Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

31. Миссис Дейника

Когда полковник Кэткарт узнал, что доктор Дейника тоже погиб в самолете Макуотта, он увеличил норму боевых вылетов до семидесяти.

Раньше всех в эскадрилье о гибели доктора Дейники услышал сержант Таусер: дежурный из контрольно-диспетчерского пункта передал ему первому, что фамилия доктора Дейники значилась в полетном листе, который Макуотт заполнил перед вылетом. Сержант Таусер смахнул слезу и вычеркнул фамилию доктора Дейники из списка личного состава эскадрильи. Губы его дрожали, когда он нехотя встал из-за стола и поплелся к Гэсу и Уэсу, чтобы сообщить им дурную новость. Проходя мимо самого доктора Дейники, он благоразумно постарался не вступать с ним в разговор. С безнадежно унылым, погребальным видом, освещенный лучами заходящего солнца, доктор сидел между штабом эскадрильи и санчастью, взгромоздившись на свой стульчик, как на насест.

На сердце у сержанта было тяжело: теперь на нем висели целых два покойника - Мадд, покойник из палатки Йоссариана, который был всего лишь фикцией, и доктор Дейника - новый покойник в эскадрилье, чье физическое присутствие не только не вызывало никаких сомнений, но и означало для сержанта Таусера еще одну жгучую административную проблему.

Гэс и Уэс стоически выслушали сержанта Таусера, но никому не сказали ни слова о постигшей их тяжелой утрате, покуда час спустя к ним не пожаловал сам доктор Дейника, чтобы в третий раз за день измерить температуру и кровяное давление. Термометр показал на полградуса ниже обычной пониженной температуры доктора Дейники. Доктор встревожился. Пристальные, пустые, неподвижные взгляды его подчиненных раздражали его сегодня больше, чем обычно.

- Черт бы вас побрал! - заявил доктор Дейника с необычной для него раздражительностью. - Что, в конце концов, с вами происходит? Ведь это же ненормально, что человек все время ходит с пониженной температурой и заложенным носом. - Исполненный жалостью к самому себе, доктор мрачно шмыгнул носом и с безутешным видом прошествовал через палатку, намереваясь принять таблетки аспирина и стрептоцида и смазать горло ляписом. Скрестив руки, он начал потирать плечи. В эту минуту он со своей худенькой удрученной физиономией напоминал осеннюю ворону. - Вы только посмотрите, какой у меня озноб. Вы ничего от меня не скрываете?

- Вы мертвец, сэр. - объяснил один из его подчиненных.

Доктор Дейника оскорбление вскинул голову и недоверчиво переспросил:

- Что?

- Вы мертвец, сэр - ответил другой. - Поэтому-то вам, наверное, всегда и холодно.

- Это верно, сэр, - подтвердил его коллега. - Вы, вероятно, давно уже мертвец, а мы этого даже не замечали.

- Что за чертовщину вы городите? - пронзительно закричал доктор Дейника. В нем нарастало жуткое ощущение неумолимо надвигающегося несчастья.

- Нет, это правда, сэр, - сказал один из его помощников. - Документы свидетельствуют, что вы полетели с Макуоттом, чтобы набрать нужное количество летных часов. С парашютом вы не выбросились, значит, разбились в самолете.

- Это верно, сэр, - сказал другой помощник. - Радуйтесь, что у вас осталась хоть какая-то температура. Голова у доктора Дейники пошла кругом.

- Вы что, рехнулись? - спросил он. - Я сообщу сержанту Таусеру, что вы не подчиняетесь старшему по званию.

- Сержант Таусер нам и сказал, что вы мертвец, - возразил не то Гэс, не то Уэс. - Военное министерство собирается даже послать вашей жене "похоронку".

Доктор Дейника взвизгнул и, выскочив из санчасти, побежал к сержанту Таусеру заявить протест. Но сержант суеверным ужасом отшатнулся от него и посоветовал доктору Дейнике не попадаться никому на глаза, покуда не будет принято решение, как распорядиться его останками.

- Ну и дела, а ведь он, кажется, и вправду мертвец, - горестно заметил один из помощников доктора Дейники, почтительно понизив голос. - Боюсь, что буду скучать по нему. Какой был добрый, отзывчивый человек...

- Да-а, это уж точно, - скорбным тоном откликнулся другой. - Но вообще-то я рад, что этот недоносок отдал концы: осточертело с утра до вечера мерить ему давление.

Зато супруга доктора Дейники отнюдь не обрадовалась, узнав, что муж отдал концы. Получив телеграфное извещение от военного министерства, что муж ее погиб при исполнении боевого долга, она расколола мирную, ночную тишину Стейтен-Айленда' ( Остров, часть города Нью-Йорка. - Ред) жалобным, замогильным воплем. Женщины поспешили утешить ее, а их мужья - нанести визит соболезнования, надеясь в глубине души, что вдова скоро переберется в другой район и избавит их от необходимости постоянно выражать ей сочувствие. Целую неделю бедная женщина не помнила себя от горя. Постепенно она нашла в себе силы мужественно взглянуть в лицо будущему, сулившему ей и ее детям жестокую нужду. Когда она почти уже смирилась с ударом судьбы, на нее как гром среди ясного неба обрушился почтальон - он доставил ей письмо мужа из-за океана. Доктор Дейника отчаянно умолял ее не верить никаким дурным слухам касательно его судьбы Миссис Дейника была совершенно сбита с толку. Дату на письме разобрать не удалось. Почерк был трясущийся и торопливый, но меланхоличный, жалостный тон показался ей очень знакомым, хотя и более мрачным, чем обычно. Вне себя от радости, миссис Дейника разразилась рыданиями и принялась целовать мятый, замызганный конверт со штампом военно-полевой почты. Она поспешила послать мужу благодарное письмо, требуя от него подроб- ностей, и сообщила телеграммой военному министерству, что произошла ошибка. Военное министерство обиженно заявило в ответ, что никакой ошибки нет и что миссис Дейника, без сомнения, стала жертвой какого-то садиста-мистификатора из эскадрильи ее мужа. Письма ее к мужу вернулось нераспечатанным со штампом: "Погиб в бою".

Миссис Дейника снова превратилась в несчастную вдову. Но на сей раз ее горе смягчило уведомление из Вашингтона о том, что она является единственной владелицей военного страхового полиса своего супруга на сумму в десять тысяч долларов, каковая сумма может быть ею получена по первому требованию. Мысль о том, что ей и ее детям не угрожает скорая голодная смерть, осветила лицо вдовы улыбкой надежды. С тех пор в ее вдовьих делах наметился коренной перелом. На следующий день управление по делам ветеранов войны письменно сообщило ей, что в связи с кончиной мужа она получает право на пожизненную пенсию; кроме того, ей положено пособие на похороны мужа в размере двухсот пятидесяти долларов. В письмо был вложен правительственный чек на указанную сумму. Медленно, но неотвратимо горизонт очищался от туч. На той же неделе пришло письмо из управления социального обеспечения, уведомлявшее, что в соответствии с законом 1935 года о страховании лиц преклонного возраста и оставшихся в живых иждивенцев миссис Дейника будет ежемесячно получать вспомоществование на себя и на своих несовершеннолетних детей, а также может получить пособие на похороны в размере двухсот пятидесяти долларов. Имея на руках эти официальные письма как доказательство смерти супруга, миссис Дейника потребовала выплаты ей страховки по трем полисам мужа на сумму в пятьдесят тысяч долларов каждый. Просьба ее была удовлетворена охотно и быстро. Каждый день приносил ей новые нежданные-негаданные сокровища. Ключи от личного банковского сейфа мужа дали ей четвертый страховой полис на сумму пятьдесят тысяч долларов и восемнадцать тысяч долларов наличными, с которых подоходный налог никогда не взимался и теперь уже никогда не будет взиматься. Студенческая организация, в которую когда-то входил ее супруг, предоставила вдове участок на кладбище. Еще одна молодежная организация, членом которой доктор Дейника состоял с незапамятных времен, прислала ей на похороны двести пятьдесят долларов. Окружная медицинская ассоциация выделила двести пятьдесят долларов на те же похороны.

Мужья ближайших подруг начали заигрывать с миссис Дейникой. Восхищенная таким оборотом дел, она выкрасила волосы. Фантастическая гора денег непрерывно росла, и миссис Дейнике приходилось напоминать самой себе, что все эти сотни тысяч долларов не стоят и гроша, ибо ее бедный муж не может разделить с ней радости от этого гигантского богатства. Ее поражало, что такое множество учреждений горело желанием похоронить ее мужа.

Между тем на Пьяносе доктор Дейника переживал ужасные времена. Стараясь окончательно не пасть духом, обуреваемый мрачными предчувствиями, он ломал себе голову. почему жена не ответила на его письмо.

Эскадрилья подвергла доктора остракизму. Люди всячески оскверняли память покойного, ибо он дал повод полковнику Кэткарту увеличить норму боевых вылетов. Документы, свидетельствовавшие о факте его смерти, размножались, как насекомые: один документ подтверждался другим, не оставляя места никаким сомнениям. Доктору перестали выплачивать жалованье и сняли его с довольствия. Теперь он существовал только за счет благотворительности сержанта Таусера да Милоу, хотя оба они знали, что он погиб.

Полковник Кэткарт отказывался принимать доктора, а подполковник Корн сообщил майору Дэнби, что, если доктор Дейника посмеет появиться в штабе полка, он кремирует его на месте. Майор Дэнби сделал вывод, что штаб полка зол на всех военных врачей из-за доктора Стаббса - лохматого, брудастого, неряшливого человека, - врача из эскадрильи Данбэра. Стаббс сознательно, с явным вызовом заварил кашу, под разными предлогами освобождая от полетов тех, кто выполнил шестьдесят боевых заданий. Штаб полка с негодованием отверг решения Стаббса и приказал вернуть к исполнению боевых обязанностей обескураженных пилотов, бомбардиров, штурманов и стрелков. Боевой дух эскадрильи катастрофически падал, а Данбэр оказался под подозрением у начальства. В штабе полка были рады гибели доктора Дейники и не собирались просить ему замену.

При такой обстановке даже капеллан не мог вернуть доктора Дейнику в категорию живых. Вначале доктор был встревожен, но постепенно сдался и все больше и больше становился похож на больного грызуна. Мешочки под его глазами почернели и обвисли. Неприкаянный, словно при- видение, слонялся он по лагерю. Даже капитан Флюм отпрянул от него, когда доктор, разыскав его в лесу, попросил о помощи. Жестокие Гэс и Уэс прогнали его из санчасти, даже не измерив ему температуры. И тогда, только тогда доктор Дейника наконец понял, что он - всамделишный мертвец и что, если он хочет спасти свою шкуру, нужно что-то срочно предпринять.

Кроме, как к жене, обращаться ему было не к кому. Он нацарапал ей пылкое послание, заклиная супругу обратить внимание военного министерства на его судьбу. Он умолял ее немедленно списаться с командиром полка полковником Кэткартом, чтобы получить от него заверение в том, что, вопреки ложным слухам, ее муж, доктор Дейника, жив и это именно он обращается к ней, а не труп и не самозванец. Миссис Дейника была потрясена, получив такое послание. Ее терзали угрызения совести, и она была почти готова поверить, что муж жив, но в тот же день пришло еще одно письмо - от самого полковника Кэткарта, командира полка, в котором служил ее супруг. Письмо начиналось следующими словами:

"Дорогая миссис, мистер, мисс или мистер и миссис Дейники! Нет слов, чтобы выразить мое глубокое личное горе в связи с тем, что ваш муж, сын, отец или брат убит, ранен или пропал без вести".

Миссис Дейника подхватила своих детей и переехала в город Лансинг (штат Мичиган), даже не оставив своего нового адреса.

32. Йо-Йо и его соседи

Йоссариану было тепло, хотя наступили холода и низкие, похожие на китов тучи бесконечной чередой потянулись по тусклому грифельно-серому небу. Вот так же два месяца наэад, в день вторжения в Южную Францию, тянулись, гудя, темные железные стаи бомбардировщиков дальнего действия Б-17 и Б-24, поднявшиеся с авиабаз в Италии.

Погожие деньки миновали. Легких заданий больше не перепадало. Хлестал колючий дождь, стлался густой промозглый туман, пилоты летали примерно раз в неделю, когда небо прояснялось. По ночам завывал ветер. Сучковатые, низкорослые деревья скрипели и стонали, и каждое утро, еще в полусне слыша эти звуки, Йоссариан неизбежно возвращался мыслью к костлявым ногам Малыша Сэмпсона. А еще Йоссариана неотвязно преследовало воспоминание о том, как в хвостовом отсеке самолета жалобно скулил коченеющий Сноуден. По ночам, пытаясь уснуть, Йоссариан мысленно разворачивал свиток с именами всех известных ему мужчин, женщин и детей, ушедших из жизни. Он пытался припомнить всех солдат и воскресить в памяти стариков из своего детства - теток, дядей, соседей, родителей, бабушек и дедушек, своих собственных и чужих, и даже этих жалких, суетливых торговцев, которые на рассвете открывали свои пыльные лавчонки и как идиоты крутились до полуночи за прилавком. Все они тоже умерли. Казалось, число покойников все увеличивается, а немцы воюют и воюют. Теперь он остро, как никогда, почувствовал, что смерть необратима: из смерти нет пути назад, в жизнь, и ему стало казаться, что он вот-вот тронется умом.

Хотя наступили холода, Йоссариану было тепло благодаря чудесной печке Орра; он мог бы и дальше блаженствовать в своей теплой палатке, если бы его не мучили мысли об Орре и если бы не шайка жизнерадостных новых соседей, которые однажды с гиканьем ворвались к нему в палатку. Эти парни прибыли в составе двух экипажей, истребованных полковником Кэткартом и присланных в эскадрилью менее чем через сорок восемь часов взамен Малыша Сэмпсона и Макуотта. Когда, вернувшись с задания, Йоссариан обнаружил их у себя в палатке, он недовольно вздохнул, громко я протяжно.

Их было четверо, и они резвились вовсю, помогая друг другу устанавливать койки. Они топали, как лошади. Едва взглянув на них, Йоссариан понял, что жить с ними будет невозможно. Они были шустрые, озорные, буйно-жизнерадостные. Сдружились они еще в Штатах. Вынести общество этих шумливых, простодушных, безмозглых мальчишек двадцати одного года от роду представлялось немыслимым. До армии они учились в колледже, были помолвлены с хорошенькими чистыми девочками, фотографии которых они уже успели расставить на цементном камине, сооруженном Орром. Они катались на моторных лодках и играли в теннис. Они ездили верхом на лошадях. У них было полно общих знакомых, и они ходили в школу с кузинами друг друга. Они регулярно слушали репортажи о чемпионате по бейсболу, и их страшно волновали результаты футбольных матчей. Их боевой дух был высок - чего же еще ждать от тупиц? Они радовались тому, что война затянулась и, следовательно, они успеют понюхать пороху. Они еще не успели распаковать свои чемоданы, как Йоссариан уже выставил их за порог.

- О совместном проживании с ними в одной палатке не может быть и речи, - с металлом в голосе объяснил Йоссариан сержанту Таусеру.

С печальным выражением на своем желтоватом лошадином лице сержант Таусер объявил Йоссариану, что тот обязан впустить вновь прибывших офицеров, поскольку сержант Таусер не имеет права взять с полкового склада шестиместную палатку, в то время как Йоссариан прожи- вает в своей в одиночестве.

- В каком же это я одиночестве! - насупившись, сказал Йоссариан. - Со мной еще покойник, по фамилии Мадд.

- Прошу вас, сэр, - устало вздохнув, взмолился сержант Таусер и покосился на четверку вновь прибывших офицеров, которые молча, ничего не понимая, слушали, стоя у входа. - Мадд убит во время налета на Орвьетто, и вам об этом хорошо известно. Он летел в соседнем с вами самолете.

- Тогда почему же вы не забираете его вещи?

- А потому, что формально он к нам не поступал, и прошу вас, капитан, не будем начинать все сначала. Можете, если хотите, переселиться к лейтенанту Нейтли. Я пришлю писарей из штаба помочь вам перенести вещи.

Но оставить палатку Орра - значило оставить самого Орра на милость четырех жизнерадостных идиотиков, которые, едва переступив порог, попрали бы и оскорбили память Орра. Было бы несправедливо подарить горластым, зеленым юнцам самую комфортабельную палатку на всем острове, после того как в нее было вложено столько труда. Но таков порядок, объяснил сержант Таусер, и Йоссариану оставалось лишь с сердито-виноватым видом наблюдать, как новенькие занимают его владения и устраиваются в них как дома, да острить по их адресу.

Более назойливых и обременительных людей Йоссариан в жизни своей не встречал. У них всегда было прекрасное настроение. Они смеялись по всякому поводу. Они шутливо называли его Йо-Йо и, возвращаясь поздно ночью под хмельком, старались его не потревожить, но неуклюже наталкивались друг на друга, шумели, хихикали и в конце концов будили его, а когда он, чертыхаясь, садился на койке и жаловался, что ему не дают спать, они перекрывали его жалобы ослиными криками и веселым дружелюбным гомоном. В такие минуты ему хотелось устроить им Варфоломеевскую ночь. Эти люди напоминали Йоссариану шкодливых племянников Дональда Дака (Дональд Дак - утенок, персонаж многих мультипликационных фильмов Уолта Диснея - Ред. ). Они побаивались Йоссариана и непрерывно досаждали ему своим простодушием и раздражающе-настойчивыми попытками оказать разные мелкие услуги. Они были отважными, наивными, непосредственными, самонадеянными, почтительными и шумливыми. Они были тупоголовы и потому всем довольны. Они восторгались полковником Кэткартом, а подполковника Корна считали остряком. Они боялись Йоссариана, но ни капельки не боялись нормы в семьдесят боевых вылетов, установленной полковником Кэткартом. Эта четверка гладковыбритых мальчишек веселилась без устали и доводила Йоссариана до исступления. Он никак не мог втемяшить в их глупые головы, что в свои двадцать восемь лет он уже старик с укоренившимися странностями, что он принадлежит к другому поколению, к другой эпохе, к другому миру, что их веселье не стоит выеденного яйца и претит ему и что сами они тоже претят ему Ему никак не удавалось заставить их заткнуться и умерить свои восторги.

Их дружки из других эскадрилий начали бесцеремонно захаживать в палатку, превратив ее в притон. Йоссариану некуда было деться. Хуже всего, что он не мог приводить к себе сестру Даккит. А теперь, когда стояла гнусная погода, вести ее было больше некуда. Это было подлинным бедствием, которого он не мог предусмотреть заранее. Ему хотелось взять каждого из них за шиворот и перекидать всех по очереди, как котят, в мокрый, колючий. бурьян, растущий между его личным писсуаром - ржавой кастрюлей с дыркой на дне - и общей уборной, сколоченной из сучковатых сосновых досок и походившей на купальную кабинку.

Но, вместо того чтобы как-то расправиться с ними, Йоссариан темным вечером под моросящим дождем потащился в галошах и черном дождевике уговаривать Вождя Белый Овес переселиться к нему, чтобы Вождь своей чудовищной руганью и свинскими привычками заставил убраться куда-нибудь подальше этих благовоспитанных мерзких чистюль. Но Вождь Белый Овес простудился и собирался в госпиталь, чтобы умереть там от воспаления легких. Инстинкт подсказывал Вождю, что его час пробил. Грудь болела, кашель беспрестанно сотрясал его. Спиртное больше не грело. Самым тяжким проклятьем для него было то, что капитан Флюм вернулся в их трейлер. Это уж, несомненно, было дурным предзнаменованием.

- Ему пришлось вернуться, - доказывал Йоссариан в тщетной попытке развеселить мрачного широкоплечего индейца, чье литое медно-красное лицо с каждым днем тускнело и приобретало известково-серый оттенок. - При такой погоде в лесу он бы сдох.

- Нет, желтопузая крыса вернулась не поэтому, - упрямо гнул свое Вождь Белый Овес. Жестом провидца он постучал себя пальцем по лбу. - Нет, ваше высочество, он что-то чует. Он чует, что настал мой час помирать от воспаления легких, вот что он почуял. И поэтому я знаю, что мой час пробил.

- А что говорит доктор Дейника?

- Мне не разрешают ничего говорить, - печально сказал доктор Дейника, сидя на своем стульчике в темном углу палатки. Его гладкое остренькое личико казалось мертвенно-зеленоватым в мерцающем пламени свечи. От всего вокруг разило плесенью. Несколько дней назад лампочка в палатке разбилась, и оба обитателя палатки все никак не могли собраться с силами, чтобы заменить ее новой.

- Мне больше не позволяют заниматься медициной, - добавил доктор Дейника.

- Он мертвец, - злорадно заявил Вождь Белый Овес и рассмеялся хрипло и вяло. - Вот уж действительно потеха.

- Я даже жалованья больше не получаю.

- Вот уж действительно потеха, - повторил Вождь Белый Овес. - Он все время измывался надо мной, и вот посмотри, что с ним стало. Его погубила собственная жадность.

- Нет, не это меня погубило, - заметил доктор Дейника спокойным, бесстрастным голосом. - Жадность здесь ни при чем. Во всем виноват этот паршивый доктор Стаббс. Он восстановил полковника Кэткарта и подполковника Корна против всех полковых врачей. Из-за его прин- ципиальности слово "врач" стало бранным словом. Если он не будет вести себя осторожней, медицинская ассоциация штата его забаллотирует и не пустит на порог ни одной больницы.

Йоссариан смотрел, как Вождь Белый Овес осторожно разливает виски в три пустых пузырька из-под шампуня и засовывает их в рюкзак вместе с другими пожитками.

- Ты не мог бы по дороге в госпиталь зайти ко мне в палатку и двинуть по носу одному из моих соседей? Сделай это ради меня, - задумчиво сказал Йоссариан. - Их четверо, и они норовят выжить меня из палатки.

- А знаешь, нечто вроде этого стряслось однажды со всем моим племенем, - сочувственно заметил Вождь Белый Овес и со смешком откинулся на койке. - Почему бы тебе не попросить капитана Блэка вышвырнуть этих мальчишек? Капитан Блэк любит выставлять людей за порог.

Йоссариана передернуло при одном упоминании о капитане Блэке. Капитан Блэк постоянно издевался над новыми летчиками, приходившими в разведотдел за картами или разведданными. Вспомнив про Блэка, Йоссариан сразу почувствовал жалость к своим соседям по палатке, ему захотелось взять их под свое крыло. Не их вина, что они так молоды и веселы, говорил он себе, посвечивая в темноте карманным фонариком, и ему тоже захотелось стать молодым и веселым. Не их вина, что они такие бесшабашные, доверчивые и беззаботные. Просто надо терпеливо обождать, покуда убьют одного или двух из них, а остальных ранят, и тогда все пойдет, как надо. Он поклялся быть с ними более терпимым и великодушным, но, когда он с самыми дружескими намерениями нырнул в свою палатку, высокое золотистое пламя трещало в камине, и он, ужаснувшись, застыл на месте. Чудесные березовые поленья Орра горели, окутанные дымом! Его соседи предали их огню. Он уставился на бездушные раскрасневшиеся физиономии, и ему захотелось облаять их последними словами и столкнуть друг с другом лбами, а они громко, компанейски приветствовали его и великодушно пригласили разделить с ними каштаны и печеную картошку. Ну что с такими поделаешь?

А на следующее утро они спровадили покойника из его палатки. Просто взяли и вымели. Они вынесли его койку и пожитки прямо в кусты, и все это свалили там в кучу, а сделав дело, отряхнули руки и бодрым шагом вернулись в палатку. Йоссариана поразила их бьющая через край энергия и задор, их простой, практичный подход к делу. За какие-то несколько секунд они так легко и просто разрешили проблему, над которой Йоссариан и сержант Таусер безуспешно бились долгие месяцы. Йоссариан не на шутку встревожился: чего доброго, они так же лихо избавятся и от него! Он помчался к Заморышу Джо я смылся с ним в Рим.

33. Нейтлева красотка

В Риме Йоссариан так сильно тосковал по сестре Даккит, что начал рыскать по римским улицам в надежде найти Лючану с ее незабываемым смехом и шрамом под сорочкой или хотя бы ту самую пьяную, волоокую потаскушку в расстегнутой оранжевой сатиновой блузке. Но он тщетно разыскивал их. Вместо Лючаны он нашел Аарфи, который прибыл в Рим вместе с Данбэром, Нейтли и Доббсом. Аарфи не пожелал идти в этот вечер с хмельной ватагой однополчан выручать нейтлеву красотку, которую какие-то военные заточили в отеле и не хотели выпускать, покуда она не скажет " дядя" .

- С какой стати я должен рисковать собой только ради того, чтобы помочь ей оттуда выбраться? - высокомерно вопрошал Аарфи. - Но вы не передавайте Нейтли моих слов. Скажите ему просто, что у меня на сегодня назначена встреча с крупным деятелем из моей молодежной организации.

Уже немолодые, важные шишки не хотели отпускать нейтлеву красотку, покуда она сама, добровольно, без принуждения не скажет "дядя".

- Скажи "дядя", - говорили они ей.

- Дядя.

- Нет, нет. Ты сама скажи "дядя".

- Дядя.

- Никак она не поймет.

- Ну что ты, не понимаешь? Ты не должна говорить "дядя", когда я велю тебе говорить "дядя". Договорились? Ну скажи "дядя".

- Дядя, - сказала она.

- Нет, ты не говори "дядя". Ну скажи "дядя". На сей раз она промолчала.

- Вот это хорошо!

- Прекрасно.

- Так, начало положено. Ну скажи "дядя".

- Дядя, - сказала она.

- Вот это нехорошо.

- Нет, так дело не пойдет. Мы для нее - пустое место. Что за интерес добиваться от нее, чтобы она по своей охоте сказала "дядя", когда ей плевать, хотим мы от нее услышать "дядя" или нет.

Она относилась к ним с полнейшим безразличием, и это их ужасно огорчало. Стоило ей зевнуть, как они принимались ее грубо тормошить. Казалось, что девку ничто не волновало, даже их угрозы выкинуть ее из окошка. Ей все наскучило, ее ничто не интересовало, и больше всего ей хотелось спать. Сквозь одолевавшую ее дрему она размышляла, зачем им все это надо. "Интересно, - думала она, - что означает слово "дядя"? С приоткрытым ртом она сидела на тахте, флегматичная, вялая, оцепенелая. Сидела и думала, долго ли еще они будут требовать, чтобы она сказала "дядя". Тем временем старая подружка Орра, то и дело хихикая над пьяными выходками Йоссариана и Данбэра, привела в отель Нейтли и других участников шутовской спасательной экспедиции.

Нейтли, увидев через приоткрытую дверь комнаты свою девчонку, сидящую на тахте, проскочил вперед, ватага его друзей хлынула за ним и ворвалась в самую гущу развлекающейся компании. При виде их всех Заморыш Джо истерически расхохотался. Он хватался за голову, держался за бока и, не веря глазам своим, тыкал в каждого пальцем. Двое дородных джентльменов с воинственным видом двинулись было им навстречу, но вовремя обратили внимание на необычайную агрессивность пришельцев, а также на то, что Доббс, словно двуручным мечом, размахивает сварной железной пепельницей. Нейтли уже стоял подле своей девицы. Несколько секунд она взирала на него, не узнавая. Потом слабо улыбнулась и, закрыв глаза, уронила голову ему на плечо. Нейтли пришел в восторг --прежде она ему никогда не улыбалась.

- Господи, да забирайте ее, - обрадованно воскликнул один из джентльменов. - С ней одна морока. За те сто долларов, что мы ей дали, она могла хотя бы злиться и ругаться. Но она даже этого не пожелала делать. Ваш очаровательный юный друг, кажется, не на шутку к ней привязан?

Йоссариан помог Нейтли вывести его девицу в коридор и посадить в лифт. На лице ее блуждала улыбка, как будто ей снился сладкий сон, а голова покоилась на плече Нейтли. Доббс и Данбэр побежали за извозчиком.

Когда они вышли из пролетки, нейтлева девица приоткрыла глаза. Покуда они поднимались по крутой лестнице к ней домой, она сонно причмокивала, а когда Нейтли раздевал ее и укладывал в постель, она уже крепко спала. Она проспала как убитая восемнадцать часов подряд, и все следующее утро Нейтли носился по борделю и каждому встречному говорил: "Тссс". Девчонка проснулась преисполненная самой горячей любви к Нейтли. Таким образом, как показали события, все, что требовалось для завоевания ее сердца, - это дать ей хорошенько выспаться ночью.

Открыв глаза, она увидела Нейтли и блаженно заулыбалась, а затем, томно вытянув под шуршащей простыней свои длинные ноги, с идиотской улыбкой женщины, охваченной любовным жаром, поманила Нейтли к себе. Однако ее сестренка, влетев в комнату, снова помешала им. Нейтлева красотка шлепнула ее и отругала, на сей раз беззлоб- но. Нейтли почувствовал себя могучим покровителем двух слабых существ. "Чудесная семья у нас будет, - решил он. - Малышка, когда подрастет, пойдет в колледж Смита Рэдклифа или Брайна Морона". И тут же Нейтли поспешил к друзьям, чтобы сообщить им, какое счастье ему привалило. С ликующим видом он пригласил их войти, но, едва они подошли, захлопнул дверь перед самым их носом, чем немало их удивил: он вовремя вспомнил, что его любимая совершенно раздета.

