альфонса Биндинга.

- Какая помощь? Ведь это дело несложное.

- Для тебя - да. Ты солдат, и тебе никаких особых документов не требуется.

- Нам обоим не требуется. Это браке фронтовиком.

- По-моему, твоей жене все же понадобятся обычные документы. Но ты увидишь. Если дело затянется, мы всегда сможем нажать, у нас ведь есть свои люди в гестапо.

- В гестапо? А какое отношение имеет гестапо к браку с фронтовиком? Ведь это их не касается.

Альфонс осанисто улыбнулся. - Нет ничего, Эрнст, что бы не касалось гестапо. Ты, как солдат, не так это чувствуешь. Все же нечего тревожиться. Ведь ты женишься не на еврейке и не на коммунистке. Но справки, вероятно, все же будут наводить. Рутина, конечно.

Гребер не ответил. Он вдруг очень испугался. Если будет производиться расследование, то, конечно, выяснится, что отец Элизабет в концентрационном лагере. Он об этом не подумал.

- А ты уверен, что это так, Альфонс?

Биндинг снова наполнил рюмки. - Не сомневаюсь, да ты не беспокойся. Ты же не собираешься смешивать свою арийскую кровь с кровью ублюдков или государственных изменников. - Он ухмыльнулся. - Успеешь еще попасть под башмак жены, Эрнст, не бойся.

- А я и не боюсь.

- То-то и оно! Ну, твое здоровье! Прошлый раз ты тут у меня познакомился кое с кем из гестапо. Если дело затянется, они нам помогут, нажмут, где надо. Это, я тебе скажу, крупные шишки. Особенно Ризе, тот худой в пенсне.

Гребер задумался. Элизабет отправилась утром в ратушу за своими бумагами. Он сам настоял на этом. "Ах, черт, что я наделал, - подумал он. - Вдруг на нее обратят внимание! До сих пор ее не трогали. Недаром есть старое правило: не вылезай вперед, если чуешь опасность. Вдруг кому-то там, в гестапо, что-нибудь не понравится, и Элизабет отправят в концлагерь только потому, что ее отец уже сидит там". Гребера даже в жар бросило. А если о ней начнут наводить справки? Скажем, у надежного члена нацистской партии фрау Лизер? Он встал.

- Что случилось? - спросил Биндинг. - Ты же еще не допил. От счастья одурел немножко, а?

Он громко рассмеялся своей шутке. Гребер взглянул на него. Всего несколько минут назад Альфонс был для него просто добродушным, немного зазнавшимся малым, и вдруг он почувствовал в нем представителя грозной силы, таящей в себе еще неведомую опасность.

- Твое здоровье, Эрнст! - сказал Биндинг. - Пей! Славный коньячок - "Наполеон"!

- Твое здоровье. Альфонс!

Гребер поставил рюмку на стол.

- Слушай, Альфонс, - обратился он к Биндингу. - Будь другом, дай мне килограмм сахару из твоей кладовой. В двух пакетах, по полкило.

- Кускового?

- Все равно. Был бы сахар.

- Идет! Но зачем он тебе? Ты теперь и сам должен быть как сахар, верно?

- Мне надо тут сунуть одному человеку.

- Сунуть? Да ведь мы, дружище, вполне можем обойтись без этого. Пригрозить гораздо проще. И действует крепче. Могу это сделать для тебя.

- Пока не стоит. Да это, в сущности, и не взятка. Скорее, благодарность за услугу.

- Ладно, Эрнст! А свадьбу сыграем у меня, да? С таким шафером, как Альфонс, ты не пропадешь.

Гребер быстро соображал. Четверть часа назад он нашел бы предлог для отказа. Теперь же он не решался.

- Едва ли мы будем пышно праздновать, - сказал он.

- Ну, это уж предоставь Альфонсу! Ты ведь сегодня у меня ночуешь, да? Зачем тебе возвращаться, напяливать форму и рысью нестись в казарму! Лучше оставайся. Я дам тебе ключ от парадного, можешь приходить когда угодно.

Гребер с минуту колебался.

- Хорошо, Альфонс.

Биндинг сиял.

- Вот это разумно. И мы сможем, наконец, уютно посидеть и поболтать. До сих пор нам никак не удавалось. Пойдем, я покажу тебе твою комнату. - Он сгреб в охапку одежду Гребера и взглянул при этом на мундир с орденами. - Ты мне еще не рассказал, как ты их заработал. Должно быть, славно потрудился!

Гребер поднял голову. На лице Биндинга вдруг появилось то самое выражение, как в тот день, когда пьяный эсэсовец Гейни расхвастался насчет своих подвигов в команде СД.

- Рассказывать тут нечего, - ответил он. - Их выдают просто так, время от времени.

Фрау Лизер с удивлением разглядывала штатский костюм Гребера и не сразу узнала его.

- Ах, это вы? Фрейлейн Крузе нет дома, как вам известно.

- Да, фрау Лизер, мне это известно.

- Ну, так что же вам надо?

Она враждебно уставилась на него. На ее коричневой кофте красовался значок со свастикой. В правой руке она сжимала тряпку для пыли, словно собираясь запустить ею в Гребера.

- Я хотел бы оставить пакет для фрейлейн Крузе. Не будете ли вы так добры отнести это к ней в комнату.

Фрау Лизер колебалась. Затем взяла протянутый ей пакетик сахара.

- У меня тут есть еще один, - сказал Гребер. - Фрейлейн Крузе рассказывала мне, как бескорыстно вы жертвуете своим временем для общего блага. Здесь полкило сахару, мне он совершенно ни к чему. А у вас ребенок, ему очень пригодится, вот я и хотел просить вас принять это от меня.

Фрау Лизер напустила на себя чопорность.

- Мы черным рынком не пользуемся. Мы обходимся теми продуктами, которые нам дает фюрер, и гордимся этим.

- И ваш ребенок тоже?

- И мой ребенок тоже.

- Вот это настоящая сознательность! - воскликнул Гребер и посмотрел на коричневую кофту. - Если бы все в тылу придерживались таких взглядов, у солдат на фронте было бы легче на душе. Но этот сахар не с черного рынка. Это из пайка, который фюрер дает отпускникам, чтобы они могли привезти его родным. Мои близкие пропали без вести, и вы можете спокойно взять его.

Лицо фрау Лизер чуть смягчилось.

- Вы разве с фронта?

- Конечно. Откуда же еще?

- Из России?

- Да.

- Мой муж тоже в России.

Гребер сделал вид, что страшно заинтересован.

- А где именно?

- В армейской группе "Центр".

- Слава богу, там сейчас спокойно.

- Спокойно? Нет, там вовсе не спокойно! Армейская группа "Центр" ведет упорные бои. Мой муж на передовой.

"На передовой, - подумал Гребер. - Как будто там еще есть передовая!" На мгновение ему ужасно захотелось разъяснить фрау Лизер, какова она, эта действительность, не прикрытая громкими фразами о чести, фюрере и отечестве, но он тут же одумался.

- Он, верно, скоро приедет в отпуск? - спросил Гребер.

- Он приедет, когда ему выйдет срок. Мы не требуем никаких привилегий. Мы - нет!

- Я тоже не требовал, - сухо ответил Гребер. - Наоборот. Последний раз я был в отпуску два года назад.

- И все время находились на фронте?

- С самого начала. Когда не бывал ранен.

Гребер взглянул на эту твердокаменную нацистку. "Зачем я стою здесь и оправдываюсь перед этой бабой? - подумал он. - Мне следовало бы ее просто пристрелить".

Из комнаты, где стоял письменный стол, вышла дочка фрау Лизер - худенькая девочка с тусклыми волосами. Ковыряя в носу, она уставилась на Гребера.

- А почему это вы вдруг в штатском? - спросила фрау Лизер.

- Отдал мундир в чистку.

- Ах вот как! А я уж подумала...

Гребер так и не узнал, что она подумала. Он вдруг увидел ее желтые зубы, оскалившиеся в улыбке, и ему стало даже страшно.

- Ну, ладно, - сказала она. - Спасибо. Я возьму этот сахар для ребенка.

Она схватила оба пакета, и Гребер заметил, как она взвесила их в руках. Он знал, что стоит ему уйти, и она сейчас же откроет пакет, предназначенный для Элизабет. Этого он как раз и хотел. К своему удивлению, фрау Лизер найдет там всего-навсего полкило сахару и ничего больше.

- Вот и чудесно, фрау Лизер. До свидания.

- Хайль Гитлер! - Женщина пристально посмотрела на него.

- Хайль Гитлер! - ответил Гребер.

Гребер вышел из подъезда. Неподалеку от дверей стоял, прислонясь к стене, привратник, - маленький человечек с брюшком и цыплячьей грудью. Он был в форменных брюках штурмовика и сапогах. Гребер остановился. Неужели и это чучело чем-то ему угрожает?

- Прекрасная нынче погодка! - сказал Гребер, достал пачку сигарет и, взяв одну себе, протянул остальные человечку.

Тот пробурчал что-то невнятное и вытащил сигарету.

- Демобилизованный? - спросил он, покосившись на костюм Гребера.

Гребер отрицательно покачал головой. Он уже собирался поговорить с ним об Элизабет, но решил этого не делать. Лучше не привлекать к ней внимания привратника.

- Через неделю снова назад, - сказал он. - В четвертый раз.

Привратник вяло кивнул. Он вынул сигарету изо рта, осмотрел ее и выплюнул несколько крошек табаку.

- Плохие? - спросил Гребер.

- Нет, почему же? Но я, собственно, курю сигары.

- С сигарами тоже чертовски туго, а?

- А вы думали!

- У одного моего знакомого есть еще несколько ящиков хороших сигар. При случае захвачу вам несколько штук. Хорошие сигары.

- Импортные?

- Должно быть. Я в них ничего не смыслю, они с колечками.

- Колечко еще ничего не доказывает. Его на любую траву можно налепить.

- Мой знакомый - крейслейтер. Он плохих не курит.

- Крейслейтер?

- Да. Альфонс Биндинг. Это мой лучший друг.

- Биндинг ваш друг?

- И даже школьный товарищ. Я как раз от него. Он и штурмбаннфюрер Ризе из СС - мои старые друзья. А к Ризе я сейчас иду.

Привратник посмотрел на Гребера. Гребер понял его взгляд. Тот явно не мог постичь, почему медицинский советник Крузе сидит в концлагере, если Биндинг и Ризе старые друзья Гребера.

- Небольшое недоразумение. Сейчас это дело выясняется, - сказал Гребер равнодушно. - В ближайшее время все уладится. Кого-то ждет неприятный сюрприз. Никогда не следует спешить, верно?

- Верно, - убежденно подтвердил привратник.

Гребер взглянул на часы.

- Ну, мне пора. А насчет сигар я не забуду.

Он двинулся дальше. "Для начала с взяткой недурно вышло", - подумал он. Но затем беспокойство снова овладело им. А может быть, он сделал ошибку? Его поведение представилось ему вдруг ребячеством. Быть может, ничего этого как раз и не следовало делать. Он остановился и окинул себя взглядом. Проклятое штатское тряпье! Греберу вдруг показалось, что оно всему виной. Он пытался ускользнуть от военщины и ее гнета, захотел почувствовать себя на свободе и сразу же очутился в мире страха и неуверенности.

Гребер обдумывал, что бы еще предпринять. Элизабет он не увидит до вечера. Он уже проклинал себя за то, что так торопил ее получить все справки. "Хорош защитник, - подумал он. - Вчера утром я еще уверял, что замужество будет для Элизабет защитой, а сегодня оно уже стало ловушкой".

- Вы что это издеваетесь, молодой человек? - услышал Гребер грубый окрик.

Он поднял голову. Перед ним стоял коротышка-майор.

- Не понимаете, какой теперь ответственный момент, нахал вы этакий?

Несколько мгновений Гребер недоуменно смотрел на него. Потом понял. Он отдал честь майору, не подумав, что одет в штатское. Старик увидел в этом насмешку.

- Виноват, - пробормотал Гребер, - я не хотел вас оскорбить.

- Что? Вы еще позволяете себе глупые шутки! Почему не в армии?

Гребер присмотрелся к старику. Это был тот самый майор, который уже накричал на него однажды вечером, когда он стоял с Элизабет возле ее дома.

- Шкурник этакий! Окопался в тылу! Вы должны со стыда сгорать, а не паясничать, - орал майор.

- Да не кипятитесь вы, - сердито прервал его Гребер. - И вообще из какого сундука вы вылезли? Убирайтесь-ка обратно в свой нафталин.

Глаза майора стали почти безумными. Он захлебнулся слюной и весь побагровел.

- Я прикажу арестовать вас, - захрипел он.

- Это не в вашей власти, вы отлично знаете. А теперь оставьте меня в покое, мне не до вас.

