Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

V

В начале мая в маленьком лесовском костеле венчалась Ярка Байерова. Все пограничники во главе с Цыганом с автоматами на плече сомкнутым строем промаршировали к массивным дверям костела. Вахмистры посматривали на командира: вот, Вацлав, твоя любовь пойдет к алтарю с другим. Однако лицо их командира казалось бесстрастным: оно не выражало ни волнения, ни грусти, ни гнева. И когда новобрачные вышли из костела, Яниш первым их поздравил. Ярка была очень бледной. Она попыталась улыбнуться, но безуспешно. Салют из автоматных очередей провожал ее до самого дома. Цыган тоже салютовал в ее честь, направив дуло автомата в весеннее небо.

С двумя бутылками домашней сливовицы к ним подошел старый Байер.

— Ну, молодые люди, я приглашаю вас всех к нам на вечер. Отпразднуем как следует это событие. Чокнемся? — обратился он к Цыгану.

Они выпили по стаканчику. Лесничий пожал плечами:

— Что поделаешь? Все получилось иначе, Вацлав. Выпили еще.

— За здоровье Ярки и за счастье их обоих! Пусть мирной и спокойной будет вся их жизнь! — произнес Яниш, и слова его были искренними.

Ярка и в самом деле была уже в прошлом. Вспоминая о ней, Яниш не испытывал уже боли, как это бывало когда-то. Последний танцевальный вечер он провел со Славкой Благоутовой. Это была девушка иного склада, [236] искренняя, откровенная. Яниш пообещал лесничему прийти на свадебный ужин, хотя знал, что не сдержит своего слова: он собирался к Благоутам.

Однако туда он не попал. Старый Липар привел на заставу двух молодых людей, которые, видимо, полагали, что у вахмистров такие же часы работы, как и у каменщиков, а потому отправились в воскресенье из Пльзеня с намерением перейти границу. Район Двура охранялся патрулем, но двое перебежчиков даже не добрались до вахмистров, встреча с которыми была бы неминуемой. В полукилометре от наряда они наткнулись на Липара, который как раз возвращался от своего брата из Ждара. Липар сумел взять их голыми руками и привел на заставу. Так Цыгану пришлось распрощаться с мыслью пойти в гости к Славке Благоутовой, а Ивану Оливе — на Яркину свадьбу. Они сидели в канцелярии, допрашивали задержанных и составляли протокол. Старый Зима ругался на чем свет стоит, когда его потревожили за свадебным столом:

— Не могли выбрать другой день! Послушай, Богоуш, — обратился он к опытному вахмистру Гендриху, — сделай это сам. Большого искусства здесь не требуется. Ты все это так же знаешь, как и я, а я потом подпишу эту бумажонку. Ну, не таращи так глаза, выпей-ка лучше! Засыпая поздно вечером, Цыган слышал доносившиеся издалека пьяные голоса и нестройное пение свадебных гостей: «Сколько ты со мной гуляла, сколько ты со мной стояла, только, видно, не судьба, за другого замуж ты пошла...»

«Что поделаешь?.. Вышла замуж, вышла, выбрала другого... Лучше вовремя распознать женщину, чем потом...» — убеждал он сам себя и изо всех сил старался побыстрее уснуть. Стромек вернулся со свадьбы под самое утро и пытался разбудить Яниша.

— Послушай, Вашек...

— Отстань, — заворчал на него Цыган.

— Она все время была такой грустной, будто ждала тебя. Все время была такой грустной, понимаешь?

— Иди спать!

— Иду, иду, — отвечал тот, с трудом раздеваясь. — Если бы ты ее видел... Каждому было ясно, что ей не до смеха.

Яниш промолчал. В комнате запахло сливовицей. [237]

Небо над Двуром покрылось тучами. Был душный летний день. Роубик и Руда Мразек отправлялись в наряд.

— Будет гроза, — заметил Роубик, показывая в сторону леса, над которым собирались тучи. Мразек вытер вспотевшее лицо и надел автомат на ремень.

Единственным незагоревшим человеком на заставе был Ярда Штрупл, вечно сидевший в канцелярии над бумагами, однако в последние дни и его кожа стала приобретать коричневый оттенок. Цыган приказал Штруплу тоже ходить на контроль патрулей, чтобы он хоть немного бывал на свежем воздухе. Сейчас писарь и дежурный торопились закрыть окна в здании штаба, так как приближалась гроза и вдали гремели раскаты грома. Над Двуром блеснула молния. Лесовчане поспешили с полей к своим домам, чтобы спрятаться под крышей. В канцелярии воцарился полумрак. Сидевший там Иван Олива выглянул в окно:

— Погода как раз для нарушителей границы.

— Когда начнется ливень, ничего не будет видно на расстоянии шага, — с досадой сказал Мила Шикл: его с Коваржем ждал ночной наряд.

— Ничего не поделаешь, Мила, — ответил Цыган. — Вам предстоит охранять район Двура, готовьтесь.

Вашек Коварж про себя проклинал предстоящий тяжелый наряд, и в первую очередь его огорчало обмундирование. Резиновые сапоги и плащ во время дождя пригодятся как нельзя кстати, но, когда гроза кончится, плащ придется таскать с собой, а ноги в резиновых сапогах моментально взопреют. Двадцатичетырехчасовой наряд в таких сапогах выдержать вообще нельзя, но и двенадцати часов бывает достаточно, чтобы вымотать человека. Стромек как-то проходил весь день босиком, перебросив связанные резиновые сапоги через плечо, а в другой раз он взял старый поломанный зонтик, из-за чего у него были стлокновения с Павелкой.

— Ну и сумасшедший этот Стромек! — улыбнулся Цыган, глядя в окно. — Сегодня только вернулся из на ряда, как отправился пешком на свидание в Тахов, а ту да и обратно — двадцать четыре километра. — Первые тяжелые капли смочили пыль. — Как пить дать угодит под ливень.

В этот момент погас свет. [238]

— Черт побери! — выругался Штрупл. — Наверное, выключили перед бурей.

Цыган и Олива надели длинные, доходящие почти до пят плащи и побежали в столовую на ужин. Коридор стал мокрым от воды, стекавшей с плащей, уже висевших на вешалке. Мачек зажег свечи. Буря за окнами свирепствовала вовсю, потоки воды с шумом обрушивались на землю.

— Хлеба полягут, — заметил кто-то. Цыган узнал голос Роубика.

В столовую вбежали Храстецкий и Гофман. Они были в наряде налегке и попали под ливень, когда не спеша возвращались домой.

— Я промок насквозь, — отплевывался Храстецкий.

— Неужели вы не могли где-нибудь укрыться? — удивился Роубик.

— Не могли, — раздраженно ответил полураздетый Гофман. — Хотелось бы мне оказаться дома, у мамочки.

— Ну и ливень! — проговорил Храстецкий. — Махну я на все рукой и пойду в трусах.

Он большими глотками выпил горячий чай, который приготовил Мачек. Повар улыбнулся:

— То-то Алена рот раскроет, когда ты ввалишься к ней в исподнем...

— Ну так одолжи мне шмотки, — проворчал Храстецкий, и Мачек охотно предложил ему даже белый фар тук. Вацлав взял только куртку и брюки. Гофману ничего не досталось. Храстецкий уже собирался уходить, когда в комнату вошли промокшие до нитки Коварж и Шикл. Цыган вскочил из-за стола:

— Что вы здесь делаете? Вы должны находиться в районе Двура.

— Мы были там, Цыган. Объявляй тревогу. Перед самой грозой кто-то прошел в направлении Планы. Прокеш видел его, когда закрывал окна.

Цыган взглянул на ребят и стал одеваться.

— Он был во всем кожаном?

— Нет. Шел налегке. Одет был в голубую спортивную куртку.

— Чего же вы не сообщили об этом по телефону, черт побери?

— Так ведь он не работает, и света нет.

— Ребята, а я одолжил Вашеку свои вещи, — запричитал [239] Мачек. — Если б знать, что предстоит такая операция...

— Одеться! Всех позвать сюда — и в путь! — приказал Цыган. — Коварж и Мила, вы дуйте ко второй мельнице и займите там позицию у ручья. Храстецкий и Гофман пойдут вместе со мной на Двур. Олива с Тондой — к тому лесу, где тогда попался этот тип, и выходите, Иван, на дорогу. Не может же он идти лесом! Вевода и Роубик, в Ходов! Проверять любого и каждого до самого утра! Мачек, беги на станцию к Зиме и все расскажи ему.

— Пусть кто-нибудь спустится к мельнице у дерев ни, — посоветовал Храстецкий, и Яниш направил туда Штрупла и Мачека: это ближе всего, так что утром повар сможет приготовить завтрак.

— В случае чего — стрелять! Мы все знаем, кто где. Они выбежали из столовой. Гроза утихала, только время от времени опять начинал идти дождь. Воздух был чистым, начало уже смеркаться. Цыган и Храстецкий побежали через сад вниз к ручью, прямым путем на Двур.

— Я так и знал, что в Двуре обязательно что-нибудь случится, — отплевывался на ходу Храстецкий, делая мощные скачки вслед за Янишем. Бежать по слякотной полевой дороге было скользко. По бревну, которое они сами когда-то туда принесли, они перешли мутный бурлящий ручей. На небе загорелись первые звезды, но пограничники не видели их. Мокрые ветки стегали по лицам. Ребята уже промокли насквозь: особенно стокилограммовый Храстецкий. Горя нетерпением, теперь он мчался впереди. Вот и шоссе. Еще двести метров — и они на горе. Вдруг Храстецкий резко остановился, и Цыган наткнулся на его мокрую спину.

— Кто-то бежит внизу, — прошептал Храстецкий.

Человек приближался, на каменистой дороге был слышен каждый его шаг. Цыгану даже показалось, будто он видит, как тот бежит вниз по ложбине.

— Стой! — закричал Храстецкий и поставил автомат на боевой взвод.

— Не дурите, ребята. — Они узнали голос Стромека.

— Что ты здесь делаешь? Ты же пошел в Тахов!

— Я вернулся из-за грозы, хотел попросить плащ у Прокеша и от него узнал о случившемся. [240]

— Пистолет у тебя есть? — спросил Цыган. — Покажи! Годится, пошли с нами.

В деревне царила тьма. После бури наступила тишина. Стромек тяжело дышал.

— В сторону Тахова он не пошел, а то бы я его встретил.

— Прокеш видел, как он направлялся к Плане.

Они побежали по лугу мимо домишек, через ограды и кусты и наконец оказались на шоссе. Там остановились.

— Он наверняка здесь шел, — сказал Храстецкий. — Только ливень все смыл, все следы. Он был здесь на два часа раньше, чем мы. Я предлагаю пройти дальше по шоссе и заглянуть в большую кормушку для оленей, а также на старую лесопилку наверху. Ребята уже давно на перекрестках и в Ходове.

Они помчались дальше по шоссе, которое шло то вниз, то взбиралось на холмы. Было не так уж темно, как им сначала показалось. Мостик, где когда-то проходил Дядя, давно уже починили. Под ним бежал такой же бурный поток, как и в тот раз, когда они впервые напали на след Дяди. Около большой кормушки ребята остановились. Гофман посветил большим фонарем. Остатки сена, намоченного дождем, заглушали их шаги. Они внимательно все осмотрели, кормушка была пустой, никаких следов.