- Оденься, - скомандовал он, благодаря себя за бдительность.

- Почему? - спросила она с любопытством.

- Почему? - переспросил он со снисходительным смешком. - Потому что я не хочу, чтобы тебя видели раздетой.

- Почему не хочешь? - полюбопытствовала она.

- Почему не хочу? - Он удивленно взглянул на нее. - Потому что нехорошо, чтобы другие мужчины видели тебя голой, вот почему.

- Почему нехорошо?

- Потому что я говорю "нельзя", - взорвался Нейтли, приходя в отчаяние. - И прекрати мне возражать. Я мужчина, и тебе придется поступать, как я велю. С этой минуты я запрещаю тебе выходить из комнаты, если ты не одета, как полагается. Ясно?

Девица взглянула на него, как на психопата.

- Ты с ума сошел? В чем дело?

- Я отвечаю за каждое свое слово.

- Ты сумасшедший! - крикнула она, крайне смущенная, и выпрыгнула из постели. Бормоча себе под нос ругательства, она нацепила панталоны и направилась к двери.

Не желая ронять свой авторитет мужчины, Нейтли постарался взять себя в руки.

- Я запрещаю тебе в таком виде выходить из комнаты, - сказал он.

- Сумасшедший, - выпалила она ему в лицо и недоверчиво покачала головой. - Идиот! Дурак!

Чувствуя свое бессилие, Нейтли несколько секунд в волнении бегал по комнате, а потом бросился в гостиную, чтобы запретить друзьям смотреть на свою возлюбленную. Она же тем временем, стоя перед ними в одних трусиках, жаловалась на Нейтли.

- А почему, в самом деле, нельзя? - спросил Данбэр.

- Почему нельзя? - воскликнул Нейтли. - Потому что теперь она моя, и это нехорошо, если вы увидите ее неодетой.

- Почему нехорошо? - спросил Данбэр.

- Слышишь? - сказала нейтлева девица, пожимая плечом.

- Если не хочешь, чтобы мы на нее смотрели, заставь ее одеться, - запротестовал Заморыш Джо. - Какого черта тебе от нас-то нужно?

- Она меня не послушается, - робко признался Нейтли. - С этой минуты, если она появится в таком виде, вы все обязаны закрывать глаза или смотреть в другую сторону. Договорились?

- Мадонна! - в отчаянии закричала его дама и зашагала прочь из комнаты.

- Ты сумасшедший! - добродушно заметил Йоссариан. - Я вынужден его констатировать.

- Эй, ты с ума сошел или что? - спросил Заморыш Джо, обращаясь к Нейтли. - Тебе еще только осталось запретить ей шляться по улицам.

- С этой минуты, - заявил Нейтли своей девице, - я запрещаю тебе шляться во улицам.

- Почему? - спросила она с любопытством.

- Почему? - взвизгнул он от изумления. - Потому что это некрасиво, вот почему.

- Почему некрасиво?

- Потому что нельзя, - настаивал Нейтли. - Нехорошо, когда такая славная девушка, как ты, ищет себе мужчин. Я буду давать денег, сколько тебе надо, и тебе больше не придется заниматься этим делом.

- И что же я вместо этого буду делать целый день?

- Что делать? - сказал Нейтли. - То же, что делают все твои подруги.

- Мои подруги ходят по улицам и выискивают мужчин.

- Тогда заведи себе новых подруг. Я не желаю, чтобы ты вообще зналась с такими девицами. Проституция - это позор. Это знают все, даже он. - И Нейтли доверчиво обернулся к своему постоянному оппоненту - противному старикашке: - Я прав?

- Нет, не прав, - ответил старик. - Проституция дает ей возможность встречаться с людьми. Благодаря своей профессии она проводит много времени на свежем воздухе и занимается полезными физическими упражнениями.

- Отныне, - сурово заявил Нейтли своей подруге, - запрещаю тебе общаться с этим аморальным типом!

- Пошел ты к черту! - ответила девица, закатывая глаза под потолок. - Что он от меня хочет? - взмолилась она и сжала кулаки. - Убирайся! - сказала она угрожающе. - Тупица! Если ты думаешь, что у меня такие скверные подруги, скажи своим приятелям, чтобы они не крутили с ними шуры-муры.

- Отныне, - сказал Нейтли своим друзьям, - я полагаю, что вы, ребята, прекратите увиваться около ее подруг и угомонитесь.

- Мадонна! - закричали его друзья, закатив глаза под потолок.

Нейтли начисто сошел с ума. Он хотел, чтобы все они немедленно влюбились и женились. Данбэр может жениться на девке Орра, а Йоссариан мог бы влюбиться в сестру Даккит или в кого угодно. После войны все они могли бы работать у его отца и воспитывать детей в одном и том же провинциальном учебном заведении. Мысленно Нейтли видел все это с предельной четкостью. Любовь превратила его в романтически настроенного идиота. Когда друзья отвели его обратно в спальню, он начал пререкаться со своей пассией по поводу капитана Блэка. Она согласилась никогда больше не спать с капитаном Блэком и не давать ему нейтлевых денег, но отказалась поступиться своей дружбой с беспутным старикашкой, который с таким оскорбительно-насмешливым видом наблюдал за бурным романом Нейтли и наотрез отказывался признать, что Конгресс США - величайший в мире совещательный орган.

- Отныне, - твердым голосом приказал Нейтли своей девице, - я категорически запрещаю тебе даже разговаривать с этим отвратительным стариком.

- Опять за старика взялся! - Девица чуть не плакала. - Почему?

- Потому что ему не нравится палата представителей.

- Боже мой! Что с тобой произошло? - воскликнула девица, запустив обе пятерни в свои каштановые локоны.

Но когда Нейтли уезжал, она очень по нему скучала и пришла в ярость оттого, что Йоссариан изо всех сил дал Нейтли по физиономии и ее друг оказался в госпитале со сломанным носом.

34. День благодарения

В том, что Йоссариан двинул Нейтли по носу в День благодарения, был целиком виноват сержант Найт. Случилось это после того, как вся эскадрилья почтительно поблагодарила Милоу за фантастически обильную трапезу Офицеры и сержантско-рядовой состав обжирались полдня. С безграничной щедростью Милоу раздавал каждому желающему непочатые бутылки виски, и еще до наступления темноты повсюду белели меловые лица упившихся молодых солдат - они валялись как трупы на каждом шагу. В нос шибало винным перегаром. А многие еще продолжали возлияния, и буйное веселье не прекращалось. Грубая, необузданная вакханалия шумно разлилась по базе, через лес докатилась до офицерского клуба, захлестнула госпиталь и расположение зенитных батарей. В эскадрилье начались драки, а один раз дело дошло до поножовщины.

В палатке разведотдела капрал Колодный, балуясь пистолетом, прострелил себе ногу. Ему тут же намазали марганцовкой десны и пальцы ног, сунули в санитарную машину, и, пока машина мчалась в госпиталь, капрал лежал на спине, а из его раны хлестала кровь. Люди с порезанными пальцами, разбитой головой, с желудочными коликами и переломанными ногами с покаянным видом ковыляли к санчасти, где Гас и Уэс мазали им десны и пальцы ног марганцовкой и выдавали таблетки слабительного, которые пациенты немедленно швыряли в кусты.

Веселый праздник затянулся далеко за полночь, ночная тишь то и дело нарушалась дикими, ликующими воплями, натужным кряхтеньем блюющих, стонами, смехом, угрозами, руганью и звоном разбиваемых о камни бутылок. Издалека доносились похабные песни. В общем, гульба была похлеще, чем в новогоднюю ночь.

Боясь, как бы чего не вышло, Йоссариан на всякий случай лег спать пораньше, и вскоре ему приснилось, будто он несется очертя голову вниз по бесконечной деревянной лестнице, выбивая каблуками громкую дробь. Тут он на мгновение проснулся и сообразил, что кто-то стреляет в него из пулемета. Первой его мыслью было, что Милоу снова атакует эскадрилью. Йоссариан скатился с койки на пол и, беззвучно молясь, лежал трепещущим комком. К горлу подступали рыдания. Сердце стучало, как паровой молот. Однако гула самолетов не было слышно. Издалека доносился пьяный счастливый смех. "С Новым годом, с Новым годом!" - знакомый, торжествующий голос злорадно кричал откуда-то сверху в перерывах между короткими, злыми пулеметными очередями. Йоссариан понял, что какой-то шкодник пробрался к пулеметным позициям: Милоу оборудовал их в горах после своего налета на эскадрилью, заботливо обложил мешками с песком и укомплектовал надежными людьми... ... .

Гнев и ненависть охватили Йоссариана, когда он понял, что стал жертвой бессовестной шутки. Его не просто разбудили, но превратили в запуганного, скулящего пса. Ему хотелось крушить и убивать. Никогда еще он не был таким злым. Сейчас он был злее, чем когда пытался задушить Макуотта. Пулемет снова дал очередь. Опять раздался крик: "С Новым годом!" - и злорадный смех скатился во тьму с горы, точно там ведьмы справляли шабаш. В тапочках на босу ногу и комбинезоне Йоссариан выскочил из палатки, горя жаждой мести. По дороге он вогнал обойму в рукоятку пистолета, взвел затвор, спустил предохранитель и приготовился к стрельбе. Он услышал, как Нейтли, пытаясь его перехватить, бежит за ним, окликая его по имени.

Пулемет снова затарахтел. Из темноты над гаражом заскользили оранжевыми черточками трассирующие пули, Они летели над самыми крышами смутно темнеющих палаток, едва не срезая их верхушки. Между короткими очередями раздавались раскаты хамского хохота. Йоссариан почувствовал, как бурлящая ненависть кислотой обжигает ему душу: эти подонки подвергают опасности его жизнь! Охваченный слепой, лютой яростью и решимостью, он сломя голову промчался по лагерю, пронесся мимо гаража и, едва переводя дух, полез в гору по узкой извилистой торпинке. Тут-то Нейтли, все еще продолжая кричать:

"Йо-Йо!, Ио-Йо!", наконец догнал его, и принялся угова- ривать не ходить дальше. Он вцепился Йоссариану в плечо, пытаясь стащить его вниз. Йоссариан, ругнувшись, высвободился. Нейтли снова ухватил его, и тогда Йоссариан двинул кулаком изо всех сил по изящному мальчишескому лицу Нейтли, потом размахнулся еще раз, но Нейтли перед ним уже не было - тот лежал на земле, скорчившись, уткнув лицо в ладони. Кровь струилась между его пальцами. Йоссариан круто повернулся и, не оборачиваясь, начал карабкаться вверх по тропинке.

Скоро он увидел пулемет. Заслышав его шаги, двое вскочили - Йоссариан увидел их силуэты, - и прежде чем Йоссариан их настиг, они, издевательски хохоча, скрылись в ночи. Он опоздал. Их шаги затихли вдали. В пулеметном гнезде было пусто и тихо. Стояла свежая, безветренная, лунная ночь. Йоссариан невесело осмотрелся. Глумливый хохот снова донесся до него, на сей, раз откуда-то со стороны. Рядом хрустнул сучок. Йоссариан упал на колени к с холодным злорадством прицелился. Он услышал, как по ту сторону песчаного бруствера зашуршала листва под чьими-то осторожными шагами, и дал две короткие очереди. Ему тут же ответил хорошо знакомый пистолет.

- Данбэр? - окликнул Йоссариан.

- Йоссариан?

Оба вылезли из своих укрытий и усталые, раздосадованные вышли навстречу друг другу на поляну, держа пистолеты дулами вниз. Оба слегка дрожали от ночной свежести и дышали, как астматики, от быстрого бега в гору.

- Смылись, мерзавцы, - сказал Йоссариан.

- Они отняли у меня десять лет жизни! - воскликнул Данбэр. - А я уж было подумал: сукин сын Милоу опять бомбит нас. Сроду я так не пугался. Хотел бы я знать, кто эта мерзавцы?

- Один из них - сержант Найт.

- Давай пристукнем его! - У Данбэра стучали зубы.

- Какое он имел право так пугать нас?

Но Йоссариану уже больше никого не хотелось убивать.

- Давай-ка сначала поможем Нейтли. Мне кажется, я его основательно покалечил. Он там, внизу.

Но на тропинке Нейтли не оказалось, хотя по крови на камнях Йоссариан точно определил место их схватки. Нейтли не было и в палатке. Они не могли отыскать его до следующего утра, пока не узнали, что Нейтли лежит в госпитале со сломанным носом, и тогда они тоже легли в госпиталь. В первую секунду Нейтли испугался, когда сестра Крэмер ввела в палату его приятелей, облаченных в халаты и шлепанцы, и указала им их кровати. На носу у Нейтли красовался толстый гипсовый лубок, а под глазами темнели синяки. Когда Йоссариан подошел к нему, чтобы извиниться за вчерашнее, Нейтли залился стыдливым румянцем и стал смущенно твердить, что очень сожалеет обо всем случившемся. Йоссариан чувствовал себя ужасно. Он не мог спокойно смотреть на расквашенную физиономию Нейтли, хотя его друг выглядел настолько комично, что Йоссариан едва удерживался от хохота. Данбэру стало противно от их нежностей, и все трое испытали облегчение, когда в палату приплелся Заморыш Джо со своей замысловатой фотокамерой и липовыми симптомами аппендицита. Заморыш Джо постарался устроиться поближе к Йоссариану, чтобы запечатлеть на пленке Йоссариана, лезущего под юбку к сестре Даккит. Но он здорово просчитался, как, впрочем, и сам Йоссариан. Сестра Даккит решила выйти замуж за доктора - за любого доктора, поскольку все они неплохо зарабатывали, и поэтому не хотела рисковать своей репутацией. Заморыш Джо рассердился и горевал до тех пор, пока в палату не привели нового больного - кого бы вы думали? - капеллана, обряженного в коричневый бархатный халат. Капеллан сиял, как медный таз, тщетно пытаясь согнать со своего худого лица довольную, лучезарную улыбку. Он попал в госпиталь с жалобами на боль в сердце в связи со скоплением газов в желудке и с тяжелой формой висконсинского лишая.

- Что это еще за чертовщина такая - висконсинский лишай? - спросил Йоссариан.

- То же самое интересует и докторов! - с гордостью выпалил капеллан и разразился хохотом. Никто никогда не видел его таким озорным и таким счастливым. - Висконсинского лишая не существует в природе. Неужто вам не ясно? Я наврал. Я вступил в сделку с докторами. Я им пообещал, что сообщу, когда пройдет мой висконсинский лишай, если они мне пообещают не пытаться его лечить, А ведь прежде я никогда не лгал. Ну разве это все не чудесно?

Капеллан согрешил, но из этого вышло не зло, а добро. Общепринятая мораль подсказывала ему, что - врать и увиливать от своих обязанностей - это грех, а грех, как всем известно, есть зло. А зло не может породить никакого добра. И тем не менее капеллан чувствовал себя превосходно, точно он сотворил добро. Следовательно, из этого логически вытекало, что лгать и увиливать от исполнения своих обязанностей - вовсе не грешно. В минуту божественного просветления капеллан изобрел спасительную карманную философскую систему. Он был в восторге от своего открытия. Это была воистину чудесная система! Он обнаружил, что даже без особой ловкости рук можно истолковать порок как добродетель, клевету как истину, импотенцию как воздержание, высокомерие как застенчивость, грабеж как филантропию, жульничество как честность, богохульство как мудрость, жестокость как патриотизм и садизм как справедливость. Пользоваться этой системой мог любой смертный, большого ума для этого не требовалось. Таким образом, капеллан, бодро и весело расправился со всем набором поступков, безнравственных с общепринятой точки зрения.

Между тем Нейтли сидел на кровати, порозовев от радостного возбуждения, пораженный тем, что оказался в окружении своих отчаянных дружков. Однако он боялся, как бы не стряслась беда: ему казалось, что сейчас обязательно появится какой-нибудь сердитый врач и вышвырнет их всех из госпиталя, как ораву лодырей. Однако никто их не беспокоил. Вечером они торжественно прошествовали в кинотеатр, где их угостили паршивым цветным голливудским кинобредом, а когда, посмотрев паршивый цветной голливудский кинобред, они прошествовали обратно, в палате лежал солдат в белом.

- Он вернулся! - завизжал Данбэр. - Он вернулся! Он вернулся! Он вернулся!

Йоссариана прошиб ледяной пот. Он окаменел - и от нечеловеческого визга Данбэра, и от хорошо знакомого, ужасающего вида солдата в белом, замурованного с ног до головы в гипс и марлю. Странные, дрожащие, булькающие звуки вырвались из горла Йоссариана.

- Он вернулся! - снова завопил Данбэр.

- Он вернулся! - с ужасом подхватил горячечный больной.

В одну секунду палата превратилась в бедлам. Толпы больных и раненых загомонили, забегали и запрыгали в проходах между койками, как во время пожара. Одноногий больной на костыле заскакал взад-вперед, панически вопя:

- Что такое? Что такое? Мы горим? Мы что, горим?

- Он вернулся! - кто-то крикнул ему. - Ты что, не слышишь? Он вернула!

- Кто вернулся? - крикнул другой. - Кто такой?

- Что это все значит? Что нам делать?

- Горим!

- Вставайте и бегите, черт вас возьми! Бегите все! Все повыскакивали из постелей и забегали по палате из конца в конец. Начался невообразимый хаос. Горячечный больной прыгнул в проход между койками и чуть не сшиб наземь одноногого, который не упал только потому, что уперся черным резиновым наконечником костыля в босую ногу горячечного, раздавив ему при этом два пальца. Горячечный свалялся на пол, взвыв от боли, а остальные обитатели палаты топтали его ногами, низводя на следующую ступень инвалидности. Слепая, всесокрушающая паника нарастала. "Он вернулся!" - кто бормотал, кто заунывно пел, кто истерически выкрикивал, мечась из угла в угол. - "Он вернулся! Он вернулся?"

Неожиданно в толпе появилась сестра Крэмер, которая, словно полицейский на перекрестке, взялась наводить порядок, но ее отчаянные усилия ни к чему не привели, и она разревелась от беспомощности.

- Ну успокойтесь, пожалуйста, успокойтесь, - тщетно уговаривала она всех.

Капеллан, бледный, как привидение, никак не мог взять в толк, что тут происходит. Заморыш Джо и Нейтли тоже ничего не понимали. Нейтли стоял, вцепившись в локоть Йоссариана. Заморыш Джо, сжав костлявые кулаки, поворачивал из стороны в сторону испуганное лицо, с недоу- мением глядя на все происходящее.

- Эй, что здесь происходит? - взывал Заморыш Джо.

- Что за чертовщина?

- Это тот самый! - трагическим голосом заорал ему

в ответ Данбэр, перекрывая хриплый гомон - Неужто ты не понимаешь? Это тот самый!

- Тог самый! - услышал Йоссариан собственный голос.

Дрожа от глубокого волнения, с которым он не мог совладать, Йоссариан прокладывал себе путь вслед за Данбэром к кровати солдата в белом.

- Не волнуйтесь, ребята, - дружески посоветовал коренастый патриот из Техаса со своей непонятной ухмылочкой. - Не из-за чего расстраиваться. Давайте не будем волноваться.

- Тот самый! - снова забормотали, запричитали и заорали остальные.

Внезапно появилась сестра Даккит.

- Что здесь происходит? - спросила она.

- Он вернулся! - завизжала сестра Крэмер, падая ей на руки. - Он вернулся! Он вернулся!

И действительно, это был тот самый солдат в белом. Правда, он укоротился на несколько дюймов, а также малость прибавил в весе, но Йоссариан сразу опознал его по негнущимся рукам и таким же негнущимся, толстым, бесполезным ногам, подтянутым вверх почти перпендикулярно двумя туго натянутыми веревками с длинным противовесом, подвешенным на блоке над койкой. Йоссариан узнал бы солдата где угодно.

- Под бинтами никого нет! - вдруг ни с того ни с сего заявил Данбэр.

Йоссариан так и замер, потрясенный.

- О чем ты толкуешь? - крикнул он со страхом Данбэру. - Ты рехнулся или что? С чего ты взял, черт побери, что под бинтами никого нет?

- Они его выкрали! - заорал в ответ Данбэр. - Они его просто вынули, а здесь оставили бинты.

- Для чего им это понадобилось?

- А для чего они все делают?

- Они его выкрали! - истошно заголосил кто-то, и вся палата подхватила: - Они его выкрали! Они его выкрали!

- Разойдитесь по своим кроватям, - упрашивала сестра Даккит Данбэра и Йоссариана и толкала слабыми руками Йоссариана в грудь. - Пожалуйста, вернитесь в кровати.

- Ты сошел с ума! - сердито крикнул Йоссариан Данбэру. - Какого дьявола ты говоришь такие вещи?

- А кто-нибудь его видел? - спросил Данбэр, нервно усмехаясь.

- Ты его видела, ведь верно? - сказал Йоссариан сестре Даккит. - Ну так подтверди Данбэру, что там внутри кто-то есть.

- Там лейтенант Шмуклер, - сказала сестра Даккит. - Он весь обгорел.

- А что, она его видела?

- Ведь ты его видела, да?

- Его видел врач, который его бинтовал.

- Иди и приведи его, слышишь? Как фамилия этого доктора?

Сестра Даккит вздохнула:

Его здесь нет. Больного доставили к нам в таком виде из полевого госпиталя.

- Вот видите! - вскрикнула сестра Крэмер. - Под бинтами никого нет.

- Под бинтами никого нет! - завопил Заморыш Джо и затопал ногами.

Данбэр рванулся вперед, вспрыгнул на постель солдата в белом и жадным, горящим глазом приник к черной с лохматыми краями, дыре в белом марлевом панцире. Он все еще стоял на четвереньках, склонившись над солдатом в белом, всматриваясь одним глазом в темный провал рта, когда в палату прибежали врачи и военная полиция. Прибывшие помогли Йоссариану оттащить Данбэра от солдата в белом. Все они были при пистолетах, прикладами карабинов и винтовок солдаты разогнали по кроватям толпу бормочущих больных. Солдата в белом они умело перело- жили с кровати на каталку и в считанные секунды убрали из палаты.

Сестра Даккит дернула Йоссариана за руку и украдкой шепнула, что будет ждать его в чулане в коридоре. Йоссариан обрадовался: наконец-то сестра Даккит решилась снизойти до него. Но, когда он оказался рядом с ней в чулане, она оттолкнула его прочь. У нее были важные новости, касающиеся Данбэра.

- Они хотят его ... исчезнуть, - сказала она. Йоссариан недоуменно покосился на нее.

- Что они хотят сделать? - хмуро спросил он, - Что это значит?

- Не знаю. Я слышала, как они говорили за дверью.

- Кто говорил?

- Не знаю. Я их не видела. Я только слышала, как они сказали, что собираются... исчезнуть Данбэра.

- Зачем они хотят его... исчезнуть?

- Не знаю.

- Чушь какая-то! Даже с точки зрения грамматики. Что это значит, черт возьми, когда они собираются кого- нибудь... исчезнуть?

- Не знаю.

- О господи, немного же от тебя проку!

- Ну что ты на меня набросился? - обиделась сестра Даккит и зашмыгала носом, с трудом сдерживая слезы. - Я только хотела помочь. Разве я виновата, что они хотят его... исчезнуть? Мне не надо. было говорить.

Йоссариан привлек ее к себе и обнял, нежно и покаянно.

- Извини меня, - сказал он и, благодарно чмокнув ее в щеку, побежал предупредить Данбэра, но того уже и след простыл.

35. Милоу рвется в бой

Первый раз в жизни Йоссариан обратился с мольбой к живому существу. Он пал на колени и молил Нейтли не делать по собственной воле больше семидесяти вылетов. Этот разговор состоялся после того, как Вождь Белый Овес действительно умер в госпитале от воспаления легких. Нейтли безуспешно просился на его место и не желал слушать Йоссариана.

- Мне придется летать и дальше, - криво улыбаясь, жалобным тоном твердил Нейтли. - В противном случае меня отправят домой.

- Ну и что?

- А я не хочу без нее возвращаться в Штаты. - Она так много для тебя значит? Нейтли удрученно кивнул:

- Иначе я ее больше не увижу.

- Тогда пусть тебя спишут на землю, - настаивал Йоссариан. - Норму ты выполнил, в летной надбавке не нуждаешься. Если тебя не тошнит от капитана Блэка, почему бы тебе не попроситься на место Вождя?

Нейтли покачал головой.

- Мне не дадут это место. Я разговаривал с подполковником Корном, и он сказал, что или я буду по-прежнему летать, или меня отправят домой.

Йоссариан свирепо выругался:

- Но ведь это - явная подлость!

- Мне все равно. Я сделал семьдесят вылетов, и со мной ничего не случилось. Думаю, ничего не случится, если слетаю еще несколько раз.

- Ничего не предпринимай, покуда я кое с кем ве потолкую, - сказал Йоссариан. Он отравился искать помощи у Милоу, и тот сразу же после разговора с Йоссарианом обратился к полковнику Каткарту. Милоу вдруг возжелал, чтобы его самого почаще посылали на боевые задания.

К тому времени на боевом счету Милоу было уже немало боевых подвигов. Пренебрегая опасностью и игнорируя критику, он по сходной цене продавал Германии нефть и шарикоподшипники. Это приносило хороший доход и помогало поддерживать равновесие двух противоборствующих сторон. Под огнем противника он держался мужественно и благородно. С рвением, явно выходящим за рамки его скромных обязанностей, он взвинтил цены за обеды в офицерской столовой до такой степени, что офицерам и рядовым пришлось отдавать ему все свое жалованье, чтобы хоть как-то прокормиться. Собственно говоря, никто их не неволил, при желании они могли умереть с голоду - Милоу терпеть не мог насилия над личностью и на всех перекрестках твердил о праве индивидуума свободно распоряжаться своей судьбой. Когда его атака на офицерские карманы встречала сопротивление, он, не щадя ни живота своего, ни репутации, продолжал давить с помощью закона спроса и предложения. Стоило кому-нибудь сказать ему "нет", я Милоу нехотя отступал, но даже в обороне он мужественно защищал историческое право свободного чело- века платить за спасение от голодной смерти такую цену, какую с него запрашивают.

Однажды Милоу был почти застигнут на месте преступления: костлявый майор из Миннесоты обвинил его в грабеже соотечественников, - и что вы думаете! - в результате акции Милоу поднялись как никогда высоко, Когда костлявый майор, негодующе скривя губы, возмущенно потребовал тот самый пай, которым, как утверждал Милоу, владел каждый член синдиката, Милоу доказал, что у него слово с делом не расходится: он принял вызов, начертав на первом попавшемся клочке бумаги слово "пай", и вручил эту бумажку майору таким величественным и надменным жестом, что все знакомые Милоу ахнули от восторга и зависти. Слава Милоу достигла зенита, и полковник Кэткарт, который хорошо знал и высоко ценил воинские доблести своего подчиненного, был поражен, когда Милоу однажды пожаловал в штаб полка и кротким, почтительным тоном обратился с поистине фантастической просьбой - посылать его на самые опасные задания.

- Вы жаждете летать на боевые задания? - изумился полковник Кэткарт. - Скажите, ради бога, зачем? Скромно потупив взор, Милоу ответил:

- Я хочу выполнять свой долг, сэр. Страна находится в состоянии войны, и я намерен защищать ее с оружием в руках, как это делают все наши парни.

- Но, Милоу, вы и так выполняете свой долг? - воскликнул полковник Кэткарт, оглушив Милоу громовыми раскатами жизнерадостного хохота. - Вряд ли найдется в нашем полку человек, который сделал бы для нас столько, сколько вы. Кто, например, угостил нас хлопком в шоколаде? Милоу покачал головой задумчиво и грустно:

- В военное время мало быть исправным начальником столовой, полковник Кэткарт.

- Вполне достаточно, Милоу. Не знаю, что на вас нашло.

- Нет, недостаточно, полковник, - твердо возразил Милоу. Он взглянул в лицо полковника подобострастно и так серьезно, что полковник насторожился. - Кое-кто начинает поговаривать...

- Ах, так вот оно что! Сообщите-ка мне их имена, Милоу, и я позабочусь, чтобы говорунов посылали на самые опасные задания.

- Нет, полковник, боюсь, что они правы, - проникновенно сказал Милоу. - Родина послала меня за океан в качестве пилота. И мне следовало бы побольше времени проводить в воздушных боях и поменьше в столовой.

И хотя полковник Кэткарт был очень удивлен, все-таки слова Милоу вызвали в нем сочувствие.

- Ну. хорошо, Милоу, если вы действительно так считаете, мы все устроим, как вы хотите. Вы давно за океаном?

- Одиннадцать месяцев, сэр.

- И сколько на вашем счету боевых вылетов?

- Пять.

- Пять? - переспросил полковник Кэткарт.

- Пять, сэр.

- Пять? Гм... - Полковник Кэткарт задумчиво поскреб щеку. - Это ведь нехорошо?