- Да вы... - Майор хотел было снова заорать, но неожиданно сделал шаг к Греберу и начал принюхиваться, широко раздувая волосатые ноздри. Лицо его скривилось гримасой. - А-а, понимаю, - протянул он с отвращением. - Вот почему вы не в армии! Третий пол! Тьфу, дьявол! Баба надушенная! Шлюха в брюках!

Он сплюнул, обтер свои торчащие щеточкой белые усы, в последний раз смерил Гребера взглядом, полным безграничного презрения, и ушел. Проклятая ароматическая соль! Гребер понюхал свою руку. Теперь и он почувствовал резкий запах. "Шлюха, - мысленно повторил он. - Но разве я так уж далек от этого? Вот что может сделать с человеком страх за своих близких! Фрау Лизер, привратник - я, кажется, на все готов! Чертовски быстро, однако, скатился я с вершин добродетели!"

Он остановился против здания гестапо. У ворот, позевывая, шагал молодой эсэсовец. Из дома вышло несколько громко смеющихся эсэсовских офицеров. Потом, крадучись, приблизился пожилой человек, он медлил, поглядывая вверх на окна, остановился, вытащил из кармана какую-то бумажку, перечитал ее, посмотрел вокруг, затем на небо и нерешительно подошел к часовому. Эсэсовец равнодушно прочел повестку и пропустил его внутрь.

Гребер уставился на окна. Его снова охватил страх, еще более удушливый, тяжелый и липкий, чем до того. Он знал много видов страха: страх мучительный и темный; страх, от которого останавливается дыхание и цепенеет тело, и последний, великий страх - страх живого существа перед смертью; но этот был иной - ползучий, хватающий за горло, неопределенный и угрожающий, липкий страх, который словно пачкает тебя и разлагает, неуловимый и непреодолимый, - страх бессилия и тлетворных сомнений: это был развращающий страх за другого, за невинного заложника, за жертву беззакония, страх перед произволом, перед властью и автоматической бесчеловечностью, черный страх нашего времени.

Задолго до конца смены Гребер ждал у ворот фабрики. Прошло немало времени, прежде чем появилась Элизабет. Он уже начал опасаться, что ее арестовали, когда, наконец, заметил ее. Элизабет сперва не узнала его в штатском, а потом рассмеялась.

- Ты совсем еще мальчик! - сказала она.

- Я вовсе не чувствую себя таким уж молодым. Скорее столетним старцем.

- Почему? Что случилось? Тебе надо возвращаться раньше срока?

- Нет. Насчет этого все в порядке.

- Ты чувствуешь себя столетним, потому что ты в штатском?

- Не знаю. Но у меня такое ощущение, словно вместе с этим проклятым костюмом я взвалил на себя все на свете заботы. Что тебе удалось насчет документов?

- Все, - сияя, ответила Элизабет. - Я еще в обеденный перерыв сбегала. Подала нужные заявления.

- Все? - отозвался Гребер. - Тогда делать нечего.

- А что еще надо было делать?

- Ничего: Просто мне вдруг стало страшно. Может, мы зря все затеяли? Может, это повредит тебе?

- Мне? Каким образом?

Гребер помедлил.

- Я слышал, что в таких случаях иногда запрашивают гестапо. Может, именно поэтому и не стоило все ворошить.

Элизабет остановилась.

- Больше ничего. Но мне почему-то вдруг стало страшно.

- Ты думаешь, меня могут арестовать за то, что мы хотим пожениться?

- Нет, не то.

- А что же? Ты думаешь, они могут дознаться, что мой отец в концлагере?

- И не это, - прервал ее Гребер. - Это-то они, конечно, знают. Но, может, было бы лучше не привлекать к тебе внимания. От гестапо всего можно ждать. Вдруг какому-нибудь идиоту взбредет что-нибудь в его дурацкую голову. Ты ведь знаешь, как это бывает. О законности тут и речи быть не может.

Элизабет помолчала с минуту, потом спросила:

- Что же нам делать?

- Я целый день думал и решил, что сделать, пожалуй, уже ничего нельзя. Взять заявления назад - значит тем более привлечь к себе внимание.

Она кивнула и как-то странно посмотрела на него.

- А все-таки можно попытаться.

- Поздно, Элизабет. Надо рискнуть и выждать.

Они пошли дальше. Фабрика стояла на небольшой площади, на самом виду. Гребер внимательно рассматривал ее.

- И вас тут еще ни разу не бомбили?

- Пока нет.

- Здание никак не замаскировано. Довольно легко определить, что это фабрика.

- У нас вместительные убежища.

- Надежные?

- Более или менее.

Гребер взглянул на Элизабет. Она шла рядом и на него не смотрела.

- Только, ради бога, пойми меня правильно, - сказал он. - Я не за себя боюсь. Я боюсь за тебя.

- За меня тебе бояться нечего.

- А ты не боишься?

- Я уже все страхи, какие только есть, пережила. Для нового больше нет сил.

- А у меня есть, - сказал Гребер. - Когда любишь, рождаются все новые страхи, о которых раньше и не подозревал.

Элизабет повернула к нему голову. Она вдруг улыбнулась. Он посмотрел на нее.

- Я не забыл того, что говорил позавчера. Но неужели же надо сначала испытать страх, чтобы убедиться в том, что кого-то любишь?

- Не знаю. Но думаю, это помогает.

- Проклятый костюм! Больше я его не надену. А я-то воображал, что штатским чудно живется.

Элизабет рассмеялась.

- Значит, все дело в костюме?

- Нет, - возразил он с облегчением. - Дело в том, что я опять живу. Живу и хочу жить. А видно, с этим приходит и страх. Весь день у меня было мерзко на душе. Теперь, когда я вижу тебя, стало полегче. Удивительно, до чего мало нужно, чтобы почувствовать страх.

- И любовь, - сказала Элизабет. - К счастью!

Взгляд Гребера остановился на ней. Она шагала рядом с ним легко и беззаботно. "А ведь она изменялась, - подумал он. - Она меняется каждый день. Раньше боялась она, а я нет, теперь наоборот".

Они вышли на Гитлерплац. За церковью пламенел вечерний закат.

- Где это опять горит? - спросила Элизабет.

- Нигде. Просто закат.

- Закат? Об этом сейчас как-то и не думаешь, правда?

- Да.

Они двинулись дальше. Закат разгорался все ярче. Его отсвет падал на их лица и руки. Гребер смотрел на людей, которые попадались навстречу. И вдруг он увидел их иными, чем до сих пор. Каждый из них был человеком, и у каждого была своя судьба. "Легко осуждать и быть храбрым, когда у тебя ничего нет, - подумал он. - Но когда у тебя есть что-то дорогое, весь мир меняется. Все становится и легче, и труднее, а иногда и совсем непереносимым. На это тоже нужна храбрость, но совсем иного рода, у нее другое название, и она, собственно, еще только начинается". Гребер глубоко вздохнул. Он испытывал такое чувство, будто вернулся с рискованного задания в тылу противника: хоть угроза и не стала меньше, но какое-то время находишься в укрытии.

- Как странно, - сказала Элизабет. - Видно, и в самом деле весна. На этой улице все разбито... Откуда же... и все-таки... я слышу запах фиалок...

18

Бэтхер собирал свои вещи. Остальные столпились вокруг него.

- И ты ее в самом деле разыскал? - спросил Гребер.

- Да, но...

- Где?

- На улице, - ответил Бэтхер. - Она просто стояла на углу Келлерштрассе и Бирштрассе, там, где раньше был магазин зонтов. И я даже не узнал ее в первую минуту.

- Где же она была все это время?

- В лагере близ Эрфурта. Так вот, слушайте! Стоит она, значит, у магазина, а я ее и не вижу. Прохожу мимо, а она меня окликает: "Отто! Ты меня не узнаешь?" - Бэтхер помолчал и окинул взглядом казарму. - Но послушайте, друзья, как узнать женщину, если она похудела на сорок кило!

- В каком же это лагере она была?

- Не знаю. Во "Втором лесном", кажется. Могу спросить. Да слушайте же наконец! Гляжу я на нее и говорю: "Альма, неужели это ты?" "Я, - отвечает. - Отто, я будто чувствовала, что у тебя отпуск, вот и приехала!" А я все гляжу на нее и молчу. Понимаете, была она женщина здоровенная, чисто ломовая лошадь, а теперь стоит передо мной худая такая, чуть ли не вдвое тоньше прежнего, пятьдесят кило, прямо скелет ходячий, платье на ней, как на вешалке, ну жердь, форменная жердь!

Бэтхер запыхтел.

- Какого же она роста? - с интересом спросил Фельдман.

- А?

- Какого роста твоя жена?

- Примерно метр шестьдесят. А что?

- Значит, у нее теперь нормальный вес.

- Нормальный? Да ты что, спятил? - Бэтхер уставился на Фельдмана. - Только не для меня. Ведь это же щепка! Плевал я на ваш нормальный вес! Я хочу получить свою жену обратно такой, какой она была, дородной, - на спине хоть орехи коли, а то вместо зада две жалкие фасолины. За что же я кровь проливал! За них, что ли?

- Ты проливал кровь за нашего обожаемого фюрера и за наше дорогое отечество, а не за убойный вес твоей супруги, - сказал Рейтер. - После трех лет фронта пора бы уж знать.

- Убойный вес? Да кто говорит об убойном весе? - Бэтхер переводил злой и беспомощный взгляд с одного на другого. - Это был живой вес! А со всем прочим можете идти к...

- Стоп! - Рейтер предостерегающе поднял руку. - Думай, что хочешь, но помалкивай! И будь еще доволен, что твоя жена жива!

- Я и так доволен! А разве не могла она быть живой и такой же упитанной и гладкой, как прежде?

- Послушай, Бэтхер! - сказал Фельдман. - Ведь ее можно снова откормить.

- Да? А чем? Теми крохами, которые по карточкам выдают?

- Постарайся купить ей что-нибудь из-под полы.

- Вам-то легко говорить да советовать, - с горечью отозвался Бэтхер. - А у меня всего три дня осталось. Ну как я за эти три дня успею ее откормить? Да купайся она в рыбьем жире и ешь по семи раз на дню, так и то самое большее один-два килограмма нагонит, а что это для нее! Эх, друзья, плохо мое дело!

- Вот так-так! У тебя же есть еще твоя толстая хозяйка для жирности.

- В том-то и беда. Ведь я думал, как вернется жена, я про хозяйку и думать забуду. Я же человек семейный, не юбочник какой-нибудь. И вот теперь хозяйка мне больше по вкусу.

- Да ты, оказывается, чертовски легкомысленный субъект, - вставил Рейтер.

- Нет, я не легкомысленный, я слишком глубоко все переживаю, вот в чем мое горе. А мог бы, кажется, быть доволен. Вам этого не понять, дикари вы этакие!

Бэтхер подошел к своему шкафчику и уложил оставшиеся вещи в ранец.

- А ты хоть знаешь, где будешь жить с женой? - спросил Гребер. - Или у тебя квартира уцелела?

- Какое там уцелела! Ясно, разбомбили! Да уж лучше я перебьюсь как-нибудь в развалинах, а здесь ни одного дня не останусь. Все несчастье в том, что жена мне разонравилась. Я ее, понятно, люблю, на то мы муж и жена, но она мне больше не нравится такая, как теперь. Ну не могу, и все! Что мне делать? И она это, конечно, чувствует.

- А много ли тебе до конца отпуска осталось?

- Три дня.

- И ты не можешь эти последние деньки... ну, притвориться, что ли?

- Приятель, - спокойно ответил Бэтхер, - женщина в постели, пожалуй, и может притвориться. А мужчина нет. Поверь мне, лучше бы я уехал, не повидав ее. А то мы оба только мучаемся.

Он взял свои вещи и ушел.

Рейтер посмотрел ему вслед. Затем обернулся к Греберу:

- А ты что думаешь делать?

- Пойду сейчас в запасной батальон. Выясню на всякий случай, не нужно ли каких еще бумажек.

Рейтер осклабился.

- Неудача твоего приятеля Бэтхера не пугает тебя, а?

- Нет. Меня пугает совсем другое.

- Обстановка тяжелая, - сказал писарь, когда Гребер пришел в запасной батальон. - Тяжелая обстановка на фронте. А ты знаешь, что делают при ураганном огне?

- Бегут в укрытие, - ответил Гребер. - Ребенок это знает. Да мне-то что! У меня отпуск.

- Это ты только воображаешь, что у тебя отпуск, - поправил его писарь. - А что дашь, если я покажу один приказ, сегодня только получен?

- Тогда будет видно.

Гребер достал из кармана пачку сигарет и положил на стол. Он почувствовал, как у него засосало пол ложечкой.

- Обстановочка, - повторил писарь. - Большие потери. Срочно требуются пополнения. Все отпускники, у которых нет уважительных причин, должны быть немедленно отправлены в свою часть. Дошло?

- Да. Как это понимать - уважительные причины?

- Ну, смерть кого-нибудь из близких, неотложные семейные дела, тяжелая болезнь...

Писарь взял сигареты.