Ребята вернулись на дорогу и прибавили шагу. Была здесь еще старая, наполовину разрушенная лесопилка. Они вышли из лесу. Перед ними раскинулись заболоченные просторы. Вдалеке чернела лесопилка. Сначала они обошли здание. Большие дубовые двери были распахнуты настежь. Ребята вошли внутрь, только Стромек остался снаружи наблюдать за окрестностями. Однако и здесь не было никаких признаков того, что кто-то искал тут убежища от грозы: на покрытом слоем пыли полу остались бы отпечатки ботинок. Как поступить дальше? На своем участке они предприняли все, что было возможно. Куда идти теперь? Что делать? Пока они здесь стоят и рассуждают, ребята внизу, наверное, что-нибудь разузнали. Цыган обдумывал, как поступить. Храстецкий предложил:

— По-моему, нам надо разделиться. Двое пойдут в направлении Ходова, а двое — на Плану. Нам нельзя долго размышлять. Надо идти до самой Планы с обеих сторон. Если тот тип не ждал, пока кончится дождь, а [241] продолжал свой путь, значит, он идет наверняка. Его целью может быть только Плана.

— Хорошо, — одобрил предложение Цыган, — я с Владой пойду на Плану, а вы двое — на Ходов. Внизу вы встретитесь с ребятами. Нет смысла идти по местности, шагайте по шоссе.

Стромек со злостью отбросил промокшие сигареты. Яниш предложил ему сухие и стал шарить по карманам в поисках спичек. Гофман осветил часы, потом курильщиков и вдруг бросился обратно через луг к лесопилке. Спустя несколько секунд он вернулся.

— Спички, ребята! — ликовал он. — Я знал, что найду там что-нибудь.

Он осветил коробочку спичек, которую держал на ладони.

— Немецкие! Из рейха!

— Мокрые, — заметил Цыган. — Где они лежали, Вашек?

— У самых дверей в первой комнате.

— Значит, кто-то там был. Назад! — приказал Цыган, и четверка пограничников вернулась на лесопилку. Гофман показал, где нашел спички. Стромек осмотрел потолок. Дождь не мог попасть в комнату.

— Отсырели они не здесь, — заметил Гофман. — Кто-то их выбросил, как Стромек свои сигареты. Потому я и вспомнил о них.

Все вернулись на дорогу.

— Пойдем, как я говорил, — решил Цыган и спрятал спичечный коробок в карман.

Ребята бросились в темноту. След, на который они наткнулись, вновь разжег в них азарт, придал новые силы. Они прошли по скользкой обочине грязной дороги и остановились на холме, где росла одинокая сосна. В это время внизу, в долине, прогремел в отдалении выстрел, за ним второй. Цыган и Стромек вздрогнули и посмотрели друг на друга.

«Кто там мог стрелять? — размышлял Цыган. — Наверное, Иван. Что-то случилось. Храстецкий сейчас будет там, он идет прямо к ним и, конечно, тоже слышал...»

— Мы туда пойдем? — спросил Стромек.

Ему не хотелось идти на Плану, но Цыган был неумолим.

— Если там кто-то есть, то ребят там достаточно, [242] чтобы справиться. Но ведь этот тип мог пойти, и нашей дорогой...

Не говоря больше ни слова, Цыган продолжал путь. Стромек следовал за ним.

Храстецкий бежал лугом к Лесову, когда услышал выстрел. Несколько секунд он прислушивался, не вернется ли Яниш, а потом бросился в сторону ручья. За второй мельницей он встретился с Оливой.

— Ты стрелял? — закричал он Ивану, который так быстро поднимался по косогору, что Тонда отстал от него.

— Нет, Вашек. Это откуда-то со стороны Ходова. Там Роубик и Франта Вевода!

— Мы думали, это ты палишь, — сплюнул Гофман.

— А где Цыган?

— Он пошел на Плану. Кто-то был на старой лесопилке. Мы нашли там мокрые немецкие спички. Тогда мы разделились и вдруг услышали выстрелы.

— В Ходов! — приказал Олива.

Четверка пограничников во главе с Храстецким направилась по грязной дороге вдоль ручья к Ходову. Возле крайнего дома их встретил яростный лай собаки, не привыкшей к таким поздним гостям. Они тихо прошли мимо садов.

— Стой! — вполголоса приказал кто-то из ложбины.

— В чем дело? — резко ответил Храстецкий.

— Идите сюда, ребята, — сказал из темноты голос Роубика.

— Это ты стрелял? — спросил его Олива.

— Да. Только не здесь, а еще там, возле ручья. Пойдем, покажу кое-что.

Роубик осветил перед собой размокшую от дождя землю. В грязи отчетливо отпечатались следы ботинок. Они вели к деревне. Кто-то прошел туда после дождя, иначе бы сильный ливень смыл следы.

— Кто мог идти от леса к деревне после ливня — это ясно, — заметил Иван. — А вот куда он шел, неизвестно.

На другом краю деревни в одном из домов загорелся свет.

— Это трактир, — сказал Роубик. Свет в окне опять погас, и Роубик снова наклонился к следам.

— Если этот тип остановился в деревне, мы его разыщем, — сказал Храстецкий, дрожа от холода. — Ну, а [243] если он двинулся дальше, наше дело плохо. Ведь он мог пойти и в направлении Марианок.

Олива молчал, раздумывая, потом закурил, пряча огонек сигареты. Где-то у трактира залилась лаем собака. Деревня спала. Промокшие пограничники изучали следы на земле. Эх, была бы сейчас хорошая собака-ищейка! Но такой собаки не было, а они стояли в темноте, в грязи, перед темными домишками.

— Кто это там зажигает свет в трактире? — нарушил молчание Олива. Через секунду свет опять погас. — На сколько я знаю, все там живут на первом этаже, а отец Эрики спит в задней комнате. Наверху находятся только комнаты для гостей. Кто бы это мог быть там так поздно?

— А ты точно знаешь, что наверху никто не живет? — спросил многозначительно Храстецкий.

— Абсолютно, — ответил Олива. — Однажды я там был... У нее.

— А может, кто-то остановился у них? — предположил Роубик.

— В этой дыре в будний день? — рассмеялся Храстецкий. — Да там никто никогда не ночевал, кроме Ива на. А ведь мы имеем право посмотреть, что там происходит? Как вы думаете? Пусть хозяин скажет, что у него нет гостей, но, раз наверху зажигался свет, мы должны проверить, в чем там дело.

Они обошли деревню и задворками подошли к трактиру. Олива остался у черного хода, Гофман встал у входной двери. В одной из комнат было полуоткрыто окно. Храстецкий, не говоря ни слова, показал на него Роубику. Тот постучал в окно спальни хозяина. Ответа не последовало, лишь зажегся слабый свет. Наверное, настольная лампа. Окно медленно открылось. Вахмистры тем временем спрятались, перед домом остался один Иван Олива.

— Это я, пан Фримл, — отозвался он.

— Что так поздно? — услыхали они сердитый голос.

— Да есть маленькое дельце. Есть у вас кто-нибудь наверху?

Хозяин не ответил и в свою очередь поинтересовался:

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Да просто так. Разыскиваем мы кое-кого. Не просился ли кто у вас переночевать?

— Нет.

— Хозяйка ваша дома? И дедушка Прохазка тоже? [244]

— Спят здесь, внизу, можете сами убедиться. — И хозяин трактира хотел было закрыть окно, но Иван, сорвав с плеча автомат, сказал:

— Откройте, пан Фримл. Именем закона!

— Сейчас. Подождите минуточку, дайте одеться! Прошло довольно много времени, прежде чем хозяин открыл дверь. Ребята терпеливо ждали. Они знали, что улизнуть никому бы не удалось. Олива сразу же направился к деревянной лестнице, ведущей на второй этаж. Фримл включил свет на лестнице и настежь открыл двери всех трех комнат. Три постели сияли чистотой.

— Это все, господа, — спокойно сказал Фримл. Роубик прошел по комнатам. Нигде никаких следов.

Олива остановился в задней комнате. Постель в ней показалась ему застланной не так старательно, как в остальных комнатах. Заметил он и торчащий угол простыни. Медленно вошел в комнату, оставив дверь распахнутой настежь. Осторожно засунул руку под перину. Постель была еще теплой. Иван резко повернулся к хозяину трактира и направил автомат ему в лицо. Фримл отшатнулся и глазами показал на дверь, ведущую на чердак. На полу у двери валялся кусок свежей газеты. Иван открыл в коридоре окно, выходящее во двор, и тихонько свистнул.

— Здесь он. Будьте внимательны. А вы, пан Фримл, откройте-ка эту дверь!

Хозяин нерешительно нажал на дверную ручку и отступил в сторону. Иван крикнул в черный проем двери:

— Вы окружены! Руки вверх! Выходите в коридор! Ответа не последовало.

— Выходите, а то будем стрелять!

На чердаке было тихо. Олива лязгнул затвором автомата, то же самое вслед за ним сделал Роубик. Со двора до чердака тоже донесся холодный металлический звук.

— Считаю до трех! — повысил голос Олива.

И вот на чердаке послышались медленные, осторожные шаги. Кто-то шел к лестнице. Олива и Роубик отошли от двери. Их пальцы лежали на спусковых крючках автоматов. Хозяин, белый как мел, стоял у полуоткрытого окна. Кто-то спускался по лестнице. Сначала они увидели промокшие ботинки, потом мокрые, забрызганные грязью брюки, темно-синюю куртку и, наконец, лицо. Знакомое лицо. Это был Барак. [245]

— Если вздумаешь пошевелиться, — тихо сказал Олива, сохраняя невозмутимое выражение лица, — я тебя нафарширую свинцом. В этом можешь не сомневаться. Ребята внизу будут рады встрече.

— Встать лицом к стене! — приказал Роубик. Осторожно и тщательно они его обыскали. Оружия у

него при себе не оказалось. В этот момент возле дома остановился автомобиль, из которого выскочили Цыган и несколько сотрудников государственной безопасности из Планы. Они увидели пограничников у трактира и подоспели в самый нужный момент.

— Дай-ка лапы, — процедил сквозь зубы Стромек и достал наручники. Барак молча протянул руки. — Что у тебя с собой?

— Портфель, — услужливо ответил хозяин, прежде чем Барак успел вымолвить слово.

— Вас эти браслеты тоже ждут, — улыбнулся ему Цыган. — Если не сегодня, то завтра.

Шофер из Планы воскликнул:

— Я же его знаю! Он ведь у нас служил. Товарищ вахмистр...

Из темноты вышел человек в штатском.

— А, знакомый, — проговорил он спокойно. — Будет, пожалуй, лучше, если мы тебя сразу же возьмем к себе. Время не терпит, да и ребята, по крайней мере, отдохнут.

Конвоировали задержанного Стромек и Храстецкий. Яниша успех окрылил. Может, наконец-то прояснятся те загадочные случаи, в отношении которых до сих пор строили лишь предположения. И добились этого ребята самостоятельно, хотя порой, казалось, уже теряли всякую надежду. Олива тем временем присматривал за хозяином, удобно устроившись напротив него за бильярдным столом.

— Четыре пива, если вас это не затруднит, — сделал он заказ.

Ждали Стромека и Храстецкого. Промерзшие, усталые и невыспавшиеся, они вернулись из Планы только на рассвете.

— Поехали домой, — сказал Цыган. — Шофер спешит, а я должен еще написать кучу рапортов.

У мельницы они остановились, и Яниш велел Стромеку, как и было условлено, дать очередь из автомата. Это был сигнал об окончании операции. Стромек стрелял и кричал во все горло. Эхо возвращало грохот выстрелов и [246] его голос. Цыган не стал дожидаться утра и попросил соединить его по телефону с Содомой. Поначалу прапорщик был раздражен, но тон его резко изменился, когда Яниш доложил о результатах ночной операции.

. — Сейчас я к вам приеду, — сказал Содома и повесил трубку.