- Это ужасно! - крикнул Милоу резким, срывающимся голосом.

Полковник Кэткарт струхнул.

- Наоборот, это очень хорошо, Милоу, - торопливо поправился полковник. - Это совсем неплохо.

- Нет, полковник, - сказал Милоу с протяжным, грустным вздохом. - Это не ахти как хорошо. Хотя я весьма вам признателен за великодушные слова.

- Но это и в самом деле не так уж плохо, Милоу. Совсем неплохо, если вспомнить всю вашу прочую полезную деятельность. Пять вылетов, говорите? Только пять?

- Только пять, сэр.

- Только пять... - Полковник пытался догадаться, к чему клонят Милоу, и припомнить, не получал ли он прежде по вине Милоу синяков и шишек. - Пять - это очень хорошо, Милоу, - решительно заявил он, отбросив всякие сомнения. - В среднем это почти один боевой вылет на каждые два месяца. Держу пари, что вы даже не включили в эту цифру еще один, когда бомбили своих.

- Включил, сэр.

- Включили? - спросил полковник Кэткарт, слегка удивленный. - Но ведь, по существу, в тот раз вы не поднимались в воздух, а? Если память мне не изменяет, мы с вами находились рядом на контрольно-диепетчерском пункте.

- Но это был мой налет, - с удовольствием вспомнил Милоу, - я его организовал, я дал самолеты и боеприпасы. Все шло по моему плану и под моим общим руководством.

- О, разумеется. Милоу, разумеется. Я не спорю. Я просто проверяю цифры, чтобы убедиться в справедливости ваших утверждений. А вы включили бомбардировку места у Орвьетто? Помните, в тот раз, когда мы заключили с вами контракт?

- О нет, сэр. Я не считаю себя вправе включить этот налет в свой послужной список, поскольку в то время я находился в Орвьетто, руководя с земли огнем зенитных батарей.

- Это ничего не меняет, Милоу. Все равно это была ваша военная операция. И, признаться, вы провели ее блестяще. Мы не попали в мост, но зато получили изумительмый узор бомбометания. Помню, как генерал Пеккем прекрасно о нем отозвался. Нет, Милоу, я настаиваю, чтобы вы приплюсовали и Орвьетто к своим боевым вылетам.

- Ну, если вы настаиваете, сэр...

- Да, да, настаиваю, Милоу. Итак, смотрите, у вас уже набралось шесть боевых вылетов. А это чертовски здорово, Милоу! В самом деле, здорово! За пару минут повысить цифру на двадцать процентов, доведя ее до шести, - это совсем недурно, Милоу, совсем недурно.

- Но у других пилотов по семидесяти вылетов, - заметил Милоу.

- Да, но им никогда не придумать ничего похожего на хлопок в шоколаде. Уверяю, Милоу, вы делаете даже больше, чем требует ваш пакет акций в синдикате.

- Но зато у других и слава, и возможность продвинуться, - продолжал настаивать Милоу обиженно. Казалось, он вот-вот захнычет. - Сэр, я хочу драться наравне с остальными. Вот почему я пришел к вам. Я тоже хочу получать ордена.

- Разумеется, Милоу. Нам всем следовало бы побольше бывать в боях. Но такие люди, как мы с вами, сражаются иным способом. Взять, к примеру, мой послужной список, - произнес полковник Кэткарт с заискивающим смешком - Держу пари, далеко не все знают, что у меня самого на счету только четыре боевых вылета.

- Да, сэр, - согласился Милоу. - Не знают. Все думают, что у вас только два вылета. Причем один из них - это когда Аарфи летел в Неаполь, где вы собирались купить на черном рынке холодильник, но ошибся в расчетах и загнал самолет за линию фронта.

Полковник Кэткарт смущенно покраснел и решил сменить тему.

- Ну что ж, Милоу, не нахожу слов, чтобы выразить свое восхищение вашим намерением. Если это действительно для вас так важно, я распоряжусь, чтобы майор Майор дал вам те шестьдесят четыре задания, которых вам недостает до семидесяти,

- Благодарю вас, полковник, премного благодарю вас, сэр. Вы и не представляете, что это значит.

- Ах, не стоит благодарить, Милоу, я прекрасно понимаю, что это значит.

- Нет, полковник, полагаю, вы не знаете, что это значит, - возразил Милоу. - Кому-то ведь придется немедленно принять от меня руководство синдикатом. Это довольно сложная штука, а меня могут в любое время сбить.

Услышав это, полковник Кэткарт просиял и жадно потер руки.

- Знаете, Милоу, мы с подполковником Корном, пожалуй, были бы не против принять от вас синдикат, - предложил он небрежным тоном, едва не облизываясь при мысли о столь приятной перспективе. - Нам очень пригодится наш опыт с продажей помидоров на черном рынке. Только скажите, с чего нам начинать.

Милоу взглянул на полковника ласково и бесхитростно:

- Благодарю вас, сэр, вы очень добры ко мне. Во- первых, вам придется позаботиться об обессоленной диете для генерала Пеккема и обезжиренной - для генерала Дридла.

- Подождите-ка, возьму карандаш. Что дальше?

- Затем кедры.

- Кедры?

- Да. Из Ливана.

- Из Ливана?

- В Ливане у нас закуплены кедры, которые нужно отправить на лесопильню в Осло, где иэ них сделают щепу для строительства на мысе Код. Оплачивается при доставке. И кроме того, зеленый горошек.

- Зеленый горошек?

- Да, идет морем. Несколько барж зеленого горошка идет морем из Атланты в Голландию для уплаты за тюльпаны, которые отправлены в Женеву, чтобы расплатиться за сыр, предназначенный для Вены. Дэ-вэ.

- Дэ-вэ?

- Да, это значит - деньги вперед. Габсбурги не заслуживают доверия.

- Подождите, Милоу.

- И не забудьте об оцинкованном железе на военных складах Флинта. В полдень восемнадцатого четыре грузовика оцинкованного железа должны быть отправлены самолетом в Дамаск на переплавку. Условия: франко-вагон, Калькутта - два процента, десять дней, раз в два месяца. "Мессершмитт" с грузом конопли отправить в Белград в обмен на полтора самолета С-47 с финиками из Хартума, от которых мы никак не можем избавиться. Деньги за португальские анчоусы - мы их продали обратно Лиссабону - израсходуйте на оплату египетского хлопка, который приходит на наше имя из Мамаронека, а также закупите как можно больше апельсинов в Испании. За нараньясы всегда платите наличными.

- За нараньясы?

- Так называют в Испании апельсины. Да, и не забудьте о Пилтдаунском человеке ('Останки человека эпохи палеолита, найденные в Пилтдауне (Англия) в 1911-1915 гг. - Ред. ).

- О Пилтдаунском человеке?

- Смитсоновский институт в настоящее время не располагает средствами, чтобы уплатить требуемую нами цену за второго Пилтдаунского человека. Но деятели института ждут кончины одного горячо любимого богатого мецената, который собирается завещать им нужную сумму.

- Святые угодники! Я не успеваю записывать!

- Франция готова закупить у нас столько петрушки, сколько мы сможем выслать, и нам надо ее переправить, поскольку мы нуждаемся во франках для обмена на лиры, а затем на пфенниги, чтобы, как только придут финики, уплатить за них пфеннигами. Кроме того, я закупил ги- гантскую партию бальзового дерева, чтобы распределить его между всеми синдикатскими столовыми.

- Бальзовое дерево? Для чего столовым бальзовое дерево?

- Хорошее бальзовое дерево, полковник, в наши дни не так-то легко достать. По-моему, не стоит упускать удачный случай.

- Да, по-моему, тоже не стоит, - неуверенно проговорил полковник. Сейчас он походил на человека, страдающего морской болезнью. - Полагаю, что цена подходящая?

- Цена возмутительная! - сказал Милоу. - Несусветная! Но, поскольку мы купили бальзу у одного из наших филиалов, мы с удовольствием заплатили сумму, которую с нас запросили. И потом - присмотрите за шкурами.

- Шкурами?

- Да, шкурами. В Буэнос-Айресе. Их необходимо выдубить.

- Выдубить?

- Да, в Ньюфаундленде. И отправить пароходом в Хельсинки пэ-бэ-эр, до того как наступит оттепель. До наступления оттепели в Финляндии все идет пэ-бэ-эр.

- По безналичному расчету? - догадался полковник Кэткарт.

- Отлично, полковник. Вы не лишены способностей. И кроме того, лимонные корки...

- Корки?

- Корки - для Нью-Йорка, эклеры - для Танжера, свинину - в Мессину, маслины - в Афины, бисквит - на остров Крит.

- Милоу!

- Но не вздумайте возить уголь в Ньюкасл (Возить уголь в Ньюкасл" - английская пословица, равнозначная русской "В Тулу со своим самоваром". - Ред. ).

Полковник Кэткарт всплеснул руками.

- Милоу, подождите! - закричал он чуть не плача.

- Так не пойдет! Вы, как и я, незаменимы! - Он отшвырнул карандаш и нервно вскочил со стула. - Милоу, об этих дополнительных шестидесяти четырех вылетах не может быть и речи! И вообще, вы больше ни разу не полетите. Если с вами что-нибудь случится, все пойдет прахом.

В знак признательности Милоу благодушно кивнул головой:

- Сэр, значит ли это, что вы запрещаете мне впредь летать на боевые задания?

- Да, Милоу, я запрещаю вам впредь летать на боевые задания, - объявил полковник суровым и непреклонным тоном.

- Но это несправедливо, сэр, - запротестовал Милоу

- А как насчет моего послужного списка? Другим пилотам - и слава, и награды, и популярность. А я должен страдать только потому, что в поте лица своего руковожу столовой?

- Конечно, Милоу, это несправедливо. Но я не представляю, что тут можно сделать.

- Может быть, кто-то другой будет выполнять за меня боевые задания?

- А что, если действительно кто-то другой будет выполнять за вас боевые задания? - задумчиво произнес полковник Кэткарт. - Ну, скажем, бастующие шахтеры из Пенсильвании или Западной Виргинии?

Милоу покачал головой:

- Их слишком далеко придется везти. А почему бы не заставить пилотов из нашей эскадрильи, сэр? В конце концов, все, что я делаю, я делаю для них. В благодарность за это они должны что-то сделать и для меня.

- А что, если действительно заставить пилотов из вашей эскадрильи, Милоу? - воскликнул полковник Кэткарт. - В конце концов, все, что вы делаете, вы делаете для них. В благодарность за это и они должны что-то сделать для вас.

- Что справедливо, то справедливо, сэр.

- Разумеется, что справедливо, то справедливо.

- Они могли бы летать по очереди, сэр.

- Действительно, Милоу, почему бы им по очереди не летать за вас на задания!

- А кто будет получать награды?

- Вы будете получать награды, Милоу. И если кто-то заслужит медаль, летая за вас, то эту медаль получите вы.

- А кто будет умирать, если его собьют? - Кто летает, тот и умирает. В конце концов, Милоу, что справедливо, то справедливо. Только, видите ли, какое дела...

- Тогда вам придется увеличить норму боевых вылетов, сэр?

- Я-то ее повысил бы, но не уверен, подчинятся ли летчики. Они и так злятся, что я взвинтил норму до семидесяти. Но если б мне удалось уговорить хотя бы одного, то, вероятно, и другим пришлось бы смириться.

- Нейтли готов летать и дальше, сэр, - сказал Милоу. - Мне только что сообщили под большим секретом, что он готов на все, лишь бы остаться в Европе с любимой девушкой.

- Так вот Нейтли и будет летать дальше, - объявил полковник Кэткарт и на радостях хлопнул в ладоши. - Да, Нейтли будет летать. И на сей раз я действительно увеличу норму вылетов сразу до восьмидесяти и заставлю позеленеть от злости генерала Дрвдла! А заодно, это хороший повод опять послать эту грязную крысу Йоссариана в бой, где ему, может быть, свернут шею.

- Йоссариана? - Честное, простодушное лицо Милоу выразило глубочайшую озабоченность, и он задумчиво покрутил кончик рыжеватого уса.

- Да, Йоссариана. Я слышал, он ходит повсюду и бубнит, что, поскольку от отлетал положенное, война для него закончилась. Может быть, он и отлетал положенное ему, но он не отлетал положенного вам. А? Ха! Ха! То- то он удивится, когда узнает!

- Сэр, Йоссариан - мой друг, - возразил Милоу. - И мне тяжело было бы думать, что по моей вине ему пришлось снова рисковать головой. Я многим обязан Йоссариану. Нет ли какого-нибудь способа сделать для него исключение?

- О нет, Милоу, - назидательно изрек полковник Кэткарт, шокированный таким предложением. - У нас нет любимчиков. Мы должны относиться ко всем одинаково.

- Ради Йоссариана я готов пожертвовать всем, что у меня есть, - мужественно продолжал Милоу отстаивать Йоссариана. - Но поскольку у меня ничего нет, следовательно, и жертвовать мне нечем. Не так ли? Стиле быть, Йоссариан должен рисковать наравне с другими.

- Что справедливо, то справедливо.

- Да, сэр, что справедливо, то справедливо, - согласился Милоу. - В конце концов, Йоссариан не лучше других, и он не имеет права на какие-то особые привилегии...

- Конечно, не имеет, Милоу Что справедливо, то справедливо.

На сей раз Йоссариан не успел прибегнуть к спасительным мерам: полковник Кэткарт объявил свой приказ о повышении нормы вылетов до восьмидесяти в конце того же дня. Йоссариан не успел ни отговорить Нейтли от участия в этом налете, ни даже вступить в тайный сговор с Доббсом, чтобы убить полковника Кэткарта. На следующее утро, едва забрезжил рассвет, внезапно прозвучала тревога, в столовой еще не приготовили приличного завтрака, а летчиков уже затолкали в грузовики, которые вихрем помчались сначала к инструкторской, а затем на аэродром, где тарахтящие бензозаправщики уже перекачивали бензин в самолетные баки, а оружейные команды спешно поднимали лебедками тысячефунтовые фугаски в бомбовые люки. Все носились сломя голову, и, как только самолеты заправились, пилоты сразу же начали заводить и разогревать моторы.

Разведка донесла, что в это утро немцы собираются отбуксировать из сухого дока Специи вышедший из строя итальянский крейсер и затопить его у входа в гавань, чтобы помешать союзным войскам воспользоваться глубоководным портом, когда они займут город. На сей раз данные военной разведки оказались точными. Когда самолеты подошли к гавани с запада, длинный корабль находился на полпути к месту затопления, и они разнесли крейсер вдребезги. Каждое звено отличилось прямым попаданием, и летчики очень гордились этим. Но вдруг они оказались а пучине мощного заградительного огня: зенитки били отовсюду, со всего огромного подковообразного, гористого побережья. Даже Хэвермейеру пришлось прибегнуть к самым диким противозенитным маневрам, когда он увидел, какое большое расстояние еще нужно пройти, чтобы выскользнуть из зоны зенитного огня, а Доббс, ведя самолет, делал "зиги", когда надо было делать "заги", и зацепил крылом соседний самолет, снеся ему напрочь хвост. Крыло машины Доббса обломилось у самого основания, и самолет бесшумно пошел камнем вниз, не оставляя за собой ни огня, ни дыма. Оторвавшееся крыло вертелось медленно и деловито, словно барабан бетономешалки, а сам самолет с нарастающей скоростью падал носом вниз, пока не врезался в воду. От удара море вспенилось, и на темно-голубой глади выросла белая лилия, а едва самолет скрылся под водой, лилия опала бурлящей россыпью яблочно-зеленых пузырей. Все было кончено за несколько секунд. Никто не выпрыгнул с парашютом. А в самолете, которому Доббс снес хвост, погиб Нейтли.

36. Подвал

Узнав о гибели Нейтли, капеллан чуть сам не умер. Он сидел у себя в палатке и, нацепив очки, корпел над бумагами, как вдруг зазвонил телефон и с аэродрома сообщили о воздушной катастрофе. Внутри у капеллана как будто все оборвалось. Дрожащей рукой он положил трубку на рычаг. Другая рука тоже дрожала. Несчастье было столь громадно, что не умещалось в сознании. Погибло двенадцать человек - как это чудовищно, страшно, невероятно! Ужас рос. Сколько раз капеллан безотчетно просил бога, чтобы смерть миновала Йоссариана, Нейтли, Заморыша Джо и остальных его друзей, а потом раскаивался и бранил себя: ведь молясь за благополучие своих друзей, он тем самым вымаливал смерть для других, совершенно неизвестных ему молодых людей. Сейчас молиться было слишком поздно, а ничего другого он делать не умел. Сердце тяжело стучало, стук его, казалось, доносился откуда-то извне. Он понял, что отныне, когда он сядет в кресло зубного врача, или взглянет на хирургические инструменты, или окажется свидетелем автомобильной катастрофы, или услышит крик в ночи, сердце его будет так же неистово биться о ребра и он будет ощущать такой же, как теперь, ужасный страх перед смертью. Он понял, что отныне, когда будет смотреть бокс, в голову ему обязательно полезет мысль о том, что однажды он упадет в обморок на тротуаре и проломит себе голову или что его ждет неминуемый разрыв сердца и кровоизлияние в мозг. Он не был уверен, суждено ли ему еще увидеть свою жену и малышей. "Да и стоит ли, - размышлял он, - вообще возвращаться к жене? - Капитан Блэк посеял в его душе сильные сомнения относительно женской верности и стойкости женского характера. И впрямь ведь, думал капеллан, существует множество других мужчин, которые с половой точки зрения больше бы устроили его жену. Теперь, когда он задумывался о смерти, он всегда думал о жене, а когда он думал о жене, всегда боялся потерять ее.

Наконец капеллан собрался с силами, угрюмо насупился и заставил себя зайти в соседнюю палатку за сержантом Уиткомом. Они отправились на аэродром в сержантовом джипе. Чтобы не дрожали руки, капеллан сжал кулаки и положил их на колени. Он стиснул зубы, стараясь не слушать, как сержант Уитком радостно щебечет по поводу трагического происшествия: двенадцать убитых означали еще двенадцать официальных, за подписью полковника Кэткарта, писем соболезнования ближайшим родственникам погибших. А это давало сержанту Уиткому основание на- деяться, что на пасху в "Сатердэй ивнинг пост" появится наконец статья, посвященная полковнику Кэткарту.

Над летным полем стояла тяжкая, давящая тишина, точно некий волшебник околдовал и безжалостно сковал все вокруг. Благоговейный ужас объял капеллана. Такой огромной, пугающей тишины капеллан еще никогда не ощущал. Почти двести человек, усталых, исхудалых, с растерянным и унылым видом, стояли с парашютными ранцами у ин- структорской мрачной, недвижимой толпой. Казалось, они не желают, да и не могут сдвинуться с места. Капеллан отчетливо слышал слабое поскрипывание песка под своими каблуками. Глаза его метались по застывшему скопищу поникших фигур. Тут он заметил Йоссариана и безмерно обрадовался, но тут же застыл, пораженный мрачным, пришибленным видом Йоссариана, глубоким отчаянием, которое он прочитал в его остановившихся, точно подернутых наркотической дремой глазах. И тогда капеллан понял, что Нейтли действительно мертв. Пытаясь избавиться от этой мысли, он протестующе замотал головой, на лице его отразилась мука, и всего его как будто парализовало. Ноги оледенели, и он почувствовал, что сейчас рухнет наземь. Нейтли - мертв. Все надежды на то, что это ложный слух, пошли прахом. Только теперь он впервые различил едва слышимое бормотание толпы, непрестанно и четко повторявшей имя Нейтли. Нейтли мертв - мальчика убили. Где-то в горле зарождался скулящий вой, подбородок задрожал, глаза наполнились слезами, капеллан заплакал. На цыпочках он двинулся к Йоссариану, чтобы с ним вместе разделить горе...

В этот момент чей-то грубый, жесткий голос властно произнес:

- Капеллан Тэппман?

Капеллан удивленно обернулся: перед ним с вызывающим видом стоял кряжистый, усатый, большеголовый полковник с гладкими розовыми щеками. Вид у полковника был весьма задиристый. Прежде капеллану не доводилось встречать этого человека.

- Да. А в чем дело?

Пальцы полковника до боля стиснули руку капеллана. Он попытался высвободиться, но безуспешно.

- Пройдемте.

Озадаченный капеллан испуганно отпрянул:

- Куда? Зачем? И вообще, кто вы такой?

- Вам бы лучше подчиниться, святой отец. - почтительно-печальным тоном сказал худощавый майор с ястребиным лицом, неожиданно выросший у другого плеча капеллана. - Мы действуем от лица правительства. У нас к вам несколько вопросов.

- Какие вопросы? В чем дело?

- Вы ведь капеллан Тэппман? - резко спросил дородный полковник.

- Это он, он, - заверил Уитком.

- Следуйте за ними! - прикрикнул на капеллана капитан Блэк, недобро ухмыляясь. - Если желаете себе добра, садитесь-ка в машину.

Чьи-то руки настойчиво потащили капеллана к машине. Он хотел позвать на помощь Йоссариана, но тот стоял слишком далеко и не услышал бы. Кое-кто из стоявших поблизости начал поглядывать на капеллана с любопытством. Сгорая от стыда, капеллан низко опустил голову и уже без всякого сопротивления позволил усадить себя на заднее сиденье штабной машины. Он оказался между толстым розовощеким полковником и тощим унылым майором с елейным голосом. Капеллан машинально протянул им руки, решив, что они пожелают надеть на него наручники. Впереди сидел еще один офицер. За руль сел здоровенный солдат из военной полиции со свистком и в белом: шлеме. Капеллан не осмеливался поднять глаза, покуда крытая легковая машина, переваливаясь из стороны в сторону, не выехала из расположения эскадрильи и не помчалась по ухабистой дороге.

- Куда вы меня везете? - робким, виноватым голосом спросил капеллан, все еще не смея поднять глаз. Он вдруг подумал, что его задержали по подозрению в причастности к воздушной катастрофе и смерти Нейтли. - Что я такого сделал?

- Вам бы лучше помолчать! Вопросы будем задавать мы, - сказал полковник.

- Ну, зачем же таким тоном?.. - сказал майор. - Так неуважительно...

- Тогда попросите его, чтобы он молчал и предоставил. нам возможность задавать вопросы.

- Заткнитесь, пожалуйста, святой отец, и дозвольте уж нам задавать вопросы, - доброжелательным тоном сказал майор. - Так оно для вас будет лучше.

- Вовсе не обязательно называть меня святым отцом. Я не католик.

- И я тоже, святой отец, - сказал майор. - Просто я очень благочестивый человек, и мне нравится называть всех служителей господа святыми отцами. - Наш майор считает, что в окопах не встретишь неверующих, - поддел майора полковник и фамильярно ткнул капеллана кулаком в бок. - Ну-ка, капеллан, просветите его. В окопах попадаются неверующие, а?

- Не знаю, сэр, - ответил капеллан, - мне не приходилось бывать в окопах.

Офицер с переднего сиденья круто обернулся и вызывающе спросил:

- Но ведь на небесах-то вам тоже не приходилось бывать! А ведь вы знаете, что небеса есть, а? - Или не знаете? - спросил полковник.

- Вы совершили очень тяжкое преступление, святой отец --сказал майор.

- Какое преступление?

- Этого мы пока не знаем, - сказал полковник. - Но намерены выяснить. Одно лишь мы знаем наверняка: преступление ваше весьма серьезно.

Скрипнув шинами, автомобиль свернул с дороги и, слегка замедлив ход, подкатил к штабу полка, а затем, обогнув здание, - к черному ходу. Офицеры вышли из машины и препроводили капеллана по шаткой деревянной лестнице вниз, в подвал - сырую, мрачную комнату с низким цементным потолком и неоштукатуренной каменной стеной По углам свисала паутина. Огромная сороконожка промчалась по полу и скрылась под водопроводной трубой. Капеллана усадили на жесткий стул с прямой спинкой. напротив пустого маленького столика.

- Пожалуйста, располагайтесь поудобней, капеллан, - сердечно предложил полковник, включая ослепительно яркую лампу и направляя ее свет в лицо капеллану Он положил на стол медный кастет и коробок спичек. - Будьте как дома.

Глаза у капеллана полезли на лоб. Зубы начали выбивать мелкую дробь, руки и ноги стали ватными, слабость разлилась по телу Он понимал, что теперь они могут делать с ним все, что им заблагорассудится. Здесь, в подвале, эти жестокие люди могли избить его до смерти, и никто не вмешается и не спасет его, никто, кроме разве этого набожного, благожелательного, остролицего майора. Между тем благожелательный майор приоткрыл водопроводный кран так, чтобы вода с шумом лилась в раковину, и, вернувшись, положил на стол рядом с медным кастетом длинный тяжелый резиновый шланг.

- Ну что ж, все прекрасно, капеллан, - приободрил его майор. - Если вы не виновны, вам бояться нечего. Чего вы так испугались? Ведь вы же не виновны?

- Еще как виновен, - сказал полковник. - Виновен с головы до пят.

- Но в чем я виновен? - взмолился капеллан, все более теряясь. Он не знал, у кого из этих людей просить пощады. Офицер без знаков различия притаился в дальнем углу. - Что я такого сделал?

- Именно это мы и собираемся выяснить, - ответил полковник и придвинул капеллану клочок бумаги и карандаш. - Будьте любезны, напишите-ка вашу фамилию. Только своим собственным почерком.

- Своим почерком?

- Вот именно. Где-нибудь на этой бумажке.

Когда капеллан расписался, полковник отобрал у него бумажку и положил рядом с листом бумаги, который он вынул из папки.

- Видите, - сказал полковник майору, который из-за его плеча с чрезвычайной серьезностью рассматривал оба документа.

- Почерк как будто разный, а? - высказал предположение майор.

- Я говорил вам, что это - его работа.

- Какая работа? - спросил капеллан.

- Капеллан, для меня это тяжкий удар, - с глубокой, печальной укоризной в голосе проговорил майор.

- О каком ударе вы говорите?

- Слов не нахожу, как вы меня разочаровали!

- Чем? - все более исступленно допытывался капеллан. - Что я такого сделал?

- А вот что, - ответил майор и с видом человека, обманутого в своих лучших надеждах, швырнул на стол клочок бумаги, на котором только что расписался капеллан. - Это не ваш почерк.

От удивления капеллан быстро-быстро заморгал.

- Как это - не мой? Мой!

- Нет, не ваш, капеллан. Вы снова лжете.

- Но ведь я только что расписался у вас на глазах, - в отчаянии закричал капеллан.

- Вот именно, - сокрушенно возразил майор. - Именно у нас на глазах. Поэтому вы и не можете отрицать, что это написано вами. Человек, который пишет чужим почерком, способен на любую ложь.

- Кто это пишет чужим почерком? - спросил капеллан. В припадке злости и негодования он забыл обо всех своих страхах. - Вы сошли с ума! Что вы такое городите?

- Вас просили расписаться, как вы обычно расписываетесь, а вы этого не сделали.

- Как это не сделал? Чей же это еще почерк, если не мой?

- Чей-то еще,

- Чей?

- Именно это мы и пытаемся выяснить, - угрожающе проговорил полковник. - Признавайтесь, капеллан.

Все больше недоумевая, капеллам переводил взгляд с одного на другого. Он был на грани истерики.

- Это мой почерк. - горячо настаивал капеллан. - Если это не мой почерк, то какой же еще мой?

- А вот этот, - ответил полковник. С торжествующим видом он швырнул на стол фотокопию солдатского письма, из которого было вымарано все, кроме обращения "Дорогая Мэри!" и приписки цензора: "Я тоскую по тебе ужасно. А. Т. Тэппман, капеллан армии Соединенных Штатов". Заметив, что лицо капеллана залила краска, полковник през- рительно улыбнулся. - Ну, капеллан, не знаете ли вы, кто это написал?

Капеллан помедлил с ответом: он узнал почерк Йоссариана.

- Нет.

- Ну, а читать-то вы хоть умеете? - саркастически спросил полковник. - Автор ведь расписался?

- Да, под письмом моя фамилия.

- Стало быть, вы и автор. Что и требовалось доказать.

- Но я этого не писал! И почерк не мой!

- Значит, вы и тогда изменили свой почерк, пожав плечами, возразил полковник. - Только и всего.

- Но ведь это просто абсурд! - заорал капеллан. Терпение его лопнуло. Сжимая кулаки и пылая от ярости, он вскочил на ноги. - Я не намерен этого больше терпеть, слышите? Только что погибло двенадцать человек, и у меня нет времени заниматься всякой ерундой. Вы не имеете права держать меня здесь! Я не намерен этого больше терпеть!

Не говоря ни слова, полковник с силой толкнул капеллана в грудь, так что тот свалился на стул. Капеллан снова почувствовал страх и слабость. Майор поднял длинный резиновый шланг и принялся многозначительно постукивать им по ладони. Полковник взял спички, вынул одну и, уставившись на капеллана злобным взглядом, пригото- вился чиркнуть о коробок, если капеллан еще раз проявит знаки неповиновения. Капеллан побледнел и от ужаса не мог пошевелиться. Ослепляющий свет лампы заставил его в конце концов отвернуться. Звук текущей из крана воды стал громче и невыносимо раздражал его. Капеллану хотелось поскорее услышать, что им от него нужно, чтобы знать, б чем признаваться. Он напряженно ждал. Тем временем третий офицер по знаку полковника отделился от стены и сел на край стола в нескольких дюймах от капеллана. Лицо его было бесстрастным, а взгляд пронзительным и холодным.