- Итак, исчезни и не показывайся, здесь. Если тебя не найдут, то не смогут и отправить назад. Избегай казармы, как чумы. Спрячься где-нибудь, пока не кончится отпуск. И тогда доложишься. Чем ты рискуешь? Своевременно не сообщил о перемене адреса? Все равно ты едешь на фронт, и баста.

- Я женюсь, - сказал Гребер. - Это уважительная причина?

- Ты женишься?

- Да. Потому и пришел. Хочу узнать, нужны мне, креме солдатской книжки, другие документы?

- Женитьба! Может, это и уважительная причина. Может быть, повторяю. - Писарь закурил сигарету. - Да, пожалуй, это уважительная причина. Но зачем искушать судьбу? Особых справок тебе как фронтовику не требуйся. А в случае чего приходи ко мне, сделаю все шито-крыто, комар носу не подточит. Есть у тебя приличная одежда? В этом тряпье ты ведь не можешь жениться.

- А здесь не обменяют?

- Иди к каптенармусу, - сказал писарь. - Растолкуй ему, что женишься. Скажи, я послал тебя. Найдутся у тебя лишние сигареты?

- Нет. Но я постараюсь раздобыть еще пачку.

- Не для меня. Для фельдфебеля.

- Посмотрим. Ты не знаешь, при бракосочетании с фронтовиком невесте нужны какие-нибудь дополнительные бумаги?

- Понятия не имею. Но думаю, что нет. Ведь это все делается на скорую руку. - Писарь взглянул на часы. - Топай прямо на склад. Фельдфебель сейчас там.

Гребер направился во флигель. Склад находился на чердаке. У толстяка фельдфебеля глаза были разные. Один почти неестественно синевато-лилового цвета, как фиалка, другой светло-карий.

- Чего уставился? - крикнул он. - Стеклянного глаза не видел, что ли?

- Видел. Но почему же у него цвет совсем другой?

- Да это не мой, болван ты этакий, - фельдфебель постучал по синему, сияющему глазу. - Одолжил вчера у приятеля. Мой, карий, выпал. Эти штучки очень хрупкие. Их надо бы делать из целлулоида.

- Тогда они были бы огнеопасны.

Фельдфебель поглядел на Гребера. Рассмотрел его ордена и ухмыльнулся.

- Тоже верно. А обмундирования для вас у меня все-таки нет. Весьма сожалею. Все, что найдется, еще хуже, чем ваше.

Он уставился на Гребера своим синим глазом. Карий был тусклым. Гребер положил на стол пачку биндинговских сигарет. Фельдфебель скользнул по ней карим глазом, ушел и вернулся с мундиром в руках.

- Вот все, что есть.

Гребер не прикоснулся к мундиру. Он извлек из кармана плоскую бутылочку коньяку, которую прихватил на всякий случай, и поставил рядом с сигаретами. Фельдфебель исчез, а потом вернулся с мундиром получше и почти новыми брюками. Гребер сначала взялся за брюки - его собственные были латаны-перелатаны - развернул и заметил, что каптенармус, желая скрыть пятно величиной с ладонь, хитро сложил их. Гребер молча посмотрел на пятно, затем на коньяк.

- Это не кровь, - сказал фельдфебель. - Это прованское масло высшего сорта. Солдат, носивший их, приехал из Италии. Потрете бензином - и пятна как не бывало.

- Если это так просто, почему же он их обменял, а не вычистил сам?

Фельдфебель осклабился, обнажив десны.

- Законный вопрос. Но этот тип хотел получить форму, от которой воняло бы фронтом. Вроде той, что на вас. Он два года протирал штаны в канцелярии. Сидел в Милане, а невесте писал письма будто с фронта. Не мог же он появиться дома в новых брюках, на которые всего-навсего опрокинул миску с салатом. Это, в самом деле, лучшие брюки, какие у меня есть.

Гребер не поверил, но у него больше ничего не было, и он не мог выторговать что-нибудь получше.

- Ну ладно, - сказал фельдфебель. - Есть другое предложение: берите их без обмена. Оставьте свое барахло при себе. Таким образом, у вас будет еще и выходная форма. Идет?

- Разве старая вам не нужна для счета?

Фельдфебель сделал пренебрежительный жест. На его синий глаз упал из окна пыльный солнечный луч.

- Счет и так давно не сходится. Да и что вообще сейчас сходится? Можете вы мне сказать?

- Нет.

- Вот то-то же, - отозвался фельдфебель.

Поравнявшись с городской больницей, Гребер вдруг остановился. Он вспомнил, что обещал навестить Мутцига. С минуту он колебался, потом все-таки зашел. У него внезапно возникло суеверное чувство, что добрым делом он может подкупить судьбу.

Те, кому сделали ампутацию, находились на втором этаже. На первом были тяжело раненные и только что перенесшие операцию - отсюда их при воздушном налете можно было без особого труда переправить в убежище. Что касается тех, кто перенес ампутацию, то они не считались беспомощными, поэтому их поместили выше. Во время тревоги они могли помогать друг другу. Тот, у кого были ампутированы обе ноги, мог, в случае необходимости, обхватить за шею двух товарищей, у которых были ампутированы руки, и так добраться до убежища, пока персонал занимается спасением тяжело раненных.

- Ты? - удивился Мутциг, увидев Гребера. - Вот уж не думал, что придешь.

- И я тоже. Но, как видишь, я здесь.

- Это здорово, Эрнст. Кстати, здесь и Штокман. Ты, кажется, был с ним в Африке?

- Да.

Штокман, потерявший правую руку, играл в скат с двумя другими калеками.

- Эрнст, - спросил он, - а у тебя что? - Он невольно окинул Гребера взглядом, словно отыскивал следы ранения.

- Ничего, - ответил Гребер. Все смотрели на него. У всех в глазах было то же выражение, что и у Штокмана. - Я в отпуску, - сказал он смущенно, чувствуя себя почти виноватым в том, что остался цел и невредим.

- Я думал, ты тогда в Африке получил свое, - заработал себе бессрочный отпуск.

- Меня залатали, а потом отправили в Россию.

- Ну, тебе повезло. Мне, собственно, тоже. Другие попали в плен. Их так и не удалось посадить на самолеты. - Штокман покачал своей культей" - Если об этом можно сказать "повезло".

Игрок, сидевший в середине, хлопнул картами по столу:

- Играем мы или треплемся? - грубо спросил он.

Гребер заметил, что он без ног. Их отняли очень высоко. На правой руке не хватало двух пальцев, новая кожа вокруг глаз была красной и без ресниц: видимо, они обгорели.

- Доигрывайте, - сказал Гребер. - Я не спешу.

- Еще один кон, - объяснил Штокман. - Мы скоро кончим.

Гребер сел у окна рядом с Мутцигом.

- Не обижайся на Арнольда, - прошептал Мутциг. - На него сегодня хандра нашла.

- Это тот, что посредине?

- Да. Вчера приходила его жена. После этого он по нескольку дней хандрит.

- О чем вы там судачите? - крикнул Арнольд.

- Да так, вспоминаем старые времена. Имеем мы право?

Промычав что-то, Арнольд продолжал игру.

- А в общем у нас очень неплохо, - заверил Гребера Мутциг. - Даже весело. Арнольд был каменщиком; это не простое дело, знаешь ли. И представь - жена его обманывает, ему мать рассказала.

Штокман швырнул карты на стол.

- Проклятое невезение! Я-то понадеялся на туза треф. Кто мог знать, что три валета окажутся в одних руках!

Арнольд что-то буркнул и опять стал тасовать.

- Когда хочешь жениться, так не знаешь, что лучше, - сказал Мутциг. - Быть без руки или без ноги. Штокман говорит, что без руки. Но как ты будешь одной рукой обнимать женщину в постели! А обнимать то ведь ее надо!

- Пустяки. Главное, что ты жив.

- Верно, но нельзя же этим пробавляться всю жизнь. После войны еще куда ни шло. А потом ты уже больше не герой, а просто калека.

- Не думаю. Кроме того, ведь делают превосходные протезы.

- Не в этом дело, - сказал Мутциг. - Я имею в виду не работу.

- Войну мы должны выиграть, - неожиданно громко заявил Арнольд, который прислушивался к их разговору. - Пусть другие теперь отдуваются. А с нас хватит. - Он бросил недружелюбный взгляд на Гребера. - Если бы всякие шкурники не окопались в тылу, нам бы не пришлось все время отступать на фронте.

Гребер не ответил. Никогда не спорь с тем, кто потерял руку или ногу, - он всегда будет прав. Спорить можно с тем, у кого прострелено легкое, или осколок засел в желудке, или кому, быть может, пришлось и того хуже, но, как это ни странно, не с человеком после ампутации.

Арнольд продолжал играть.

- Что скажешь, Эрнст? - спросил через некоторое время Мутциг. - У меня в Мюнстере была девушка; мы и сейчас переписываемся. Она думает, что у меня прострелена нога. А об этом я ей ничего не писал.

- Не торопись. И радуйся, что тебе не надо возвращаться на фронт.

- Я и так радуюсь, Эрнст. Но сколько же можно этому радоваться!

- Просто мутит, как вас послушаешь, - неожиданно сказал Мутцигу один из болельщиков, сидевших вокруг игроков. - Напейтесь и будьте мужчинами.

Штокман захохотал.

- Чего гогочешь? - спросил Арнольд.

- Я как раз представил себе, что было бы, если бы ночью сюда плюхнулась тяжелая бомба, да прямо в середку, да так, чтобы все в кашу! К чему бы тогда были все наши горести!

Гребер встал. Он увидел, что у болельщика нет ног. "Мина или отморозил", - подумал он машинально.

- А куда подевались все наши зенитки? - пробурчал Арнольд. - Разве все они нужны нам на фронте? Здесь почти ничего не осталось.

- И на фронте тоже.

- Что?

Гребер понял, что допустил ошибку.

- Мы ждем там новое секретное оружие, - сказал он. - Говорят, какое-то чудо.

Арнольд уставился на него.

- Да что ты мелешь, черт тебя подери! Можно подумать, будто мы проигрываем войну! Этого быть не может! Думаешь, мне охота сидеть в паршивой тележке и продавать спички, как те, после первой войны? У нас есть права! Фюрер нам обещал!

Он разволновался и бросил карты на стол.

- Пойди включи радио, - сказал болельщик Мутцигу. - Давай музыку!

Мутциг покрутил ручку. Из репродуктора вылетел залп трескучих фраз. Он покрутил еще.

- Постой! - раздраженно крикнул Арнольд.

- Зачем? Опять речуга.

- Оставь, говорю тебе! Это партийная речь. Если бы каждый их слушал, дела шли бы лучше!

Мутциг со вздохом повернул ручку обратно. В палату ворвались выкрики оратора, возглашавшего победно "Хайль!". Арнольд слушал, стиснув зубы. Штокман сделал Греберу знак и пожал плечами. Гребер подошел к нему.

- Всего хорошего, Штокман, - прошептал он. - Мне пора.

- Есть дела повеселее, а?

- Нет, не то. Но мне пора идти.

Гребер направился к выходу. Остальные провожали его глазами. У него было такое чувство, словно он голый. Он шел через зал медленно; ему казалось, что при такой походке его здоровый вид не будет раздражать этих калек. Он чувствовал, с какой завистью они смотрят ему вслед. Мутциг проковылял с ним до двери.

- Заходи, - сказал он, остановившись в тускло освещенном сером коридоре. - Сегодня тебе не повезло. Обычно мы бываем бодрее.

Гребер вышел на улицу. Смеркалось. И вдруг им с новой силой овладел страх за Элизабет. Целый день Гребер пытался убежать от него. Но теперь, в неверном свете сумерек, страх этот, казалось, снова выполз изо всех углов.

Гребер пошел к Польману. Старик открыл ему сразу, как будто он кого-то ждал.

- Это вы, Гребер? - сказал он.

- Да. Я вас не задержу. Мне нужно только кое о чем спросить.

Польман распахнул дверь.

- Входите. Лучше не стоять на лестнице. Соседям незачем знать...

Они вошли в комнату, освещенную лампой. Гребер почувствовал запах табачного дыма. У Польмана в руке сигареты не было.

- О чем вы хотели спросить меня, Гребер?

Гребер посмотрел вокруг.

- Это у вас единственная комната?

- Почему вы спрашиваете?

- Может быть, мне придется спрятать одного человека на несколько дней. У вас можно?

Польман молчал.

- Его не ищут, - сказал Гребер. - Это так, на всякий случай. Вероятно, и не понадобится. А у меня есть основания беспокоиться за него. Или, может быть, это только мне кажется...

- Почему же вы обращаетесь с такой просьбой именно ко мне?

- Больше я никого не знаю.

Гребер и сам не понимал, почему пришел. Им руководило лишь смутное желание подыскать убежище на крайний случай.

- Кто этот человек?

- Девушка, на которой я женюсь. Ее отец в концлагере. Я боюсь, что и за ней придут. А может быть, я все это только вообразил себе?