Ребята разошлись, но Цыгану еще предстояла работа. Он взял журнал заставы и, хотя глаза его слипались, коротко, но точно записал в пего все о проведенной операции. Лучше всего получилась у него заключительная часть... К этой записи он приложил подтверждение, что бывший вахмистр КНБ Йозеф Барак передан им станции КНБ Плана в Марианске-Лазне. Хозяином трактира, как ему сказал Стромек, органы государственной безопасности займутся завтра.

Содома провел на заставе весь день. В полдень вернулся ездивший за покупками интендант Тонда. Он сообщил, что хозяина трактира уже увезли.

— Если понадобится, будите меня хоть среди ночи, — сказал Цыгану прапорщик, прощаясь с ним.

Большинство вахмистров так устали, что даже не пошли в столовую. Один за другим они улеглись спать. Цыган тоже бросился на койку и сразу же уснул. На границу в тот день вышел только один патруль.

На станцию КНБ в Лесов приехали сотрудники государственной безопасности из Марианске-Лазне, чтобы расследовать некоторые обстоятельства всего случившегося в последнее время в деревне и на заставе.

Зима послал за Цыганом.

— Стромек и Вашек, пойдете со мной, — позвал Яниш товарищей. К ним присоединился Олива.

У Зимы сидели трое в штатском. Один из них, уже пожилой, представился как надпоручик Крал.

— Это как раз те четверо, которые участвовали во всех этих делах, — улыбнулся Зима. Вахмистры уселись.

— Начну с того, — сказал надпоручик, — что Карлик и Барак действовали, вероятно, заодно. Задержание вами этого набожного дезертира позволило выявить некоторые связи.

Надпоручик, наверное, думал этим удивить ребят, но ошибся. Стромек только кивнул головой:

— Так мы и предполагали.

— Барак, следовательно, знал о махинациях Карлика. [247]

Как это произошло, еще не совсем ясно. Надо устроить очную ставку. Совершенно определенно можно сказать, что Карлик был инициатором многих переходов через границу и самым прямым образом способствовал им.

Вот это сообщение надпоручика действительно произвело на них сильное впечатление. Они недоумевающе смотрели друг на друга: ну да, эта его сестра, частые визиты, поездки к границе, подозрения Храстецкого, тот третий...

Зима только посмеивался: он-то узнал обо всем еще до их прихода.

— Эта женщина, — начал Крал не спеша, — была ему не сестрой, а любовницей.

— Мы это подозревали, — заметил Цыган. — Потом вам расскажем обо всем...

— В последние месяцы многий из «бывших людей» Кладно смылись на Запад. Потом от них стали приходить письма — из Германии, Франции и других стран. Это, понятно, заинтересовало наших ребят. Они стали искать, кто же из жителей Кладно выполняет роль проводника, где начинается тот канал, что ведет за границу. Долго их усилия не давали никаких результатов. Потом обнаружилось, что некоторые из бывших полицейских и жандармов Кладно служат теперь на границе. Мы принялись осторожно прощупывать одного за другим. Так добрались и до Карлика. Второй конец оказался здесь, в Лесове. Стали изучать методы работы Карлика и его помощников. Его любовница — дочь крупного торговца. Она регулярно приезжала к нему в Лесов, и не одна...

Цыган хотел было что-то сказать, но Крал движением руки остановил его и продолжал:

— Несколько раз мы следили за ней от Кладно до Лесов. Разведенная пани Кихлова, любовница Карлика, по пути в Лесов всегда делала только одну единственную остановку — в ресторане у Стржиба. Там ее каждый раз ждал спутник, которого присылал туда ее бывший муж.

— Как это? — вырвалось у Цыгана. — Мы только однажды обнаружили следы, а вы говорите, что границу переходили многие... Мы столько времени провели на границе!..

Надпоручик улыбнулся и развел руками:

— Им приходилось мириться кое с какими неудобствами: в багажнике этой великолепной большой машины [248] надо было выдержать до самого Лесова. Там подсаживался горевший нетерпением Карлик и ехал со своей дамой к границе... нарвать брусники, собирать грибы или любоваться заходом солнца. Какие еще объяснения придумывал он, чтобы дурачить вас?

— Так вот что означали эти прогулки! — Стромек по стучал себя по лбу.

— И не только это, — припомнил Цыган. — А отмена патрулирования в районе пограничного столба номер двадцать два?..

— Именно так, — подтвердил надпоручик. — Потом достаточно было вытащить пассажира из багажника и пожелать ему счастливого пути. Не бесплатно, конечно. Наличные приходовала «сестра» Карлика. Оригинальная троица: она, любовник и бывший муж...

— Однажды я оказался совсем рядом с этой свинской компанией! — вспыхнул Храстецкий и рассказал надпоручику о преследовании раненого кабана и о том, кого видел у пограничного столба № 22.

— Этого нельзя было так оставлять, вы должны были что-нибудь предпринять, — упрекнул его надпоручик.

— Сейчас легко об этом говорить, когда все ясно, — проговорил Цыган. — Но вы войдите в наше положение. Ведь он был командир... Ну, а что Барак?

— Сейчас его допрашивают в Праге. Мы пока ничего не знаем. Известно только, что между ними существует какая-то связь.

— Обидно, что оба были в наших руках, в корпусе, — нахмурился Яниш. Надпоручик продолжал;

— Не огорчайтесь, ребята. Это ведь классовая борьба, а теперь, после февральских событий, она особенно обострилась и усиливается с каждым днем. Буржуазия по терпела поражение, но не смирилась с этим. Она продолжает сопротивляться. В первую очередь надо очистить наши ряды от чуждых элементов. Такая ответственная задача ложится на вас, на тех, кто целиком и полностью предан социализму. Такие, как вы, должны составлять Корпус и чем быстрее, тем лучше... Один — бывший жандарм (не сердись, товарищ Зима!), любовник дочери крупного торговца, второй — глубоко верующий человек. Ну разве место им в Корпусе? Подобные люди легко идут на измену.

— Как можно ошибиться в человеке, — задумчиво [249] проговорил Зима. — Он казался таким надежным. Никогда бы не подумал, что он может обратиться ко мне с каким-нибудь непорядочным предложением.

— Ты — честный человек, — сказал надпоручик. — Он знал, что ты бы дал ему отпор. Не все, кто служил раньше, одинаковы.

Зима промолчал. Цыган знал, о чем он думает: о том, что, может, очень скоро настанет и его время и ему, несмотря ни на что, придется покинуть заставу.

О Дяде, как ни странно, надпоручик ничего не знал: им, вероятно, занималась другая группа или другой отдел. Однако он записал все данные по этому делу, сообщенные ему вахмистрами. Надпоручика это крайне заинтересовало. Обстоятельства гибели пограничников в лесу под Гутью все еще оставались невыясненными. Не была пока установлена и личность человека, застреленного Оливой. Стромек обратился к Кралу:

— По-моему, здесь существует какая-то взаимосвязь. Дядя знает не только наш участок, но и весь район вокруг Тахова. По старому опыту знает, как у нас охраняется граница. Он — немец по происхождению и обоими языками владеет в совершенстве. А тот тип, которого подстрелил Иван, как раз шел по одному из маршрутов Дяди.

— Мы в этом разберемся, — ответил Крал.

— Почаще бы вы приезжали, — посоветовал Храстецкий.

Надпоручик невесело улыбнулся:

— Очень много работы, ребята, а нас так же мало, как и вас. Переходите к нам, в органы.

— Можно, — вздохнул Стромек, — только кто меня отсюда отпустит?

— Нас четверо, а должно быть семь, — констатировал Зима.

Они еще долго говорили о борьбе со спекуляцией, об антигосударственных группах, о школах шпионажа за рубежом, где быстрыми темпами готовили множество агентов, о политической деятельности эмигрантов. Большое красное солнце уже клонилось к западу, когда Крал встал, чтобы попрощаться. Два его товарища и так уже несколько раз заглядывали в прокуренную комнату.

— Не огорчайтесь, ребята. Что было, то было. Не ваша это вина. И постоянно будьте начеку. Февраль [250] это только начало пути, а вы, судя по вашим орденам, тоже внесли в это свой небольшой вклад...

Старая Зимова прохаживалась возле здания, явно нервничая.

— Иду, иду, — успокоил ее, высунувшись из окна, супруг.

— Пану Храстецкому уже тоже пора идти домой, — донесся снаружи ее тонкий голос.

Они дружно рассмеялись, выражая этим мужскую солидарность, и, пожав друг другу руки, вышли на улицу.

— Вот так-то, — улыбнулся Храстецкий на лестнице, — выпроваживают нас домой. Она как только увидит нас вместе, так сразу начинает подозревать карты.

Храстецкий угадал. Когда они отправились улицами Лесова, оказалось, что старой Зимовой не так уж и спешно требовался ее супруг. Было уже темно, а до Цыгана все еще доносился с перекрестка их смех. Никому не хотелось идти домой. Стоял прекрасный теплый вечер, один из тех, которые надолго остаются в памяти.

Утром Цыган собрал всех пограничников и ознакомил их с теми сообщениями, которые сделали товарищи из государственной безопасности. Яниш подчеркнул, что не стоит об этом распространяться в деревне, так как дело касается только заставы. Все с ним согласились. О Карлике они уже знали почти все. Однако до сих пор оставалась загадкой гибель Пепика Репки и Ярды Недобы. Проходя по лесу у Гути, ребята вспоминали своих товарищей. Пограничники и так были всегда начеку, а там становились особенно бдительными. Некоторые из пограничников уже получили направления в другие места, в другие подразделения. Однако, если бы им приказали остаться на границе еще на пять лет, ребята не стали бы роптать. Слава, Иван, Стромек, Роубик, Храстецкий, Коварж, Руда, Мила, Тонда, Гофман, Мачек и другие выходцы из рабочих отдавали все силы службе на границе. «Есть ли еще такая дружная группа где-нибудь на другой заставе? — думал Цыган. — Наверняка есть. Но наши прошли трудную школу. Хорошо быть вместе с ними, даже в роли их командира... Каждый из них мечтает однажды встретиться с Дядей, привести его, обезоруженного, на заставу, доказав тем самым, что те, кого он предал и обманул, [251] уже далеко не желторотые юнцы... Неужели уже в этом году нам придется расстаться? Такой дружной группе!.. Если они разъедутся, я все равно останусь здесь, — решил Яниш. — Останусь, пока смогу, и не только из-за той светлокудрой девушки, что живет в доме Благоута. Я расскажу новичкам о службе, о своих товарищах. Нам есть о чем рассказать...»

В полдень к нему пришли Олива и Густа — новоиспеченный секретарь партийной организации заставы.

— С чисткой уже все решено, — объявил он еще в дверях. — Мы будем проходить ее в местных организациях.

— Так у нас же есть своя организация, разве не так? — запротестовал Стромек.

— Конечно, но имеется соответствующая инструкция, — настаивал на своем секретарь.

— Ну, мне-то все равно, я этих проверок не боюсь, как и каждый из нас. Партия заинтересована в том, чтобы избавиться от явных врагов и от тех, кто пролез в ее ряды из-за выгоды. Мы что? Мы честно выполняем свой долг. А не будь нас, кто знает, как бы выглядела партийная организация в деревне. Крестьяне тянутся к партии, но им не хватает теоретической подготовки, знания марксизма.

Цыган решил составить график нарядов таким образом, чтобы члены партии смогли принять участие во всех собраниях.

— Мы должны выступить на них, — сказал он. — Мы ведь хорошо знаем, кто здесь придерживался каких взглядов, у кого были сомнения, кто работал, а кто — нет. Коцоурек, пожалуй, будет выглядеть не блестяще, когда-то Лишка обрабатывал его вовсю. Некоторые рабочие лесопилки тоже. Пусть побольше читают. Мы должны им это сказать.