- Выключите свет, - бросил он через плечо негромким, спокойным голосом. - Он действует мне на нервы! Губы капеллана тронула благодарная улыбка:

- Благодарю вас, сэр. И заодно приверните, пожалуйста, кран.

- Кран не трогать, - сказал офицер. - Он мне не мешает. - Офицер слегка поддернул штанины, чтобы не испортить аккуратные складки. - Капеллан, - спросил он как бы между прочим, - какую религию вы исповедуете?

- Я анабаптист, сэр.

- Довольно подозрительная религия, а?

- Подозрительная? - переспросил капеллан, искренне удивившись. - Почему же, сэр?

- Хотя бы потому, что я ничего о ней не слышал. Надеюсь, вы мне верите, а? Вот потому-то я и говорю, что ваша религия какая-то подозрительная.

- Не знаю, сэр, - дипломатично ответил капеллан, заикаясь от неловкости. У этого человека не было никаких знаков различия, и это сбивало капеллана с толку. Он даже сомневался, нужно ли величать его "сэр". Кто он такой? И какое право он имеет допрашивать его?

- Капеллан, в свое время я изучал латынь. Я хочу честно предупредить вас об этом, прежде чем задать следующий вопрос. Означает ли слово "анабаптист" только то, что вы не баптист?

- О нет, сэр, разница более серьезная.

- В таком случае вы - баптист?

- Нет, сэр.

- Следовательно, вы не баптист, не так ли?

- Как, сэр?..

- Не понимаю, зачем вы еще пререкаетесь со мной? Вы ведь уже признались, что вы не баптист. Но, сказав, что вы не баптист, капеллан, вы еще отнюдь не сообщили нам, кто вы есть на самом деле. Кем-то вы ведь должны быть, в конце концов. - Он с многозначительным видом слегка подался вперед. - Вы можете оказаться даже, - добавил он, - Вашингтоном Ирвингом, не так ли?

- Вашингтоном Ирвингом? - удивленно повторил капеллан.

- Ну давай, Вашингтон, выкладывай, - сердито вмешался упитанный полковник. - Давай уж выкладывай все начистоту. Нам ведь известно, что ты украл помидор.

Капеллан онемел на секунду, потом у него вырвался нервный смешок.

- Ах вот оно что! - воскликнул он. - Наконец-то я кое-что начинаю понимать. Я вовсе не крал этот помидор, сэр. Полковник Кэткарт сам мне его дал. Если не верите, можете спросить его самого.

В другом конце комнаты открылась дверь, которую капеллан принимал за дверцу шкафа, и в подземелье вошел полковник Кэткарт.

- Привет, полковник. Полковник, он утверждает, что вы ему дали помидор. Это правда?

- С какой стати я буду давать ему помидоры? - ответил полковник Кэткарт.

- Благодарю вас полковник, у меня все.

- Очень приятно, полковник, - ответил полковник Кэткарт и вышел из подземелья, прикрыв за собой дверь.

- Ну, капеллан? Что вы теперь скажете?

- И все-таки он дал мне помидор! - произнес капеллан свистящим шепотом, в котором одновременно слышались ярость и страх. - Он все-таки дал мне помидор.

- Иными словами, вы утверждаете, что старший офицер - лжец? Так вас надо понимать, капеллан?

- С какой стати старший офицер должен давать вам помидоры, а, капеллан?

- Вот почему вы пытались всучить помидор сержанту Уиткому, капеллан? Помидор жег вам руки!

- Да нет же, нет! - запротестовал капеллан, мучительно пытаясь сообразить, почему они не хотят его понять. - Я предложил его сержанту Уиткому, потому что мне он не нужен.

- Зачем же вы тогда украли его у полковника Кэткарта, если он вам не нужен?

- Да не крал я его у полковника Каткарта!

- Почему же у вас тогда такой виноватый вид, если вы не крали?

- Виноватый? Я ни в чем не виновен.

- Но если вы не виновны, зачем бы мы вас стали допрашивать?

- Этого уж я не знаю, - простонал капеллан, сцепив пальцы и качая опущенной головой. Лицо его мучительно скривилось. - Не знаю.

- Он думает, что мы собираемся тратить время по-пусту, - хмыкнул майор.

- Капеллан, - возобновил допрос офицер без знаков различия и достал из открытой папки желтый лист бумаги с машинописным текстом. - Вот письменное заявление полковника Каткарта. Он утверждает, что вы украли у него помидор. - Офицер еще ленивее, чем прежде, цедил слова. Он положил листок на стол текстом вниз и достал из папки еще одну страничку. - А вот это данные под присягой и заверенные у нотариуса письменные показания сержанта Уиткома. Он заявляет: по тому, как вы всеми правдами и неправдами пытались сплавить ему этот помидор, он понял, что помидор добыт сомнительным путем.

- Клянусь господом богом, я не крал, сэр, - чуть не плача взмолился несчастный капеллан. - Клянусь, что это не был краденый помидор.

- Капеллан, а вы верите в бога?

- Да, сэр, конечно.

- Тогда странно, капеллан, - сказал офицер, вынимая из папки еще одну желтую машинописную страницу. - У меня в руках еще одно заявление полковника Кэткарта, в котором он клянется, что вы отказались проводить богослужения в инструкторской перед боевыми вылетами.

На секунду капеллан бессмысленно вытаращил глаза, а затем, вспомнив, поспешно кивнул головой.

- О, это не совсем верно, сэр, - начал он объяснять с жаром. - Полковник Кэткарт сам отказался от этой идеи, как только понял, что сержанты и рядовые молятся тому же богу, что и офицеры.

- Понял что? - воскликнул офицер, не веря своим ушам.

- Что за вздор! - с праведным негодованием заявил краснолицый полковник и сердито отвернулся от капеллана.

- Неужто он полагает, что мы ему поверим? - недоверчиво вскрикнул майор.

На лице офицера без знаков различия появилась едкая усмешка.

- Капеллан, не слишком ли вы далеко зашли? - полюбопытствовал он.

- Но, сэр, это правда, сэр. Клянусь вам, что это правда.

- Правда или неправда - это значения не имеет, - небрежно отмахнулся офицер и боком потянулся к открытой папке, полной бумаг. - Капеллан, в ответ на мой вопрос вы, кажется, сказали, что верите в бога. Так, кажется?

- Да, сэр, именно так я и сказал, сэр. Я действительно верю в бога.

- Странно, очень странно, капеллан. Я располагаю еще одним показанием, данным под присягой полковником Каткартом. Полковник Кэткарт заявляет, что однажды вы сказали ему, будто бы атеизм не противоречит закону. Вы вообще-то хорошо помните, что говорите?

Капеллан без колебаний утвердительно кивнул головой, чувствуя на сей раз под собой твердую почву.

- Да, сэр. Я действительно это утверждал. Я говорил так потому, что это правда. Атеизм отнюдь не противоречит закону.

- Но это еще не причина делать во всеуслышание подобные заявления, капеллан, а? - колко заметил офицер. Нахмурившись, он достал из папки очередную машинописную заверенную нотариусом страницу. - А вот у меня еще одно данное под присягой заявление сержанта Уиткома. Он утверждает, что вы возражали против его плана рассылать родным и близким убитых и раненых в бою письма за подписью полковника Кэткарта. Это правда?

- Да, сэр, я возражал против этого, - ответил капеллан, - и горжусь своим поступком. Такие письма выглядят неискренне и бесчестно. Их единственная цель - принести славу полковнику Кэткарту.

- Это не имеет отношения к делу, - ответил офицер. - Подобные письма так или иначе приносят покой и утешение семьям погибших. Я просто не понимаю хода вашей мысли.

Капеллан стал в тупик и, окончательно растерявшись, не знал, что ответить. Он опустил голову, чувствуя себя косноязычным идиотом.

Румяный тучный полковник живо вскочил со стула - его осенило.

- Почему бы нам не вышибить к чертовой матери из него мозги? - с энтузиазмом предложил он своим коллегам.

- В самом деле, почему бы нам не вышибить из него мозги? - поддержал майор с ястребиным лицом. - Подумаешь, какой-то там анабаптистишка!

- Нет, сначала мы должны признать его виновным,

- ленивым взмахом руки остановил их офицер без знаков различия. Он легко спрыгнул на пол, обошел вокруг стола и, опершись руками о край, уставился прямо в лицо капеллану. У офицера было хмурое, устрашающее, суровое лицо.

- Капеллан, - объявил он жестким, повелительным тоном, - мы официально заявляем вам, что вы, будучи Вашингтоном Ирвингом, произвольно и незаконно присвоили себе право цензуровать письма офицерского и сержантско-рядового состава. Признаете ли вы себя виновным?

- Не виновен, сэр. - Капеллан облизнул языком сухие спекшиеся губы. Он сидел на краешке стула, в напряженном ожидании подавшись вперед.

- Виновен, - сказал полковник.

- Виновен, - сказал майор.

- Стало быть, виновен, - резюмировал офицер без знаков различия и что-то записал на клочке бумаги. - Капеллан, - продолжал он, вскинув голову, - мы обвиняем вас в преступлениях и нарушениях, о которых мы и сами пока что ничего не знаем. Вы признаете себя виновным?

- Не знаю, сэр. Что я могу вам ответить, если вы даже не говорите, что это за преступления.

- Как мы можем вам сказать, если мы сами не знаем!

- Виновен, - решил полковник.

- Конечно, виновен, --согласился майор. - Если это его нарушения и преступления, значит, он их и совершил.

- Стало быть, виновен, - монотонно протянул офицер без знаков различия и отошел от стола. - Теперь он в вашем распоряжении, полковник.

- Благодарю вас, - поклонился полковник, - Вы проделали большую работу. - Он повернулся к капеллану:

- Прекрасно, капеллан, ваша песенка спета. Идите, гуляйте.

Капеллан не понял:

- Что я должен делать?

- Тебе говорят, топай отсюда! - взревел полковник, сердито тыча большим пальцем через плечо. - Убирайся отсюда к чертовой матери!

Капеллан был потрясен его наглым тоном, а главное, к своему глубочайшему изумлению, весьма огорчен тем, что его отпускают!

- Разве вы не собираетесь наказывать меня? - проворчал он с удивлением.

- Нет, черт побери, как раз собираемся. Только не желаем, чтобы вы тут околачивались, пока мы будем решать, когда и как вас наказать. Итак, идите. Прочь! Топай отсюда!

Капеллан, все еще не веря этим словам, поднялся и сделал несколько нерешительных шагов;

- Я свободен?

- Пока что да. Но не вздумайте покинуть остров. Мы вас взяли на карандаш. Не забывайте, что с сегодняшнего дня вы будете под круглосуточным наблюдением.

Непостижимо, почему они позволили ему уйти? Капеллан сделал несколько неуверенных шагов к выходу, ожидая, что вот-вот властный голос прикажет ему вернуться или его пригвоздят к месту сильным ударом по плечу или голове. Но его не остановили. Сырым, темным, затхлым коридором он прошел к лестнице. Выйдя на свежий воздух, он пошатывался и тяжело дышал. Теперь, когда он вырвался из этих ужасных лап, его захлестнула бурная ярость. Он рассвирепел. Рассвирепел, как никогда в жизни, - впервые он столкнулся с такой бесчеловечностью и жестокостью. Капеллан быстро шел через обширный гулкий вестибюль, кипя от возмущения и жажды мести. Он твердил себе, что больше не намерен терпеть, не намерен - и все-тут. У входа он заметил подполковника Корна, рысцой взбегавшего по широким ступеням, и подумал, что это весьма кстати. Он взял себя в руки, набрал полную грудь воздуха и отважно двинулся наперерез подполковнику.

- Подполковник, я этого терпеть больше не намерен! - заявил он с отчаянной решимостью и испуганно отметил, что подполковник продолжал рысцой взбегать по ступеням, не обращая на него внимания. - Подполковник Корн!

Пузатая, мешковатая фигура остановилась, повернулась и медленно спустилась на несколько ступеней.

- Что случилось, капеллан?

- Подполковник Корн, мне бы хотелось поговорить с вами насчет сегодняшней катастрофы, - сказал он. - Это было ужасно, поистине ужасно!

Подполковник Корн помолчал секунду, глаза его поблескивали веселым цинизмом.

- Да, капеллан, конечно, это ужасно, - сказал он наконец. - И я не представляю себе, как вы сможете все это описать, не выставив нас при этом в дурном свете.

- Я имею в виду совсем не это, - осадил его капеллан. Он совсем не чувствовал страха. - Из этих двенадцати несколько человек уже отлетали свои семьдесят боевых заданий.

Подполковник Корн рассмеялся.

- А если бы они все были новичками, разве катастрофа от этого была бы менее ужасной? - осведомился он ядовито.

И снова капеллан был сбит с толку. Безнравственная логика, казалось, подстерегала его на каждом шагу. Он уже не чувствовал прежней уверенности в себе. Голос его дрогнул:

- Сэр! Заставлять людей из нашего полка делать по восемьдесят боевых вылетов, когда в других полках летчиков отсылают домой после пятидесяти или пятидесяти пяти, - это абсолютно несправедливо.

- Мы рассмотрим этот вопрос, - сказал подполковник Корн с кислой миной. Потеряв интерес к дальнейшему разговору, он двинулся дальше. - Адью, падре.

- Как вас понимать, сэр? - настаивал на своем капеллан. Голос его срывался.

Подполковник Корн остановился с недружелюбной гримасой и спустился на несколько ступенек вниз.

- Так понимать, что мы подумаем об этом, падре, - ответил он с издевкой. - Надеюсь, вы не хотите, чтобы мы принимали необдуманные решения?

- Нет, сэр, зачем же. Но вы ведь, наверное, уже думали?

- Да, падре. Мы уже над этим думали. Но, чтобы доставить вам удовольствие, подумаем еще разок, и вы будете первым, кому мы сообщим о своем решении, если мы, конечно, к нему придем. А теперь, адью.

Подполковник Корн снова круто повернулся и заспешил вверх по лестнице.

- Подполковник Корн! - Голос капеллана заставил подполковника Корна еще раз остановиться. Он медленно повернул голову и взглянул на капеллана угрюмо и нетерпеливо. Из груди капеллана бурным, волнующимся потоком хлынули слова: - Сэр, я прошу разрешить мне обратиться с этим делом к генералу Дридлу. Я хочу обратиться с протестом в штаб авиабригады.

Толстые небритые щеки подполковника Корна вдруг вздулись - он с трудом подавил смех.

- Ну что ж, вы правы, падре, - ответил он, изо всех сил стараясь быть внешне серьезным, хотя злое веселье так и распирало его. - Я разрешаю вам обратиться к генералу Дридлу.

- Благодарю вас, сэр. Как честный человек, я считаю необходимым предупредить вас, сэр, что генерал Дридл прислушивается к моим словам.

- Большое вам спасибо за предупреждение, падре. Как честный человек, я считаю своим долгом предупредить вас, что вы не застанете генерала Дридла в штабе авиабригады. - Подполковник Корн гнусно ухмыльнулся и разразился торжествующим смехом. - Генерала Дридла там нет. На его место пришел генерал Пеккем. У нас теперь новый командир авиабригады (В американской армии практикуется сравнительно частое взаимоперемещение офицеров (генералов), занимающих командные, штабные, управленческие и различные специальные должности, как правило, с предварительным прохождением краткосрочной переподготовки в системе различных курсов. - Ред. )

- Генерал Пеккем? - изумился капеллан.

- Совершенно верно, капеллан. А генерал Пеккем прислушивается к вашим словам?

- Я его совсем не знаю, - сокрушенно признался капеллан.

Подполковник Корн еще раз рассмеялся.

- Это очень скверно, капеллан, потому что полковник Кэткарт в прекрасных отношениях с генералом. - Подполковник Корн еще немного злорадно похихикал, потом вдруг резко оборвал смех и, ткнув капеллана пальцем в грудь, холодно предупредил: - Кстати, падре, имейте в виду, что ваша с доктором Стаббсом песенка спета. Мы отлично знаем, что это он подослал вас сюда жаловаться.

- Доктор Стаббс? - Капеллан замотал головой и растерянно запротестовал: - Я и в глаза не видел доктора Стаббса, подполковник. Меня доставили сюда три незнакомых офицера. Не имея на то никакого права, они затащили меня в подвал, допрашивали и оскорбляли.

Подполковник Корн еще раз ткнул капеллана пальцем в грудь:

- Вам отлично известно, что доктор Стаббс постоянно твердил летчикам своей эскадрильи, будто они не обязаны выполнять больше семидесяти боевых заданий. - Он мрачно рассмеялся. - Так вот, падре, им придется летать и сверх семидесяти заданий, потому что мы перевели доктора Стаббса на Тихий океан. Итак, адью, падре, адью.

37. Генерал Шейскопф

Итак, генерал Дридл убыл, а генерал Пеккем прибыл, но не успел Пеккем переступить порог кабинета генерала Дридла, чтобы занять его кресло, как понял, что одержанная им блистательная военная победа обратилась в труху.

- Генерал Шейскопф? - ничего не подозревая, переспросил он сержанта, который сообщил ему о приказе, поступившем в это утро. - Вы хотите сказать "полковник Шейскопф", не так ли?

- Нет, сэр, генерал Шейскопф. Сегодня утром, сэр, он был произведен в генералы.

- Н-да, довольно любопытно! Шейскопф и - генерал! И какого же ранга?

- Генерал-лейтенант, сэр, и притом...

- Генерал-лейтенайт?!

(Здесь, конечно, сатирическое преувеличение. В вооруженных силах США существует своеобразная система присвоения постоянных и временных воинских званий офицерам и генералам. Временное воинское звание присваивается в соответствии со штатной категорией для занимаемой в данный момент военнослужащим должности (обычно не выше одной-двух ступеней постоянного воинского звания). При перемещении военнослужащего временное воинское звание соответственно понижается, но не ниже присвоенного ему постоянного воинского звания. - Ред. )

- Совершенно верно, сэр. Он распорядился, чтобы вы без предварительного согласования с ним не издавали ни одного приказа по вверенному вам соединению.

-- Ничего не скажешь, будь я проклят, - проговорил потрясенный генерал Пеккем, вероятно впервые в жизни выругавшись вслух. - Карджилл, вы слышали? Шейскопфа произвели сразу в генерал-лейтенанты. Готов поспорить, - что это повышение предназначалось для меня и досталось ему по ошибке.

Полковник задумчиво поскреб свой волевой подбородок.

- А с какой стати он, собственно, приказывает нам? Благородное, до блеска выбритое лицо генерала Пеккема посуровело.

- В самом деле, сержант, - медленно проговорил он, недоуменно нахмурившись, - с какой стати он отдает нам приказы, когда он в специальной службе, а мы руководим боевыми операциями?

- Сегодня утром, сэр, произошло еще одно изменение. Все боевые операции переданы в ведение специальной службы. Генерал Шейскопф - наш новый командующий.

Генерал Пеккем пронзительно вскрикнул:

- О боже! - Обычная выдержка ему изменила, и он впал в истерику. - Шейскопф - командующий? Шейскопф? - Он в ужасе закрыл глаза руками. - Карджилл, соедините меня с Уинтергрином! Подумать только - Шей- скопф! О нет! Только не Шейскопф.

Разом зазвенели все телефоны. В кабинет, козырнув, вбежал капрал:

- Сэр, вас хочет видеть капеллан относительно какой-то несправедливости в эскадрилье полковника Кэткарта.

- Потом, потом! У нас у самих достаточно несправедливостей. Где Уинтергрин?

- Сэр, у телефона генерал Шейскопф. Он желает немедленно говорить с вами.

- Скажите ему, что я еще не пришел. Боже милостивый! - завопил он, только теперь полностью осознав, какая огромная беда свалилась на него. - Шейскопф? Недоумок! Да я мог с кашей съесть этого болвана, а теперь он - мой начальник. О господи! Карджилл! Карджилл! Не оставляйте меня. Где Уинтергрин?

- Сэр, экс-сержант Уинтергрин у телефона, - доложил капрал. - Он пытался пробиться к вам все утро.

- Генерал, я не могу связаться с Уинтергрином, - заорал полковник Карджилл. - Его номер занят.

Генерал Пеккем кинулся к другому телефону. Он весь взмок.

- Уинтергрин? Уинтергрин, вы слышали, что они наделали?

- Скажите лучше, что вы наделали, болван?

- Во главе всего поставили Шейскопфа!

- Это все вы и ваши проклятые меморандумы! Все боевые операции переданы специальной службе! - завопил Уинтергрин, охваченный паникой и яростью.

- Неужели это из-за моих меморандумов? - простонал генерал. - Неужто мои меморандумы убедили их передать все под начало Шейскопфа? А почему они не сделали меня командиром?

- Потому что вы больше не состоите в специальной службе. Вы перевелись на другую должность и все оставили Шейскопфу. А знаете, чего он хочет? Вы знаете, чего этот мерзавец от вас хочет?

- Сэр, я полагаю, вам бы лучше поговорить с генералом Шейскопфом, - умолял капрал дрожащим голосом. - Он непременно хочет с кем-нибудь поговорить.

- Карджилл, поговорите с Шейскопфом вместо меня. Я не в состоянии. Выясните, что он хочет.

Полковник Карджилл мгновение слушал генерала Шейскопфа и вдруг побелел как полотно.

- Бог мой! - закричал он, и трубка выпала у него из рук. - Вы знаете, что он хочет? Он хочет, чтобы мы маршировали. Он хочет, чтобы мы все маршировали!

38. Сестренка

Йоссариан отказался вылетать на задания и с пистолетом на боку маршировал задом наперед. Он маршировал задом наперед, потому что то и дело оглядывался, желая убедиться, что никто не крадется за ним по пятам. Каждый звук за спиной заставлял его настораживаться, в каждом прохожем ему мерещился потенциальный убийца. Он не снимал руки с пистолета и улыбался одному лишь Заморышу Джо. Капитанам Пилтчарду и Рену Йоссариан сказал, что он свое отлетал. Капитаны Пилтчард и Рен вычеркнули его имя из списка бомбардиров, назначенных на предстоящий вылет, и доложили о случившемся в штаб полка.

Подполковник Корн беззаботно рассмеялся.

- Он не желает летать? Что вы, черт побери, хотите этим сказать? - спросил он, улыбаясь, в то время как полковник Каткарт отошел в дальний угол кабинета, размышляя над роковым смыслом фамилии "Йоссариан". - Почему это он не желает?

- Его друг Нейтли погиб в катастрофе над Специей, Может быть, поэтому.

- За кого он себя принимает? За Ахиллеса? - Литературная аналогия понравилась подполковнику Корну, и он решил ее запомнить, чтобы при случае повторить в присутствии генерала Пеккема. - Он обязан летать на задания хотя бы потому, что у него нет другого выбора. Возвращайтесь и скажите ему, что, если он не передумает, вы доложите о случившемся нам.

- Мы уже это ему сказали, сэр. Но он стоит на своем.

- А что говорит майор Майор?

- Он не попадается нам на глаза. Такое впечатление, что он вовсе исчез куда-то.

- Хорошо бы действительно его... исчезнуть, - проворчал из своего угла полковник Кэткарт. - Тем же способом, как они... исчезли этого малого, по фамилии Данбэр.

- О, есть масса других способов управиться с майором Майором. - самонадеянным тоном заверил его подполковник Корн и, повернувшись к Пилтчарду и Рену, продолжал: - Для начала будем с этим Йоссарианом помягче. Пошлите его на пару дней отдохнуть в Рим. Может быть, смерть того парня и вправду его немного травмировала.

На самом деле смерть Нейтли не просто травмировала, а чуть было не стоила жизни Йоссариану, ибо, когда он сообщил тяжкую весть нейтлевой девице, та издала пронзительный, душераздирающий вопль и попыталась зарезать его ножом для чистки картошки.

- Вruto! (' Зверь (итал. ). ) - в припадке истерической ярости выла она, а он, заломив ей руку за спину, выкручивал кисть до тех пор, пока она не выронила нож. - Вrutо! Вrutо! - Свободной рукой она молниеносно хлестнула его по лицу, до крови расцарапав щеку, и злобно плюнула ему в глаза.

- В чем дело? - завизжал он от жгучей боли и недоумения. Он отшвырнул ее от себя, и она пролетела через всю комнату к противоположной стене. - Что ты от меня хочешь?

Она снова набросилась на него с кулаками и, прежде чем он успел схватить ее за запястья и заставить утихомириться, сильным ударом разбила ему губы. Волосы ее дико растрепались, из пылавших ненавистью глаз ручьями бежали слезы, но она, как одержимая, наседала на него. Бешенство удесятеряло ее силы, а едва он пытался ей что-то объяснить, она свирепо рычала, ругалась и визжала:

"Вruto! Вruto!"

Йоссариан не ожидал, что она окажется такой сильной, и от неожиданности едва устоял на ногах. Ростом она была примерно с Йоссариана, и в течение нескольких жутких мгновений он был уверен, что она со своей безумной решимостью одолеет его, собьет на пол и безжалостно растерзает на части, - и все за какое-то гнусное преступ- ление, которого он не совершал. Ему хотелось кричать о помощи. Наконец она ослабела и слегка попятилась. Воспользовавшись передышкой, Йоссариан принялся клясться, что вовсе не повинен в смерти Нейтли. Она снова плюнула ему в лицо, и он, охваченный злостью и отчаянием, брезгливо отпихнул ее.

- Что тебе от меня нужно? - завопил он с надрывом, в полном смятении. - Я его не убивал!

Неожиданно она ударилась в слезы и этим поставила Йоссариана в тупик.

А она плакала от горя, глубокого горя, обессилевшая, покорная, вовсе позабывшая о Йоссариане. Трогательная в своем несчастье, она сидела, низко опустив красивую, гордую, забубенную голову. Плечи ее обмякли, ярость улетучилась. Страдание ее было неподдельным. Громкие, мучительные рыдания душили и сотрясали ее. Она перестала замечать его, он ее больше не интересовал. Теперь он мог уйти без всякого риска. Но он предпочел остаться, чтобы утешить, ее и поддержать.

- Ну пожалуйста, ну не надо, - беспомощно бормотал он, обняв ее за плечи и вспоминая с тоской и болью, каким беспомощным и слабым он чувствовал себя в самолете, когда они возвращались после налета на Авиньон и Сноуден хныкал: "Мне холодно, мне холодно", а Йоссариан Отвечал: "Ну, ну, не надо, ну, ну". И это было все, что он мог тогда придумать. Вот и теперь, когда надо было ей посочувствовать, он только твердил: "Ну пожалуйста, прошу тебя, ну не надо".

Она прислонилась к нему и лила слезы до тех пор, пока не обессилела настолько, что больше не могла плакать. Он вынул из кармана носовой платок, и тут она вдруг вцепилась ему в глаза обеими руками и испустила победоносный вопль.

Йоссариан, полуослепший, бросился вон из дома. Он был сыт по горло этой чудовищной, абсурдной схваткой. Прохожие бросали на него удивленные взгляды. Он нервничал и прибавлял шагу, не понимая, что в нем привлекает всеобщее внимание. Он потрогал рукой саднящее место на лбу, пальцы стали липкими от крови, и тогда он догадался. Он провел платком по лицу и шее. До какого бы места он ни дотронулся, на платке появлялись свежие красные пятна. Все лицо кровоточило. Он поспешил в здание Красного Креста, поднялся по крутым беломраморным ступеням в мужскую уборную, там промыл свои бесчисленные раны, поправил воротник рубашки и причесался. Никогда прежде ему не приходилось видеть столь жестоко исцарапанной, избитой физиономии, как та, что смотрела на него из зеркала. Но какого черта эта девка навалилась на него?

Когда Йоссариан вышел из уборной, нейтлева девица дожидалась его, притаившись в засаде. Йоссариан скатился по лестнице, выскочил из дома и три часа бегал по городу, разыскивая Заморыша Джо: ему хотелось убраться из Рима прежде, чем она его снова настигнет. И только когда самолет поднялся, он почувствовал себя в полной безопасности. Но едва самолет приземлился на Пьяносе, Йоссариан увидел ее здесь. Переодетая в зеленый комбинезон механика, она дожидалась его с тем же ножом в руке как раз в том месте, где остановился самолет. Йоссариану удалось зашвырнуть ее в самолет, а Заморыш Джо связался по радио с контрольно-диспетчерским пунктом и запросил разрешение на полет в Рим. В римском аэропорту они выгрузили нейтлеву девицу на рулежную дорожку, и Заморыш Джо, не выключавший даже моторов, тут же взял курс обратно в Пьяносу. Когда они с Заморышем Джо возвращались в свои палатки, Йоссариан пристально и настороженно всматривался в каждого встречного. Заморыш Джо насмешливо взглянул на Йоссариана.

- Ты уверен, что все это тебе не померещилось? - спросил он, немного замявшись.