- Нет, не вообразили, - сказал Польман. - Осторожность лучше, чем запоздалое раскаяние. Можете располагать этой комнатой, если понадобится.

Гребер вздохнул с облегчением. Теплое чувство благодарности переполняло его.

- Спасибо, - сказал он. - Большое спасибо.

Польман улыбнулся. Он вдруг показался Греберу не таким дряхлым, как в прошлый раз.

- Спасибо, - повторил Гребер еще раз. - Надеюсь, комната мне не понадобится.

Они стояли возле полок с книгами.

- Возьмите с собой то, что вам захочется, - сказал заботливо Польман. - Книги иногда помогают пережить тяжелые часы.

Гребер покачал головой.

- Не мне. Но я хотел бы знать одно: как совместить все это: книги, стихи, философию - и бесчеловечность штурмовиков, концентрационные лагеря, уничтожение невинных людей?

- Этого совместить нельзя. Все это только сосуществует во времени. Если бы жили те, кто написал эти книги, большинство из них тоже сидело бы в концлагерях.

- Пожалуй.

Польман взглянул на Гребера.

- Вы женитесь?

- Да.

Старик поискал среди книг и вытащил какой-то томик.

- Это все, что я могу подарить вам. Возьмите. Читать здесь нечего, тут виды, одни только виды. Нередко я целыми ночами рассматривал их, когда уставал от чтения. Картины и стихи - это мне доступно, пока есть керосин. А потом, в темноте, остается только молиться.

- Да, - неуверенно проговорил Гребер.

- Я много думал о вас, Гребер. И о том, что вы мне на днях сказали. На ваш вопрос нет ответа. - Польман замолчал, потом тихо добавил. - Есть, собственно, только один: надо верить. Верить. Что же нам еще остается?

- Во что?

- В бога. И в доброе начало в человеке.

- Вы никогда не сомневались в этом добром начале? - спросил Гребер.

- Нет, сомневался, - ответил старик. - И часто. А разве возможна вера без сомнений?

Гребер направился к фабрике. Поднялся ветер, рваные облака проносились над самыми крышами. Отряд солдат прошагал в полутьме через площадь. Они несли с собой вещи и шли к вокзалу, чтобы сразу отправиться на фронт. "И я мог быть сейчас среди них", - подумал Гребер. Он увидел темный силуэт липы на фоне разрушенного дома и неожиданно почувствовал свои плечи и своя мускулы, его снова охватило мощное ощущение жизни, которое он испытал, когда впервые увидел эту липу. "Удивительно, - подумал Гребер, - мне жаль Польмана, и он бессилен мне помочь, но, выйдя от него, я воспринимаю жизнь глубже и полнее".

19

- Ваши бумаги? Подождите минуту.

Чиновник снял очки и посмотрел на Элизабет. Потом неторопливо встал и скрылся за деревянной перегородкой, отделявшей его от зала.

Гребер посмотрел ему вслед и оглянулся. Перед выходом толпились люди.

- Ступай к двери, - сказал он тихо. - Жди там. Если я сниму фуражку, сразу же отправляйся к Польману. Ни о чем не беспокойся, иди, не задерживаясь, я приду туда вслед за тобой.

Элизабет медлила.

- Ступай! - повторил он нетерпеливо. - Может, этот старый козел сейчас приведет кого-нибудь. Нам нельзя рисковать. Подожди на улице.

- А может быть, ему просто понадобилась какая-то справка?

- Это мы выясним. Я скажу, что тебе стало плохо и ты вышла на минутку. Иди, Элизабет!

Он стоял у окошечка и смотрел ей вслед. Она повернула голову и улыбнулась. Потом исчезла в толпе.

- Где же фрейлейн Крузе?

Гребер обернулся: чиновник был уже тут.

- Сейчас придет! Все в порядке?

Тот кивнул.

- Когда вы хотите пожениться?

- Как можно скорее. У меня времени в обрез. Отпуск почти кончается.

- Можете оформить брак сейчас же, если хотите. Бумаги готовы. Для солдат процедура очень упрощена, и все делается быстро.

Гребер смотрел на бумаги в руках чиновника. Тот улыбался. Гребер вдруг почувствовал странную слабость. Горячая волна крови обожгла щеки.

- Все в порядке? - спросил он и снял фуражку, чтобы отереть пот со лба.

- Да, - подтвердил чиновник. - Где же фрейлейн Крузе?

Гребер положил фуражку перед окошечком и глазами поискал Элизабет. Кругом стояли люди, но ее он не видел. Вдруг он заметил свою фуражку. Он совсем забыл, что это условный знак.

- Минутку, - торопливо сказал Гребер. - Сейчас я ее позову.

И он поспешно начал проталкиваться через толпу: может быть, он еще успеет ее нагнать. Выбравшись на улицу, он увидел, что Элизабет спокойно стоит за водосточной трубой и ждет.

- Слава богу, ты здесь! - сказал он. - Все в порядке. Все в порядке, Элизабет!

Они вернулись. Чиновник выдал Элизабет ее бумаги.

- Вы дочь медицинского советника Крузе? - спросил он.

- Да.

У Гребера перехватило дыхание.

- Я знавал вашего отца, - сказал чиновник.

Элизабет взглянула на него.

- Известно вам что-нибудь о нем? - спросила она после паузы.

- Не больше чем вам. А вы ничего не слышали?

- Нет.

Чиновник снял очки. У него были водянисто-голубые близорукие глаза.

- Будем надеяться на лучшее. - Он протянул Элизабет руку. - Всего хорошего. Я сам провел ваше дело и все оформил. Вы можете зарегистрироваться хоть сегодня. Я могу это устроить. Хоть сейчас.

- Сейчас, - сказал Гребер.

- Сегодня днем, - поправила его Элизабет. - В два часа! Можно?

- Так и сделаем. Вам следует явиться в гимнастический зал городской школы. Бюро регистрации браков теперь помещается там.

- Спасибо.

Они остановились у выхода.

- А почему не сейчас? - спросил Гребер. - Тогда нам уж наверняка ничто не помешает.

Элизабет улыбнулась.

- Мне нужно хоть немного времени, чтобы приготовиться, Эрнст. Ты этого не понимаешь, да?

- Только наполовину.

- Наполовину, - и то хорошо. Зайди за мной без четверти два.

Гребер медлил.

- Все обошлось как нельзя лучше, - сказал он наконец. - Что только мне ни мерещилось! Сам не знаю, почему я так трусил. Я был, наверное, очень смешон, да?

- Нет, нисколько.

- А я думаю, все-таки очень.

Элизабет покачала головой.

- Отец тоже считал, что люди, которые его предостерегали, смешны. Нам повезло, Эрнст, вот и все!

Пройдя несколько улиц, Гребер увидел портняжную мастерскую. В ней сидел портной, похожий на кенгуру, и шил военный мундир.

- Можно отдать в чистку брюки? - спросил Гребер.

Портной поднял голову.

- У меня портняжная мастерская, в чистку не беру.

- Вижу. Я бы хотел и отутюжить мою форму.

- Ту, что на вас?

- Да.

Пробормотав что-то, портной встал. Он осмотрел пятно на брюках.

- Это не кровь, - успокоил его Гребер. - Это прованское масло. Можно вывести бензином.

- Почему же вы сами не вывели, если вы все знаете? Бензином такие пятна не выведешь.

- Допускаю. Вам лучше знать. Есть у вас во что пока переодеться?

Портной скрылся за занавеской и вернулся с клетчатыми брюками и белой курткой. Гребер взял их.

- А скоро будет готово? - спросил он. - Сегодня у меня свадьба.

- Через час.

Гребер переоделся.

- Тогда я через час зайду.

Кенгуру с недоверием посмотрел на него. Он рассчитывал, что Гребер подождет в мастерской.

- Мой мундир - хороший залог, - пояснил Гребер. - Я не убегу.

Портной широко улыбнулся.

- Ваш мундир принадлежит государству, молодой человек. Но так и быть, идите и подстригитесь. Это необходимо, раз вы собираетесь жениться.

- Верно.

Гребер отправился в парикмахерскую. Клиентов обслуживала костлявая женщина.

- Муж на фронте, - сказала она. - Я его пока заменяю. Садитесь. Побрить?

- Постричь. А вы и это умеете?

- Господи боже мой! Да уж я так хорошо научилась стричь, что скоро забывать начну. И помыть? У нас превосходное мыло.

- Да. И помыть.

Женщина действовала довольно энергично. Она подстригла Гребера и основательно обработала его голову мылом и мохнатым полотенцем.

- Желаете брильянтин? - спросила она. - У нас есть французский.

Гребер очнулся от внезапной дремоты, посмотрел на себя в зеркало и испугался. Уши его, казалось, выросли, - так коротко были острижены волосы на висках.

- Брильянтин? - повелительно спросила женщина.

- А какой у него запах? - Гребер вспомнил ароматическую соль Альфонса.

- Ну, как у всякого брильянтина. Обыкновенный. У нас еще французский.

Гребер взял баночку и понюхал. От брильянтина пахло прогорклым жиром. Время побед и впрямь давно миновало. Он взглянул на свои волосы: там, где они были длиннее, торчали вихры.

- Ладно, давайте ваш брильянтин, - сказал он. - Но только чуть-чуть.

Гребер расплатился и вернулся к портному.

- Быстро вы, - пробурчал Кенгуру.

Гребер ничего не ответил. Он сел и принялся смотреть, как портной утюжит. От теплого воздуха его разморило. Война вдруг отошла куда-то далеко. Лениво жужжали мухи, шипел утюг, и от всей этой маленькой комнаты веяло давно забытым ощущением безопасности.

- Вот все, что можно было сделать.

Портной протянул Греберу брюки. Тот внимательно рассмотрел их. Пятно почти исчезло.

- Отлично.

Брюки пахли бензином, но он ничего не сказал и быстро переоделся.

- Кто это вас так обкорнал? - спросил портной.

- Какая-то женщина, у нее муж на фронте.

- Можно подумать, что вы стриглись сами. Погодите-ка минутку.

Кенгуру прикоснулся ножницами в нескольких местах.

- Так, теперь сойдет.

- Сколько я вам должен?

Портной отрицательно помотал головой.

- Тысячу марок или ничего. Ну, значит, ничего. Свадебный подарок.

- Спасибо. Не знаете ли вы, где тут цветочный магазин?

- Недалеко, на Шпихернштрассе.

Магазин был открыт. Две женщины торговались с хозяйкой из-за венка.

- Да ведь ветки-то с настоящими шишками, - убеждала их хозяйка. - А с шишками всегда дороже.

Одна из женщин бросила на хозяйку негодующий взгляд. Ее дряблые, морщинистые щеки дрожали.

- Но это же спекуляция! - воскликнула она. - Настоящая спекуляция! Пошли, Минна! Мы найдем в другом месте подешевле.

- Не хотите, так не берите, - заявила хозяйка. - У меня товар не залежится.

- При таких-то ценах?

- О да, и при таких ценах! Венков не хватает. Ежедневно все распродаю, мадам.

- Значит, вы наживаетесь на войне.

Обе женщины, хлопнув дверью, вышли из лавки. Хозяйка, казалось, хотела крикнуть что-то им вслед, потом повернулась к Греберу. На ее щеках горели красные пятна.

- А вам? Венок или украшение на гроб? Видите, выбор невелик, но у нас очень хорошие еловые ветки.

- Мне не надо ничего похоронного.

- А что же тогда? - удивленно спросила хозяйка.

- Мне нужны цветы!

- Цветы? Могу предложить лилии.

- Нет, лилий не надо. Что-нибудь к свадьбе.

- Лилии вполне подходят для свадьбы, сударь! Это символ невинности и чистоты.

- Верно. Но нет ли у вас роз?

- Розы? В это время года? Откуда? В теплицах теперь выращиваются овощи. Да и вообще нигде ничего нет.

Гребер обошел прилавок. Наконец за каким-то венком в виде свастики он обнаружил букет нарциссов.

- Вот это подойдет!

Хозяйка вынула букет из вазы и дала стечь воде.

- К сожалению, придется завернуть цветы в газету. Другой упаковки у меня нет.

- Не беда.

Гребер заплатил за нарциссы и вышел. Он сразу же почувствовал себя как-то неловко с цветами в руках. Каждый прохожий, казалось, разглядывает его. Сначала он держал букет вверх ногами, потом зажал его под мышкой. При этом его взгляд упал на газету, в которую были завернуты цветы. Рядом с нарциссами он увидел физиономию какого-то военного с раскрытым ртом. Это был председатель чрезвычайного трибунала. Гребер вчитался в текст. Четырех человек казнили за то, что они уже не верили в победу Германии. Им отрубили головы топором. Гильотину давно упразднили: она оказалась слишком гуманным орудием. Гребер снял с цветов газету и выкинул ее.