— А как быть с женщинами? — прищурился Стромек. — Я имею в виду их религиозность... Нечего ханжествовать! Пусть придерживаются линии партии и в этом вопросе.

— Так рассуждать нельзя, — спокойно возразил Гус та. — Этим ты делу не поможешь. Женщины у нас боль шей частью из Словакии, где была иная жизнь, иные традиции, чем у нас. Нужно терпение, необходима разъяснительная работа. [252]

— Нельзя же верить в бога и быть коммунистом!

— Женщинам это еще трудно преодолеть. Церковь существовала веками...

Они долго обсуждали одну семью за другой, и на следующий день руководители десяток уже обходили членов партии и приглашали на собрание в пятницу вечером у Киндла. Народу пришло уйма. Чистка интересовала каждого. Так собирались всю неделю, правда, не в таком количестве, как в первый раз. Наконец чистка была закончена. Во всей деревне из партии исключен был лишь один Коцоурек. Застава с честью выдержала испытание.

Наступил август. Жатва была в разгаре. Цыган помогал Благоутам. Работая на поле, он не забывал о своих командирских обязанностях. Как-то вечером, стряхивая пепел с сигареты, Цыган сказал, обращаясь к Благоуту:

— Похоже, что это последняя наша жатва у вас. Решение уже принято.

Они только что отвезли в амбар фуру пшеницы и теперь сидели рядом у колодца.

— Да где же они возьмут сразу столько людей? — пытался утешить его Благоут. — Кто знает, что еще может произойти?..

— Да нет, это точно. Только я никуда спешить не буду, хотя и отслужил здесь положенный срок. Эти новички прибудут в октябре.

— Что ж, тут неплохо. Мы сначала не могли привыкнуть к новому месту, ну, да теперь это позади. И матери здесь нравится. Только вот зима здесь очень длинная. У нас дома об эту пору все бывало уже под крышей.

Цыган налил себе кислого молока и с наслаждением выпил.

— Может, здесь тоже когда-нибудь станет полегче, — рассуждал он вслух. — Не будут же люди без конца убегать?

— Всюду хлеб с коркой. Только попробуй объясни им это, — согласился Благоут. Он-то знал, что такое жизнь на чужбине, сыт был ею по горло.

Яниш с нетерпением ждал приезда Славки. Когда она вышивала, он мог сидеть рядом с ней часами. Прошли те времена, когда он делал за нее чертежи, за которые она получала пятерки. [253]

Не успел он умыться ледяной водой, которую накачал из колодца, как запыхавшаяся Славка соскочила с велосипеда.

— Как ты хорошо загорел! — сказала она.

— Так ведь все время на солнце.

Славка ушла на кухню, куда позвала ее мать. Девушке нравился Яниш. Нравилось его бронзовое от загара лицо, волосы цвета воронова крыла. Именно поэтому не любила она Ярку Байерову и старалась не встречаться с ней. Цыган был ее первой любовью, и Славка хотела, чтобы он принадлежал только ей. Когда она вернулась с кухни, они уселись под каштаном.

— Ребята собираются уезжать отсюда, — сказал ее отец. Он стоял посреди двора и расчесывал мокрые волосы.

Девушка испуганно взглянула на Цыгана.

— Еще не скоро, — успокоил он ее, — наверное осенью. Но я-то здесь останусь. Не хочется мне уезжать

Она с облегчением вздохнула:

— Некоторые из ваших наверняка здесь останутся, вот увидишь.

Благоут закончил причесываться и подошел к ним.

— Когда ребята уедут, ты можешь поселиться у нас. Новенькие будут помоложе, а тебе, как командиру, надо жить не в канцелярии, а где-то отдельно. Наверху у нас есть вполне подходящая маленькая комната. Если только она тебе подойдет...

Такое предложение явилось для Яниша неожиданностью, причем приятной. Благоут пошел на кухню обсудить это с женой. Славка улыбнулась.

— Было бы здорово. Ты мог бы у нас питаться, если захочешь. Мама хорошо готовит.

Может, в семье уже была речь об этом? Ему не раз казалось, что тетя Благоутова уделяет ему внимания больше, чем остальным ребятам с заставы. Правда, Цыган объяснял это тем обстоятельством, что был в Лесове командиром. Что, если Славка не захочет выйти за него замуж?.. Когда вахмистры впервые пришли к Благоутам, она еще ходила с ранцем на спине в школу.

— Вот увидишь, еще кто-нибудь из ваших здесь останется, а потом и женится, как Храстецкий.

— Он собирается перевестись в пльзеньский край.

— Ну, так Олива и Стромек. [254]

— Иван — может быть, а у Влады несколько другие планы... Здесь каждый спешит к алтарю, боится опоздать.

— Может, ты еще скажешь, чтобы и я вышла замуж? — проговорила она и опустила глаза. Цыган стал серьезным.

— Не скажу. Но, знаешь, я подожду, когда ты сама захочешь это сделать.

Вечером они пошли погулять, однако домой вернулись еще до наступления темноты: оба безоговорочно выполняли приказ тети Благоутовой. Яниш очень уважал мать Славки и ни за что не хотел бы лишиться ее доверия. Семья Благоутов стала его вторым домом.

В последнюю неделю августа Яниш перебрался к Благоутам. Столовался же по-прежнему на заставе. Его тянуло и к своим ребятам, и к семье, где жила его любовь.

Вскоре на заставе произошли большие изменения. Это было как гром среди ясного неба. Как-то Ярда Штрупл принялся размахивать перед Цыганом и Роубиком желтым конвертом.

— Первая ласточка, господа! Пан Храстецкий нас покидает.

Цыган вздрогнул.

— Кто, ты говоришь, нас покидает?

— Храстецкий получил новое назначение. Вот, читай. Черным по белому: районное отделение КНБ Пльзень.

Яниш медленно встал, взял конверт и вынул из него документы, приложенные к заявлению. Среди них он увидел и свою рекомендацию.

— Начало конца, — сказал Цыган. — Теперь этого можно ожидать от каждого.

Ему стало грустно. Эта бумага означала расставание с лучшим другом, какой у него когда-либо был. Даже женитьба Храстецкого ничего не изменила в их отношениях. И вот теперь Вацлав уезжает, перебирается в другое место. Роубик положил командиру руку на плечо.

— Ничего не поделаешь, Цыган. Где Храстецкий, в наряде?

— Дома... Пошли за ним дежурного. Пусть придет на заставу.

Храстецкий прибежал буквально через пять минут. Он был в штатских брюках и легкой летней рубашке, мокрой от пота. [255]

— Я работал в саду, — весело сказал он, входя в канцелярию, но по выражению лиц Цыгана и остальных сразу понял, что сейчас не до шуток. У командира был слишком серьезный вид. Не говоря ни слова, Яшин протянул ему конверт. Храстецкий узнал свое заявление. Он с интересом принялся рассматривать резолюцию, потом улыбнулся:

- — Удовлетворили мою просьбу, а я даже не верил, что так будет.

— Я тоже нет, — тихо сказал Цыган. — Ну вот, Вацлав, ты положил начало. Аленка будет рада.

— Сам знаешь. К Лесову она и привыкнуть не успела.

— Что поделаешь, — вздохнул Роубик, — кому-то из нас придется быть здесь и последним. Интересно, кто это будет? Ему останется стенд с нашими фотографиями. — И взглянул на Цыгана, что тот скажет в ответ, однако штабной вахмистр лишь улыбнулся товарищу.

— Чего ты ждешь, друг? Беги расскажи Аленке, — сказал он Храстецкому.

— Пока еще я не уезжаю, — похлопал Храстецкий рукой по конверту. — Этот перевод действителен с первого числа, а до той поры еще много времени.

— Но ты все-таки скажи Алене. Пусть не спеша собирает чемоданы.

Храстецкий кивнул в ответ и поспешил домой. Все с грустью думали о предстоящем расставании с этим самоотверженным, замечательным парнем, вместе с которым им всегда было так хорошо. Штрупл положил заявление в папку.

— Замены, как всегда, никакой, — добавил он.

Сначала Цыган хотел зайти к Вашеку на квартиру, но потом передумал: пусть наслаждаются этим приятным известием вдвоем. Наверняка они строят планы на будущее. И он был прав. До поздней ночи горел свет в окнах домика Храстецкого. Штабной вахмистр Храстецкий отправился в один из своих последних дозоров на государственной границе.

Не спеша, как патруль, которому предстоит долгое дежурство, подбиралась к Лесову осень. Пограничникам нужно было позаботиться о дровах, хотя никто из них не [256] знал, останутся ли они греться у горячих печек. Ежедневно по двое ребята работали в лесу у мельницы, складывая у границы срубленные деревья. Чаще всех работали там Руда Мразек и Роубик. У них уже был опыт: эту работу они выполняли и в прошлом году. Цыгану не приходилось их поторапливать или спрашивать, как обстоят дела. Роубик сам докладывал ему об увеличивающихся запасах дров. Углем на заставе, да и вообще во всем Лесове не топили, там не знали трудностей с получением нормированного топлива и его доставкой, как в других районах страны.

Храстецкий служил в Пльзене. Время от времени он присылал Цыгану короткие письма. И хотя Вацлав был доволен новым местом, в его письмах нет-нет да и проскальзывала грусть по ребятам на границе.

Их осталось только четырнадцать. Участок границы по-прежнему был большим, а продолжительность нарядов не увеличишь до бесконечности. На каждом собрании Цыган слышал одни и те же сетования: нас мало, уже два года просим прислать подкрепление.

Штабной вахмистр встал и положил на стол писаря маршрутные дневники трех патрулей.

— Вот так, Ярда. Один — днем и два — ночью. Все.

Штрупл даже не оглянулся. Прислонив дневники к календарю, он невозмутимо продолжал заниматься своим делом. Штрупл составлял сводку о числе задержанных. Цыган выпрел из канцелярии. Штрупл продолжал писать. Он никогда не отличался разговорчивостью. Самый старший из них по возрасту, Штрупл был довольно замкнутым. Неловкий на занятиях по боевой и физической подготовке, он был незаменимым в канцелярской работе. После службы на границе Штрупл надеялся устроиться куда-нибудь в канцелярию. Служба с ружьем не привлекала его: не то чтобы он робел, а просто это не соответствовало его складу характера. Он не курил и не пил, умел ладить с людьми, и ребята любили его. Рапорт о задержанных получался длинным. Утром Тонда должен был отвезти его в Тахов. Еще час-два, и на сегодня бумагомаранию придет конец. Штрупл и не подозревал, что ему придется переделывать все заново...

Уже стемнело. Было туманно. Шел одиннадцатый час. Лесов давно спал. В это время кто-то заколотил в окно дежурного и закричал. Руда Мразек, дремавший у стола, [257] быстро вскочил на ноги. Он узнал голос лесничего Коцоурека.

— Что случилось? — спросил Руда и выбежал из дома.

— Звонили из Гути, из лесничества. Какие-то неизвестные угрожали оружием старому Штульрайту, который живет у пруда, и требовали еды. Он накормил их, а когда они ушли, старик, дрожа от страха, прибежал к лесничему. Ну, а тот позвонил мне, — хрипел Коцоурек, не в силах справиться с одышкой: ведь ему пришлось пробежать немалое расстояние — от сторожки до здания штаба.

Мразек попросил его не спеша повторить свое сообщение, затем поблагодарил и хотел было идти будить Ивана Оливу, но тот уже стоял рядом.

— Буди ребят, — торопливо проговорил Руда, — в Гути какие-то вооруженные типы.

Олива не стал долго раздумывать.

— А ты что стоишь?! — закричал Мразек на своего помощника. — Дуй наверх, к ребятам, и за Цыганом.