- Померещилось? Ты же все время был со мной и только что сам отвез ее в Рим.

- А может, мне тоже померещилось. Почему она хочет тебя убить?

- Я ей никогда не нравился. То ли потому, что я перебил Нейтли нос, то ли потому, что, когда я сообщил ей о его гибели, ей не на ком было выместить свою злобу. Как ты думаешь, она вернется?

В этот вечер Йоссариан отправился в офицерский клуб и задержался там допоздна. Возвращаясь к себе, он злобно косил глазами по сторонам. Когда он подходил к своей палатке, в темноте у тропинки выросла чья-то фигура. Йоссариан упал в обморок. Очнувшись, он понял, что сидит на земле. Он ожидал удара ножом и почти радовался, что этот смертельный удар наконец принесет ему желанный покой. Но чьи-то дружеские руки помогли ему встать. Это был пилот из эскадрильи Данбэра. - Как дела? - прошептал пилот.

- Прекрасно, - ответил Йоссариан,

- Я видел, как ты упал, и подумал, что с тобой что-то стряслось.

- Мне стало плохо.

- В нашей эскадрилье прошел слух, будто ты отказался летать на задания.

- Верно.

- А потом к нам заходили из штаба полка и сказали, что слухи неверны и что ты просто дурачишься.

- Вранье.

- Как ты думаешь, они отпустят тебя подобру-поздорову?

- Не знаю.

- Как ты думаешь, они не отдадут тебя под суд за дезертирство?

- Не знаю.

- Ну, будем надеяться, что они тебя отпустят, - сказал пилот из эскадрильи Данбэра, скрываясь в тени кустарника. - Держи меня в курсе дела.

Несколько секунд Йоссариан смотрел ему вслед, а затем двинулся дальше, в свою палатку.

- Тссс! - послышался шепот. Впереди, шагах в пяти, прятался за деревом Эпплби. - Как дела?

- Прекрасно, - сказал Йоссариан.

- Говорят, тебя собираются судить за дезертирство перед лицом неприятеля. Но по-моему, они на это не пойдут, поскольку они не могут быть уверены, что им удастся состряпать против тебя дело. Да и перед новым командованием выступать с таким делом невыгодно. Кроме того, ты ходишь в знаменитостях, поскольку дважды зашел на цель у Феррары, Сейчас ты, пожалуй, первый герой во всем полку, так что, по-моему, можешь быть спокоен: они блефуют, и только.

- Спасибо, Эпплби.

- Мне просто хотелось тебя предупредить. Поэтому-то я и заговорил с тобой.

- Я это ценю.

Эпплби застенчиво поковырял землю носком ботинка.

- Мне жаль, Йоссариан, что мы подрались тогда, в офицерском клубе.

- Ничего. Все в порядке.

- Но ведь не я затеял драку. Я уверен, не ударь Орр меня по лицу ракеткой - ничего бы не было. Зачем он это сделал?

- Потому что ты у него выигрывал.

- А разве неясно было, что я у него выиграю? И разве это повод для драки? Правда, сейчас, когда он погиб, по-моему, уже неважно, лучший я игрок в пинг-понг или нет.

- Я тоже так думаю.

- И мне очень жаль, что мы подняли тогда такой шум из-за таблеток атабрина по дороге в Европу... Если тебе хочется подцепить малярию - дело твое.

- Ладно, это все ерунда, Эпплби.

- Ты знаешь, я сказал подполковнику Корну и полковнику Кэткарту, что, по-моему, они не должны заставлять тебя летать на задания, раз ты не хочешь, а они сказали, что не ожидали от меня такого заявления.

Йоссариан грустно улыбнулся:

- Да уж держу пари, что от тебя они этого не ждали.

- Ну и пусть, мне все равно. Черт возьми, ты сделал семьдесят один вылет. Этого вполне достаточно. Как ты думаешь, они отпустят тебя подобру-поздорову?

- Не думаю.

- Но ведь, если они тебя отпустят, им придется и нас отпустить. Верно?

- Вот поэтому-то они и не отпустят меня подобру- поздорову.

- Как ты думаешь, что они предпримут?

- Не знаю.

- А не могут они отдать тебя под суд?

- Не знаю.

- Боишься?

- Ага.

- А летать еще будешь?

- Нет.

- Ну ничего. Думаю, все обойдется, - убежденно прошептал Эпплби. - Надеюсь.

- Спасибо, Эпплби.

- Эй! - окликнул Йоссариана приглушенный повелительный голос, едва лишь скрылся Эпплби. За невысоким, облетевшим кустарником, росшим за палаткой, присев на корточки, прятался Хэвермейер.

- Как дела? - спросил он, когда Йоссариан подошел к нему.

- Прекрасно.

- Летать собираешься?

- Нет.

- А если заставят?

- Все равно - нет.

- Боишься?

- Ага.

- А под суд тебя не отдадут?

- Да уж, наверное, попытаются.

- Майор Майор куда-то пропал.

- Они его... исчезли?

- Не знаю.

- А что ты будешь делать, если они надумают и тебя... исчезнуть?

- Постараюсь им помешать.

- А не предлагали они тебе какую-нибудь сделку или что-нибудь в этом роде при условии, что ты будешь продолжать летать?

- Пилтчард и Рен предлагали устроить, чтобы я летал только "за молоком".

Хавермейер оживился:

- Послушай, это вроде бы неплохая сделка. Лично я согласился бы. Держу пари, что ты ухватился за это предложение.

- Отказался.

- Ну и глупо. - На вялой, туповатой физиономии Хэвермейера появилось сосредоточенно-хмурое выражение. - Послушай, парень, а ведь Пилтчард и Рен поступают несправедливо по отношению ко всем нам. Ты, значит, будешь летать только "за молоком", а мы, выходит, выполняй за тебя опасные задания? Так, что ли, получается?

- Так.

- Послушай, мне это не нравится, - воскликнул Хэвермейер, поднимаясь с земли и с оскорбленным видом подбочениваясь. - Мне это совсем не нравится. Они собираются подложить мне шикарную свинью только потому, что ты струсил, как желтопузая крыса, и не хочешь летать на задания.

- Разбирайся с ними сам! - сказал Йоссариан и настороженно потянулся к пистолету.

- Да нет, я против тебя ничего не имею, - сказал Хэвермейер, - хота и любви особой к тебе не питаю. Знаешь, я ведь тоже не больно-то радуюсь, что надо отлетать еще столько заданий. Нет, ли какого способа, чтобы и мне избавиться от них?

Йоссариан иронически хмыкнул и сказал шутя;

- Нацепи кобуру с пистолетом и маршируй со мной.

Хэвермейер задумчиво, покачал головой:

- Нет, на это я пойти не могу. Если я проявлю трусость, то навлеку позор на жену и малыша. Трусов никто не любит. А кроме того, мне хочется, чтобы после войны меня оставили в резерве. Резервистам платят пятьсот долларов в год.

- Ну тогда придется летать.

- И я так думаю. Послушай, а как по-твоему, есть надежда, что тебя освободят от боевых полетов и отправят домой?

- Нет, не думаю.

--На если тебя освободят и разрешат взять кого- нибудь с собой в Штаты, может, возьмешь меня? А? Таких, как Эпплби, ты не бери. Лучше возьми меня.

- Но какого дьявола они станут еще мне предлагать кого-то брать с собой?

- Мало ли что. Но, если все-таки тебе предложат, ты помни, что я просился первым. Не забудешь? И сообщай мне, как идут дела. Я буду ждать тебя здесь, в кустах, каждый вечер. Если они тебя не прижмут к ногтю, я, может, тоже брошу летать. Договорились?

Весь следующий вечер люди то и дело выныривали из темноты: их интересовало, как у него идут дела. Ссылаясь на тайное родство и приятельские отношения, о существовании которых он прежде даже не догадывался, они упрашивали его, чтобы он по секрету сообщил им последние новости. Когда он проходил по лагерю, летчики, которых он едва знал, появлялись как из-под земли и спрашивали, как дела. Даже летчики из других эскадрилий поодиночке прокрадывались под покровом темноты и выныривали, перед носом Йоссариана. После захода солнца, куда бы он ни направлял свои стопы, кто-то уже лежал в засаде, готовый вынырнуть из темноты в спросить, как дела. Люди сваливались ему на голову с деревьев, выскакивали из кустов, земляных щелей, зарослей бурьяна, из-за палаток, вылезали из-под машин. Даже один из его соседей по палатке вынырнул из темноты и прошептал: "Как дела?", причем умолял Йоссариана не говорить другим обитателям палатки, что он выныривал из темноты. Завидев очередную притаившуюся фигуру, шепотом приглашающую его подойти поближе, Йоссариан хватался за пистолет, опасаясь, что шипящая тень коварно обернется нейтлевой девицей или, того хуже, хмурым представителем законной власти, который излупит его дубинкой до потери сознания. Похоже было на то, что власти собирались предпринять что-нибудь в этом духе. Они явно не намеревались предавать его военно-полевому суду за дезертирство перед лицом неприятеля, потому что до лица ближайшего неприятеля было ни много ни мало - сто тридцать пять миль. Кроме того, именно Йоссариан разнес вдребезги мост у Феррары при вторичном заходе на цель. (При этом погиб Крафт. Когда Йоссариан пересчитывал покойников из числа знакомых, он всегда забывал приплюсовать Крафта. ) Но ведь какие-то меры они были обязаны применить к нему, и вся эскадрилья мрачно ждала, что на Йоссариана обрушатся адские кары.

Днем Йоссариана избегали все, даже Аарфи. Йоссариан понял, что люди на виду, средь бела дня, - это одно, а в одиночку, под покровом темноты, - совсем другое. Впрочем, это его мало заботило. Когда он маршировал задом наперед, с рукой - на пистолете, его куда больше волновало, как и чем его будут стращать, умасливать и соблазнять капитаны Пилтчард и Рен после очередного срочного совещания с полковником Кэткартом и подполковником Корном. Заморыш Джо часто отлучался из части, и капитан Блэк был единственным, кто разговаривал с Йоссарианом. Приветствуя его, он неизменно называл Йоссариана старым мешком с костями . В конце недели капитан Блэк вернулся из Рима и сообщил Йоссариану, что нейтлева девица куда-то пропала. Сердце Йоссариана защемило, он почувствовал тоску и угрызения совести.

- Пропала? - откликнулся он равнодушно.

- Ага, пропала. - Капитан Блэк засмеялся. Его затуманенные глаза устало сощурились. Он потер кулаками мешочки под глазами. Щеки его покрывала редкая светло- рыжая щетина. - А я-то собирался тряхнуть стариной и отколоть в Риме какой-нибудь номер с этой безмозглой фифой, как бывало. Наш милый мальчик Нейтли небось бы перевернулся в гробу, ха-ха-ха! Помнишь, как я раньше изводил его? А теперь - все...

- И что ж о ней - ни слуху ни духу? - допытывался Йоссариан. Мысль о нейтлевой девице не выходила у него из головы. Он постоянно думал о том, как несладко ей теперь. Без ее свирепых, отчаянных атак он чувствовал себя одиноким и заброшенным.

- Там уже никого... Все. Крышка, - весело рассказывал капитан Блэк, имея в виду тот бордель в Риме и стараясь, чтобы Йоссариан хорошенько уяснил себе эту новость. - Неужели ты не понимаешь? Вся контора накрылась. И все сгинули.

- Сгинули?

- Ага. Их вытряхнули прямо на улицу. - Капитан Блэк от души расхохотался, на его тощей шее радостно запрыгал острый кадык. - Опустел наш шалашик. Военная полиция прихлопнула все заведение и вытурила шлюх. Вот комедия!

Йоссариан испугался и задрожал:

- Зачем они это сделали?

- А не все ли равно? - ответил капитан Блэк, беззаботно махнув рукой. - Вытурили их, всех прямо на улицу. Как тебе это нравится? Всю ораву.

- А сестренку нейтлевой девицы?

- Турнули, - засмеялся капитан Блэк. - Вместе с другими. Прямо на улицу.

- Но она же совсем ребенок! - горячился Йоссариан. - Что же с ней станется?

- Какая разница? - капитан Блэк равнодушно пожал плечами и вдруг удивленно вытаращился на Йоссариана. В глазах его засветилось хитроватое любопытство. - Послушай, в чем дело? Знай я, что ты будешь так переживать, я бы выложил тебе все это раньше. Эй, куда ты? Вернись! Вернись, я хочу посмотреть, какая у тебя морда, когда ты переживаешь.

39. Вечный город

Йоссариан отправился в самоволку на самолете Милоу. По пути в Рим Милоу, благочестиво поджав губы, укоризненно покачал головой и ханжеским тоном сообщил Йоссариану, что ему за него стыдно. Йоссариан утвердительно кивнул. Расхаживая задом наперед с пистолетам на боку и отказываясь летать на боевые задания, говорил Милоу, Йоссариан ломает дешевую комедию. Йоссариан утвердительно кивнул. Это некрасиво по отношению к товарищам из эскадрильи, не говоря уже о том, что он причиняет немалое беспокойство вышестоящему начальству. Даже его, Милоу, он поставил в очень неудобное положение. Йоссариан снова утвердительно кивнул. Летчики начали роптать. Йоссариан думает только о спасении собственной шкуры, а в это время такие люди, как Милоу, полковник Каткарт, подполковник Корн и экс-рядовой первого класса Уинтергрин, лезут из кожи вон, чтобы приблизить час победы. Летчики, сделавшие семьдесят вылетов, начали роптать, поскольку теперь они обязаны сделать восемьдесят. Есть опасность, что кое-кто из них тоже нацепит пистолет и начнет ходить задом наперед. Боевой дух падает с каждым днем - и все по вине Йоссариана. Страна в опасности. Йоссариан поставил под угрозу свое традиционное право на свободу и независимость тем, что осмелился применить это право на практике.

Стараясь не прислушиваться к болтовне Милоу, Йоссариан сидел на месте второго пилота и утвердительно кивал. Из головы у него не выходили нейтлева девица, Крафт, Орр, Нейтли, Данбэр, Малыш Сэмпсон, Макуотт, а также разные бесталанные, сирые и убогие люди, с которыми ему довелось встречаться в Италии, Египте, Северной Африке и в других районах мира. Сноуден и сестренка нейтлевой девицы тоже мучили его совесть. Йоссариан, кажется, догадался, почему нейтлева девица не только считала его ответственным за смерть Нейтли, но даже хотела его убить. Так ли уж, черт побери, она неправа? И она, и другие несчастные имеют полное право обвинять Йоссариана, и не только Йоссариана, за ту противоестественную трагедию, которая обрушилась на них, как, впрочем, и сама она наверняка повинна в несчастьях, причиняемых, например, ее сестренке, да и другим детям. Кто-то что-то должен предпринять. Каждая жертва - преступник, каждый преступник - жертва, и кто-то наконец должен подняться во весь рост и разорвать эту, ставшую привычкой, мерзкую цепочку, которая угрожает каждой живой душе. Как бы ни велика была: жажда богатства, как бы ни велико было желание бессмертия, никто не смеет строить свое благополучие на чьих-то слезах.

- Ты раскачиваешь лодку, - сказал Милоу.

Йоссариан снова утвердительно кивнул.

- Ты подыгрываешь противнику, - сказал Милоу.

- Йоссариан утвердительно кивнул.

- Полковник Кэткарт и подполковник Корн были очень добры к тебе, - продолжал Милоу. - Не они ли наградили тебя орденом за последний налет на Феррару? Не они ли произвели тебя в капитаны?

Йоссариан утвердительно кивнул.

- Не они ли кормили тебя и каждый месяц платили тебе зарплату?

Йоссариан снова утвердительно кивнул.

Милоу нисколько не сомневался, что, пойди Йоссариан к ним, повинись, отрекись от своих заблуждений, пообещай выполнить норму в восемьдесят вылетов, и они сменят гнев на милость. Йоссариан сказал, что подумает, и, когда Милоу выпустил шасси и самолет пошел на посадку, он, затаив дыхание, стал молиться за благополучное приземление. Прямо-таки смешно, какое отвращение стала у него теперь вызывать авиация.

Когда самолет сел, перед Йоссарианом предстал Рим - весь в развалинах. Восемь месяцев назад аэродром бомбили. Сейчас обломки белых каменных плит сгребли бульдозером в приплюснутые кучи: они громоздились по обеим сторонам выхода с летного поля, обнесенного колючей проволокой. Возвышался полуразрушенный остов Колизея, арка Константина рухнула. Квартира нейтлевой девицы подверглась разгрому. Девицы исчезли, осталась одна старуха. На ней было напялено несколько свитеров и юбок, голова обмотана темной шалью. Скрестив руки на груди, она сидела на деревянном стуле возле электрической плитки и кипятила воду в помятой алюминиевой кастрюле. Когда Йоссариан вошел, она громко разговаривала сама с собой, но, заметив Йоссариана, начала причитать.

- Пропали! - запричитала она, прежде чем он успел ее о чем-либо спросить. Держа себя за локти, она раскачивалась, как плакальщица на похоронах, и стул под ней поскрипывал. - Пропали!

- Кто?

- Все. Бедные девочки.

- Куда же они делись?

- Кто знает. Их выгнали на улицу. Все пропали. Бедные, бедные девочки.

- Но кто их выгнал? Кто?

- Эти подлые высоченные солдаты в твердых белых шляпах с дубинками. И наши карабинеры. Они пришли со своими дубинками и прогнали их прочь. Они даже не разрешили им взять пальто. Бедняжки... Они выгнали их прямо на холод.

- Их что, арестовали?

- Они выгнали их. Просто выгнали.

- Но если они их не арестовали, почему они с ними так поступили?

- Не знаю, - всхлипнула старуха. - Не знаю. Кто обо мне позаботится теперь, когда все бедные девочки пропали? Кто за мной присмотрит?

- Но ведь должна быть какая-то причина, - настаивал Йоссариан. - Не могли же они просто так ворваться и выгнать всех на улицу!

- Без всякой причины, - всхлипывала старуха, - без всякой причины.

- Какое они имели право?

- "Уловка двадцать два".

- Что? - Йоссариан оцепенел от страха, и по телу его пробежал холодок. - Что вы сказали?

- "Уловка двадцать два", - повторила старуха, мотая головой. - "Уловка двадцать два". Она позволяет им делать все, что они хотят, и мы не в силах им помешать.

- О чем вы, черт побери, толкуете? - растерявшись, яростно заорал на нее Йоссариан. - Да откуда вы знаете, что на свете существует "уловка двадцать два"?

- Солдаты с дубинками в твердых белых щляпах только и твердили "уловка двадцать два", "уловка двадцать два".

- А они вам ее показывали, эту "уловку"? - спросил Йоссариан. - Почему вы не заставили их прочитать вам текст этой "уловки"?

- Они не обязаны показывать нам "уловку двадцать два", - ответила старуха. - Закон гласит, что они не обязаны этого делать.

- Какой еще закон?

- "Уловка двадцать два".

- О, будь я проклят! - с горечью воскликнул Йоссариан. - Опять этот заколдованный круг! - Йоссариан остановился и печально огляделся. - А где же старик?

- Ушел. - замогильным тоном сказала старуха.

- Ушел?

- Ушел в лучший мир, - сказала старуха и тыльной стороной ладони коснулась лба. - Вот здесь у него что-то сломалось. Он то приходил в себя, то снова впадал в беспамятство.

Йоссариан повернулся и побрел по квартире. С мрачным любопытством он заглядывал в каждую комнату. Вся стекленная утварь была разбита вдребезги людьми с дубинками. Портьеры содраны, постели свалены на пол. Стулья, столы и туалетные столики опрокинуты. Все, что можно сломать - сломано. Разгром был полный. Никакая орда вандалов не могла бы учинить большего разорения. Все окна были разбиты, и тьма чернильными облаками вливалась в каждую комнату сквозь высаженные рамы. Йоссариан ясно представлял себе тяжелую, всесокрушающую поступь высоких парней в белых шлемах - военных полицейских. Он представлял себе разнузданное зловещее веселье, с каким они громили все вокруг, их лицемерное, не ведающее пощады сознание своей правоты и преданности долгу. Бедные девочки - они все пропали. Осталась только плачущая старуха в выглядывавших один из-под другого мешковатых коричневом и сером свитерах и черной головной шали. Но скоро и она пропадет.

- Пропали... - горевала она, когда он вернулся. - Кто теперь меня приютит?

Йоссариан пропустил этот вопрос мимо ушей.

- У Нейтли была подружка, о ней что-нибудь известно?

- Пропала.

--Эко мне известно. Но что о ней слышно? Кто-нибудь знает, куда она девалась?

- Пропала.

- А ее сестренка, что с ней случилось?

- Пропала, - монотонно твердила старуха.

- Вы понимаете, о чем я говорю? - резко спросил Йоссариан, глядя старухе прямо в глаза, чтобы убедиться, не бредит ли она. Он повысил голое: - Что случилось с сестренкой, с маленькой девочкой?

- Пропала, и она пропала, - сердито ответила старуха. Она стала подвывать громче. - Выгнали с остальными вместе. Выгнали на улицу. Даже не дали ей надеть пальто.

- Куда она ушла?

- Не знаю, не знаю.

- Кто же о ней позаботится?

- А кто позаботится обо мне?

- Ведь, кроме вас, она никого не знает?

- А кто присмотрит за мной?

Йоссариан бросил старухе в подол деньги - удивительно, как часто люди, оставив деньги, думают, что тем самым они исправили зло! - и вышел на лестничную площадку. Спускаясь по ступенькам, он поносил на чем свет стоит "уловку двадцать два", хотя знал, что таковой нет и в помине. "Уловка двадцать два" вообще не существовала в природе. Он-то в этом не сомневался, но что толку? Беда была в том, что, по всеобщему мнению, этот закон существовал. А ведь "уловку двадцать два" нельзя было ни потрогать, ни прочесть, и, стало быть, ее нельзя было осмеять, опровергнуть, осудить, раскритиковать, атаковать, подправить, ненавидеть, обругать, оплевать, разорвать в клочья, растоптать или просто сжечь.

На улице было холодно и темно, тусклый промозглый туман колыхался в воздухе и сочился по шершавой облицовке каменных домов, по пьедесталам памятников. Йоссариан поспешил к Милоу, чтобы покаяться и отречься от заблуждений. . Он сказал, что просит извинения, и, созна- вая, что лжет, пообещал сделать столько боевых вылетов, сколько пожелает полковник Кеткарт, если только Милоу использует все свое влияние в Риме, чтобы установить местопребывание сестренки нейтлевой девицы.

- Ей всего двенадцать лет, она же еще ребенок, Милоу, - взволнованно объяснил Йоссариан. - Мне хочется отыскать ее, пока не поздно.

Тот встретил его просьбу милостивой улыбкой.

- У меня как раз есть то, что тебе надо, - двенадцатилетняя девственница, совсем еще ребенок, - объявил он бодро. - Правда, на самом деле этому ребенку всего лишь тридцать четыре, но строгие родители держат свою дочь на диете с низким содержанием протеина. И вообще...

- Милоу, речь идет о маленькой девочке, - нетерпеливо, с отчаянием в голосе перебил его Йоссариан. - Как ты не понимаешь! И главное - я хочу ей помочь. Ведь у тебя самого дочери. Она еще ребенок. Она оказалась совсем одна в этом городе, за ней некому присмотреть. Я хочу спасти ее от беды. Неужели ты не понимаешь, о чем я говорю?

Милоу все понял и был растроган до глубины души.

- Йоссариан, я горжусь тобой, - воскликнул он прочувствованным тоном. - Серьезно, я горжусь. Ты даже не представляешь себе, до чего я рад, что тебя волнуют не только сексуальные проблемы. Ты человек принципа. Разумеется, у меня есть дочери, и я понимаю тебя, как никто в мире. Мы ее найдем. Не беспокойся. Пойдем и разыщем эту девочку, даже если для этого нам придется перевернуть весь город. Пошли.

И Йоссариан вместе с Милоу Миндербиндером в скоростной служебной машине синдиката "М. и М. " отправились в управление полиции, где смуглый, неряшливый полицейский комиссар с тоненькими черными усиками и в расстегнутом мундире приветствовал Милоу с таким неп- риличным подобострастием, будто Милоу был неким элегантным маркизом.

- А-а, марчезе Милоу! ( Маркиз (итал. ). ) - воскликнул донельзя польщенный комиссар. - Почему же вы не предупредили меня о своем приходе? Я бы устроил в вашу честь роскошный банкет. Входите, входите, марчезе. Вы у нас такой редкий гость.

Милоу понял, что нельзя терять ни минуты.

- Привет, Луиджи, - сказал он, кивнув с такой небрежностью, что это могло показаться невежливым. - Луиджи, мне нужна ваша помощь. Это мой друг. Ему нужно найти одну девочку.

- Девчонку, марчезе? - спросил комиссар и озадаченно поскреб себе щеку. - В Риме уйма девчонок. Найти девчонку для американского офицера - пустяковое дело.

- Нет, Луиджи, ты меня не понял. Речь идет о двенадцатилетнем ребенке, он хочет найти эту девочку как можно скорее.

- А-а... Ну теперь я понял, - смекнул комиссар. - Для того чтобы это найти, потребуется некоторое время. Но если ваш друг подождет на конечной остановке пригородного автобуса, куда приезжают молоденькие девочки из деревень в поисках работы, то я...

- Да нет, Луиджи, никак ты нас не поймешь, - оборвал его Милоу так грубо и нетерпеливо, что полицейский комиссар вспыхнул, вскочил и, вытянувшись в струнку, начал смущенно застегивать пуговицы мундира. - Эта девочка - старый друг семьи, и нам хочется ей помочь. Она еще дитя. И сейчас бродит где-то в городе одна- одинешенька. Мы хотим разыскать ее, пока кто-нибудь ее не обидел. Теперь ты понял? Луиджи, это для меня очень важно. У меня дочь такого же возраста, и для меня нет ничего важнее, чем спасти сейчас это бедное дитя; пока не поздно. Ты мне поможешь?

- Си, марчезе, теперь я понял, - сказал Луиджи. - Я сделаю все, что в моих силах. Я найду ее. Но сегодня вечером у меня почти нет людей. Сегодня мои ребята пытаются перекрыть каналы, по которым поступает контрабандный табак.

- Контрабандный табак?- спросил Милоу.

- Милоу, - взмолился Йоссариан. Сердце его оборвалось. Он понял, что теперь все пропало.

- Си, марчезе, - сказал Луиджи. - Прибыль от незаконного ввоза табака настолько высока, что справиться с контрабандой почти невозможно.

- А что, в самом деле прибыль так уж высока? - спросил Милоу с живейшим интересом. Его брови цвета ржавчины алчно изогнулись, а ноздри жадно втянули воздух.

- Милоу, - окликнул его Йоссариан. - Не забудь обо мне.

- Си, марчезе, - ответил Луиджи. - Доход от незаконного ввоза табака весьма высок. Контрабанда превратилась в национальный скандал, в позор нации.

- Вот оно что! - заметил Милоу с рассеянной улыбкой и, словно заколдованный, направился к дверям.

- Милоу! - завопил Йоссариан и порывисто кинулся к двери наперехват. - Ты ведь пообещал помочь мне.

- Табак, контрабандный табак, - объяснял Милоу, отталкивая Йоссариана с дороги. У него были мутные глаза эпилептика. - Позволь мне пройти. Я хочу ввозить контрабандный табак.

- Не уходи, помоги мне разыскать ее, - умолял Йоссариан. - Контрабандный табак подождет до завтра.

Но Милоу был глух к этой просьбе, он пробивался к двери, хотя и не прибегая к силе, но неудержимо, точно в каком-то ослеплении, весь потный, с лихорадочным румянцем на щеках, с подергивающимися, слюнявыми губами. Его будто терзала глубокая, безотчетная тоска, и он негромко подвывал: "Контрабандный табак, контрабандный табак". В конце концов Йоссариан сдался и уступил ему дорогу, поняв, что остановить его - дело совершенно безнадежное. Милоу пулей выскочил за дверь. Полицейский комиссар снова расстегнул мундир и впился в Йоссариана презрительным взглядом.

- Чего тебе здесь нужно? - холодно спросил он. - Ты хочешь, чтобы я тебя арестовал?

Йоссариан вышел из кабинета, спустился по лестнице и очутился на темной, как гробница, улице. Милоу и след простыл. Вокруг - ни одного светящегося окна. Несколько кварталов Йоссариан шел по пустынной улице, круто поднимавшейся в гору. Впереди, куда убегала булыжная мостовая, сияли огни широкой авеню, а полицейский участок находился в самом низу на другом конце улицы, где желтые лампы у входа светили в сыром воздухе, как мокрые факелы. Моросил мелкий, холодный дождь. Иос- сариан медленно одолевал подъем. Скоро он подошел к тихому, уютному, манящему ресторанчику с красными вельветовыми занавесками на окнах. Голубые неоновые буквы над входом гласили: "Ресторан "ТОНИ". Прекрасные закуски и напитки. Вход воспрещен". Голубая неоновая надпись удивила Йоссариана, но только на миг. Никакой абсурд более не казался ему странным в этом уродливом мире. Причудливо наклоненные фасады домов образовывали сюрреалистическую перспективу, улица казалась перекошенной. Он поднял воротник своей теплой шерстяной куртки и зябко обхватил себя руками. Ночь была ненастная.