Чиновник оказался прав: бюро регистрации браков помещалось в гимнастическом зале городской школы. Регистратор бюро сидел перед канатами для лазанья, нижние концы которых были прикреплены к стене. Между канатами Гребер увидел портрет Гитлера в мундире, а под ним - свастику с германским орлом. Греберу и Элизабет пришлось ждать. До них были на очереди немолодой солдат и женщина с золотой брошкой в виде парусной лодочки. Солдат волновался, женщина была спокойна. Она сочувственно улыбнулась Элизабет.

- А свидетели? - спросил чиновник. - Где ваши свидетели?

Солдат, запинаясь, что-то пробормотал. У него не было свидетелей.

- Я думал, когда женится фронтовик, они не нужны, - наконец произнес он.

- Этого еще не хватало! Нет, у нас во всем образцовый порядок.

Солдат обратился к Греберу.

- Может, ты нам пособишь, приятель? Ты и твоя фрейлейн? Ведь только подписать.

- Ну, ясно. А потом вы подпишете для нас. Я тоже не думал, что нужны свидетели.

- Кто же об этом помнит!

- Каждый, кому дороги обязанности гражданина, - резко заявил чиновник. Он, видимо, считал эту небрежность личным для себя оскорблением. - Может быть, вы и в бой идете без винтовок?

Солдат в недоумении уставился на него.

- Так там совсем другое дело. Свидетель-то ведь не оружие".

- Я и не утверждаю. Это всего-навсего сравнение. Ну, как же? Есть у вас свидетели?

- Вот этот военный и его дама.

Чиновник сердито посмотрел на Гребера. Он был явно недоволен, что все разрешилось так просто.

- А у вас бумаги в порядке? - спросил он Гребера с затаенной надеждой.

- Да. Мы и сами собираемся регистрироваться. Чиновник что-то пробурчал и взял документы. Он внес имена Элизабет и Гребера в книгу.

- Распишитесь здесь.

Все четверо поставили свои подписи.

- Поздравляю вас от имени фюрера, - холодно сказал чиновник солдату и его жене и повернулся к Греберу.

- А ваши свидетели?

- Вот, - Гребер указал на тех двоих.

Чиновник отрицательно покачал головой.

- Я могу признать только одного из них, - объяснил он.

- Почему же? Ведь нас вы признали.

- Вы еще не женаты. А эти двое уже супруги. Свидетелями могут быть два лица, не состоящие в родстве. Супруга таким лицом не считается.

Гребер не знал, прав чиновник или это придирка.

- Нет ли здесь кого-нибудь, кто бы мог явиться свидетелем? - спросил он. - Может быть, кто-нибудь из служащих?

- Я здесь не для того, чтобы подыскивать вам свидетелей, - со скрытым торжеством заявил чиновник. - Если у вас нет свидетелей, вам нельзя сочетаться браком.

Гребер оглянулся.

- В чем дело? - спросил пожилой человек, который, подойдя к ним, прислушивался к разговору. - Нужен свидетель? Возьмите меня.

Он встал рядом с Элизабет. Чиновник холодно посмотрел на него.

- Документы есть?

- Конечно. - Он небрежно вытащил из кармана паспорт и бросил на стол.

Чиновник посмотрел его, поднялся и гаркнул:

- Хайль Гитлер, господин обер-штурмбаннфюрер!

- Хайль Гитлер! - небрежно ответил обер-штурмбаннфюрер. - И прекратите эту комедию, понятно? Что это вам взбрело в голову так обращаться с солдатами?

- Слушаюсь, господин обер-штурмбаннфюрер! Пожалуйста, будьте любезны, распишитесь вот здесь.

Вторым свидетелем Гребера, оказывается, стал оберштурмбаннфюрер СС Гильдебрандт. Первым был сапер Клотц. Гильдебрандт крепко пожал руку Элизабет и Греберу, потом Клотцу и его жене. Чиновник достал из-за канатов для лазанья, похожих на веревки для повешения, два экземпляра книги Гитлера "Мейн кампф".

- Подарок государства, - кисло объяснил он, глядя вслед Гильдебрандту. - В штатском, - пробормотал он. - Как его узнаешь!

Направляясь к выходу, обе пары прошли мимо кожаного коня и брусьев.

- Тебе когда возвращаться? - спросил Гребер сапера.

- Завтра, - Клотц подмигнул. - Мы уж давно хотели пожениться. Зачем дарить деньги государству? Если со мной что случится, пусть хоть моя Мария будет обеспечена. Как ты считаешь?

- Верно.

Клотц расстегнул ранец. - Ты меня выручил, приятель. У меня есть тут отличная колбаса. Кушайте на здоровье! Не отказывайся, я из деревни, этого добра у меня хватает. Я было хотел дать тому чиновнику. Подумай, этакому стервецу!

- Вот уж ни за что бы не дал! - Гребер взял колбасу. - А ты бери книгу. Больше мне тебя отдарить нечем.

- Да ведь я получил такую же.

- Не беда, будут две. Одну отдашь жене.

Клотц повертел в руках книгу "Мейн кампф".

- Шикарный переплет, - сказал он. - А тебе она действительно не нужна?

- Нет, не нужна. У нас дома есть переплетенная в кожу с серебряными застежками.

- Тогда дело другое. Ну, прощай.

- Прощай.

Гребер нагнал Элизабет.

- Я нарочно не говорил Биндингу, чтоб он не навязался нам в свидетели, - сказал он. - Не хотелось, чтоб рядом с нашими стояла фамилия крейслейтера. И вот вместо него мы заполучили обер-штурмбаннфюрера СС. Такова судьба всех добрых намерений.

Элизабет рассмеялась.

- Зато ты променял библию национал-социализма на колбасу. Одно другого стоит.

Они перешли через рыночную площадь. Памятник Бисмарку, от которого остались только ноги, был снова водружен на постамент. Над церковью пресвятой девы Марии кружили голуби. Гребер посмотрел на Элизабет. "Мне бы полагалось сейчас быть очень счастливым", - подумал он, но не испытывал того, что ожидал.

Они лежали на небольшой лужайке в лесу за городом. Лиловая дымка висела между деревьями. По краям лужайки цвели примулы и фиалки. Пронесся легкий ветерок. Вдруг Элизабет поднялась и села.

- Что это там? Точно лес волшебный. Или, может, я сплю? Деревья будто одеты в серебро. Ты тоже видишь?

Гребер кивнул. - Похоже на мишуру.

- Что же это?

- Станиоль. Это очень тонко нарезанный алюминий. Вроде серебряной бумаги, в которую завертывают шоколад.

- Да. Это висит на всех деревьях! Откуда же он берется?

- Самолеты сбрасывают его целыми пачками, чтобы нарушить радиосвязь. Кажется, тогда нельзя установить, где они находятся, или что-то в этом роде. Тонко нарезанные полоски станиоля, медленно опускаясь, задерживают радиоволны и мешают им распространяться.

- Жаль, - сказала Элизабет. - Можно подумать, будто весь лес состоит из рождественских елок. Оказывается, и это война. А я-то надеялась, что нам удалось, наконец, убежать от нее.

Они смотрели на лес. Деревья были густо опутаны свисавшими с ветвей блестящими полосками, они сверкали, развеваясь на ветру. Лучи солнца пробивались сквозь облака, и лес становился лучезарной сказкой. И эти полоски, слетавшие вниз вместе с яростной смертью и пронзительным воем разрушения, теперь тихо висели, искрясь и сверкая на деревьях, и казались мерцающим серебром, воспоминанием о детских сказках или о рождественской елке.

Элизабет прижалась к Греберу.

- Пусть этот лес останется для нас таким, каким он кажется, не будем думать о том, какой он на самом деле.

- Хорошо.

Гребер вытащил из кармана шинели книгу, подаренную ему Польманом.

- Мы не можем отправиться в свадебное путешествие, Элизабет. Но Польман дал мне этот альбом с видами Швейцарии. Когда-нибудь, после войны, мы поедем туда и все наверстаем.

- Швейцария! Это где ночью горит свет?

Гребер открыл альбом.

- Нет, и в Швейцарии свет уже не горит. Я слышал в казарме, что мы предъявили ультиматум и потребовали затемнения. Швейцария была вынуждена его принять.

- Почему?

- Наши не возражали против света, пока мы один пролетали над Швейцарией. Но теперь над ней пролетают и другие. С бомбами для Германии. Если где-нибудь города освещены, летчикам легче ориентироваться. Вот почему.

- Значит, и это кончилось.

- Да. Но в одном мы по крайней мере можем быть уверены. Если мы после войны поедем в Швейцарию, все там будет в точности, как в этом альбоме. А относительно видов Италии или Франции, или Англии этого сказать нельзя.

- И насчет видов Германии.

- Да. Германии тоже.

Они начали перелистывать альбом.

- Горы, - сказала Элизабет. - Разве в Швейцарии нет ничего, кроме гор? Разве там нет теплых краев, нет юга?

- Есть! Вот, смотри, Итальянская Швейцария.

- Локарно. Это не там ли происходила знаменитая конференция? Когда решили, что войны больше не будет?

- Кажется, да.

- Недолго же оно выполнялось, это решение.

- Да. Вот Локарно. Посмотри. Пальмы, старинные церкви, а вот Лаго Маджиоре. А вот острова, азалии, мимозы, солнце, мир.

- Как называется это место?

- Порто Ронко.

- Хорошо, - сказала Элизабет и опять легла. - Мы запомним его... Мы туда поедем когда-нибудь. А теперь мне больше не хочется путешествовать.

Гребер захлопнул альбом. Он взглянул на мерцающее между веток серебро и обнял Элизабет за плечи. Он ощутил ее всю, и вдруг увидел лесную землю, и траву, и стебли ползучих растений, и какой-то красноватый цветок с узкими нежными лепестками. Они росли, росли, пока не заслонили весь горизонт, и глаза Гребера закрылись. Ветер умер. Быстро темнело. Издали донеслись едва слышные раскаты. "Артиллерия, - подумал Гребер в полусне, - но откуда? Где я? Где фронт?" А потом с облегчением почувствовал, что Элизабет рядом. "Где же здесь артиллерийские позиции? Должно быть, учебные стрельбы".

Элизабет пошевелилась.

- Что они? - пробормотала она. - Бомбят или летят дальше?

- Нет, это не самолеты.

Раскаты не прекращались, Гребер приподнялся и прислушался.

- Это не бомбы, и не артиллерия, и не самолеты, Элизабет, - сказал он. - Это гроза.

- А для грозы не рановато?

- Для нее не существует расписаний.

Они увидели первые молнии, которые показались им бледными и искусственными после гроз, создаваемых людьми, да и гром едва ли мог сравниться с гулом летящей эскадрильи самолетов, не говоря уже о грохоте бомбежки.

Пошел дождь. Они побежали через лужайку и спрятались под елями. Тени, казалось, бежали вместе с ними. Шум дождя в кронах деревьев напоминал аплодисменты далекой толпы; при тусклом свете Гребер увидел, что в волосах Элизабет запутались серебристые нити, соскользнувшие с веток. Волосы казались сетью, в которой запутались молнии.

Гребер и Элизабет вышли из лесу и добрались до трамвайной остановки. Под навесом толпились люди. Среди них было несколько молодых эсэсовцев, они принялись разглядывать Элизабет.

Через полчаса дождь прекратился.

- Не пойму, где мы, - сказал Гребер. - В какую сторону нам идти?

- Направо.

Они перешли улицу и свернули в полутемную аллею какого-то бульвара, где длинная вереница людей в полосатой одежде укладывали трубы. Элизабет вдруг выпрямилась, сошла с аллеи и направилась к рабочим. Медленно, почти вплотную проходила она мимо, всматриваясь в каждого, будто искала кого-то. Теперь Гребер заметил на куртках у этих людей номера; вероятно, заключенные из концлагеря, догадался он. Они работали молча, торопливо, не поднимая глаз. Головы их напоминали черепа мертвецов, одежда болталась на тощих телах. Двое изнемогших от усталости заключенных лежали возле забитого досками ларька, где раньше продавали сельтерскую воду.

- Эй! - крикнул какой-то эсэсовец. - Убирайтесь отсюда. Здесь ходить запрещено!

Элизабет сделала вид, что не слышит. Она только ускорила шаг, заглядывая на ходу в мертвенные лица заключенных.

- Назад! Эй вы! Мадам! Вернитесь! Живо! Черт! Не слышите, что ли?

Чертыхаясь, подбежал эсэсовец.

- В чем дело? - спросил Гребер.

- В чем дело? Что вы, оглохли или уши заложило?

Гребер увидел, что подходит второй эсэсовец. Это был обершарфюрер. Позвать Элизабет Гребер не решался, он знал, что она не вернется.

- Мы ищем одну вещичку, - сказал он эсэсовцу.

- Что? А ну, говорите!

- Мы вещичку потеряли... брошку... Кораблик с брильянтами. Проходили вчера поздно вечером и, верно, обронили. Вам не попадалась?

- Что?

Гребер повторил свою ложь. Он видел, что Элизабет уже прошла половину шеренги.