Вашек Гофман бросился в темноту. Коцоуреку пришлось в третий раз рассказывать о случившемся заспанному Янишу. Густе никак не удавалось завести машину. Несколько вахмистров во главе с Оливой и Цыганом поехали к Гути на мотоциклах.

— К лесничеству! — прокричал Яниш в ухо Ивану. Туман, темнота и щебень, которым была покрыта дорога, мешали быстрой езде. Тонда ехал на своем велосипеде с моторчиком. Тем временем Густа и Гофман пытались привести в движение автомашину. Они старались изо всех сил. Тонда вдруг остановился, и Олива с Цыганом чуть было не налетели на него.

— Что случилось? — закричал Яниш.

— Прокол, черт побери! — выругался Тонда. — Поезжайте дальше!

Он прислонил свой велосипед к столбу и рысью бросился вслед за ними. Олива гнал на большой скорости. Вдруг Цыган услышал стрельбу. Но кто это мог стрелять? Ведь пограничников в Гути не было, они патрулировали на другом участке в районе Двура, который считался наиболее ответственным. Однако откуда-то издалека снова донеслась автоматная очередь. Да, там стреляли. [258]

— Кто-то стреляет, — крикнул Олива, стараясь перекричать шум мотора.

— Уже во второй раз!

Наконец Яниш и Олива, а вместе с ними Мила, Роубик и Вевода добрались до дома лесничего. Он ждал их, стоя в открытых, освещенных дверях, и держал в руках дробовик. Цыган подбежал к нему через сад.

— Вы пойдете с нами. По дороге расскажете подробности.

Лесничий погасил свет, закрыл дом, вскинул дробовик на плечо и вместе с Янишем направился к группе, ожидавшей их на дороге.

— Здесь, ребята, нам делать нечего, — сказал Цыган. — Двое неизвестных потребовали у Штульрайта что-нибудь из еды. Они вооружены пистолетами. По-чешски говорят плохо. Старик дал им хлеба и сала. Было это в восемь часов, а сейчас — одиннадцать. Соседняя застава поднялась на ноги раньше. Произошло это совершенно случайно: они приехали сюда на машине делать покупки... Иван, возьми с собой кого-нибудь, а ты, Роубик, возьми, пожалуй, Тонду и поезжайте к границе. Пере кройте там дороги: ты, Иван, — у пограничного столба двадцать один, а ты, Роубик, — за Каетаном. Только не подъезжайте на мотоциклах к самой границе! С холма спуститесь, выключив моторы, тихо, а вниз, у ручья, спрячьте мотоциклы. Я подожду пока здесь Густу, если же его не будет, поеду с кем-нибудь к двадцать второму. Те, кто пойдет пешком, перекроют Гвезду, и кое-какие просеки. Будьте внимательны, у них есть пистолеты. В случае чего — три очереди в воздух.

Получившие задание пограничники моментально исчезли. В это время подъехал злой, потный и перепачканный Густа. К ним подсел лесничий, и они направились вниз от сторожки вдоль ручья. Два дозора Цыган выставил на просеках. Темнота и туман сгустились. Кругом стояла прямо-таки гробовая тишина.

— Главное — будьте внимательны! — прошептал он дозорным. — Когда все кончится, я приеду за вами. Особенно внимательны будьте под утро. Сам я расположусь у шлагбаума.

Лесничий остался с одним из дозоров. Густа поехал на соседнюю заставу, чтобы получить сведения, известные уже дежурному Мразеку, и передать их Цыгану. [259] Мужчин и в самом деле было двое. Заросшие, вооруженные, в полувоенной одежде. По-видимому, бандеровцы, которые еще кое-где скрывались в районе Санока.

Цыган и Мила Шикл залегли у столба № 22 и стали ждать. Всюду царила тишина, только внизу, у Треника, время от времени отрывисто лаяла собака. С той стороны границы отдаленно слышался гул машин на дороге. Висел противный, злой, холодный туман. Он забирался под легкие куртки. Была полночь. Цыгану отчаянно хотелось курить, но он подавил это желание. Они сидели, опершись друг о друга спинами, и наблюдали за шоссе и примыкавшей к нему просекой. Мила начал дремать, Цыган легким толчком разбудил его.

— Ты же знаешь, Вашек, я ведь только пришел из дозора, — извиняющимся тоном проговорил усталый Шикл, дрожа от холода.

Они подняли воротники курток и продолжали сидеть, неподвижные, молчаливые, как два каменных истукана, погруженные в туман и тьму. Около половины второго до них донесся звук мотора, и оба сразу же узнали машину Густы — этот старый немецкий военный автомобиль, прозванный «свиньей». С выключенными фарами машина подъехала вплотную к шлагбауму. Они подошли к ней.

— Поехали домой, — сказал Густа, — их взяли ребята с соседней заставы.

— Вот идиотство! — проворчал Мила и усталой походкой направился к машине.

— Отлично, — заметил Цыган, — хотя, конечно, лучше бы было, если бы они попались нам. Ну, да главное, что они не прошли.

— Они взяли их у самой границы и говорят, что это вовсе не легко было сделать, — сказал шофер.

Машина с затемненными фарами медленно ехала к Лесову.

Около таможни Цыган велел остановиться.

— Мы с Милой пойдем пешком. Ты забери тех ребят, которые у Гути и внизу, у Гвезды. Остальное узнаем по телефону.

— Соседи послали телефонограмму. Дежурный ее получит.

Не говоря ни слова, они направились к заставе. Мила мечтал выспаться, Цыган же думал о том, как прошла [260] операция. Несколько вахмистров уже сидели у дежурного. Они кое-что разузнали и обсуждали операцию соседей.

— Один из них спекся, другой остался в живых, — сообщил Вевода. — Эти гады открыли по ребятам стрельбу, и нашим не оставалось ничего другого...

— Видно, они свернули с дороги и шли к границе наискосок, — задумался Цыган. — Пойди они прямо, вы шли бы к двадцать второму...

В далеком районе Марианске-Лазне и окрестностях Тахова издавна проходили каналы, по которым бандеровские курьеры следовали на Запад. Вероятно, ими воспользовались и остатки этих банд.

Цыган отправил всех спать, назначил время выхода утреннего патруля и вернулся на свою мансарду у Благоутов. Он немного сожалел, что успех выпал не на их долю. Правда, они сделали все, что могли. Он вспомнил убитых в лесу у Гути пограничников: «Пока еще никто не заплатил нам по этому счету...» Подумал о Бараке, Карлике, о массе операций у границы. Всех их уже и не вспомнишь...

В первой половине дня Цыган и Олива находились на совещании в Тахове. Содома особенно подчеркивал значение сотрудничества с местными жителями: необходимо находиться с ними в постоянном контакте, внимательно следить за их действиями и настроением, привлекать к совместной работе возможно большее число граждан.

— В вашем районе бывает Дядя, — обратился Содома к Цыгану. — Я убежден в этом.

— Мы тоже, — согласились с ним Цыган и Олива. — Только бы не переключился он на другой участок. Границу он знает на большом протяжении. А мы считаем, что за ним должок.

— То, что я говорю вам, слыхали от меня и другие. Не стану утверждать, будто он все время ходит одними и теми же путями. Пока ему все сходило с рук. Но,, как говорят, сколько веревочка ни вьется...

Напрасно командиры застав просили Содому прислать еще людей.

— В свое время, — коротко бросил он. Казалось, будто Содома что-то знает о предстоящих изменениях, но не хочет раньше времени мутить уставших, измотавшихся людей на заставах и заниматься сейчас кадровыми вопросами в большей степени, чем это было необходимо. [261]

Цыган и Иван пошли пешком. Конечно, они могли взять на совещание Густу с его ветхой машиной, однако решили дорогу в Тахов и обратно использовать для патрулирования. Они распрощались со старыми друзьями, с которыми виделись только на совещаниях и разных курсах, и направились к Лесову. Им предстояло пройти семнадцать километров. Выйдя из города, пошли напрямик, лугами и лесами. Поднявшись в гору у Шдярже, оказались на своем участке и направились по знакомой лесной дороге. Стоял прекрасный теплый день. Янишу и Оливе было о чем потолковать друг с другом. Они были знакомы с сорок пятого года, сотни часов провели вместе в дозорах, у них не было друг от друга никаких тайн. Цыгану нравилось, что Иван не завидует его командирской должности и всегда, при любых обстоятельствах, поддерживает его. Их политические взгляды всегда совпадали, а если они и спорили, то быстро приходили к соглашению. А спорили в основном по вопросам охраны границы. Они любили друг друга и чувствовали, что нужны друг другу. Сейчас они проходили как раз через Ганапарт, лесную вырубку с тремя заброшенными здесь домишками. Здесь когда-то они зажигали с Храстецким сигареты трассирующими пулями... Цыган улыбнулся. Чурбан с отметинами пуль все еще стоял в дверях сарая.

Еще через полчаса они были у Двура. По пологому откосу спустились к пруду. По обе стороны дороги тянулись чудесные березовые рощи и ельники.

— Я проголодался как волк, — пожаловался Олива. Цыган предложил:

— Давай-ка наберем грибов, дружище. Вечером их приготовим. Что ты скажешь на это? Пойдем напрямик к лесопилке.

Мачек так и ахнул, когда они в одних рубахах ввалились в кухню. У каждого в руках была полная куртка грибов — подосиновиков и лисичек. Хватит на всех! На ужин будут пончики с грибами! Мачеку хотелось посидеть с друзьями, поболтать, но Цыган и Иван спешили на заставу.

В пятницу вечером ребята, свободные от субботних нарядов, не собирались куда-либо идти. Ни в одной из соседних деревень никаких танцев не предполагалось. Цыган, Стромек и Роубик договорились отправиться в [262] субботу на рыбную ловлю. К вечеру погода испортилась, пошел дождь и заметно похолодало. Настроение у ребят ухудшилось, особенно у тех, кому предстояло идти в наряд. Цыган не спешил уходить к себе. Этот вечер он хотел провести вместе с ребятами в общежитии.

Олива предложил собрать комитет партийной организации заставы: надо было подготовить характеристики на всех членов партии. Все знали, что на заставах предстоят большие кадровые изменения, хотя и не подозревали, что эти изменения коснутся почти каждого из них. За эти годы ребята возмужали и набрались опыта. Молодой Корпус национальной безопасности нуждался в таких людях. Им предстояло заменить тех, кто служил при старом режиме и не поддерживал политику коммунистической партии. В комнату вошел промокший Густа. Иван уселся за пишущую машинку. Остальные тем временем прикидывали, сколько надо составить характеристик и на кого. К понедельнику их следовало доставить в Тахов. Стромек попросил Яниша послать его. Цыган не удивился: Стромек всегда был неутомим.

— Я тоже поеду, — сказал Олива, поставив машинку па стол. — Хочу там кое-что купить.

— Кое-что для Эрики, — ухмыльнулся Роубик.

— Дурень ты, — ответил ему Иван. — С Эрикой давно кончено. Надо было выбирать: либо Эрика и гражданка, либо служба. Ну, я и выбрал...

Время от времени кто-нибудь заглядывал в комнату, но его сразу же выпроваживали. Пустили только промокшего Манека: он был членом комитета. Иван затопил печь. Цыган писал, а Стромек диктовал. Организация была небольшая, и дело уже шло к концу, когда в комнату вбежал дежурный:

— Ребята, сходите-ка в штаб. Коварж привел из Двура двух мужчин. Говорит, интересный случай. Те, дескать, возвращаются из Германии.

— Наши?

— Ну, конечно, чехи.

— Какого они возраста? — спросил Цыган, укладывая машинку в футляр.

— Лет тридцати. Промокли до нитки.

В первой канцелярии сидел вернувшийся из дозора Коварж, а напротив — двое мужчин.