Босой мальчик в легкой рубашке и легких драных штанах вынырнул из темноты. Этот черноволосый мальчик отчаянно нуждался в стрижке, туфлях и носках. Его болезненное лицо было, бледным и печальным. Он. брел по мокрому тротуару, и ноги его противно чавкали по лужам. Йоссариана охватила такая пронзительная жалость к его бедности, что ему захотелось даже убить этого мальчика, потому что он напоминал других бледных, печальных, болезненных мальчиков, которые в ту же ночь вот так же бродили по Италии и так же нуждались в стрижке, туфлях и носках. Он заставил Йоссариана вспомнить всех калек, продрогших и голодных мужчин и женщин, всех молчаливых, покорных, набожных матерей с глазами кататоничек, которые в эту же ночь, под тем же промозглым дождем, словно животные, кормят своих младенцев, тыча им в рот стылое бесчувственное вымя. Коровы, а не люди... И едва он успел об этом подумать, как мимо него проковыляла кормящая мать с завернутым в черное тряпье младенцем. Она тоже напомнила ему обо всех больных мальчиках в легких рубашках и легких рваных штанишках, напомнила обо всей дрожащей, отупляющей нищете в мире, который еще никогда так и не дал достаточно тепла, пищи и справедливости никому, кроме горстки самых изворотливых и бессовестных.

"О гнусный мир! --размышлял Йоссариан. - Сколько обездоленных людей бродит в эту же ночь даже в преуспевающей Америке, сколько, и там еще лачуг, вместо домов, сколько пьяных мужей и избитых жен, сколько запуганных, обиженных и брошенных детей! Сколько семей голодает, не имея возможности купить себе хлеб насущный! Сколько сердец разбито! Сколько самоубийств произойдет в эту ночь! Сколько людей сойдет с ума! Сколько землевладельцев и ростовщиков-кровососов восторжествует! Сколько победителей потерпело поражение! Сколько счастливых финалов оказалось на самом деле несчастливыми! Сколько уважаемых людей продало свои души подлецам за мелкую монету, а у скольких души-то и вовсе не оказалось! Сколько прямых дорог оказалось кривыми, скользкими дорожками! И если все это сложить и вычесть, то в остатке окажутся только дети и еще, быть может, Альберт Эйнштейн да какой-нибудь скульптор или скрипач".

Йоссариан шел один на один со своими мучительными мыслями, чувствуя свою отчужденность от мира, и не мог выкинуть из головы терзавший его образ босого мальчика с болезненным цветом лица.

Йоссариан вспомнил, что у него нет увольнительной. Он двинулся на звук приглушенных расстоянием голосов, доносившихся из густой тьмы. Вдоль широкого, мокрого от дождя бульвара через каждые полквартала стояли невысокие изогнутые фонарные столбы, тусклый свет ламп при- чудливо мерцал сквозь клубящийся коричневатый туман. Из окна над головой Йоссариан услышал несчастный женский голос, умолявший: "Пожалуйста, не надо! Пожалуйста, не надо!" Мимо Йоссариана, опустив глаза, прошла печальная молодая женщина в черном дождевике. Густая прядь черных волос падала на лоб. Через квартал, у здания министерства общественных работ, пьяный молодой солдат прижимал к рифленой коринфской колонне пьяную даму, а трое его пьяных товарищей по оружию сидели на ступенях и смотрели. У ног их стояли бутылки с вином.

"Пожалуйста, не надо, - упрашивала пьяная дама. - Я хочу домой. Пожалуйста, не надо". Когда Йоссариан подошел поближе, один из сидевших окрысился на Йоссариана, выругался и запустил в него бутылкой. Бутылка упала далеко от Йоссариана и, глухо звякнув, разбилась вдребезги. Йоссариан продолжал невозмутимо идти тем же неспешным шагом, засунув руки в карманы. "Ну ладно, крошка, - услышал он сзади решительный голос пьяного солдата. - Сейчас моя очередь". "Пожалуйста, не надо, - упрашивала пьяная дама. - Пожалуйста, не надо". На другом углу, из глубины непроницаемо-темной узкой боковой улочки, донесся таинственный звук, который нельзя было ни с чем спутать. Кто-то сгребал снег. Размеренный, надсадный, хорошо знакомый скрежет железной лопаты о цемент заставил Йоссариана съежиться от ужаса, когда он сошел с тротуара, чтобы пересечь этот зловещий переулок. Йоссариан прибавлял шагу, покуда неотвязный, столь неуместный в Риме звук не затих позади.

Теперь Йоссариан понял, где он находится. Если идти, никуда не сворачивая, то скоро можно дойти до пересохшего фонтана в центре бульвара, откуда только семь кварталов до офицерской квартиры. Вдруг прямо впереди из темноты прорезались рычанье и грубые голоса. В это время потухла лампочка на угловом столбе, все предметы будто качнулись, и разлилась тьма. На другой стороне перекрестка человек бил собаку палкой. Он напоминал приснившегося Раскольникову человека, который хлестал лошадь кнутом. Напрасно Йоссариан изо всех сил старался ничего не видеть и не слышать. Собака скулила и визжала в животной истерике. Привязанная за растрепанный обрывок веревки, она, извиваясь, ползала на брюхе и не сопротивлялась ударам, а человек все равно бил и бил ее тяжелой палкой. Собралась небольшая толпа. Приземистая женщина шагнула вперед и вежливо попросила перестать. "Не твое дело!" - сердито пролаял человек, замахиваясь палкой, будто хотел ударить и женщину. Женщина отступила с жалким и покорным видом. Йоссариан ускорил шаг, он почти бежал. Ночь была полна ужасов. Ему подумалось, что он понял ощущения Христа, когда тот шел по миру, как психиатр проходит через палату, набитую безумцами, как обворованный - через тюремную камеру, набитую ворами. Ах, как бы он хотел увидеть прокаженного!

На другом углу мужчина зверски избивал мальчонку. Их окружила толпа зевак, и никто не сделал ни малейшей попытки вмешаться. Йоссариан отпрянул, испытывая болезненное ощущение, что эта картина ему знакома. Он был уверен, что когда-то прежде уже видел ту же самую жуткую сцену. Зловещее совпадение потрясло его, страх и сомнение завладели сердцем. Ну конечно, это была та же сцена, которую он наблюдал на другом углу, хотя все выглядело совсем иначе. Что творится в мире? Может быть, и сейчас приземистая женщина шагнет вперед и вежливо попросит мужчину прекратить, а тот замахнется, и она отступит? В толпе никто не шелохнулся. Отупевший от горя ребенок голосил во всю глотку. Мужчина продолжал наносить ему тяжелые, звонкие затрещины, пока мальчонка не упал, и тогда мужчина рывком поставил его на ноги, чтобы тут же еще раз сшибить его наземь. Никого из этих угрюмых, съежившихся от страха людей, кажется, не интересовал оглушенный, измордованный малыш. Никто не собирался за него заступаться. Ребенку было не более девяти лет. Только одна замызганная женщина молча плакала уткнув лицо в грязное посудное полотенце. Мальчик был худой, изможденный и обросший.

Йоссариан быстро перешел на другую сторону широкого авеню, подальше от тошнотворного зрелища, и почувствовал, что наступил на человеческие зубы, валявшиеся на мокром, поблескивающем тротуаре в клейких лужицах крови, по которым мелкий дождь барабанил острыми коготками. Тут и там валялись коренные зубы и сломанные резцы. Йоссариан на цыпочках обошел эти жуткие обломки и приблизился к подъезду, в котором плакал какой-то солдат, прижимая ко рту взбухший от крови носовой платок. У солдата подкашивались ноги, двое других поддерживали его, хмуро и нетерпеливо дожидаясь, когда приедет санитарная машина. И наконец она появилась, звеня, тускло светя янтарными фарами, и прокатила мимо, направляясь к следующему кварталу, где итальянец, штатский, с книгами под мышкой, отбивался от оравы полицейских, размахивавших наручниками и дубинками. У итальянца было белое, как мука, лицо и лихорадочно горящие глаза. Он хлопал веками, как летучая мышь - крыльями. Рослые полицейские ухватили его за руки и за ноги и подняли. Книги посыпались на землю. "Помогите!" - пронзительно закричал он, задыхаясь от волнения. Полицейские подта- щили его к распахнутым задним дверцам санитарной машины и забросили внутрь. "Полиция! Помогите! Полиция!" - доносилось из машины. Дверцы заперли, и санитарная машина умчалась. Какая-то грустная ирония была в этой нелепой ситуации: человек, охваченный паникой, взывал о помощи к полиции, находясь в плотном кольце полицейских. Прислушиваясь к этим абсурдным и тщетным призывам о помощи, Йоссариан криво усмехнулся. Внезапно он с изумлением осознал, что слова итальянца двусмысленны. В голову ему пришла тревожная мысль, что несчастный, возможно, вовсе и не звал никакой полиции, нет, скорее, он, как герой, идущий на смерть, предостерегал каждого, кто не был членом банды полицейских с дубинками и пистолетами. "Помогите! Полиция!" - кричал человек, и он наверняка редупреждал об опасности.

Йоссариан откликнулся на этот призыв, воровато проскользнув мимо полицейских, и тут же едва не упал, зацепившись за ногу дородной женщины лет сорока со шкодливым видом торопливо перебегавшей перекресток. Она украдкой бросала через плечо мстительные взгляды на старуху лет восьмидесяти, которая, трясясь, ковыляла за ней на толстых перебинтованных ногах, безнадежно отставая. Старуха семенила и тяжело дышала, бормоча себе что-то под нос. Ошибиться было невозможно: это была погоня. Первая, торжествуя, добежала до середины широкой улицы прежде, чем вторая добралась до края тротуара. Подленькая улыбочка, с какой женщина оглянулась на запыхавшуюся старуху, была одновременнно злобной и боязливой. Стоило несчастной старухе закричать - и Йоссариан пришел бы ей на помощь. Подай она сигнал бедствия - и он получил бы право ринуться вперед, схватить убегавшую и сдать ее банде полицейских, болтавшихся поблизости. Но старуха протрусила мимо, даже не заметив Йоссариана, до него только донеслось ее горькое, печальное бормотанье. И вскоре первая женщина скрылась во тьме. А старуха осталась стоять посреди перекрестка. одинокая, растерянная, не знающая, куда податься. Йоссариан оторвал от нее взгляд и заторопился прочь, стыдясь самого себя за то, что не пришел на помощь старухе. Он виновато, тайком оглядывался, позорно отступая. Он боялся, что старуха начнет преследовать его, и радовался, что дождливый, колыхавшийся, почти непроглядный, без единого огонька мрак укрыл его.

Воротник и плечи йоссариановой куртки набухли от воды. Носки промокли, ноги озябли. Ближайший уличный фонарь не горел - стеклянный колпак был разбит. Смутные очертания зданий, деревьев, фонарей беззвучно проплывали мимо него, точно несомые вечным движущимся потоком. Мимо прошагал высокий монах, скрыв лицо под капюшоном грубой, серой сутаны, даже глаз не было видно. Впереди, приближаясь к Йоссариану, по лужам зашлепали, чьи-то ноги. Он испугался - уж не босой ли ребенок? Йоссариан прошмыгнул мимо изможденного, бледного как смерть, понурого человека в черном дождевике. На щеке у него виднелся шрам, похожий на звезду, а на виске глянцевито блестела уродливая вмятина величиной с яйцо. Из тьмы, шаркая соломенными сандалиями, выступила молодая женщина. Лицо ее было обезображено чудовищными розово-багровыми ожогами, начинавшимися от самой шеи и покрывавшими сырой, сморщенной массой обе щеки, захватывая даже веки! Йоссариан не мог выдержать этого зрелища, его передернуло. Эту женщину никто никогда не любил.

На душе Йоссариана стало совсем скверно. Он мечтал о встрече с девушкой, которая была бы ему мила, которая успокоила бы его, пробудила интерес к жизни. Орда людей с дубинками поджидала его на Пьяносе. Все девчонки сгинули. Графиня и ее невестка уже не годились для него, он стал слишком стар для таких забав, у него уже просто не было времени на пустяки. Лючана исчезла, наверное умерла, а если еще нет, то скоро умрет. Грудастая потаскуха, знакомая Аарфи, испарилась вместе со своим дурацким перстнем. А сестра Даккит стыдилась его по той причине, что он отказался летать на боевые задания и вызвал тем самым в полку скандал. Единственная знакомая девушка, жившая поблизости, была простушка-горничная из офицерской квартиры. Мужчины с ней не спали. Звали ее Микаэла, но мужчины нежными, заигрывающими голосами обзывали ее грязными прозвищами, а она хихикала, радуясь, как дитя, потому что не понимала по- английски и полагала, что американские летчики говорят о ней что-то милое и даже лестное. Дикие выходки, которые они устраивали на ее глазах, приводили ее в восторг. Это была счастливая, простодушная, работящая девушка, она не умела читать и натужными каракулями выводила свою фамилию. У нее были прямые волосы цвета прелой соломы, желтоватая кожа и близорукие глаза. Мужчины с ней не спали, поскольку абсолютно не испытывали такого желания. Только Аарфи возжелал ее и изнасиловал в тот же вечер. После этого он почти два часа держал ее, как пленницу, в платяном шкафу, зажав ей рот рукой, покуда сирены не возвестили о наступлении комендантского часа, после которого Микаэла лишалась права выйти на улицу. И тогда Аарфи вышвырнул ее в окошко.

Труп Микаэлы лежал на тротуаре. Йоссариан вежливо протолкался сквозь кружок хмурых жильцов дома, стоявших с тусклыми фонарями в руках над мертвым телом. Они злобно посмотрели на Йоссариана и отшатнулись от него: люди разговаривали сердито, осуждающе и ожесточенно тыкали пальцами в сторону окна на четвергом этаже. Сердце Йоссариана тяжело забилось при виде разбившегося насмерть человека. Он нырнул в подъезд, вихрем взлетел по ступеням и вбежал в офицерскую квартиру. Аарфи с напыщенной и несколько растерянной улыбкой нервно расхаживал по комнате. Чувствовалось, что ему немножко не по себе. Суетливо набивая трубку, он уверял Йоссариана, что все будет хорошо и беспокоиться не о чем.

- Я только разок ее изнасиловал, - объяснил он.

- Но ведь ты убил ее, Аарфи! - ужаснулся Йоссариан. - Ты убил ее!

- Но я вынужден был это сделать, после того как изнасиловал, - спокойно ответил Аарфи. - Не мог же я отпустить ее, чтобы она по всей округе рассказывала о нас гадости.

- А, зачем ты вообще трогал ее, тупая скотина? - кричал Йоссариан. - Почему ты не привел девку с улицы, если тебе так уж приспичило! Город кишит проститутками.

- О нет, это не для меня, - хорохорился Аарфи. - За это, я еще никогда в жизни не платил денег.

У Йоссариана присох язык к гортани:

- Аарфи, ты в своем уме? Ты убил девушку! Тебя посадят в тюрьму!

- О нет, только не меня, - ответил Аарфи, улыбаясь.

- Старого, доброго Аарфи за решетку не упекут. За таких, как она, не сажают.

- Но ты выбросил ее из окна! Она лежит мертвая на улице!

- Она не имеет права там находиться, - ответил Аарфи. - После комендантского часа это запрещено.

- Болван! Ты понимаешь, что ты наделал? - Йоссариану хотелось схватить Аарфи за раскормленные, мягкие, как гусеницы, плечи и трясти его до тех пор, пока хоть искра сознания не затеплится в его мозгах. - Ты убил человека. Тебя наверняка посадят в тюрьму. Тебя могут даже повесить.

- Ну, не думаю, чтобы они на это пошли, - ответил Аарфи, весело хихикнув, хотя видно было, что он нервничает все сильней. Набивая коротенькими пальцами трубочку, он сыпал табак на пол и не замечал этого. - Нет, ваше высочество, старого, доброго Аарфи вы не засадите за решетку - Он опять хохотнул. - Подумаешь, какая-то служаночка! Не думаю, чтобы они стали поднимать шум из-за бедной итальянской служанки, когда каждый день погибают тысячи людей. Как ты полагаешь?

- Слышишь! - закричал Йоссариан почти радостно. Он прислушался.

Кровь отлила от лица Аарфи - вдали погребально завыли полицейские сирены. И вдруг почти мгновенно звук сирен усилился, превратившись в воющую, резкую, оглушительную какофонию, которая, казалось, рвалась в комнату со всех сторон.

- Аарфи, это за тобой - закричал Йоссариан, стараясь перекричать сирены. Он почувствовал прилив сострадания. - Они арестуют тебя, Аарфи, неужели ты этого не понимаешь? Нельзя отнять жизнь у другого человеческого существа и остаться безнаказанным, даже если это бедная служанка. Неужели ты не понимаешь?

- О нет, - упорствовал Аарфи, с механическим смешком и жалкой улыбкой. - Они меня не арестуют. Они не тронут старого, доброго Аарфи.

Он как-то сразу сник, опустился в кресло и оцепенел; пухлые, мягкие руки тряслись на коленях. Внизу затормозили машины. Свет ударял в окна. Захлопали дверцы, пронзительно засвистели полицейские свистки, послышались резкие, грубые голоса. Аарфи позеленел. Он машинально качал головой, улыбаясь странной, приклеенной улыбкой. Слабым, бесцветным голосом он твердил, что это приехали не за ним, не за старым, добрым Аарфи. "Нет, ваше высочество... " - старательно убеждал он себя даже тогда, когда тяжелые шаги уже слышались на лестнице и грохотали на площадке, даже тогда, когда беспощадные кулаки оглушительно забарабанили в дверь. Дверь распахнулась настежь, и двое рослых, крепких, мускулистых полицейских с ледяными взглядами, твердо сжатыми губами и железными челюстями быстро прошагали через комнату и арестовали... Йоссариана.

Они арестовали его за то, что он прибыл в Рим без увольнительной.

Они принесли Аарфи извинения за вторжение и увели Йоссариана, подхватив его под руки жесткими, как стальные кандалы, пальцами. Спускаясь по лестнице, они не проронили ни слова. Двое других военных полицейских с дубинками, в белых шлемах дожидались их в закрытой машине. Йоссариана усадили на заднее сиденье, и машина помчалась сквозь дождь и грязный туман к полицейскому участку. На ночь его заперли в камере, а на рассвете доставили на аэродром. Еще два великана из военной полиции с дубинками и в белых шлемах поджидали его у транспортного самолета. Моторы уже разогревались, на зеленых запотевших цилиндрических обтекателях дрожали капельки пара. Полицейские не разговаривали между собой, они даже не удостоили друг друга кивком головы. Йоссариан никогда не видывал таких гранитных морд.

Самолет взлетел и взял курс на Пьяносу. Еще двое молчаливых, военных полицейских дожидались их на посадочной полосе. Теперь их стало восемь. Четко держа равнение и по-прежнему не проронив ни слова, они промаршировали к двум машинам, расселись, и джипы, жужжа колесами, понеслись мимо всех четырех эскадрилий к зданию штаба полка. Здесь на стоянке их дожидались еще двое военных полицейских. Все десять человек, здоровенных, сосредоточенных, молчаливых верзил, обступили его, возвышаясь над ним, словно сторожевые башни, и напра- вились к входу. Гравий ритмично и жалобно скрипел под их башмаками. Йоссариану казалось, что они непрерывно наращивают темп. Его охватил ужас. Каждый из этих десяти обладал такой силищей, что мог одним ударом размозжить Йоссариану голову. Стоило им сомкнуть свои массивные, твердые, как валуны, плечи, и от него осталось бы мокрое место. Путей к спасению не было. Он даже не мог разглядеть лица тех двух полицейских, что держали его под руки. Зажатый двумя тесными шеренгами, Йоссариан быстро-быстро перебирал ногами. Они еще наддали, и ему показалось, что ноги его оторвались от земли и он летит. Четко печатая шаг, они поднялись по широкой мраморной лестнице на верхнюю площадку, где их дожидались еще двое военных полицейских с непроницаемыми каменными лицами. Прибавив ходу, они протопали по длинной галерее, нависающей над огромным вестибюлем. Теперь они печатали шаг по тусклому, выстланному плиткой полу. В пустом вестибюле их шаги грохотали, как страшная, все убыстряющаяся барабанная дробь. И еще прибавив темп, и еще чеканней держа равнение, они подошли к кабинету полковника Кэткарта. Теперь, когда Йоссариан стоял лицом к лицу со своей судьбой, ледяной ветер ужаса засвистел в его ушах. Подполковник Корн, удобно расположив свою филейную часть на уголке письменного стола полковника Кэткарта, приветствовал Йоссариана теплой, душевной улыбкой и сказал:

- Ну так вот, мы отправляем вас домой.

40. "Уловка-22"

Это, конечно, была уловка.

- "Уловка двадцать два"? - спросил Йоссариан.

- Конечно, - любезно ответил подполковник Корн. Величественным взмахом руки и чуть презрительным кивком (он всегда держался в высшей степени небрежно, когда мог позволить себе быть в высшей степени циничным) он выпроводил могучих стражей и уставился на Йоссариана. Его глаза за квадратными стеклами очков без оправы блестели веселой хитрецой. - В конце концов, мы не можем отправить вас домой за то, что вы отказались летать на задания, а остальных держать здесь, на войне. Вряд ли это будет справедливо по отношению к ним.

- Да, черт побери, вы правы! - выпалил полковник Кэткарт. Он вперевалку расхаживал взад-вперед, сопя и пыхтя, словно разъяренный бык. - Я связал бы его по рукам и ногам, швырнул бы в самолет и силком заставил летать на каждое задание. Вот как бы я поступил.

Подполковник Корн жестом попросил полковника Кэткарта помолчать и улыбнулся Йоссариану.

- Вы, знаете ли, заварили кашу, которую приходится расхлебывать полковнику Кэткарту, - заметил он добродушно, будто вся эта история нисколько его не огорчала.

- Люди недовольны, боевой дух упал. И все - по вашей вине.

- Нет, по вашей, - парировал Йоссариан. - Из-за того, что вы увеличили норму вылетов.

- Нет, по вашей, - возразил подполковник Корн. - Из-за того, что вы отказались выполнять норму. Пилоты выполняли столько заданий, сколько мы требовали, и были вполне довольны жизнью, потому что у них не было иного выбора. Теперь вы им подали идею, пробудили в них разные надежды, и они почувствовали себя несчастными. Так что вы кругом виноваты.

- Разве он не знает, что война еще продолжается? - угрюмо спросил полковник Кэткарт, не глядя на Йоссариана. Тяжелыми шагами он мерил кабинет.

- Знает, конечно, - ответил подполковник Корн. - Я даже подозреваю, что именно по этой причине он и отказывается летать.

- Выходит, ему безразлично - идет война или нет?

- Может быть, вспомнив о том, что война продолжается, вы откажетесь от своего решения? - с иронической серьезностью полюбопытствовал подполковник Корн, передразнивая полковника Кэткарта.

- Нет, сэр, - с лукавой усмешкой ответил Йоссариан:

он уловил тон подполковника Корна.

- Ах, вот этого-то я и опасался, - заметил подполковник Корн с притворным вздохом и, сцепив руки, удобно положил их на свою обширную, сверкающую, загорелую лысину. - А ведь, знаете, откровенно говоря, мы относились к вам не так уж плохо. Мы вас кормили, вовремя выдавали жалованье, наградили орденом и даже сделали вас капитаном.

- Я никогда бы не дал ему капитана! - с горечью воскликнул полковник Кэткарт. - Я отдал бы его под суд, еще когда он наложил в штаны во время налета на Феррару и дважды зашел на цель.

- Я вам говорил, чтобы вы его не повышали, - сказал подполковник Корн, - но вы меня и слушать не захотели.

- Нет уж, простите, это вы меня убедили повысить его в звании. Разве не так?

- Я доказывал вам, что не надо его повышать. А вы все-таки меня не послушались.

- Если бы вы так сказали, я бы послушался.

- Вы никогда меня не слушаете, - твердил подполковник Корн. - Потому-то мы и торчим с вами в этой дыре.

- А-а, ладно, ерунда. Не будем толочь воду в ступе. - Полковник Кэткарт засунул руки в карманы и, ссутулясь, отвернулся. - Чем пикироваться со мной, подумайте-ка лучше, что нам делать с ним.

- Боюсь, что нам придется отправить его домой. - И торжествующе хихикнув, подполковник Корн повернулся к Йоссариану: - Ну, Йоссариан, для вас война окончилась. Мы намерены отправить вас домой. Вы, конечно, сами понимаете, что этого не заслужили, и это как раз одна из причин, почему я не возражаю против вашей отправки. Мы решили вернуть вас в Штаты, поскольку любой другой вариант будет еще более рискованным. Мы разработали одну небольшую сделку и предлагаем...

- Какую сделку? - насторожился Йоссариан. Подполковник Корн откинул голову и расхохотался:

- О, сделка преподлейшая. На этот счет можете не заблуждаться. Но, по-моему, она вас вполне устроит.

- Ну, это еще надо посмотреть.

- Устроит, нисколько не сомневаюсь, хотя сделка, скажем прямо, вонючая. Да, кстати, вы никому из пилотов не говорили, что отказались летать на задания?

- Нет, сэр, не говорил, - поспешно заверил его Йоссариан.

Подполковник Корн одобрительно кивнул:

- Превосходно. Мне нравится, как вы лихо лжете. Вы далеко пойдете, если направите свое честолюбие на что-нибудь стоящее.

- А известно ли ему, что война еще не кончена? - завопил вдруг полковник Кэткарт и энергично продул мундштук.

- Не сомневаюсь, что известно, - язвительно ответил подполковник Корн, - поскольку вы уже задавали ему этот вопрос. - Страдальческой гримасой подполковник Корн дал понять Йоссариану, как тяжко ему приходится с этим Кэткартом. Темные глаза Корна искрились нагловатой хитрецой. Упершись обеими руками в край письменного стола, он приподнял свои пухлые ляжки и уселся поглубже и поудобнее. Его короткие ножки болтались, не доставая до пола, а ботинки слегка постукивали по желтой тумбе дубового стола. Линялые коричневые носки без подвязок вялыми кольцами сползали ниже лодыжек - удивительно тоненьких и беленьких.

- А знаете, Йоссариан, - дружески заговорил подполковник Корн, будто осененный неожиданной мыслью, которая показалась ему одновременно и смешной и верной, - по правде говоря, я отчасти даже восхищаюсь вами. Вы умный человек с сильным характером, и вы отважились на исключительно смелый поступок. А я - человек умный, но бесхарактерный. Кто же лучше меня может оценить ваш поступок?

- Сейчас очень тяжелый момент, - обиженным тоном заявил полковник Кэткарт из дальнего угла кабинета, совершенно не обращая никакого внимания на подполковника Корна.

- Момент в самом деле трудный, - согласился подполковник Корн и миролюбиво кивнул. - Только что сменилось вышестоящее командование, и мы можем предстать в весьма неблагоприятном свете перед генералами Шейскопфом и Пеккемом. Вы это хотели сказать, полковник?

- Неужели он начисто лишен патриотизма?

- Неужели вы не хотите сражаться за родину? - спросил подполковник Корн, пародируя резкий и самодовольный тон полковника Кэткарта. - Неужели вам жаль отдать свою молодую жизнь за полковника Кэткарта и за меня?

Удивленный и встревоженный словами подполковника Корна, Йоссариан весь так и напрягся.

- Что-что? - воскликнул он. . - А какое отношение вы и полковник Кэткарт имеете к родине? Родина - это одно, а вы - это совсем другое.

- Но как можно разделять нас? - спокойно, без тени возмущения спросил подполковник Корн: он продолжал паясничать, издеваясь над полковником Кэткартом.

- Верно! - с пафосом закричал полковник Каткарт. - Или вы для нас или вы против нас. Вопрос стоит только так.

- Думаю, что до него дошло, - сказал подполковник Корн и добавил: - Или вы для нас, или вы против родины. Все очень просто.

- Ну нет, подполковник, меня на этом не поймаешь.

Подполковник Корн был невозмутим:

- Откровенно говоря, меня тоже. Но многие на это клюют. Итак, ваше слово.

- Вы позорите ваш мундир! - яростно взревел полковник Кэткарт. В первый раз за весь разговор он взглянул прямо в лицо Йоссариану. - Хотел бы я знать, как вы пролезли в капитаны?

- Вы что, забыли, полковник? Ведь это вы его произвели, - мягко напомнил подполковник Корн, подавляя смешок.

- Да, и совершенно напрасно.

- А я говорил вам: не надо этого делать, - сказал подполковник Корн. - Но вы и слушать меня не хотели.

- Ладно; хватит толочь воду в ступе! - закричал полковник Кэткарт. Он упер кулаки в бока и, прищурившись, уставился на подполковника Корна злобным, подозрительным взглядом: - Послушайте, вы-то на чьей, собственно говоря, стороне?

- На вашей, полковник. На чьей же еще?

- Тогда прекратите поддевать меня и не морочьте мне голову.