- Здесь ничего не находили, - заявил обершарфюрер.

- Да он просто зубы нам заговаривает, - сказал эсэсовец. - Ваши документы!

Гребер молча посмотрел на него. Он с удовольствием избил бы этого молодчика. Тому было не больше двадцати лет. "Штейнбреннер, - подумал Гребер. - Или Гейни. Все они одного поля ягоды".

- У меня не только есть документы, но даже очень хорошие, - сказал он наконец. - А кроме того, оберштурмбаннфюрер Гильдебрандт - мой близкий друг, если это вас интересует.

Эсэсовец иронически рассмеялся.

- Еще что? Может, и фюрер?

- Нет, насчет фюрера не скажу.

Элизабет почти дошла до конца шеренги. Гребер медленно стал вытаскивать из кармана свое брачное свидетельство.

- Подойдите-ка со мной к фонарю. Читайте, вот. Видите подписи моих свидетелей? И число? Сегодняшнее. Вопросы есть?

Эсэсовец уставился на документы. Обершарфюрер заглядывал через его плечо.

- Да, это подпись Гильдебрандта, - подтвердил он. - Я ее знаю. Но вы все-таки не имеете права ходить здесь. Это запрещено. Ничего не поделаешь. Очень жаль, что брошка пропала.

Элизабет уже прошла до конца шеренги.

- Мне тоже, - ответил Гребер. - Мы, конечно, не будем больше искать, раз это запрещено. Приказ есть приказ.

Он двинулся вперед, желая догнать Элизабет. Но обершарфюрер не отставал от него.

- Может быть, мы еще найдем вашу брошку. Куда ее послать?

- Гильдебрандту, это будет проще всего.

- Хорошо, - сказал обершарфюрер с уважением. - А вы ничего не нашли? - спросил он Элизабет.

Она с недоумением посмотрела на него, будто только что проснулась.

- Я рассказал обершарфюреру про брошку, которую мы здесь потеряли, - быстро сказал Гребер. - Если ее найдут, то доставят Гильдебрандту.

- Спасибо, - удивленно сказала Элизабет.

Обершарфюрер посмотрел ей в лицо и кивнул.

- Положитесь на нас! Мы, эсэсовцы, истинные рыцарь.

Элизабет взглянула на заключенных. Обершарфюрер перехватил ее взгляд.

- Если кто-нибудь из этих негодяев посмел ее припрятать, все равно найдем, - галантно заверил он Элизабет. - Будем допытываться, пока из них дух вон...

Элизабет вздрогнула.

- Я не уверена, что потеряла ее именно здесь. Может быть, и в лесу. Я даже думаю, что скорее всего там.

Обершарфюрер ухмыльнулся. Она покраснела.

- Да, скорее всего в лесу, - повторила она.

Обершарфюрер ухмыльнулся еще шире.

- За лес мы не отвечаем.

Гребер стоял так близко к одному согнувшемуся заключенному, что увидел совсем рядом его костлявый череп. Он сунул руку в карман, достал пачку сигарет и, отвернувшись, уронил ее к ногам заключенного.

- Большое спасибо, - сказал он обершарфюреру. - Завтра мы поищем в лесу. Возможно, мы ее там потеряли.

- Не стоит благодарности. Хайль Гитлер! Сердечно поздравляю с законным браком!

- Спасибо.

Они молча шли рядом, пока заключенные совершенно не скрылись из виду. В прояснившемся небе, точно стая фламинго, плыли перламутровые и розовые облака.

- Зря я это сделала, - сказала Элизабет. - Я знаю.

- Ничего. Так уж человек устроен. Не успеет избавиться от одной опасности, как опять готов рисковать.

Она кивнула.

- Ты спас нас этой брошкой. И Гильдебрандтом. Ты в самом деле мастер врать.

- Это единственное, - сказал Гребер, - чему за последние десять лет мы научились в совершенстве. А теперь пошли домой. Наконец-то у меня есть абсолютное, подкрепленное документом право поселиться в твоей квартире. Место в казарме я потерял, а днем ушел и от Альфонса; теперь я, наконец, хочу домой. Хочу с комфортом нежиться в постели, когда ты завтра утром будешь спешить на фабрику, чтобы заработать для семьи кусок хлеба.

- Мне завтра не надо на фабрику. У меня отпуск на два дня.

- И об этом ты говоришь мне только сейчас?

- Я даже хотела сказать завтра утром.

Гребер покачал головой.

- Пожалуйста, без сюрпризов! У нас нет времени на это. Мы должны пользоваться каждой минуткой и быть счастливы. Вот и начнем сейчас же. Дома все есть для завтрака? Или...

- Есть, все есть.

- Хорошо. Мы будем Завтракать очень шумно. Если хочешь, можно даже завести Гогенфриденбергский марш. А если фрау Лизер в пылу благородного негодования влетит к нам в комнату, мы огорошим ее, сунем ей в нос наше брачное свидетельство. У нее глаза на лоб полезут, когда она увидит подпись нашего свидетеля-эсэсовца.

Элизабет улыбнулась.

- А может, она и не будет скандалить. В тот раз, передавая мне твой сахар, она заявила, что ты очень порядочный молодой человек. Одному богу известно, откуда такая перемена! Ты не знаешь?

- Понятия не имею. Разве что ее сумели подкупить. Это второе, чему за последние десять лет мы научились в совершенстве.

20

Бомбежка началась в полдень. День был пасмурный и теплый, во влажном воздухе чувствовалось весеннее пробуждение жизни. Тучи висели низко, и вспышки взрывов взлетали к ним, будто земля швыряла их против невидимого противника, чтобы его собственным оружием заставить его же ринуться в водоворот огня и разрушения.

Был час обеденного перерыва, на улицах царило оживление. Какой-то дежурный противовоздушной обороны указал Греберу ближайшее убежище. Гребер предполагал, что дело ограничится тревогой, но, услыхав грохот первых взрывов, стал проталкиваться сквозь толпу, пока не добрался до выхода из убежища. В ту минуту, когда дверь снова открыли, чтобы впустить еще несколько человек, он выскочил на улицу.

- Назад! - крикнул дежурный. - Оставаться на улице запрещено. Разрешается только дежурным.

- Я дежурный.

Гребер побежал к фабрике. Он не знал, удастся ли ему увидеть Элизабет, но хотел по крайней мере попытаться увести ее, так как понимал, что фабрики - главная цель при налетах.

Гребер свернул за угол. Внезапно в конце улицы, прямо перед ним, медленно поднялся дом и развалился в воздухе на куски. Куски эти беззвучно и неторопливо падали наземь. Гребер бросился в водосток и зажал уши. Следующая взрывная волна схватила его, подобно гигантской руке, и властно отшвырнула на несколько метров. Камни градом сыпались вокруг него и тоже падали беззвучно среди несмолкающего грохота. Гребер встал, покачнулся, сильно тряхнул головой, подергал себя за уши и стукнул по лбу, стараясь восстановить ясность мыслей. С каждым мгновением улица все больше превращалась в море бушующего огня. Пройти здесь было невозможно, и он повернул назад.

Какие-то люди бежали ему навстречу. Рты у них были раскрыты, в глазах застыл ужас. Они кричали, но он их не слышал. Подобно взбудораженным глухонемым, они проносились мимо него. Последним проковылял какой-то инвалид на деревянной ноге; он тащил большие часы-кукушку, и гири волочились следом. За ним, прижимаясь к земле, бежала овчарка. На углу улицы Гребер увидел девочку лет пяти. Она стояла, крепко прижимая к себе грудного младенца. Гребер остановился.

- Беги скорей в убежище! - крикнул он. - Где твои родители? Почему они бросили тебя здесь?

Девочка даже не взглянула на него. Она опустила голову и прильнула к стене. Вдруг Гребер увидел дежурного противовоздушной обороны, который беззвучно кричал ему что-то. Гребер тоже крикнул в ответ, но не услышал себя. Дежурный продолжал беззвучно кричать и делал какие-то знаки. Гребер отрицательно покачал головой и указал на обоих детей. То была поистине пантомима призраков. Тогда дежурный одной рукой попытался удержать его, а другой схватил девочку. Но Гребер вырвался. Среди всего этого безумия ему на миг показалось, будто он стал совершенно невесом и может совершать гигантские прыжки, и сейчас же вслед за тем - будто весь он из мягкого свинца и огромные молоты расплющивают его в лепешку.

Над его головой, словно неуклюжая ископаемая птица, проплыл шкаф с открытыми дверцами. Мощная взрывная волна подхватила Гребера и закружила его, языки пламени вырвались из земли, ослепительно желтая пелена затянула небо, и, раскалившись добела, оно обрушилось на землю. Гребер почти задохнулся от жара, легкие его, казалось, были сожжены, он упал как подкошенный, сдавил голову руками и задержал дыхание так, что голова чуть не лопнула, потом посмотрел вокруг. Сквозь слезы и жжение, сначала расплывчато, а потом все яснее у него перед глазами медленно встала картина: расколотая, покрытая пятнами кирпичная стена, нависшая над лестницей, вздыбленное разбитыми ступенями тело пятилетней девочки, короткая клетчатая юбочка задрана вверх, ноги раскинуты и обнажены, руки вытянуты, как у распятой, грудь пронзена прутом от железных перил, и конец его торчит из спины. А в стороне, словно у него стало гораздо больше суставов, чем при жизни, в нелепой позе - дежурный, без головы, тело скрючено, ноги закинуты за плечи, будто у мертвого акробата, изображающего человека без костей. Грудного младенца не было видно, его, должно быть, отбросило куда-то бешеным шквалом, который теперь уже повернул назад, горячий и обжигающий, гоня перед собой клубы огня.

- Гады, гады! Проклятые гады! - услышал Гребер чей-то голос совсем рядом, посмотрел вверх, оглянулся вокруг и понял, что кричит он сам.

Он вскочил и побежал дальше. Он не помнил, как добрался до площади, где стояла фабрика. Кажется, она уцелела, только справа виднелась свежая воронка. Низкие серые здания не пострадали. Фабричный дежурный противовоздушной обороны задержал его.

- Здесь моя жена! - кричал Гребер. - Впустите меня!

- Запрещено. Ближайшее убежище на той стороне площади.

- Черт возьми, что только не запрещено в этой стране! Убирайтесь, или...

Дежурный показал на задний двор, где был расположен небольшой плоский блиндаж из железобетона.

- Там пулеметы, - сказал дежурный, - и охрана. Такие же сволочи солдаты, как и ты. Иди, коли охота, чертова морда.

Дальнейших объяснений Греберу не требовалось: пулеметы простреливали весь двор.

- Охрана! - воскликнул он с яростью. - А зачем? Скоро будете собственное дерьмо охранять! Преступники у вас там, что ли? Или проклятые шинели караулить надо?

- А то нет, - презрительно ответил дежурный, - Мы здесь не только шинели шьем. И работают у нас не одни только бабы. В цехе боеприпасов - несколько сот заключенных из концлагеря. Уразумел, окопная дура?

- Допустим. Как здесь насчет убежищ?

- Плевать на твои убежища! Они не для меня. Мне ведь все равно торчать снаружи. А вот что будет с моей женой в городе?

- А убежища здесь надежные?

- Еще бы! Люди ведь фабрике нужны. Ну, все, а теперь проваливай. На улице болтаться никому не разрешается. Нас уже заметили. Тут строго следят, чтобы никакого саботажа.

Грохот мощных взрывов немного ослабел, хотя зенитки не смолкали. Гребер побежал назад через площадь, но он бросился не в ближайшее убежище, а укрылся в свежей воронке на конце площади. Вонь в ней стояла такая, что он чуть не задохся. Не выдержав, он подполз к краю воронки и лег, не спуская глаз с фабрики. "Здесь, в тылу, война совсем иная, - подумал он. - На фронте каждому приходится бояться только за себя; если у кого брат в этой же роте, так и то уж много. А здесь у каждого семья, и стреляют, значит, не только в него: стреляют в одного, а отзывается у всех. Это двойная, тройная и даже десятикратная война". Он вспомнил труп пятилетней девочки и другие бесчисленные трупы, которые ему приходилось видеть, вспомнил своих родителей и Элизабет и почувствовал, как его словно судорогой свело, весь он был охвачен ненавистью к тем, кто все это затеял; эта ненависть не побоялась перешагнуть через границы его собственной страны и знать ничего не хотела о справедливости и всяких доводах "за" и "против".

Начался дождь. Капли, подобно серебристому потоку слез, падали сквозь вонючий, отравленный воздух. Они вспыхивали и, искрясь, окрашивали землю в темный цвет.

А потом появились новые эскадрильи бомбардировщиков.

Греберу показалось, будто кто-то разрывает ему грудь. Это уж был не рев моторов, а какое-то неистовство. Вдруг часть фабрики, черная на фоне веерообразного снопа пламени, поднялась в воздух и развалилась, точно под землей какой-то великан подбрасывал вверх игрушки.