— Что у них с собой было? — спросил Яниш. [263]

Коварж показал на два заплечных мешка, промокших так же, как и их владельцы.

— Немного. Какие-то тряпки.

— Хорошо. Роубик и Стромек, возьмите одного, а я с Иваном — другого, — решил Цыган и многозначительно подмигнул Стромеку. Так они поступали всегда, когда задержанных оказывалось несколько человек: задержанным запрещалось переговариваться между собой. Обычно в ходе допросов выявлялись разногласия, что позволяло лучше установить, как была организована попытка перейти границу. Мужчин под конвоем отвели в первую канцелярию, а Коварж тем временем коротко рассказал о том, что произошло.

— Они шли от Трепика в сторону Двура. Совершенно спокойно, прямо по шоссе. Возле особнячка на повороте дороги мы на них и наткнулись. Они сразу подняли руки вверх и сказали, что возвращаются добровольно и хотят заявить об этом. Хватит, дескать, с них заграницы. Вели себя спокойно, попросили поесть.

— А когда они перешли туда, не говорили? Нет? Интересно, такого здесь еще не бывало. Начнем допрос, — решил Цыган.

Задержанный пониже ростом попросил сигарету. Яниш дал ему прикурить. Это был уставший, невыспавшийся человек. Время от времени он ежился от холода. Дежурный уже затопил в обеих канцеляриях, и Цыган пересадил задержанного поближе к печке. Мужчина курил, и Янишу он показался на редкость спокойным.

— Ну, что вы нам скажете? — резко спросил Олива.

— Мы идем из Германии и хотели заявить об этом, — довольно робко ответил тот.

— Когда вы туда отправились? — продолжал допрос Цыган.

— Я — после февраля, а Либор, мой товарищ, — еще раньше.

— Откуда вы?

— Из Праги, — ответил из угла комнаты Коварж, просматривавший документы задержанных.

— Вы перешли туда нелегально?

— Да... по глупости, из-за бабы.

— Это расскажите своей бабушке, — с иронией в го лосе произнес Цыган. — А о политических причинах вы не помните? [264]

Мужчина молчал, уставившись в пол.

— Где вы перешли в Германию и когда?

— Где-то у Хеба, в ночь на первое мая. В сорок восьмом, — быстро ответил он.

— А тот, другой?

— Не знаю. Тоже где-то там.

— Чем вы занимались в Германии?

— Сначала был в лагере, потом работал ассенизатором.

— А до того, как отправились за границу?

— Был грузчиком в пражских молочных. Жена начала у меня дурить, мать меня ругала... а жена ждала ребенка...

— Вы ей писали?

— Нет. Не знаю, где она сейчас. Мать была больна... Тоже не знаю, как она теперь. Не хотелось мне писать. Предлагали нам поступить в иностранный легион, но меня туда не влекло. А с осени я начал работать на канализации и стал подумывать о возвращении...

— А почему вы перешли границу именно в этом месте?

— Ну... С нами был один парень, он тоже удрал из-за бабы, вот он нам и посоветовал. Объяснил, что сам вернуться не может, показал нам дорогу, проводил почти до самой границы, а потом дал какую-то бумагу, чтобы мы показали ее при допросе в государственной безопасности.

Он порылся в подкладке потрепанного промокшего пиджака, достал оттуда мокрый конверт без адреса и передал его Цыгану. Обычное письмо на дешевой бумаге. Яниш оставил Оливу и Коваржа с допрашиваемым, а сам пошел к Стромеку. Тот занимался политической обработкой «своего» задержанного. Яниш отвел его в сторону и показал письмо.

— Ну да, этот тоже говорит, что у них есть кое-что с собой. Так что когда я увидел, что ты сюда направляешься, то сразу понял, в чем дело. По-моему, надо съездить в Марианки, на станцию госбезопасности. А то как бы мы чего не проморгали, понимаешь? Пусть Иван возьмет мотоцикл, поедет туда и разыщет Крала.

Вскоре Олива отправился в путь. Цыган и Стромек закончили допрос. Задержанные поели, обсушились и заснули у печки. Яниш отпустил патруль, но Коварж, переодевшись [265] в сухое, тотчас же вернулся. Его интересовало, чем кончится дело, когда приедут сотрудники государственной безопасности.

Из Марианске-Лазне приехал надпоручик Крал в сопровождении промокшего до нитки Оливы и еще одного сотрудника государственной безопасности, который показался лесовчанам знакомым.

— Разбудили мы вас, — улыбнулся Цыган.

— Все в порядке, — махнул рукой Крал, оглядел обоих мужчин, спящих у печки, и бегло просмотрел запись об их задержании.

Цыган взял промокшее письмо.

— Это мы должны передать вам, поэтому и вызвали вас. Наверное, вы заберете этих двоих с собой?

Надпоручик положил конверт в нагрудный карман. Напрасно они ждали, что он вскроет конверт.

— Это я сделаю у нас, сегодня же. Разбудите их, дайте им их вещи. Я заберу их с собой.

Коллега Крала отнес к машине два промокших мешка. Не прошло и двадцати минут, как сотрудники государственной безопасности вместе с задержанными уехали. Цыган сделал соответствующую запись в книге заставы, а протоколы положил в папки Штрупла, чтобы тот отослал их. Стромек уже передавал телефонограмму в Тахов. Любопытные разошлись. Возле теплой печки остались только Цыган, Стромек, Роубик и промокший Олива. За окном беспрестанно лил дождь. Невзирая на мерзкую погоду в путь отправлялся очередной патруль. Было два часа ночи. Их мысли занимал человек, который передал с этими двоими письмо для органов государственной безопасности. Кто он? И что могло быть в письме?..

Само собой разумеется, утром никто не пошел на рыбную ловлю... Только к вечеру они отправились по еще мокрой траве к мельнице, неся с собой самодельные удочки. Вода в ручье была мутной.

— Форель хорошо ловится на червяка, — заметил Роубик и, остановившись под обвалившимся мельничным лотком, первым закинул удочку.

Понедельник начался очень шумно. В этот день в соответствии с приказом заставу КНБ в Лесове покидал очередной пограничник. Это был Франта Манек, и переводили [266] его не куда-нибудь, а в Прагу, хотя сам он был доволен жизнью в Лесове и о переводе не просил. Ему предписывалось явиться в министерство внутренних дел. Манек точно не знал, куда его направят, и огорчался, что уезжать ему приходилось одному и в большой спешке.

Расстроенный, он готовился к отъезду.

Яниша, Стромека и Оливу срочно вызвали в Тахов.

Они взяли с собой партийные характеристики. Вез их Густа, прихвативший с собой канистру, полную бензина. Никто не знал, где он его достал, но достал... В восемь часов они уже были на месте. Им бросилось в глаза, что других начальников застав или начальников штабов не было. Их сосед справа приглашения не получил.

— Зачем мы понадобились Содоме? Похоже, что вы звали только нас, — заметил Цыган, осматривая просторный пустой двор.

Содома уже ждал их. Он был не один. В канцелярии находился майор Бук, а также несколько человек в штатском, которых они не знали. Там был также Пепик Душек, их сосед слева. Бук многозначительно взглянул на часы. Было восемь ноль пять.

— Для чего я вас вызвал? — начал майор. — Речь идет о выполнении особого задания на границе. Из достоверных и надежных источников стало известно, что примерно пятнадцатого-шестнадцатого сентября на нашем участке границу должна перейти группа лиц, которым поручено совершить на нашей территории несколько диверсий. Сколько их будет — неизвестно, но мы знаем, что они будут хорошо вооружены. Место перехода известно приблизительно: Лесов, Галже или Вишини, а может, и еще правее. Операция будет осуществляться отсюда, из Тахова, под моим командованием. В ней примут участие и сотрудники станций КНБ, а также некоторые военнослужащие и сотрудники органов государственной безопасности. Вы получите план операции и в соответствии с ним будете охранять границу. Эту операцию следует держать в глубокой тайне и пока об этом говорить на заставах не следует. Когда получите наш приказ, тогда и ознакомите патрули с ситуацией. Патрули должны, как правило, состоять из трех человек. Оба пулемета заставы должны находиться с патрулями на главном направлении. Мы рассчитываем перекрыть все пути от государственной [267] границы, все просеки и те места, по которым группа могла бы ориентироваться.

Майор подошел к карте, висевшей у одного из окон просторной канцелярии Содомы.

— Вот, в правой стороне, дорога от пограничного столба номер девятнадцать к Каетану, на Гуть и в Марианске-Лазне. Дальше главная дорога в Лесов. Ну, понятно, внизу Гамерский ручей, дорога Треппешптейн — Двур, а потом на Плану и Ждар.

Бук последовательно рассмотрел все возможные маршруты движения ожидаемой группы. «Наконец-то порядочная операция», — подумал Стромек и подмигнул Цыгану. Майор продолжал:

— Начиная с восемнадцати ноль-ноль четырнадцатого сентября все заставы прапорщика Содомы находятся в состоянии боевой готовности. Людям следует дать возможность отдохнуть до обеда. К операции приступать только после того, как по телефону будет получен приказ из Тахова. После совещания каждый нанесет на карту местонахождение дозоров. Не забудьте пароль! На каждую заставу четырнадцатого сентября прибудут товарищи из государственной безопасности и со станций КНБ. Ждите человек пять, не больше. Больше будет только в Лесове. Включите их в состав ваших дозоров. Командирами во всех случаях будут наши вахмистры. Ясно?

— Ясно, — ответило сразу несколько голосов.

— Своевременно проверьте связь с Таховом. Тот, у кого на участке имеется станция КНБ, ознакомит с ситуацией ее командира. Больше никого. Необходимо, — обратился майор к Содоме, — точно знать количество людей на заставах. Операция будет продолжаться до тех пор, пока от меня не поступит приказ об ее окончании. Командирам следует совместно установить связь на местности, чтобы не было никаких недоразумений. Ясно?

— Ясно, — ответили собравшиеся.

— А сейчас, товарищ прапорщик, рассмотрите с каждым командиром план охраны его участка. Мы пока по дождем товарищей из Марианок.

Только теперь майор протянул каждому руку. Его знаменитая фуражка, измятая и выцветшая, продолжала лежать на столе как символ его присутствия. [268]

— Не очень-то я верю тому, что нам здесь рассказывают, — прошептал. Иван. — Знаю я эти проверенные сообщения.

— Не удастся нам перекрыть весь участок, — вздохнул Цыган и враждебно посмотрел на карту, — даже если нам помогут. Мало нас. Теперь вот еще и Франта уходит. Где мы возьмем столько командиров дозоров? Мачеку необходимо остаться на кухне, Ярде Штруплу — у телефона. Придется ему там справляться одному...

Всего им необходимо было шестнадцать командиров дозоров. «Тогда еще что-то можно сделать, — подсчитывал Цыган. — Остальные пусть будут из подкрепления. Один пулемет отправить к Гути, второй — к Двуру. В Лесове необходимости в них не будет...» Лесов возьмут на себя станция и Стромек, Двур — Олива, а Цыган будет в районе Гути. Роубик с двумя помощниками возьмет под контроль ручей у небольшого особнячка и у мельницы. Связь функционирует только из Двура. Густа будет в районе Гути. Это самый удаленный участок.

Настал их черед. Содома одобрил их план без каких-либо замечаний. Он приказал ввести в Лесове состояние боевой готовности уже с десятого сентября. Перед домом остановилась автомашина. Стромек увидел выходившего из нее Крала и других сотрудников государственной безопасности. Они приехали на совещание к майору...

Ребят дома ждал Манек. Началось долгое прощание. Он позвал их в свою комнату, где были припасены бутылки рома, кусок копченой свинины, жареная курица и торт. Друзья выпили по рюмочке за успехи Манека на новом, еще не известном пока месте службы.