- Конечно, я на вашей стороне, полковник. Я патриот до мозга костей.

- Так вот, почаще об этом вспоминайте. Полковник Кэткарт что-то проворчал и отвернулся, видимо еще не совсем убежденный в преданности подполковника Корна. Он снова размашисто зашагал взад-вперед, вертя в руках мундштук, и наконец указал большим пальцем на Йоссариана:

- Давайте решим, что с ним делать. Будь моя воля, я вывел бы его на улицу и пристрелил, как собаку. Вот что бы я сделал. И так же поступил бы генерал Дридл.

- Но генерала Дридла больше нет с нами, - сказал подполковник Корн. - Поэтому мы не можем вывести капитана на улицу и пристрелить. - Теперь, когда его мимолетный конфликт с полковником Кэткартом уладился, подполковник Корн снова почувствовал себя свободно, мягко застучал каблуками по тумбе и обратился к Йоссариану:

- Итак, мы намерены отправить вас домой. Пришлось немного пораскинуть мозгами, но в конце концов мы разработали чертовски симпатичный планчик, как отправить вас домой и при этом не вызвать особого недовольства среди ваших друзей, которых вы покидаете. Надеюсь, теперь-то вы счастливы?

- Что еще за планчик? Я не уверен, что он мне придется по душе.

- Я даже уверен, что он вам не понравится, - засмеялся подполковник Корн и снова удовлетворенно сцепил пальцы рук на макушке. - Скорее всего, он вызовет у вас отвращение. По правде говоря, план гнусный, он наверняка возмутит вашу совесть. Но вы примете его без промедления. Примете, потому что через две недели целым и невредимым вернетесь домой, а во-вторых, потому, что иного выбора у вас просто нет. Или вы принимаете наши условия, или идете под суд. Словом, да или нет?

- Не берите меня на пушку, подполковник. Вы ведь все равно не отдадите меня под суд за дезертирство перед лицом неприятеля. Вы будете очень некрасиво выглядеть, да и вряд ли вы сумеете добиться, чтобы меня признали виновным.

- Но теперь у нас есть возможность отдать вас под суд за дезертирство во время исполнения служебных обязанностей, поскольку вы улетели в Рим без увольнительной. И мы можем к этому придраться. И если вы немного подумаете, то поймете, что другого выхода у нас не будет. Мы не можем позволить вам безнаказанно разгуливать по части, открыто не подчиняясь командованию. Тогда и другие тоже откажутся летать на боевые задания - это уж вы мне поверьте. Итак, если вы не примете наши условия, мы отдадим вас под суд, хотя это доставит нам немало хлопот и принесет полковнику Кэткарту уйму синяков и шишек.

При словах "синяки и шишки" полковник Кэткарт вздрогнул и вдруг ни с того ни с сего злобно швырнул свой инкрустированный ониксом и слоновой костью изящный мундштук на стол.

- Господи! - заорал он. - До чего я ненавижу этот проклятый мундштук.

Мундштук, отскочив от стола к стене, рикошетировал на подоконник, с подоконника упал на пол и подкатился к ногам полковника Каткарта. Бросив сердитый взгляд на мундштук, полковник Кэткарт сказал:

- Интересно, будет ли мне прок от этого?

- От генерала Пеккема вы получите пироги и пышки, а от генерала Шейскопфа - синяки и шишки, - проинформировал его подполковник Кори с самым невинным видом.

- Да, но кому из них я должен нравиться?

- Обоим.

- Как я могу нравиться им обоим, когда они терпеть друг друга не могут? Как я могу заслужить пироги и пышки у генерала Шейскопфа без того, чтобы не схлопотать синяков и шишек от генерала Пеккема?

- Маршировать.

- Хм, маршировать... Да, это единственный способ очаровать Шейскопфа. Раз-два, левой, ать-два. - Мрачная усмешка скривила губы полковника Кэткарта. - Если уж подобные типы становятся генералами, то мне сам бог велел.

- Вы пойдете далеко, - заверил его подполковник Корн весьма неуверенным тоном. Его веселое настроение, проистекавшее от сознания собственного превосходства над полковником Кэткартом, еще больше поднялось, когда он заметил враждебность и отвращение, написанные на лице Йоссариана. Посмеиваясь, Корн обратился к Йоссариану: - Теперь вам понятно, в чем соль? Полковник Кэткарт хочет стать генералом, а я - полковником, поэтому мы и собираемся отправить вас домой.

- Но почему ему так хочется стать генералом?

- То есть как, почему? По той же причине, по какой я рвусь в полковники. А что же нам еще остается делать? Нас всегда учили стремиться к высшему. Генерал - выше полковника, полковник - выше подполковника. Вот мы оба и стремимся к высшему. И знаете, Йоссариан, вам просто повезло, что мы честолюбивы. На этом фоне ваше положение просто прекрасно, и я надеюсь, что вы примете во внимание этот фактор, обдумывая свои комбинации.

- Нет у меня никаких комбинаций.

- Нет, ей-богу, мне в самом деле нравится, как вы лихо лжете, - ответил подполковник Корн. - Вы должны гордиться, если вашего боевого командира произведут в генералы. Гордиться тем, что служили в части, в которой на каждого пилота в среднем приходится больше боевых вылетов, чем в других частях. Неужели вы не хотите получить как можно больше благодарностей и Пучок дубовых листьев (Знак отличия вместо второго ордена. - Ред. ) к вашей Авиационной медали? Где ваш боевой дух? Неужто вы не рветесь в бой, дабы удлинить список боевых заслуг вашей части? Даю вам последнюю возможность ответить "да".

- Нет.

- В таком случае, - беззлобно сказал подполковник Корн, - чаша нашего терпения переполнилась и...

- Он должен презирать себя!

- ... и мы вынуждены отправить вас домой. Только окажите нам одну маленькую услугу и...

- Какую еще услугу? - перебил Йоссариан с вызовом:

он почуял недоброе.

- О, совершенно пустяковую, незначительную услугу. Мы предлагаем вам самую великодушную сделку. Мы издаем приказ, согласно которому вы возвращаетесь в Штаты. Нет, на самом деле издаем. А вы в благодарность должны...

- Что? Что я должен?

У подполковника Корна вырвался короткий смешок:

- Полюбить нас. Йоссариан заморгал:

- Полюбить вас?

- Да, полюбить нас.

- Полюбить вас?

- Совершенно верно, - кивнув, подтвердил подполковник Корн, чрезвычайно довольный неподдельным удивлением и замешательством Йоссариана. - Полюбить нас. Быть с нами заодно. Стать нашим закадычным другом. Говорить о нас хорошо - и здесь, и в Штатах. Короче, стать своим малым! Ну что, немного мы с вас запросили?

- Значит, вы хотите, чтобы я вас полюбил? И все дела?

- И все дела.

- И все?..

- Да. Чтобы вы полюбили нас всем сердцем.

Йоссариану захотелось расхохотаться от души, когда он с удивлением понял, что подполковник Корн говорит то, что думает.

- Это не так-то легко, - усмехнулся он.

- О, это гораздо легче, чем вам кажется, - отпарировал подполковник Корн, нисколько не задетый шпилькой Йоссариана. - Вы сами удивитесь, как легко полюбить нас, стоит только начать. - Подполковник Корн подтянул свои просторные, болтающиеся брюки и нехорошо ухмыль- нулся, отчего глубокие темные складки, отделявшие его квадратный подбородок от обвислых щек, протянулись еще ниже. - Видите ли, Йоссариан, мы собираемся открыть вам путь к процветанию. Мы намерены произвести вас в майоры и даже наградить еще одной медалью. Капитан Флюм уже работает над пресс-бюллетенем, в котором он воспевает ваше доблестное поведение над Феррарой, вашу глубокую преданность родному полку и исключительную верность воинскому долгу. Я цитирую дословно. Мы намерены прославить вас и отправить домой как героя, отозванного Пентагоном для поднятия боевого духа в стране и для пропагандистских целей. Вы будете жить, как миллионер. С вами будут носиться, как со знаменитостью. В вашу честь будут устраивать парады, вы будете произ- носить речи, призывая население приобретать облигации военного займа. Новый, роскошный мир откроется перед вами, как только вы станете нашим закадычным другом. Ну не прекрасно ли?

Йоссариан вдруг поймал себя на том, что внимательно слушает, как подполковник расписывает пленительные подробности его будущей жизни.

- Я не любитель говорить речи. Подполковник Корн посуровел. Он уже больше не улыбался:

- Хорошо, забудем о речах. Главное - не ваши речи, а ваши разговоры. В полку не должны знать, что мы вас отправили домой только потому, что вы отказались выполнять задания. И мы не желаем, чтобы генерал Пеккем или генерал Шейскопф что-нибудь пронюхали о наших с вами трениях. Вот почему мы так хотим с вами подружиться.

- А что мне говорить ребятам, когда они спросят, почему я отказался летать на задания?

- Говорите, что вам по секрету сообщили, будто вас отправляют в Штаты, и вы не желаете рисковать жизнью из-за одного-двух полетов. Ну и, дескать, на этой почве легкая размолвка между закадычными друзьями.

- И они поверят?

- Конечно, поверят, как только увидят, что нас с вами водой не разольешь, а тем более, когда им на глаза попадется пресс-бюллетень и они прочтут ваши добрые слова - да-да, это уж вам придется написать! - обо мне и полковнике Кэткарте. О летчиках не беспокоитесь. Пока вы здесь, от них можно ждать всяких неприятностей, но после вашего отъезда мы их призовем к порядку и приструним. Знаете, как говорится, одна хорошая овца может испортить паршивое стадо, - сострил подполковник Корн.

- Слушайте, а ведь может получиться очень здорово: не исключено даже, что вы вдохновите своих друзей на выполнение новых боевых заданий.

- Ну а что, если, предположим, я разоблачу вас, когда вернусь в Штаты?

- И это после того-то, как вы получите медаль, повышение и шумную славу? Во-первых, вам никто не поверит. Во-вторых, начальство не позволит. Да и чего ради, скажите на милость? Вы же собирались стать своим малым, помните? Вы будете наслаждаться богатством и почетом. Вы были бы последним дураком, если б отказались от всего этого ради каких-то моральных принципов. А ведь вы не дурак. Ну, по рукам?

- Не знаю.

- Или по рукам, или под суд.

- Но это будет довольно подлый трюк по отношению к ребятам из эскадрильи.

- Трюк гнусный, - любезно согласился подполковник и замолк, выжидательно глядя на Йоссариана и наслаждаясь всей этой сценой.

- А собственно, какого черта! - воскликнул Йоссариан.

- Если они не хотят больше летать на задания, пусть бросят и выкручиваются сами, как это сделал я. Правильно?

- Конечно, - сказал подполковник Корн.

- Почему, собственно, я должен из-за них рисковать своей жизнью?

- Конечно не должен.

- Ну что же, по рукам! - объявил он радостно, приняв решение.

- Великолепно, - сказал подполковник Корн с гораздо меньшей сердечностью, чем ожидал Йоссариан. Соскочив на пол, подполковник Корн подергал, оправляя, брюки, и протянул Йоссариану мягкую ладонь: - Ну, счастливого пути на родину.

- Благодарю, подполковник. Я...

- Зови меня просто Блэки. Теперь мы приятели.

- Конечно, Блэки. Друзья зовут меня Йо-Ио. Вот так-то, Блэки, старина...

- Друзья зовут его Йо-Ио, - пропел подполковник Корн полковнику Кэткарту. - Почему бы вам не поздравить Йо-Йо? Он ведь сделал весьма благоразумный шаг.

- Ты и вправду поступил благоразумно, Йо-Йо, - сказал полковник Кэткарт, тряся руку Йоссариана с неуклюжим усилием.

- Спасибо, полковник, я...

- Зови его просто Чак, - сказал подполковник Корн.

- Конечно, зови меня просто Чак, - сказал полковник Кэткарт, смеясь искренне и в то же время несколько застенчиво. - Теперь мы приятели.

- Конечно, дружище Чак.

- Ну, улыбнемся под занавес, - сказал подполковник Корн. Он обнял их за плечи, и все трое направились к выходу.

- Давайте как-нибудь вечерком вместе поужинаем, - предложил полковник Кэткарт, - Может быть, сегодня в штабной столовой?

- С удовольствием, сэр.

- Чак, - с упреком поправил подполковник Корн.

- Виноват, Блэки, - Чак. Я еще не привык.

- Ничего, приятель.

- Конечно, дружище.

- Спасибо, дружище.

- Не стоит, приятель.

- Ну пока, приятель.

На прощание Йоссариан ласково помахал рукой своим новым закадычным друзьям и вышел на галерею. Как только он остался один, он чуть не запел. Теперь он волен отправиться домой! Его бунт окончился успешно. Он в безопасности, и ему не нужно никого стыдиться. Веселый и беспечный, он спускался по лестнице. Какой-то солдат в рабочей одежде отдал ему честь. Лицо его показалось Йоссариану до жути знакомым. Когда Йоссариан, отвечая на приветствие, поднес руку к фуражке, его вдруг осенило, что рядовой в зеленой куртке - это нейтлева девка. Взмахнув кухонным ножом с костяной ручкой, она бросилась на Йоссариана и пырнула его в бок под поднятую для приветствия руку. Йоссариан с воплем опустился на пол и зажмурился от неописуемого ужаса, когда заметил, что девка еще раз замахнулась на него ножом. Он был почти без сознания, когда подполковник Корн и полковник Кэткарт выскочили из кабинета и, спугнув девицу, тем самым спасли его от верной гибели.

41. Сноуден

- Режь, - сказал врач.

- Режь ты, - сказал другой.

- Не надо резать, - сказал Йоссариан, с трудом ворочая распухшим, непослушным языком.

- Послушай-ка, кто там сует нос не в свои дела?- недовольно проворчал один из врачей. - Что это еще за голос из провинции? Так будем мы оперировать или нет?

- Не нужна ему операция, - проворчал другой. - Ранение несерьезное. Все, что от нас требуется, - остановить кровотечение, промыть рану и наложить несколько швов.

- Но мне ужасно хочется резать, я никогда не пробовал. Которая из этих железок скальпель? Вот этот, что ли?

- Да нет, вон тот. Ну ладно, давай режь, раз уж ты собрался. Делай надрез.

- Вот так, что ли?

- Да не здесь, болван!

- Не надо меня надрезать. - Хотя рассудок Йоссариана обволакивало туманом, он все-таки смекнул, что двое неизвестных собираются его потрошить.

- Опять голос из провинции, - саркастически проворчал первый врач. - Он так и будет болтать до конца операции?

- Вы не имеете права его оперировать, пока я его не оприходую, - сказал писарь.

- Вы не имеете права его оприходовать, пока я не проверю его анкетные данные, - сказал толстый полковник-усач. Он придвинул вплотную к лицу Йоссариана свою просторную розоватую физиономию, от которой веяло нестерпимым жаром, словно от огромной раскаленной сковороды. - Ну-с, где вы впервые увидели свет, дружище?

Толстый полковник-усач напоминал Йоссариану того полковника, который допрашивал капеллана и признал его виновным. Йоссариан смотрел на него, будто сквозь тусклую пленку. Густой сладковатый запах спирта и формалина повис в воздухе.

- В окне, - ответил Йоссариан.

- Да нет, я не о том. Где вы родились?

- В постели.

- Нет, нет, опять вы меня не поняли.

- Дайте-ка я займусь им, - потребовал остролицый человек с запавшими ехидными глазами и тоненькими злыми губами. - Ты долго будешь дурачком прикидываться? - спросил он Йоссариана.

- Он бредит, - сказал один из докторов. - Может быть, вы разрешите отправить его в палату? Ему нужен уход.

- Раз бредит, пусть лежит здесь. Глядишь - и проболтается в бреду.

- Но из него хлещет кровь. Разве вы не видите? Он, чего доброго, еще умрет.

- Туда ему и дорога.

- Так и надо вонючему мерзавцу, - сказал упитанный полковник-усач. - Ладно, Джон, давай-ка шевели языком. Выкладывай все, как есть.

- Меня зовут Йо-Ио.

- Нам хочется, чтобы ты с нами сотрудничал. Йо-Йо. Мы твои друзья, и ты должен нам верить. Мы пришли помочь тебе. Мы тебя не тронем.

- Давай ткнем ему в рану пальцем, - предложил остролицый.

Йоссариан опустил веки, притворившись, будто потерял сознание.

- Ему дурно, - услышал он голос доктора. - Нельзя ли, пока не поздно, оказать ему помощь? Он действительно может скончаться.

- Ладно, забирайте его. Будем надеяться, что мерзавец и вправду загнется.

- Вы не имеете права приступать к лечению, покуда я его не оприходую, - сказал писарь.

Йоссариан лежал как мертвый, и писарь, пошуршав бумагами, оприходовал его тело. Затем Йоссариана плавно вкатили в душную темную палату, где запах спирта и формалина чувствовался еще сильнее, а из мощной лампы над головой отвесно падал слепящий столб света. Густой навязчивый запах опьянял. Звякнуло стекло, и повеяло эфиром. Тайно злорадствуя, Йоссариан прислушивался к хриплому дыханию врачей. Его веселило, что они думают, будто он без сознания и ничего не слышит. Все, что они делали, казалось ему сплошной глупостью, пока наконец один из них не сказал:

- Послушай, а стоит ли спасать ему жизнь? Те типы, пожалуй, не погладят нас за это по головке.

- Давайте оперировать, - сказал другой доктор. - Вспорем ему живот и раз и навсегда установим, что у него там за болячка. Он без конца жаловался на печень. На этом рентгеновском снимке печень у него довольно маленькая.

- Да это поджелудочная железа, болван! Печень вот где.

- Ничего подобного - это сердце. Готов поспорить, что печень - вот она. Сейчас вскрою и выясню. Кажется, сначала надо помыть руки?

- Не нужна мне ваша операция, - сказал Йоссариан, открывая глаза и делая попытку сесть.

- Смотри-ка, снова голос из провинции, - презрительно усмехнулся один из врачей. - Как бы заставить его заткнуться?

- Можно дать ему общий наркоз. Эфир под рукой?

- Не надо мне ваших наркозов, - сказал Йоссариан.

- Опять голос из провинции, - сказал доктор.

- Давай дадим ему общий, и он утихомирится. Тогда мы что захотим, то и сделаем.

Они дали Йоссариану общий наркоз, и он утихомирился. Очнулся он в отдельной комнате, умирая от жажды, преследуемый запахом эфира. У кровати сидел подполковник Корн в шерстяной мешковатой грязно-оливковой форме и терпеливо дожидался, когда Йоссариан придет в себя. Любезная, флегматичная улыбка блуждала на его коричневом, давно не бритом лице. Кончиками пальцев он мягко постукивал себя по лысине. Как только Йоссариан раскрыл глаза, подполковник Корн, посмеиваясь, наклонился над ним и заверил, что их сделка остается в силе, если, конечно, Йоссариан не умрет. Йоссариана начало рвать. При первых же спазмах подполковник Корн вскочил на ноги и, морщась от отвращения пулей выскочил вон, а Йоссариан, подумав, что нет худа без добра, снова впал в удушливую дремоту. Чьи-то жесткие пальцы грубо вернули его к действительности. Повернувшись, он открыл глаза и увидел незнакомого человека с гнусным лицом. Презрительно-насмешливо скривив губы, незнакомец похвастался:

- Попался нам твой приятель, дружок. Попался он нам в лапы.

Йоссариан похолодел, его прошиб пот. В голове все поплыло.

- Какой приятель? - спросил он, когда увидел капеллана на том месте, где только что сидел подполковник Корн.

- Может быть, это я - ваш приятель? - ответил капеллан, .

Но Йоссариан не слышал его и снова смежил веки. Кто-то дал ему глотнуть воды и на цыпочках вышел. Йоссариан проснулся в отличном настроении и повернулся, чтобы улыбнуться капеллану, но вместо него увидел Аарфи. Йоссариан невольно застонал и сморщился от нестерпимого отвращения. Ааофи, хохотнув, спросил, как он себя чувс- твует. В ответ Йоссариан спросил Аарфи, почему он не в тюрьме, чем сильно его озадачил. Йоссариан закрыл глаза, надеясь, что Аарфи уберется вон. Когда он открыл глаза, Аарфи не было, зато рядом сидел капеллан. Заметив, что капеллан весело ухмыляется, Йоссариан спросил, чему он, черт возьми, так радуется.

- Я счастлив за вас, - признался взволнованный капеллан. - Я узнал в штабе, что вы серьезно ранены и, если вы поправитесь, вас отправят домой. Подполковник Корн сказал, что вы на краю смерти. Но только что от одного врача мне удалось узнать, что на самом деле рана пустяковая и через день-другой вас выпишут. Вы вне опасности. Так что дела ваши совсем неплохи.

Йоссариан выслушал сообщение капеллана, и на душе у него полегчало.

- Это хорошо.

- Да, - сказал капеллан, и щеки его покраснели от застенчивой радости, - Да, это хорошо.

Йоссариан засмеялся, вспомнив свой первый разговор с капелланом.

- Интересно получается: впервые я увидел вас в госпитале. Теперь мы опять встретились в госпитале. В последнее время мы видимся главным образом в госпитале. Где вы пропадали все это время?

Капеллан пожал плечами.

- Я много молился, - признался он. - Я старался подольше оставаться в палатке, и как только сержант Уитком отлучался, я молился: мне не хотелось, чтобы он застал меня за этим занятием.

- Ну и как, помогли молитвы?

- Это отвлекало меня от мрачных мыслей, - ответил капеллан, еще раз пожав плечами. - И потом - хоть какое-то дело.

- Значит, все-таки от молитвы польза есть?

- Да, - с энтузиазмом согласился капеллан, будто подобная мысль никогда прежде не приходила ему в голову. - Да, по-моему, молитвы помогают. - Капеллан подался вперед и с неловкой заботливостью спросил: - Йоссариан, не могу ли я что-нибудь для вас сделать, ну там... что-нибудь вам принести?

- Ну, скажем, игрушки, шоколад, жевательную резинку, да? - поддел его добродушно Йоссариан.

Капеллан снова вспыхнул, застенчиво улыбнулся и почтительно проговорил:

- Может быть, книги или еще что-нибудь такое? Мне хотелось бы сделать вам приятное. Вы знаете, Йоссариан, мы ведь все очень гордимся вами.

- Гордитесь?

- Конечно, ведь вы, рискуя жизнью, грудью преградили путь нацистскому убийце.

- Какому нацистскому убийце?

- Который хотел прикончить полковника Кэткарта и подполковника Корна. А вы их спасли. Он вполне мог вас зарезать во время этой потасовки на галерее. Как чудесно, что вы уцелели!

Йоссариан насмешливо фыркнул:

- Это был не нацистский убийца.

- Как не убийца? Нам сказал подполковник Корн.

- Это была приятельница Нейтли. Она пришла по мою душу, а вовсе не за Кэткартом и Корном. С тех пор как я огорошил ее известием о гибели Нейтли, она норовит меня прикончить.

- Но позвольте, как же так? - живо запротестовал капеллан. Он растерялся и немного обиделся. - Полковник Кэткарт и подполковник Корн оба видели, как убегал убийца. Официальное сообщение гласит, что вы грудью защитили командира полка от ножа нацистского убийцы.

- Не верьте официальным сообщениям, - сухо посоветовал Йоссариан. - Это просто часть сделки.

- Какой сделки?

- Которую со мной заключили полковник Кэткарт и подполковник Корн. Они отправляют меня на родину как великого героя, а я обязуюсь расхваливать их на всех перекрестках и никогда не осуждать за то, что они сверх всякой нормы гоняют летчиков на боевые задания.

Капеллан испуганно привстал со стула:

- Но ведь это ужасно! Это постыдная, скандальная сделка, ведь верно?

- Гнусная, - ответил Йоссариан. Он лежал на спине, одеревенело уставившись в потолок. - Гнусная - это как раз то слово, на котором мы сошлись с подполковником Корном.

- Почему же вы на это пошли?

- Или так, или военно-полевой суд, капеллан.

- О!. . - с неподдельным раскаянием воскликнул капеллан и прикрыл рот тыльной стороной ладони. Он неловко опустился на стул. - В таком случае я немедленно беру свои слова обратно.

- Они бы засадили меня в камеру к уголовникам.

- Да, да, это безусловно. Да, конечно, вы должны поступать так, как считаете нужным. - Капеллан утвердительно кивнул головой, будто подводя итог их спора, и растерянно смолк.

Йоссариан невесело рассмеялся:

- Не беспокойтесь, я на эту сделку не пойду.

- Но вам придется на это пойти, - настаивал капеллан, озабоченно склонившись над Йоссарианом. - Серьезно, вам надо согласиться на их условия. Я не имел права оказывать на вас давление. Мне не нужно было ничего говорить.

- Вы на меня не давили. - Йоссариан перевернулся на бок и с наигранной серьезностью покачал головой: - Боже мой, подумать только, какой это был бы грех - спасти жизнь полковнику Кэткарту! Нет, таким преступлением я не хотел бы запятнать свое доброе имя.

Капеллан осторожно вернулся к первоначальной теме разговора:

- Но что вы намерены делать? Не хотите же вы, чтобы вас упрятали в тюрьму?

- Буду продолжать летать. А может, дезертирую, и пусть ловят. И ведь, скорее всего, поймают...

- И посадят за решетку, к чему вы, я полагаю, совсем не стремитесь.

- М-да... Ну тогда, значит, придется летать до конца войны. Кто-то ведь должен остаться в живых.

- А если вас собьют?

- Да, тогда лучше, пожалуй, не летать.

- Что же вы будете делать?

- Не знаю.

- А вы поедете домой, если они вас отправят?

- Не знаю. На улице жарко? Здесь ужасно душно.

- На улице холодина, - сказал капеллан.

- Послушайте, - вспомнил Йоссариан, - со мной произошла смешная штука, а может, мне это только приснилось. Будто бы в палату приходил какой-то странный человек и сказал, что ему в лапы попался мой дружок. Интересно, померещилось это мне или нет?

- Думаю, что не померещилось, - сказал капеллан. - В прошлый мой визит вы тоже принимались рассказывать об этом.

- Значит, он и в самом деле приходил. Он вошел и сказал: "А твой-то, приятель у нас в лапах, дружище, попался твой приятель". Никогда в жизни я не видывал человека с более зловещими повадками. Интересно, о каком моем приятеле он толковал?

- Мне было бы приятно сознавать, Йоссариан, что этот приятель - я, - сказал капеллан, стесняясь своей искренности. - Я действительно у них в руках. Они взяли меня на карандаш и держат под наблюдением. В любом месте и в любой момент, когда им понадобится, они могут меня задержать.

- Нет, по-моему, он имел в виду не вас. По-моему, речь, скорее, шла о Нейтли или Данбэре, ну, в общем, о ком-то из погибших на войне, может быть о Клевинджере, Орре, Доббсе. Малыше Сэмпсоне или Макуотте. - И вдруг Йоссариан ахнул и затряс головой. - Я понял! - воскликнул он. - Все мои друзья попали им в лапы. Остались только я да Заморыш Джо. - Увидев, что лицо капеллана заливает меловая белизна, Йоссариан оцепенел от страха: - Капеллан! Что такое?

- Заморыш Джо...

- Боже! Погиб на задании?

- Он умер во сне, когда его мучили кошмары. На лице у него нашли спящего кота.

- Ах, Джо, подонок ты мой несчастный! - сказал Йоссариан и заплакал, уткнувшись в рукав.

Капеллан ушел, не попрощавшись. Йоссариан поел и уснул.

Среди ночи чья-то рука растормошила его. Он открыл глаза и увидел худого, невзрачного человека в больничном халате. Гнусно ощериваясь, пришелец буравил его взглядом:

- Попался нам твой приятель, дружище. Попался. У Йоссариана душа ушла в пятки.

- О чем ты болтаешь, черт тебя побери! - в ужасе взмолился Йоссариан.

- Узнаешь, дружок, узнаешь!

Йоссариан рванулся, пытаясь схватить своего мучителя за глотку, но тот без малейших усилий ускользнул от него и со зловещим смешком улетучился в коридор. Йоссариан дрожал всем телом, кровь пульсировала тяжелыми толчками. Он купался в ледяном поту. О каком приятеле тол- ковал незнакомец? В госпитале стояла темень и абсолютная тишина. Часов у Йоссариана не было: он не знал, который час. Он лежал с широко открытыми глазами, чувствуя себя узником, прикованным к постели и обреченным дожидаться целую вечность, покуда рассвет не прогонит темноту. Озноб струйками поднимался по ногам. Йоссариану стало холодно. Он вспомнил Сноудена: они не дружили, он едва знаком был с этим парнишкой. Тяжело раненный, Сноуден коченел и все время жаловался, что ему холодно. На бедре Сноудена Йоссариан увидел глубокую рану величиной с мяч для рэгби.