Гребер сначала с ужасом уставился на окно, вспыхнувшее белым, желтым и зеленым светом, а затем метнулся обратно к воротам.

- Чего тебе опять? - заорал дежурный. - Не видишь, в нас угодило!

- Куда? В какой цех? Где шьют шинели?

- Шинели? Ерунда. Шинельный гораздо дальше.

- Верно? Моя жена...

- А поди ты к... со своей женой. Они все в убежище, Тут у нас куча раненых и убитых. Не до тебя.

- Как, раненые и убитые? Ведь все в убежище?

- Да это же другие. Из концлагеря. Их никуда не уводят, ясно? Может, воображаешь, для них специальные убежища построили?

- Нет, - сказал Гребер. - Этого я не воображаю.

- То-то. Наконец заговорил разумно. А теперь убирайся. Ты старый вояка, тебе не годится быть такой размазней. К тому же все кончилось. Может, на сегодня и совсем.

Гребер посмотрел вверх. Слышно было только хлопанье зениток.

- Послушай, приятель, - сказал он. - Мне бы только узнать, что шинельный цех не пострадал! Пусти меня туда или узнай сам. Неужели у тебя нет жены?

- Есть, конечно. Я же тебе говорил. Думаешь, у меня сердце не болит?

- Тогда узнай! Сделай это, и с твоей женой наверняка ничего не случится.

Дежурный взглянул на Гребера и покачал головой.

- Ты, видно, и впрямь рехнулся. Вообразил себя господом богом.

Он пошел в свою дежурку и быстро вернулся.

- Звонил. Шинели в порядке. Прямое попадание только в присланных из концлагеря. Ну, а теперь проваливай! Женат-то давно?

- Пять дней.

Дежурный неожиданно ухмыльнулся.

- Чего ж сразу не сказал! Другое дело!

Гребер поплелся назад. "Мне хотелось иметь что-то, что могло бы меня поддержать, - подумал он. - Но я не знал другого: имея это, становишься уязвим вдвойне".

Все кончилось. В городе, полном огня, стоял нестерпимый запах пожарища и смерти. Пламя, красное и зеленое, желтое и белое, то змейками пробивалось сквозь рухнувшие стелы, то вдруг беззвучно вздымалось над крышами, то почти нежно лизало уцелевшие фасады, прижимаясь к ним вплотную, пугливо и осторожно обнимая их, то бурно вырывалось из зияющих окон. Кругом неистовствовали снопы огня, стены огня, вихри огня. Валялись обуглившиеся мертвецы, охваченные пламенем люди с криками выбегали из домов и неистово метались, кружились, пока без сил не падали на землю, ползали, задыхались. А потом они уже только содрогались и хрипели, распространяя вокруг себя запах горелого мяса.

- Живые факелы! - сказал кто-то рядом с Гребером. - И спасти их нельзя. Сгорят живьем. Этот проклятый состав в зажигательных бомбах опрыскивает человека и прожигает все насквозь - кожу, мясо, кости.

- А разве нельзя сбить огонь?

- Для каждого понадобился бы специальный огнетушитель. Да и то, пожалуй, не помогло бы. Ведь это чертово зелье сжигает все. Как они кричат!

- Уж лучше пристрелить сразу, если нельзя спасти.

- Попробуй, пристрели! Тебя живо вздернут. Да и не попадешь - мечутся как безумные! В том-то и вся беда, что они мечутся. Оттого и пылают, как факелы. Все дело в ветре, понимаешь? Они бегут и поднимают ветер, а ветер раздувает пламя. Один миг - и человек запылал!

Гребер посмотрел на говорившего. Надвинутая на лоб каска, а под ней глубокие глазницы и рот, в котором недостает многих зубов.

- Что ж, по-твоему, им следует стоять спокойно?

- Говоря отвлеченно, это было бы разумнее. Стоять или попытаться затушить пламя одеялами, или чем-нибудь еще. Но у кого тут окажутся под рукой одеяла? Кто об этом думает? И кто может стоять спокойно, когда он горит?..

- Никто. А ты, собственно, откуда? Из ПВО?

- Да ты что? Я из похоронной команды. Раненых, конечно, тоже подбираем, если попадутся. А вот и наш фургон. Наконец-то!

Гребер увидел едва двигавшийся между развалинами фургон, запряженный сивой лошадью.

- Постой, Густав! - крикнул тот, что разговаривал с Гребером. - Здесь не проедешь. Придется перетаскивать. Носилки есть?

- Есть. Две пары.

Гребер пошел с ними. За кирпичной стеной он увидел мертвецов. "Как на бойне, - подумал он. - Нет, не как на бойне: там хоть существует какой-то порядок, там туши разделаны по правилам, обескровлены и выпотрошены. Здесь же убитые растерзаны, раздроблены на куски, опалены, сожжены". Клочья одежды еще висели на них: рукав шерстяного свитера, юбка в горошек, коричневая вельветовая штанина, бюстгальтер и в нем черные окровавленные груди. В стороне беспорядочной кучей лежали изуродованные дети. Бомба попала в убежище, оказавшееся недостаточно пробным. Руки, ступни, раздавленные головы с еще уцелевшими кое-где волосами, вывернутые ноги и тут же - школьный ранец, корзинка с дохлой кошкой, очень бледный мальчик, белый, как альбинос, - мертвый, но без единой царапины, как будто в него еще не вдохнули душу и он ждет, чтобы его оживили. А возле - почернелый труп, обгоревший не очень сильно, но равномерно, если не считать одной ступни, багровой и покрытой пузырями. Нельзя было понять, мужчина это или женщина, - половые органы и грудь сгорели. Золотое кольцо ярко сверкало на черном сморщенном пальце.

- Глаза, - сказал кто-то. - Даже глаза выгорают.

Трупы погрузили в фургон.

- Линда, - повторяла какая-то женщина, шедшая за носилками. - Линда! Линда!

Солнечные лучи пробились сквозь тучи. Мокрый от дождя асфальт слабо мерцал. Свежая листва на уцелевших деревьях блестела. После дождя свет казался особенно ярким и сильным.

- Этого нельзя простить, никогда, - сказал кто-то позади Гребера.

Он обернулся. Женщина в красивой кокетливой шляпке, не отрываясь, смотрела на детей.

- Никогда! - повторила она. - Никогда! Ни на этом свете, ни на том.

Подошел патруль.

- Разойдись! Не задерживайся! А ну, разойдись! Марш!

Гребер пошел дальше. Чего нельзя простить? - размышлял он. После этой войны так бесконечно много надо будет прощать и нельзя будет простить! На это не хватит целой жизни. Он видел немало убитых детей, больше, чем здесь, - он видел их повсюду: во Франции, в Голландии, в Польше, в Африке, в России, и у всех этих детей, не только у немецких, были матери, которые их оплакивали. Но зачем думать об этом? Разве сам он не кричал всего час тому назад, обращаясь к небу, в котором гудели самолеты: "Гады, гады!"

Дом, где жила Элизабет, уцелел, но зажигательная бомба попала в один из соседних, пламя перекинулось на два других, и теперь уже занялись крыши всех трех домов.

Привратник стоял на улице.

- Почему не тушат? - спросил его Гребер.

Тот сделал рукою жест, словно охватывая широкой дугой весь город.

- Почему не тушат? - переспросил привратник.

- Воды нет, что ли?

- Вода-то есть. Да напора нет. Чуть капает. Да и к огню никак не подберешься. Крыша вот-вот обвалится.

Посреди улицы стояли кресла, чемоданы, птичья клетка с кошкой, валялись картины, узлы с одеждой. Из окон нижнего этажа потные, возбужденные люди выкидывали на улицу вещи, закатанные в перины и подушки. Другие бегали вверх и вниз по лестницам.

- Как вы думаете, дом сгорит дотла? - спросил Гребер привратника.

- Да уж наверно, если пожарные не подоспеют. Слава богу, ветер-не сильный. На верхнем этаже открыли все краны и убрали легко воспламеняющиеся вещи. Больше ничего сделать нельзя. Кстати, где же обещанные вами сигары? С удовольствием выкурил бы одну.

- Завтра принесу, - ответил Гребер. - Завтра непременно.

Он посмотрел вверх, на окна Элизабет. Огонь пока не угрожал ее квартире непосредственно: до нее оставалось еще два этажа. В соседнем окне Гребер увидел мечущуюся фрау Лизер. Она увязывала узел, видимо, с постелью.

- Пойду соберу вещи, - сказал Гребер. - Это не помешает.

- Не помешает, - подтвердил привратник.

Какой-то мужчина в пенсне спускался по лестнице с тяжелым чемоданом и больно ударил им Гребера по ноге.

- Извините, пожалуйста, - вежливо проговорил мужчина, ни к кому не обращаясь, и побежал дальше.

Дверь в квартиру была открыта, коридор завален узлами. Фрау Лизер, прикусив губу, со слезами на глазах прошмыгнула мимо Гребера. Он вошел в комнату Элизабет и закрыл за собой дверь.

Сел в кресло у окна, осмотрелся. Его поразил царивший в комнате неожиданный, удивительно далекий от всего, что творилось снаружи, покой. Гребер посидел немного, не двигаясь, ни о чем не думая. Потом принялся искать чемоданы. Нашел два под кроватью и стал прикидывать, что именно следует взять.

Прежде всего надо было уложить платья Элизабет. Он вынул из шкафа те, которые счел наиболее необходимыми. Потом открыл комод и достал белье и чулки. Маленькую связку писем засунул между туфлями. С улицы до него донеслись шум и крики. Он выглянул в окно. Однако то были не пожарные, а жильцы, выносившие свои вещи. Он увидел женщину в норковом манто, сидевшую в красном плюшевом кресле перед разрушенным домом и крепко прижимавшую к себе маленький чемоданчик. "Наверно, ее драгоценности", - подумал Гребер и решил поискать по ящикам драгоценности Элизабет. Нашел несколько мелких вещиц - тонкий золотой браслет и старинную брошку с аметистом. Он взял и золотое платье. Прикасаясь к вещам Элизабет, он ощущал какую-то особенную нежность - нежность и легкий стыд, как будто делал что-то недозволенное.

Положив фотографию отца Элизабет сверху во второй чемодан, он запер его. Потом опять сел в кресло и еще раз осмотрелся. И снова удивительный покой, царивший в комнате, охватил его. Вдруг ему пришло в голову, что надо взять с собой и постельные принадлежности. Он закатал перины и подушки в простыни и связал, как фрау Лизер. Опустив узел на пол, он заметил за кроватью свой ранец, о котором совсем позабыл. Когда Гребер стал его вытаскивать, из него выпила каска и покатилась по полу, гремя, будто кто-то стучал внизу. Гребер долго смотрел на нее. Потом ногой отпихнул к вещам, сложенным у двери, и снес все вниз.

Дома медленно догорали. Пожарные так и не появились: несколько жилых домов не имели никакого значения. В первую очередь тушили заводы. К тому же, огнем была объята едва ли не четверть города.

Обитатели домов спасли столько, сколько успели вынести, и теперь не знали, что делать со своим добром. Не было ни транспорта, ни пристанищ. На некотором расстоянии от горящих домов улицу оцепили. По обеим ее сторонам громоздился всякий скарб.

Тут были плюшевые кресла, кожаная кушетка, стулья, кровати, детская колыбель. Какое-то семейство вынесло кухонный стол и четыре стула и теперь уселось вокруг него. Другое отгородило себе уголок и защищало его, как свою собственность, от каждого, кто хотел в него вторгнуться. Привратник устроился тут же, в шезлонге, обитом материей с турецким рисунком, и заснул. У одной из стен дома стоял большой портрет Гитлера, принадлежавший фрау Лизер. Сама она, держа дочь на коленях, сидела на узле с постелью.

Гребер вынес из комнаты Элизабет старинное кресло и уселся в него. Рядом он поставил чемоданы, ранец и другие вещи. Он попытался было снести их в один из уцелевших домов. В двух квартирах ему даже не открыли, хотя в окнах виднелись лица жильцов, в другие его не впустили, там было уже битком набито. В последней квартире какая-то женщина накричала на него:

- Выдумали еще! А потом и жить здесь останетесь!

Тогда Гребер отказался от поисков. Вернувшись к вещам, он обнаружил, что исчез сверток с хлебом и провизией. Позже он заметил, что семейство, сидевшее за столом, украдкой ест. Отвернувшись, они время от времени что-то совали в рот, но это могла быть и их собственная провизия, которой они ни с кем не хотели делиться.

Вдруг он увидел Элизабет. Она пробралась через оцепление и теперь стояла на виду, озаренная отблесками пожара.

- Сюда, Элизабет! - крикнул он и вскочил.

Она обернулась, но заметила его не сразу. Фигура ее темнела на фоне огня, только волосы светились.

- Сюда! - крикнул он еще раз и замахал рукой.

Она подбежала к нему.

- Это ты? Слава богу.

Он обнял ее.