— «Прощаюсь я с вами, с моими друзьями...» — затянул было Франта, но его никто не поддержал. У ребят было испорчено настроение. Не давала покоя новость, о которой они узнали в Тахове. Что это за группа? Кто пойдет? Кто их поведет?.. В конце концов ребята все-таки запели. Они просидели у Манека всю вторую половину дня. Мила Шикл, как всегда, играл на гармошке. Франта всех обнимал и плакал, как ребенок. Всем было нелегко. Ребята любили Манека. Отец его, партийный работник, умер в концентрационном лагере. Брат занимал высокий пост в министерстве внутренних дел. Некоторые даже подозревали, что перевод Манека — дело его рук. Однако, как выяснилось позже, это не соответствовало действительности. [269] Манека, как и многих, направили в школу, где готовили будущих начальников пограничных застав.

Застолье продолжалось до самой ночи. Дежурный тоже хотел было принять в нем участие, но Цыган безжалостно отправил его к телефону. Яниш знал, что положение серьезное.

— Нагоняй, что ли, устроил вам Старик в Тахове? — удивился Вашек Коварж. — Слова от вас не услышишь. А ведь сегодня мы прощаемся с товарищем, отличным парнем! Черт побери!

— Что ты выдумываешь? Все идет как следует, — соврал Стромек. — Вот только устали мы немножко.

Утром Мачек, лучший друг Манека, обвязал голову мокрым полотенцем.

— И аппетит у меня пропал, черт побери! — ругался он. — Сходите кто-нибудь, господа столующиеся, снимите пробу, чтобы всем не отравиться.

Завтрак с учетом ситуации можно было признать классным: суп из рубцов.

Франта Манек уезжал десятого утром. Густа отвозил его на станцию. В тот же день в Лесове было объявлено состояние повышенной готовности. Цыган созвал всех пограничников и объяснил им обстановку. Он заранее определил состав дозоров, так как уже точно знал, сколь ко они получат подкрепления, и знал даже этих людей по именам и званиям. Тринадцатого сентября Яниш отменил наряды и приказал отдыхать. Возражений против этого не было. Все с нетерпением ждали, что принесут ближайшие дни и часы. Каждый хотел встретить нарушителей на своем участке.

— Никаких «Стой!» — горячо рассуждал Коварж. — Сначала очередь, а только потом: «Стой!» Я, например, не хочу, чтобы какие-то уроды меня укокошили. Пусть только появятся. Буду иметь честь их приветствовать.

Стромек потянул Цыгана за рукав:

— Послушай, Вашек, а что, если там будет и Дядя?

— Я давно уже думаю об этом, — ответил Яниш. — А знаешь, это сообщение вполне могли передать те двое, которых задержал Вашек Коварж. Оно могло быть в письме.

— Вполне возможно. Безусловно, и там у нас есть свои люди.

К ним присоединился Олива. [270]

— После совещания я все думаю о Дяде, хотя и не решаюсь в этом признаться, — улыбнулся он. — Наверное, так же, как и вы. Хорошо бы заполучить его живым. Мертвые молчат.

— Иван, — сказал Цыган, — в Двуре необходимо под рукой иметь телефон. Что, если нам сделать отвод от Прокеша? По-моему, то, чего мы ждем, может произойти именно там. У тебя будет там кто-нибудь со станции КНБ и один человек из госбезопасности. Главное — не дать им уйти обратно через границу. Хорошо бы также оставить кого-нибудь на горе у Трепика.

— Там можно поставить хотя бы двоих. Это уже группа.

— Двоих или десятерых, но я свой участок приведу в готовность уже четырнадцатого сентября. Главное внимание надо уделить этим тропинкам перед перекрест ком, — решил Олива.

Цыган хорошо знал Ивана и был совершенно спокоен за район Двура. О Гути же он позаботится сам. Заранее, как и Иван, он обойдет там все и то же самое посоветует сделать Стромеку. Ребята тем временем гоняли мяч на площадке перед заставой, выдумывали разные изысканные кушанья, но прежде всего — ждали.

В тот день лесовские пограничники очень рано собрались в канцелярии у дежурного по роте. На станции КНБ подчиненные Зимы, коротая время, ждали сигнала от Цыгана. Восемь человек прибыло из Марианске-Лазне, а из Тахова приехали два сотрудника контрразведки.
Цыган встретился с ними на станции. Выход он назначил на восемнадцать часов. В девятнадцать следовало быть на месте. Яниш распределил подкрепление по группам. Сам Зима оставался на станции у телефона, для ночных дозоров он уже не годился. Ужин, назначенный на пять часов, быстро закончился. Мачеку пришлось готовить пищу на два дня и выдать ее пограничникам с собой: никто не знал, когда закончится операция.

В путь отправились к вечеру. Одни группы пошли задворками, другие — по дороге, остальные вышли несколько позже. Цыган не хотел устраивать в деревне излишнего переполоха, чтобы не вспугнуть связного вражеской группы, который, возможно, мог быть и здесь. [271]

Сам он с Густой и одним сотрудником государственной безопасности из Марианске-Лазне направился к Гути. На заставе остался один Гофман. Он ругался на чем свет стоит, но наконец все-таки понял, что кто-то должен остаться.

Съестных припасов Цыган нес с собой больше чем достаточно. Тетя Благоутова приготовила ему столько еды, что от половины ему пришлось отказаться. Она смотрела на него испуганно и в то же время сочувственно, хотя и не знала, что ему предстоит: он им сказал только, что на несколько дней уходит из деревни.

— Будьте осторожны, Вашек. И возвращайтесь поскорее, — сказала тетя Благоутова, когда они прощались, и окинула его заботливым взглядом. Да, опасная профессия у того, кого выбрала Славка...

— Послезавтра, тетя, я вернусь обязательно, — улыбнулся он.

Когда стемнело, Иван Олива распределил обязанности в своей группе, улегся у пулемета на ароматный мох и закурил последнюю сигарету. Ночь предполагалась темной, поэтому курить запрещалось. Внизу, у воды, в холодном тумане, со своими людьми залег Роубик. Он расставил их так, чтобы контролировать всю долину. Через чащу никто не пойдет, так как шум сразу же выдаст нарушителя. Таким образом, оставались только тропинки вдоль ручья и перекресток возле Лесова. Их он взял под контроль. С людьми из своей группы он наладил простую связь — с помощью тонкой веревки, привязанной к руке. Стромек со своей компанией устроился весьма удобно — под крышей полуразрушенной мельницы. Отсюда дорога и тропа просматривались наилучшим образом.

Цыган выставил два дозора возле Гути, чтобы перекрыть нарушителям путь в деревню. Со своей группой он расположился в пустом доме, откуда без труда можно было наблюдать за ближайшей опушкой леса. Ветер прекратился, только тихо шумел лес. Тишина стояла такая, что они сразу же должны были услышать любой подозрительный звук. Густа поставил свою автомашину под крышу расположенного неподалеку амбара. Внизу, в деревне, лаяли собаки. Это был их обычный вечерний концерт. Ребята Цыгана и Стромека могли и покурить. Для этого они ходили в коридор, откуда огонек спички не был виден. [272]

До утра на всем участке ничего не произошло. Когда рассвело, Густа потихоньку поехал к заставе разузнать ситуацию. У соседей ночь тоже прошла спокойно. Командирам групп нужно было позаботиться об отдыхе своих подчиненных. Спали по очереди на месте: один спал, другие в это время продолжали наблюдение. Никто ведь не говорил, что нарушители должны перейти границу обязательно ночью. Цыган считал, что такая попытка может быть предпринята и днем.

Зловещие ночные тучи исчезли. Был замечательный теплый осенний день. Высокий синий небосвод оставался чистым с утра до вечера.

— Будет холодная ночь, — высказал опасение Густа.

— Зато ясно, — заметил Цыган. — А наверное, черт возьми, что-нибудь этой ночью все-таки произойдет!

Все с нетерпением ждали вторую ночь. День тянулся долго. Ели урывками, хотя еды хватало. Ребята делились друг с другом своими запасами. Густа привез чай во фляжках, так что ребята Цыгана от жажды не страдали. Хуже было в этом отношении тем, кто расположился внизу, у леса...

Вторая ночь и в самом деле была холодной и ясной. Спать никому не хотелось. Олива днем проверил свои сети и громко проклинал какого-то зверя, который в первую же ночь их порвал. Иван, конечно, как опытный пограничник, хорошо знал, что сделал это именно зверь. Подтверждением тому служили и следы, оставленные во влажном лесу.

Наступила полночь. Всюду было совершенно спокойно. Деревни спали, только вахмистры бодрствовали в темноте и ждали. Некоторые уже начали сомневаться в достоверности «проверенных сообщений». Если до утра ничего не произойдет, значит, вся эта затея впустую. А когда наступил рассвет, всем стало ясно, что опять ни один человек не пытался перейти границу.

И Тахов молчал. Ни звука. Запасы еды подходили к концу, питья — тоже. Операция же должна продолжаться до тех пор, пока не будет получен приказ. Что делает Бук? Известно ли ему что-нибудь? Ребята беспокоились, нервничали, но ждали. До полудня Цыган разрешил ребятам из своего дозора поспать. Сам он, опершись подбородком о пулемет, внимательно наблюдал за опушкой леса и дорогами, ведущими к деревне. Вот проехали мимо [273] на велосипедах несколько лесорубов. Они и не подозревают, что за ними ежедневно наблюдает замаскированный дозор. Вот из лесу вышла косуля и стала пастись на ближайшем лугу. Заяц прискакал почти к самому дому полакомиться сладким клевером. Двое из ребят Цыгана тем временем спали в комнате, держа в руках оружие. Густа растянулся на сиденье своей автомашины. В полдень Густа сменит Цыгана.

После полудня Яниш лег спать. Из еды уже ничего не оставалось. Такое же положение было и в группе Стромека, расположившейся внизу, на мельнице. Хуже всего, что кончились сигареты. До Лесова было рукой подать, а курить нечего. Мимо мельницы шли на работу люди. Вот бы остановить их, попросить сигарету, но Стромек не сделал этого, не вышел из своего укрытия и другим не разрешил.

Иван Олива находился под Двуром. Он наблюдал за домом лесничего. Запахи кушаний, которые готовила жена Прокеша, раздражали его. Он испытывал голод.

Это был длинный день и такой трудный, что и сказать нельзя. Олива с облегчением вздохнул, когда наступил вечер и стало темнеть. На вырубки опустился низкий серый туман. Вдруг Олива вскочил на ноги. Из дома вышел Прокеш с ружьем за спиной и собакой. «Нельзя ему никуда идти», — подумал Иван и вышел из кустарника. Лесничий испуганно вздрогнул, но тут же узнал Оливу.

— Пан Прокеш, — сказал тихо Иван, — сегодня вам придется от этой затеи отказаться. Мы проводим одну операцию.

— Да я просто хотел прогуляться. Ну, если так...

— Лучше завтра утром. Или вечером. А сейчас запри те дверь и никому, кроме нас, не открывайте. Если что-нибудь понадобится, я дам вам знать. Мы ждем кое-каких гостей.

— Хорошо. Заходите к нам, — улыбнулся лесничий. — Вместе поужинаем!

Разговаривая с Оливой, Прокеш не подозревал, что всего в нескольких метрах от него замаскировались еще два голодающих.

— Случай слеп, — шепотом сказал ребятам Олива, вернувшись на свое место. — Пусть лучше сидит дома, а то произойдет ненужный переполох.

Он сдул с пулемета хвоинки и устремил взгляд в серый [274] туман. Над границей пронесся самолет, вероятно американский «пайпер». Его звук становился все слабее, потом исчез совсем. И опять кошмарно бесконечная тишина, холодная ночь, туман. Они ждали.