- Я не мог пойти на фабрику встретить тебя. Пришлось сторожить вещи.

- Я решила - с тобой что-то случилось.

- Почему же со мной должно было что-то случиться?

Она прерывисто дышала, прижавшись к его груди.

- Черт меня побери, об этом ведь я и не подумал, - проговорил он ошеломленно. - Я боялся только за тебя.

Она взглянула на него.

- Что здесь происходит?

- Да вот, дом загорелся, началось с крыши.

- А с тобой - ничего? Я боялась только за тебя.

- А я за тебя. Сядь сюда. Отдохни.

Она все еще не могла отдышаться. Гребер увидел у края тротуара ведро и рядом чашку. Он подошел, зачерпнул воды и подал Элизабет.

- На, выпей глоток.

- Эй вы? Это наша вода! - крикнула какая-то женщина.

- И наша чашка, - добавил двенадцатилетний веснушчатый мальчик.

- Пей, - сказал Гребер Элизабет и обернулся. - А как насчет воздуха? Он тоже ваш?

- Отдай им воду и чашку, - сказала Элизабет. - Или лучше вылей ведро им на голову.

Гребер поднес чашку к ее губам.

- Ну нет! Выпей. Ты бежала?

- Да, всю дорогу.

Гребер подошел к ведру. Женщина, поднявшая крик из-за воды, принадлежала к тому семейству, что сидело за кухонным столом. Он зачерпнул вторую чашку, выпил ее до дна и поставил на место. Никто не сказал ни слова; но пока Гребер возвращался, мальчик подбежал к ведру, схватил чашку и поставил ее на стол.

- Свиньи, - заявил привратник, обращаясь к сидевшим за столом. Он проснулся, зевнул и тут же снова улегся. Крыша первого дома обвалилась.

- Вот вещи, которые я вынес, - сказал Гребер. - Тут почти все твои платья, фотография твоего отца и постель. Могу попытаться вытащить кое-какую мебель. Еще не поздно.

- Оставайся. Пусть горит.

- Отчего? Еще есть время.

- Пусть горит. Тогда всему конец. Так надо.

- Чему конец?

- Прошлому. Нам с ним нечего делать. Оно нас только связывает. Даже хорошее, что в нем было. Нам надо начинать все заново. Наше прошлое обанкротилось. К нему нет возврата.

- Но мебель ты могла бы продать.

- Здесь? - Элизабет огляделась. - Не можем же мы устроить на улице аукцион. Посмотри, мебели слишком много, а квартир слишком мало. И так будет еще очень долго.

Снова пошел дождь. Он падал крупными теплыми каплями. Фрау Лизер раскрыла зонтик. Какая-то женщина, спасшая от огня соломенную шляпу с цветами и для удобства нацепившая ее на себя, теперь сняла ее и сунула под платье. Привратник проснулся и чихнул. Гитлер на писанной маслом картине фрау Лизер проливал слезы под дождем. Отстегнув от ранца плащ-палатку и шинель, Гребер набросил шинель на плечи Элизабет, а плащ-палаткой прикрыл вещи.

- Надо подумать, где провести эту ночь, - сказал он.

- Возможно, дождь потушит пожар. А где будут спать остальные?

- Не знаю. Об этой улице словно забыли.

- Переночуем здесь. У нас есть все, что надо, - постели, шинель, плащ-палатка.

- А ты сможешь здесь спать?

- Думаю, когда человек устал, он может спать везде.

- У Биндинга есть свободная комната. Но туда ведь ты идти не захочешь?

Элизабет отрицательно покачала головой.

- Потом есть еще Польман, - продолжал Гребер. - В его катакомбах место найдется. Я спрашивал его несколько дней назад. А все временные помещения для пострадавших, наверно, переполнены - если они вообще существуют.

- Подождем. Наш этаж еще не горит.

Закутавшись в шинель, Элизабет сидела под дождем, но не казалась подавленной.

- Хорошо бы чего-нибудь выпить, - сказала она. - Не воды, конечно.

- Кое-что у нас найдется. Когда я укладывал вещи, между книгами мне попалась бутылка водки. Мы, видно, о ней забыли.

Гребер развязал узел с постелью. Бутылка была запрятана в перину, поэтому она и не попалась под руку вору. Там же был и стаканчик.

- Вот. Но пить надо осторожно, чтобы другие не заметили. А то фрау Лизер, пожалуй, донесет, что мы издеваемся над национальным бедствием.

- Если хочешь, чтобы люди ничего не заметили, не надо осторожничать. Этому я уже научилась. - Элизабет взяла стаканчик и отпила. - Чудесно, - сказала она. - Именно то, что мне было нужно. Прямо как в летнем кафе. И сигареты у тебя есть?

- Захватил сколько было.

- Хорошо. Значит, у нас есть все, что нужно.

- Может быть, все-таки вытащить кой-какую мебель?

- Тебя все равно не пустят наверх. Да и на что она нам? Не станем же мы тащить ее с собой туда, где сегодня будем ночевать.

- Один может ее стеречь, пока другой поищет пристанища.

Элизабет покачала головой и допила водку. В эту минуту крыша ее дома рухнула. Стены, казалось, покачнулись, и вслед за тем провалился пол верхнего этажа. Жильцы на улице завопили. Из окон брызнули искры. Языки пламени взвились по гардинам.

- Наш этаж еще держится, - сказал Гребер.

- Теперь уж недолго, - возразил кто-то за его спиной.

Гребер обернулся.

- Почему?

- А почему вам должно повезти больше, чем нам? Я прожил на том этаже двадцать три года, молодой человек. И вот теперь он горит. Почему не сгореть и вашему?

Гребер посмотрел на говорившего. Тот был тощ и лыс.

- Я полагал, что это дело случая и не имеет отношения к морали.

- Нет, это имеет отношение к справедливости. Если вы вообще понимаете, что значит это слово.

- Не очень ясно. Но это не моя вина, - Гребер усмехнулся. - Вам, должно быть, нелегко живется, если вы все еще верите в справедливость. Налить стаканчик? Лучше выпейте, нет смысла без толку-возмущаться.

- Спасибо. Оставьте водку себе. Она еще вам пригодится, когда ваша собственная конура заполыхает.

Гребер спрятал бутылку.

- Пари, что не заполыхает?

- Что?

- Я спрашиваю, хотите держать пари?

Элизабет рассмеялась. Лысый уставился на них.

- Пари, нахальный мальчишка? А вам, фрейлейн, еще и весело? Поистине, как низко мы пали.

- А почему бы ей не смеяться? - сказал Гребер. - Смеяться ведь лучше, чем плакать. Особенно, если и то и другое бесполезно.

- Молиться вам следовало бы, вот что!

Верхняя часть стены обвалилась внутрь. Она проломила пол над этажом Элизабет. Фрау Лизер, сидя под своим зонтом, начала судорожно всхлипывать. Семейство за кухонным столом варило на спиртовке эрзац-кофе. Женщина, сидевшая в плюшевом кресле, принялась укрывать его спинку газетами, чтобы оно не попортилось от дождя. Ребенок в коляске плакал.

- Вот он и рушится, наш двухнедельный приют, - сказал Гребер.

- Справедливость торжествует! - с удовлетворением заявил лысый.

- Надо было держать пари, теперь бы выиграли.

- Я не материалист, молодой человек.

- Почему же вы так плачетесь о вашей квартире?

- Это был мой дом! Вам этого, верно, не понять.

- Нет, не понять. Германская империя слишком рано сделала из меня всесветного бродягу.

- За это вы должны быть благодарны ей, - лысый прикрыл рот рукой, словно силясь что-то проглотить. - Впрочем, сейчас я бы не отказался от стаканчика водки.

- Поздно хватились. Лучше молитесь.

Из окна комнаты фрау Лизер вырвалось пламя.

- Письменный стол тоже сгорит. Письменный стол доносчицы, со всем, что в нем есть.

- Надеюсь. Я выплеснул на него целую бутылку керосина. Что же нам теперь делать?

- Искать ночлег. А не найдем, переночуем где-нибудь на улице.

- На улице или в парке, - Гребер взглянул на небо. - От дождя у меня есть плащ-палатка. Правда, защита не слишком надежная. Но, может, мы найдем где укрыться. А как же нам быть с креслом и книгами?

- Оставим здесь. А если уцелеют, завтра подумаем.

Гребер надел ранец и взвалил на плечо узел с постельным бельем. Элизабет взяла чемоданы.

- Давай понесу, - сказал Гребер. - Я ведь привык таскать на себе помногу.

С грохотом рухнули верхние этажи двух соседних домов. Горящие куски стропил разлетелись во все стороны, Фрау Лизер взвизгнула и вскочила: описав большую дугу над отгороженной частью улицы, головня чуть не попала ей в лицо. Наконец пламя вырвалось и из окон комнаты Элизабет. Потом обвалился потолок.

- Можно идти, - сказала Элизабет.

Гребер посмотрел вверх, на окно.

- Хорошие часы мы пережили там, - сказал он.

- Самые лучшие. Идем.

Лицо Элизабет освещалось отблеском пожара. Она и Гребер прошли между кресел. Большинство погорельцев уныло молчали. Возле одного лежала пачка книг, он читал. Пожилая пара, тесно прижавшись друг к другу, прикорнула на мостовой, накинув на себя пелерину, так что казалось, будто это какая-то печальная летучая мышь о двух головах.

- Удивительно, как легко отказываешься от того, с чем вчера, думалось, невозможно расстаться, - заметила Элизабет.

Гребер еще раз окинул взглядом все вокруг. Веснушчатый мальчик, забравший чашку, уже уселся в их кресло.

- Пока фрау Лизер тут металась, я утащил у нее сумку, - сказал Гребер. - Она набита бумагами. Мы бросим ее в огонь. Может быть, кого-нибудь это спасет от доноса.

Элизабет кивнула. Она шла, не оглядываясь.

Гребер долго стучал. Потом долго тряс дверь. Никто не открывал. Он вернулся к Элизабет.

- Польмана нет дома, или он не хочет отзываться.

- Может быть, он уже не живет здесь.

- А где же ему жить? Ведь деваться-то некуда. Нам это стало особенно ясно за последние три часа. Он мог... - Гребер еще раз подошел к двери. - Нет, гестапо здесь не было. Тогда бы все выглядело иначе. Что же нам делать? Может, пойдем в бомбоубежище?

- Нет. А здесь нигде нельзя остаться?

Гребер осмотрелся, ища подходящее место. Ночь уже наступила, и на мрачном фоне багрового неба высились черные зубчатые руины.

- Вон висит кусок потолка, - сказал он. - Под ним сухо. Я укреплю с одной стороны плащ-палатку, а с другой - шинель.

Гребер штыком постучал по потолку: крепкий.

Поискав среди развалин, он нашел несколько стальных прутьев и вбил их в землю. На них он натянул плащ палатку.

- Это полог. А шинель повесим с другой стороны - получится что-то вроде палатки. Как ты считаешь?

- Помочь тебе?

- Нет. Посторожи вещи, с тебя хватит.

Гребер очистил угол от мусора и камней. Потом внес чемоданы и приготовил постель. Ранец он поставил в головах.

- Теперь у нас есть кров, - сказал он. - Бывало и похуже. Ты, правда, не испытала этого.

- Пора привыкать и мне.

Гребер достал ее дождевик, спиртовку и бутылку спирта.

- Хлеб у меня украли. Но в ранце есть еще консервы.

- А в чем варить? Ты захватил кастрюлю?

- Моим котелком обойдемся. И дождевой воды сколько угодно. К тому же осталась водка. С горячей водой получится что-то вроде грога. Это предохраняет от простуды.

- Лучше я выпью водку просто так.

Гребер зажег спиртовку. Слабый синий огонек осветил палатку. Они открыли фасоль, согрели ее и съели с остатками колбасы, подаренной свидетелем Клотцем.

- Будем ждать Польмана или спать? - спросил Гребер.

- Спать. Я устала.

- Придется лечь не раздеваясь. Тебе это ничего?

- Ничего. Я ужасно устала.

Элизабет сняла туфли и поставила перед ранцем, чтобы не стащили, потом скатала чулки и сунула их в карман. Гребер укрыл ее.

- Ну, как? - спросил он.

- Как в отеле.

Он лег рядом.

- Ты не очень расстроилась из-за квартиры?

- Нет. Я ждала этого с первой же бомбежки. Тогда мне было жаль. Остальное время мне судьба просто подарила.

- Это верно. Но можно ли всегда жить с такой же ясностью, с какой думаешь?

- Не знаю, - пробормотала она, уткнувшись в его плечо. - Может быть, когда уже нет надежды. Но теперь - все иначе.

Она уснула. Ее дыхание стало медленным и ровным. Гребер задремал не сразу. Он вспомнил о том, как иногда на фронте солдаты делились друг с другом всякими несбыточными желаниями, и одним из них было как раз вот это: кров, постель, женщина и спокойная ночь.

Дальше