Не спеша занимался рассвет. И вдруг бесконечной тишине пришел конец.

— Сто-ой! Стой!

Протяжный крик донесся со стороны соседней группы и потонул в очередях двух-трех автоматов. Иван вскочил из-за пулемета. Стреляли меньше чем в километре от них. Короткие очереди трещали в ложбине и отражались от стены леса. Эхо многократно повторяло их.

— Пошли! — закричал Иван. Дорогу он знал хорошо. Она была узкой и каменистой, скрытой в темноте, но Олива и его люди мчались по ней во весь дух. Олива тащил пулемет.

Стрельба утихла. Только доносившиеся издалека голоса вели группу Оливы к уединенному дому, где произошла перестрелка. Вот они добежали до поворота. Навстречу им, тяжело передвигая ноги, шел по дороге какой-то человек.

— Стой! — закричал Олива и дал очередь над голо вой неизвестного. Человек остановился в нескольких шагах от Ивана.

— Руки вверх и не шевелиться! — закричал Иван.

В этот момент за поворотом снова раздались сначала пистолетные выстрелы, а затем автоматные очереди. Олива стоял возле задержанного. Другие пограничники даже отскочили в сторону, держа оружие наизготовку. Олива осторожно приблизился к человеку в длинном темном плаще.

— Уложи его на землю, негодяя, — вмешался кто-то из группы Оливы и тут же приказал: — Ложись!

Незнакомец быстро улегся на каменистую дорогу и развел руки и ноги в стороны, будто его долго этому учили.

— Обыскать и связать! — распорядился Олива, а сам побежал дальше. Из-за поворота доносились возбужденные голоса. Со стороны Ждара приближался мотоцикл.

— В чем дело? — на бегу закричал Олива, направляясь к группе людей, силуэты которых вырисовывались на другом конце сада, где совсем недавно Цыган и Стромек устраивали привал во время своей поездки в Тахов. [275]

— Взяли мы их! — закричал кто-то. Олива подошел к столпившимся людям. И хотя было темно, он узнал ребят, с соседней заставы справа.

— Мы тоже взяли одного, прямо в руки та нам угодил. Двое мужчин, подняв руки, стояли у края канавы.

Пограничники направили на них автоматы.

— Один в саду. Получил очередь, — взволнованно объяснял командир патруля Ивану. Подъехал мотоцикл. Это был еще один патруль из Ждара. Командир ждарского патруля и Олива, не сговариваясь, быстро связали обоих задержанных. Иван закричал, обращаясь к одному из за держанных:

— Сколько вас было? А ну отвечай, не то я тебя сей час нафарширую.

— Четверо, — поспешил ответить связанный.

Иван осветил их лица. Те заморгали. Незнакомые физиономии, взволнованные, удрученные и злобные: их путешествие не состоялось. Рассветало. Мотоциклист направился по высокой пожелтевшей траве вниз, к саду. Иван вслед за ним перепрыгнул канаву. Под яблоней, возле которой они часто отдыхали во время патрулирования и лакомились ее плодами, лицом вниз неподвижно лежал человек. В мокрой руке он все еще сжимал пистолет.

Олива застыл на месте. Этого человека он хорошо знал. Иван нагнулся к мертвому и прошептал:

— Дядя.

Это был тот, за которым они так долго охотились. Его кожаная куртка была продырявлена пулями. Судьба оказалась благосклонной к ребятам с соседней заставы. Ивана передернуло.

— Ты его знаешь? — спросил мотоциклист.

— Конечно. Это Дядя. Агент высшего класса.

Привели троих задержанных. Вахмистр с соседней заставы, немного успокоившись, послал мотоциклиста позвонить в Тахов и сообщить о случившемся.

— Мертвого не трогать, — крикнул он Ивану, который тоже возвращался из сада.

— Не шуми, это любому ясно, — сказал Иван. — Ты его знаешь? Это Дядя, он ходил через границу на нашем участке.

Задержанные лежали в канаве со связанными за спиной руками. Пограничники сторожили их.

— Я уж думал, что так ничего и не произойдет. Ведь [276] третья ночь впустую. И вдруг вижу: идет по тропинке этот тип, — кивнул в сторону яблони старший группы. — Осторожно подошел к шоссе и стал прислушиваться. Он был рядом с нами, нас разделяло только шоссе. Хорошо еще, что мы так здорово замаскировались и я не поторопился. Я уже хотел крикнуть ему «Стой!», когда вон там, наверху, из-за того дерева показались остальные. Они спустились вниз, огляделись и вышли на дорогу. Как только я начал действовать, они бросились врассыпную. Ребята дали несколько очередей у них над головами. Тот, которого взяли вы, помчался вниз по дороге. Дядя перепрыгнул канаву у сада. Тогда я и выстрелил ему вдогонку. Правда, боялся, как бы не задеть кого из наших. Ведь мы сгрудились здесь, как на пятачке...

«Значит, в этих местах и переходил границу Дядя, — подумал Иван. — А мы искали его у Лесова и Гути. Жаль, очень жаль, что он мертв. Но это лучше, чем если бы он убежал...»

Подъехала автомашина с другими пограничниками под командованием Пепика Кроупа с соседней заставы. Он был счастлив.

— Замечательно, ребята!

Он осмотрел задержанных и убитого, лежащего в саду.

— Ты его знаешь, Иван?

— Да, у него перед нами кое-какой должок... К сожалению, достался он вам.

— Не хнычь. Главное, что он от нас не ушел.

— Где майор?

— Сейчас приедет. Ему уже сообщили.

Вскоре приехали Бук и Содома. Первое, что произнес Бук, это:

— Объявите операцию законченной!

В обе стороны отправились связные на мотоциклах. Вскоре прибыли Крал и другие сотрудники государственной безопасности. Надпоручика больше всего интересовал мертвый. Раздосадованный, он отошел от остывающего тела: Дядю нужно было взять живым... Теперь предстояла другая работа: врачи, прокурор, составление актов, показания патрулей, допрос задержанных. Их отвезли в автомашине майора Бука. Сам же майор остался на месте действия. Операция была успешно завершена.

Через час лёсовские вахмистры по приказу майора отправились домой. Это была их последняя операция, [277] хотя ни Цыган, ни Олива и вообще никто из уставших, невыспавшихся ребят, возвращавшихся в здание штаба и в свое общежитие, не подозревал об этом.

Через четырнадцать дней в Лесов пришел приказ, в котором объяснялись события последнего времени.

Наконец-то Иван Олива узнал, кого они с Рудой Мразеком так долго преследовали в тот зимний день, а потом застрелили во время перестрелки. Это был опасный агент вражеской разведки, брат Дяди. Па совести людей из шпионского центра, руководимого Дядей, были и жизни Пепика Репки и Ярды Недобы. В тот день агенты возвращались из внутренних районов страны. Они были голодны и решили напасть на лесную сторожку в Гути, чтобы раздобыть там еду, а также деньги и документы, весьма ценившиеся за границей. В этом им помешал патруль Репки, спешивший прямым путем домой, на заставу. Около сторожки Репка и Недоба задержали троих — Дядю, его брата и еще одного агента. Ребята не учли, видимо, каких-то обстоятельств, и матерый агент сумел обезоружить пограничников и убил их их же оружием... Снег, выпавший тогда, скрыл следы преступников. Бутылки, которую так долго искал Олива, в это время у ребят с собой уже не было. Она предназначалась для товарищей, чтобы отметить день рождения Репки, и ребята спрятали ее в бревнах еще до того, как наткнулись на агентов. Дядя был связан и с Карликом, переправлявшим людей через границу. Пока еще не удалось выяснить роли Барака, но он явно входил в другую группу и к Дяде не имел отношения.

Октябрь 1949... Самый долгожданный и самый грустный месяц их четырехлетней жизни на заставе КНБ Лесов.

Р один из первых дней октября уезжал отсюда один из лучших лесовских пограничников Влада Стромек. Сбылась его мечта: он переходил па работу в органы государственной безопасности. Ребята не стали выпивать на прощание, но расставание было долгим. Стромек, только когда получил приказ о своем переводе, понял, как не хочется ему уезжать из Лесова. Он не мог представить себе службу где-то в другом месте, в другой среде. Однако все понимали, что Стромек будет везде работать [278] самоотверженно и четко, как и на границе, которую покидал.

— Прощай, Вашек, — сказал он Цыгану. — Командуй здесь как следует. Как-нибудь встретимся и тогда от метим это событие. А здесь я оставляю часть своего сердца...

Через пять дней после Стромека уезжали Роубик и Мила Шикл. Оба они направлялись в Прагу в специальное подразделение. Мила сыграл напоследок на гармошке, а Роубик угостил товарищей ромом. Закончили они проводы у Благоутов. Тетя Благоутова всплакнула. Она любила Роубика.

— Так-то, ребята... Кто будет следующий? — сказал Цыган, когда машина с Милой и Роубиком исчезла в лесовской аллее.

Все молчали. Двадцатого октября пришел официальный приказ: застава получает пополнение из молодых выпускников спецшкол; на местах останутся только командиры (в Лесове — штабной вахмистр Яниш, начальник заставы, и штабной вахмистр Иван Олива, его заместитель) остальные направляются на станции КНЁ, в школы, в органы государственной безопасности и специальные подразделения.

Смена пришлась на среду. Согласно приказу старые пограничники должны были оставаться на заставе еще сорок восемь часов, чтобы ознакомить новичков с местностью, традициями и особенностями участка границы, и только потом выехать на новые места назначения. Итак, утром в среду десять пограничников лесовской заставы, надев парадные мундиры, ждали приезда тех, кто должен был заменить их на границе. Новички приехали в десять. Штабной вахмистр, командовавший ими, приказал им построиться у здания заставы перед старыми пограничниками. Это был незабываемый момент. Новички во все глаза смотрели на бывалых пограничников, на бескрайние леса, раскинувшиеся вокруг. Экипированы они были хорошо, куда лучше, чем когда-то Яниш и его друзья.

Яниш приветствовал их и представил тех, кто еще оставался на заставе. Они обменялись рукопожатиями. Все новички были в звании младших вахмистров. На следующий день состоялся торжественный ужин. Играла музыка. И в этом отношении у новичков все оказалось [279] лучше: гармошка, скрипка и саксофон дополняли их снаряжение.

У новичков был первый день на границе. У тех, кто отслужил, последний. Последний вечер, последняя ночь.

На следующее утро машина, которая должна была их отвезти, никак не могла тронуться в путь. Все время не хватало кого-нибудь из отъезжавших. Жители деревни пришли попрощаться со своими друзьями, вместе с которыми видали и хорошее, и плохое. Было пролито немало слез... Мачек, Вашек Коварж, Вашек Гофман, Франта Вевода и остальные обнялись с Оливой и Янишем.

— Да, вот это была компания, — тихо сказал Цыган, когда машина наконец тронулась. Ему стало не по себе. Еще ни разу в жизни не был он так взволнован. Яниш не стеснялся своих слез, глядя в молодые, бесхитростные лица своих подчиненных.

В канцелярию влетел Иван Олива.

— Вашек! — Ивану хотелось казаться веселым, но голос его дрожал. — Значит, это у нас уже позади. Может, начнем? Граница ведь не охраняется.

— Хорошо. Разделим их на две группы и поведем вдоль границы. Ты — налево, я — направо, — решил Цыган.

Жители, приходившие на проводы, расходились. Цыган открыл окно и высунулся наружу.

— Застава, строиться! — приказал он.

Выходя из канцелярии, он с грустью посмотрел па стенд с фотографиями бывших пограничников заставы КНБ Лесов.

Он знал, что навсегда сохранит этот стенд.

Примечания