В аптечке не нашлось морфия, чтобы унять боль, но морфия и не потребовалось, ибо разверстая рана повергла Сноудена в шоковое состояние. Двенадцать ампул с морфием были украдены из санитарной сумки, вместо них красовалась аккуратная записочка, гласившая: "Что хорошо для фирмы "М, и М. ", то хорошо для родины. Милоу Миндербиндер". Йоссариан про себя обложил Милоу последними словами и поднес две таблетки аспирина к пепельным губам Сноудена, но у того не хватило сил раскрыть рот. Йоссариан принялся торопливо стягивать жгутом бедро Сноудена. Сноуден смотрел на него неподвижным взглядом. Кровь уже не била из артерии.

- Мне холодно, - едва слышно сказал Сноуден, - мне холодно.

- Все будет хорошо, малыш, - заверял его Йоссариан. - Все будет в порядке. Поправишься, ничего.

- Мне холодно, - снова сказал Сноуден слабым детским голосом. - Мне холодно.

- Ну, ну, не надо, ничего.

Найдя в санитарной сумке ножницы, Йоссариан осторожно вспорол комбинезон Сноудена под самым пахом. Сноуден уронив голову на другое плечо, чтобы взглянуть прямо в лицо Йоссариану. Туманный свет мерцал на дне его вялых, безжизненных глаз. Озадаченный его взглядом, Йоссариан старался не смотреть ему в лицо. Он начал резать штанину вниз по шву. Йоссариан распорол брючину донизу и освободил изувеченную ногу от лохмотьев. Его поразил ужасный вид обнаженной, восковой ноги Сноудена. Теперь Йоссариан увидел, что рана много меньше мяча для рэгби, размером она была с ладонь и слишком глубока и разворочена, чтобы рассмотреть ее, как следует. Кровь уже свернулась в ране, оставалось лишь наложить повязку и не теребить Сноудена, покуда самолет не сядет.

- Я сделал тебе больно?

- Мне холодно, - захныкал Сноуден, - мне холодно.

- Ну успокойся, ничего, ничего.

- Ой, мне больно! - неожиданно закричал Сноуден и сморщился в страдальческой гримасе.

Лицо его было бледным и одутловатым. Края губ начинали синеть. Неожиданно подняв глаза, Сноуден улыбнулся слабой, понимающей улыбкой и слегка сдвинул бедро, чтобы Йоссариану было удобней посыпать рану сульфидином. Воспрянув духом, Йоссариан уверенно и бодро при- нялся за работу. Он сыпал пакетик за пакетиком белого кристаллического порошка в кровавую овальную рану, покуда все красное не скрылось под белым. Затем, быстро накрыв рану большим куском ваты, начал бинтовать. Накладывая второй виток бинта, он обнаружил на внутренней стороне бедра маленькую рваную дырочку размером с мелкую монету, куда вошел осколок снаряда. Отверстие было окружено синей каймой, внутри чернела корочка запекшейся крови. Йоссариан посыпал и эту рану сульфидином и продолжал накручивать бинт, покуда надежно не закрепил ватный пласт. Затем он обрезал бинт ножницами, просунул конец под повязку и аккуратно затянул узел. Повязка получилась что надо. Йоссариан сел на корточки, довольный собой. Он вытер пот со лба и непроизвольно, дружески улыбнулся Сноудену.

- Мне холодно, - подвывал Сноуден, - холодно мне.

- Ну ничего, ничего, - сказал Йоссариан, хотя его уже грызло сомнение. - Скоро сядем, и тобой займется доктор Дейника.

Но Сноуден продолжал качать головой и, наконец, едва различимым движением подбородка указал вниз под мышку. Йоссариан наклонился и увидел странной окраски пятно, просочившееся сквозь комбинезон, над самой проймой бронекостюма. Йоссариан почувствовал, как сердце его сначала остановилось, а потом забилось так неистово, что он с трудом дышал. Под бронекостюмом таилась еще одна рана. Йоссариан рванул застежки костюма и услышал свой собственный дикий вопль. Увесистый осколок снаряда величиной больше трех дюймов вошел в другой бок Сноудена, как раз под мышкой, и прошел навылет, разворотив при вы- ходе гигантскую дыру в ребрах и вытянув за собой внутренности Сноудена. Йоссариан обеими руками закрыл лицо. Его вырвало. После рвоты все тело Йоссариана обмякло от усталости, боли и отчаяния. Он вяло повернул голову к Сноудену: тот дышал еще тише я учащенней, лицо побледнело еще больше. Неужто на свете есть сила, которая поможет ему спасти Сноудена?

- Мне холодно, - прохныкал Сноуден. - Холодно мне.

- Ну, ну, не надо, - машинально твердил Йоссариан еле слышным голосом. - Ну, ну, не надо.

Йоссариану тоже стало холодно. Он был не в силах унять дрожь во всем теле. Он смятенно разглядывал мрачную тайну Сноудена, которую тот расплескал по затоптанному полу. Нетрудно было понять, о чем вопиют внутренности Сноудена. Человек есть вещь. Вот в чем был секрет Сноудена. Выбрось человека из окна, и он упадет. Разведи под ним огонь, и он будет гореть. Закопай его, и он будет гнить. Да, если душа покинула тело, то тело человеческое - не более чем вещь. Вот в чем заключалась тайна Сноудена. Вот и все.

- Мне холодно, - сказал Сноуден. - Холодно.

42. Йоссариан

- Подполковник Корн говорит, что сделка остается в силе, - сказал Йоссариану майор Дэнби, улыбаясь приторно-милостивой улыбкой. - Все идет прекрасно.

- Ничего не выйдет.

- Но почему же? Обязательно выйдет, - благодушно настаивал майор Дэнби. - Обстоятельства складываются как нельзя лучше. Своим покушением девчонка сыграла вам на руку. Теперь все пойдет как по маслу.

- Я не вступал ни в какие сделки с подполковником Корном.

- Но ведь вы заключили с ним сделку? - с раздражением спросил майор Дэнби. - Вы же договорились?

- Я нарушаю этот договор.

- Но вы ударили по рукам, не так ли? Вы дали ему слово джентльмена?

- Я отказываюсь от своего слова.

- Ну, знаете! - ахнул майор и принялся промокать сложенным носовым платком свое изнуренное заботами и покрытое потом чело. - Но почему, Йоссариан? Они предлагают вам прекрасную сделку.

- Сделка паршивая, Дэнби. Гнусная.

- Но, дорогой мой, как же так? - заволновался майор, приглаживая свободной рукой свои жесткие, как проволока, густые, коротко стриженные волосы. - Как же так, дорогой мой?

- Ну а вам, Дэнби, не кажется, что все это гнусно?

Майор Дэнби на мгновение задумался.

- Да, пожалуй, - неохотно признался он. Его выпуклые глаза выражали полнейшее замешательство. - Зачем же вы пошли на эту сделку, коль она вам не по душе?

- Это была минутная слабость, - мрачно сострил Йоссариан. - Я пытался спасти свою шкуру.

- А теперь вы больше не хотите спасать свою шкуру?

- Отчего же? Именно потому я не сделаю больше ни одного вылета.

- Тогда позвольте им отправить вас домов, и вы будете вне опасности.

- Пусть они отправят меня домой как человека, выполнившего более пятидесяти боевых заданий, - сказал Йоссариан, - а не потому, что меня пырнула ножом эта девчонка, и не потому, что я оказался упрямым мерзавцем.

Майор Дэнби с неподдельным гневом замотал головой и засверкал глазами и стеклами очков.

- Если они так поступят, им придется отправить домой почти всех. Ведь большинство пилотов уже сделало свыше пятидесяти вылетов. Полковник Кэткарт не может истребовать для пополнения одновременно такое количество молодых, неопытных экипажей - тут же нагрянет следственная комиссия. Он угодит в собственный капкан.

- Ну это уж его забота.

- О нет, Йоссариан, - с горячностью возразил майор Дэнби. - Это ваша забота. Потому что, если вы не выполните условий договора, они намерены сразу же, едва вы выпишетесь из госпиталя, предать вас военно-полевому суду.

Йоссариан сделал "нос" майору Дэнби и самодовольно засмеялся:

- Черта с два отдадут! Не морочьте мне голову, Дэнби. Они не осмелятся меня пальцем тронуть.

- Это почему же? - спросил майор Дэнби, удивленно хлопая ресницами.

- Теперь они у меня на крючке. Официальное сообщение гласит, что меня пырнул ножом нацистский убийца, который покушался на жизнь полковника Кэткарта я подполковника Корна. После этого всякая попытка предать меня военно-полевому суду будет выглядеть довольно глупо.

- Но послушайте, Йоссариан! - воскликнул майор Дэнби. - Есть еще одно официальное сообщение, которое гласит, что вас пырнула ножом невинная девочка в то время, как вы занимались спекуляцией на черном рынке, а также саботажем и продажей военных секретов противнику.

От неожиданности и досады Йоссариан отпрянул:

- Еще одно официальное сообщение?

- Они могут насочинять сколько угодно официальных сообщений и опубликуют то, которое их больше устраивает в данный момент. Для вас это новость?

- Боже мой! - пробормотал совершенно убитый Йоссариан. Кровь отхлынула от его лица. - Боже мой!

Майор Дэнби упорно продолжал гнуть свое, причем с самым благожелательным видом.

- Йоссариан, пусть будет так, как они хотят. Пусть вас отправят домой. Так будет лучше для всех.

- Не для всех, а только для Кэткарта, Корна и меня.

- Для всех, - упорствовал майор Дэнби. - От этого сразу всем станет лучше.

- А ребятам нашего полка, которым по-прежнему придется летать на боевые задания, от этого тоже станет лучше?

Майор Дэнби уклонился от ответа и смущенно отвернулся.

- Йоссариан, - сказал он через минуту, - если вы вынудите полковника Кэткарта предать вас военно-полевому суду, он докажет, что вы виновны во всех преступлениях, которые вам инкриминируют. Кому это нужно? Вы надолго угодите в тюрьму и искалечите себе жизнь.

Йоссариан слушал майора Дэнби с возрастающим чувством тревоги.

- В каких же преступлениях они меня собираются обвинять?

- Неправильные действия во время налета на Феррару, неподчинение командованию, отказ от выполнения боевых заданий и дезертирство.

Йоссариан задумчиво втянул щеки и причмокнул:

- Неужто они обвинят меня во всех этих грехах? Они же сами мне дали орден за Феррару. Как же после этого они обвинят меня в неправильных действиях?

- Аарфи покажет под присягой, что вы с Макуоттом солгали в своем официальном донесении.

- Да, уж этот мерзавец присягнет в чем угодно.

- Кроме того, они объявят вас виновным, - продекламировал нараспев майор Дэнби, - в изнасиловании, активных спекуляциях на черном рынке, саботаже и продаже врагу военных секретов.

- Но как они все это докажут? Я сроду не делал ничего подобного.

- Они найдут сколько угодно свидетелей, которые подтвердят это под присягой. Кэткарт и Корн внушат свидетелям, что, оговорив вас, они тем самым принесут пользу родине. И в известном смысле это действительно пошло бы на пользу родине.

- В каком это смысле? - резко спросил Йоссариан, медленно приподнимаясь на локте и едва сдерживая злость.

Майор Дэнби слегка отшатнулся и снова принялся вытирать лоб.

- Видишь ли, Йоссариан, - начал он, виновато запинаясь, - если полковник Кэткарт и подполковник Корн будут скомпрометированы, вряд ли это усилит нашу военную мощь. Давайте, Йоссариан, смело взглянем в лицо фактам. Несмотря ни на что, на боевом счету полка немало заслуг. Если вас отдадут под суд и оправдают, другие летчики тоже откажутся выполнять задания. Полковник Кэткарт опозорится, и боеспособность части будет подорвана. Вот почему я говорю, что, если вас признают виновным и посадят в тюрьму, это пойдет на пользу родине. Даже если вы на самом деле ни в чем не повинны.

- Ничего не скажешь, складно вы излагаете, - язвительно заметил Йоссариан.

Майор Дэнби, нервно заерзав на стуле, отвел взгляд в сторону.

- Прошу вас, не обижайтесь на меня, - взмолился он. Чувствовалось, что он говорит совершенно чистосердечно.

- Вы же знаете, что я здесь ни при чем. Я лишь пытаюсь смотреть на вещи объективно и найти какой-то выход из этой трудной ситуации.

- Эта ситуация возникла не по моей вине.

- Но вы обязаны найти из нее выход. И потом - что еще остается делать? Вы ведь не желаете летать на задания.

- Я могу сбежать.

- Сбежать?

- Да, дезертировать. Смыться. Наплюю на всю эту проклятую заваруху и дам деру. Майор Дэнби был потрясен:

- Но куда? Куда вы можете сбежать?

- Я могу запросто улизнуть в Рим. А там спрячусь.

- И всю жизнь дрожать, ждать, что вас вот-вот схватят? Нет, нет, нет и еще раз нет, Йоссариан. Это был бы гибельный и постыдный шаг. Убежать от трудности - еще не значит преодолеть ее. Вы уж мне поверьте. Ведь я вам все-таки пытаюсь помочь.

- То же самое говорил один добряк шпик, собираясь ткнуть мне пальцем в рану, - саркастически возразил Йоссариан.

- Но я не шпик, - негодующе сказал майор Дэнби.

- Я преподаватель университета, я прекрасно чувствую, что такое добро и что такое зло! Зачем я стал бы вас обманывать? Я никому не лгу.

- А что вы скажете нашим летчикам, если они спросят об этом разговоре?

- Придется солгать.

Йоссариан расхохотался, а майор Дэнби, красный от смущения, с облегчением откинулся на спинку стула, радуясь перемене в настроении Йоссариана. Йоссариан разглядывал его со смешанным чувством жалости и презрения. Он сел, прислонившись к спинке кровати, закурил сигарету, и губы его скривила легкая насмешливая улыбка. С непонятным самому себе сочувствием он изучал лицо майора Дэнби. Со дня налета на Авиньон, когда генерал Дридл приказал вывести майора Дэнби на улицу и расстрелять, в выпученных глазах этого человека навсегда запечатлелись изумление и ужас. Йоссариану было жаль этого мягкого, совестливого пожилого идеалиста: он всегда жалел людей, чьи недостатки были не очень велики.

С подчеркнутым дружелюбием Йоссариан сказал:

- Дэнби, как вы можете работать с такими людьми, как Кэткарт и Корн? Неужели вас не тошнит от них?

- Я стараюсь об этом не думать, - откровенно признался майор Дэнби. - Я пытаюсь думать только о великой цели и не думать, что они с моей помощью греют руки. Я стараюсь делать вид, что сами по себе эти люди большой роли не играют.

- А вот моя беда, знаете, в том, - задумчиво и доверительно проговорил Йоссариан, скрестив руки на груди, - что между мною и моими идеалами почему-то всегда встают шейскопфы, пеккемы, корны и кэткарты.

- Не надо о них думать, - убежденно посоветовал майор Дэнби. - Нельзя допускать, чтобы эти люди обесценивали ваши духовные ценности. Нужно стать выше мелочей, смотреть не под ноги, а вперед, высоко подняв. .

Йоссариан отверг этот совет, скептически покачав головой:

- Когда я поднимаю голову, я вижу людей, набивающих мошну. Я не вижу ни небес, ни святых, ни ангелов. Я вижу только людей, набивающих мошну при каждом удобном случае, греющих руки на чужих несчастьях.

- Старайтесь не думать об атом, - твердил свое майор Дэнби. - И тогда вас это не будет беспокоить.

- О, да это, собственно, меня и не беспокоит. Беспокоит меня другое - то, что они считают меня молокососом. Они думают, что только они умники, а все прочие - дураки. И знаете, Дэнби, сейчас мне впервые пришло в голову, что, может быть, они и правы.

- Но об этом вы тоже не должны думать, - возразил майор Дэнби. - Нужно думать только о благе страны и человеческом достоинстве.

- Угу, - сказал Йоссариан.

- Поверьте мне: я знаю, что говорю. Не забывайте, что мы воюем с врагом, который в случае победы нас не пощадит.

- Знаю, - буркнул Йоссариан с неожиданным раздражением. - Видит бог, Дэнби, я честно заработал свой орден, и вовсе не важно, какими мотивами они при этом руководствовались. Я сделал семьдесят этих проклятущих боевых вылетов. Так что можете не рассказывать мне, что я должен воевать за родину. Я только и делал, что сражался за родину.

- Но война еще не кончилась. Немцы приближаются к Антверпену.

- Все равно через несколько месяцев немцам каюк. А через несколько месяцев после этого и японцам крышка. И если я теперь загублю свою жизнь, то уже не ради родины, а ради Кэткарта и Корна. Нет уж, увольте, я зачехляю свой бомбовый прицел. Отныне я думаю только о собственной шкуре.

Майор Дэнби снисходительно улыбнулся:

- Послушайте, Йоссариан, а что, если все начнут рассуждать подобным образом?

- Если бы я рассуждал иначе, я был бы последним кретином. - Усевшись попрямее, Йоссариан продолжал: - Знаете, у меня такое странное чувство, будто, однажды я уже вел с кем-то точно такой же разговор. Это - как у капеллана, которому всегда чудится, что когда-то он бывал уже в той или иной ситуации.

- Капеллану хочется, чтобы вы не возражали против отправки домой, - заметил майор Дэнби.

- А-а, ну его к чертям!

Майор Дэнби сокрушенно покачал головой:

- Вы знаете, он боится, что повлиял на ваше решение.

- Он тут ни при чем. Знаете, что я мог бы сделать? Я мог бы остаться здесь, на госпитальной койке, и вести растительный образ жизни. Я мог бы блаженствовать здесь, и пускай другие принимают за меня решения.

- Нет, решение должны принимать вы, - возразил майор Дэнби. - Человек не может жить, как растение.

- Почему же?

Глаза майора Дэнби потеплели.

- А ведь, должно быть, очень приятно жить растительной жизнью, - задумчиво проговорил он.

- Да нет, паршивое это дело, - ответил Йоссариан.

- Ну почему же? Наверное, хорошо жить без забот и сомнений, - не соглашался майор Дэнби. - Я бы, пожалуй, с удовольствием согласился жить растительной жизнью и никогда не принимать никаких важных решений.

- А каким бы растением вы хотели быть?

- Ну, скажем, огурчиком или морковкой.

- Каким огурчиком - свежим, зеленым или с гнильцой?

- Свежим, конечно.

- Едва вы поспеете, вас сорвут, порежут на кусочки и сделают из вас салат. Майор Дэнби сник.

- Ну тогда - самым никудышным огурчиком.

- Тогда вас оставят гнить на грядке, вы удобрите собой почву, и на этом месте потом вырастут полноценные огурцы.

- Нет, пожалуй, я не хочу вести растительный образ жизни, - печально сказал майор Дэнби.

- Скажите, Дэнби, может, мне и в самом деле не возражать против отправки домой? - уже серьезно спросил Йоссариан.

Майор Дэнби пожал плечами:

- В этом - ваш путь к спасению.

- Я себя не спасу, Я себя потеряю, Дэнби, Вам бы следовало это знать.

- У вас будет все, что душе угодно.

-- А мне нужно совсем немного, - ответил Йоссариан и вдруг в припадке неожиданной ярости и отчаяния стукнул кулаком по матрацу: - Черт побери, Дэнби! В этой войне погибли мои друзья. Я не могу вступать в сделку. Жаль, что эта девка меня не зарезала: это был бы самый разумный выход из положения.

- Значит, по-вашему, лучше отправиться в тюрьму?

- А вы бы согласились, если бы вас отправили домой?

- Конечно, согласился бы, - убежденно заявил майор Дэнби. - Ну конечно, согласился бы, - объявил он через мгновение, но уже не столь твердым тоном и после нескольких секунд мучительных размышлений выдавил из себя:

- Да, пожалуй, будь я на вашем месте, я бы согласился на отправку домой. - Он досадливо помотал головой и, страдальчески сморщившись, выпалил: - О да, я наверняка бы согласился, чтобы меня отправили домой. Но я такой ужасный трус, что вряд ли мог очутиться на вашем месте.

- Ну, а допустим, вы не были бы трусом, - спросил Йоссариан, не сводя с него пристального взгляда. - Допустим, у вас хватило бы мужества не подчиниться начальству...

- Тогда я бы не позволил, чтобы они отослали меня домой! - торжественно, с нескрываемой радостью провозгласил майор Дэнби. - И уж наверняка не позволил бы им предать меня военно-полевому суду.

- Значит, вы продолжали бы летать на задания?

- Нет, разумеется, нет. Это была бы полная капитуляция. Ведь меня могли бы убить.

- Следовательно, вам оставалось бы только сбежать? Майор Дэнби приготовился было гордо возразить и вдруг неожиданно запнулся - его полуотвисшая челюсть захлопнулась. Он устало поджал губы:

- Что же это получается? Выходит, и у меня тоже не было бы никакого выхода?

Он снова забеспокоился, лоб у него покрылся испариной, а глаза навыкате заблестели. Теперь, потерпев поражение, он скрестил свои мягкие руки на коленях и, почти не дыша, понуро уставился в пол. Густые косые тени падали в окно. Йоссариан наблюдал за майором с видом победителя. Оба не пошевелились, когда с улицы донесся шум подъезжающей машины и послышались торопливые шаги, приближавшиеся к зданию.

- Отчего же, у вас был бы выход. Вам мог бы помочь Милоу, - заметил Йоссариан. - Он влиятельней полковника Кэткарта. Он мне кое-чем обязан.

Майор Дэнби покачал головой и безучастно сказал:

- Милоу и полковник Кэткарт теперь друзья-приятели. Милоу произвел полковника Кэткарта в вице-президенты синдиката и обещал ему после войны большой пост.

- Ну тогда нам поможет Уинтергрин! - воскликнул Йоссариан. - Он ненавидит их обоих и придет в ярость, когда узнает, что они спелись.

Майор Дэнби опять уныло покачал головой:

- Милоу и экс-рядовой первого класса Уинтергрин на прошлой неделе объединились. Теперь они партнеры по фирме "М. и М. ".

- Стало быть, у нас не осталось никакой надежды, а?

- Никакой.

- Совсем никакой?

- Да, совсем никакой, - подтвердил майор Дэнби. Помолчав, он снова поднял глаза, осененный какой-то смутной идеей: - Может быть, было бы гораздо лучше, если бы они нас... исчезли, как других, тем самым освободив нас от этого невыносимого бремени?

Йоссариан сказал: "Нет". Майор Дэнби согласился, меланхолически кивнув головой, и снова опустил глаза. Положение казалось безвыходным, как вдруг в коридоре загрохотали шаги: капеллан, голося что есть мочи, ворвался в палату и сообщил сногсшибательную новость относительно Орра. Капеллана так распирало от радостного возбуждения, что в первые минуты он нес какую-то несуразицу. В глазах его сверкали слезы. Йоссариан наконец понял и, издав фантастический вопль, выпрыгнул из кровати.

- В Швеции? - вскричал он.

- Орр! - крикнул капеллан.

- Орр? - закричал Йоссариан.

- В Швеции! - ликующе кричал капеллан, гоголем расхаживая по палате. - Это чудо, скажу я вам! Чудо! Я снова верю в бога! Правда, верю. Орра прибило к шведскому берегу после многодневных мытарств по морю! Это чудо!

- Черта с два его прибило! - заявил Йоссариан. Он чуть не прыгал от радости. - Его не прибило к шведским берегам. Он доплыл туда сам на плоту! Он греб к Швеции и догреб! На веслах добрался до Швеции!

- На веслах?

- Он все это заранее спланировал. Он сознательно держал путь в Швецию.

- Ну это неважно, - продолжал капеллан с тем же пылом. - Все равно - это чудо, чудо человеческого ума и выносливости. Ну здорово! - Капеллан схватился обеими руками за голову, корчась от смеха. - Вы представляете себе эту картину? - изумленно воскликнул он. - Пред- ставляете, как он ночью плывет на желтом плотике через Гибралтарский пролив с крошечным голубым веслом?..

- И с удочкой, которая тянется за ним. Всю дорогу до Швеции он жует треску, а днем угощается чаем...

- Я вижу его как живого! - закричал капеллан. Он перевел дыхание и снова возликовал: - Это чудо человеческого упорства, скажу я вам!

- Он с самого начала предусмотрел все, до последней мелочи! - торжествовал Йоссариан. - Дэнби, вы болван! В конце концов, надежда есть. Разве вы не видите? Может быть, даже Клевинджер жив и спрятался где-нибудь внутри того облака, выжидая, пока можно будет выйти без всякой опаски.

- О чем вы толкуете? - спросил растерянный майор Дэнби. - О чем вы оба толкуете?

- Принесите мне дичков, Дэнби, а заодно и конских каштанов, принесите и возьмите несколько штук себе.

- Конских каштанов? Дичков? Ради бога, зачем?

- Ну конечно, чтобы засунуть за щеки. - Йоссариан в отчаянии заломил руки. - Ах, зачем я его не послушался? Почему я ему не доверял?

- Вы что, с ума посходили? - спросил майор Дэнби тревожно-растерянным тоном. - Йоссариан, скажите ради бога, о чем речь?

- Поймите, Дэнби, Орр все это спланировал. Неужели вы не понимаете, что это было запланировано от начала и до конца? Он даже нарочно устраивал, чтобы его машину подбивали, в каждом полете он отрабатывал вынужденную посадку. А я не захотел лететь с ним. Ах, почему я его не послушал? Он приглашал меня с собой, а я не полетел! Дэнби, дайте мне такие же зубы торчком, клапан форсунки и глуповато-невинную морду, чтобы никто не ожидал от меня какого-нибудь умного поступка. Мне это нужно до зарезу. Ах, почему я его не послушал! Теперь я понимаю, что он пытался мне сказать. Теперь я даже понимаю, почему та девка лупила его туфлей по башке.

- Почему? - резко спросил капеллан. Йоссариан круто обернулся и цепко схватил капеллана за грудки.

- Капеллан! Помогите мне! Пожалуйста, помогите. Принесите мне мою одежду. И побыстрей, пожалуйста. Она нужна мне сию минуту.

Капеллан рванулся было к дверям.

- Бегу, Йоссариан. Только где она, ваша форма? Где ее взять?

- Лезьте напролом и берите на испуг каждого, кто попытается вас остановить. Без формы не возвращайтесь, капеллан. Она где-то здесь, в госпитале. Хоть раз в жизни добейтесь своего!

Капеллан решительно распрямил плечи и стиснул челюсти.

- Не беспокойтесь, Йоссариан. Я добуду вашу форму. Но все-таки скажите, пожалуйста, почему эта девица колотила Орра туфлей по голове?

- Потому что он предложил ей деньги - вот почему! Но, должно быть, она колотила его не очень сильно, раз он смог добраться до Швеции. Капеллан, найдите мою форму, чтобы я мог выбраться отсюда. Спросите у сестры Даккит. Она поможет вам. Она пойдет на все, лишь бы избавиться от меня.

- Куда это вы собираетесь? - тревожно спросил майор Дэнби, после того как капеллан пулей выскочил из палаты. - Что вы намереваетесь делать?

- Бежать! - ликуя, отчеканил Йоссариан, расстегивая верхние пуговицы пижамы.

- О, только не это, - застонал майор Дэнби и провел ладонью по вспотевшему лицу. - Вам нельзя бежать. Куда вы убежите? Вам некуда податься.

- В Швецию.

- В Швецию? - с изумлением воскликнул майор Дэнби. - Вы собираетесь бежать в Швецию? Вы не в своем уме!

- Но Орр ведь убежал.

- Нет, нет, нет и еще раз нет! - взмолился майор Дэнби. - Нет, Йоссариан, вам туда ни за что не добраться. Вы не сможете добраться до Швеции. Вы ведь даже грести не умеете.

- Но я смогу добраться до Рима, если вы будете держать язык за зубами и поможете мне пристроиться на попутный самолет. Обещаете?

- Но вас же найдут, - с пеной у рта стал доказывать майор Дэнби. - Доставят обратно и накажут еще более сурово.

- Ну, на этот раз им придется здорово попотеть, чтобы поймать меня.

- Не беспокойтесь, ради такого случая они попотеют. Но даже если они не найдут вас, подумайте, какая жизнь вас ожидает. Вы всегда будете одиноки, в вечном страхе, что вас кто-нибудь выдаст. Ведь никто же не станет на вашу сторону.

- Я и сейчас так живу.

- Но вы не можете наплевать на ваши обязанности по отношению к людям, - упорствовал майор Дэнби. - Это будет негативным шагом. Это значит - уклониться от морального долга.

Йоссариан разразился жизнерадостным хохотом.

- Я не убегаю от своих обязанностей. Я бегу навстречу своим обязанностям. Если человек бегством спасает свою жизнь, то в этом нет ничего негативного. Вы же знаете, кто на самом деле уклоняется от своего морального долга? Ведь знаете же, а, Дэнби? Уж никак не мы с Орром.

- Капеллан, пожалуйста, поговорите с ним, прошу вас! Он намеревается дезертировать. Он хочет бежать в Швецию.

- Великолепно! - весело вскричал капеллан и с гордостью бросил на кровать наволочку, набитую одеждой Йоссариана. - Вперед, в Швецию, Йоссариан! А я останусь здесь и вынесу все до конца. Да, я буду стойким. При каждом удобном случае я буду шпынять и подкалывать полковника Кэткарта и подполковника Корна. Я буду изводить даже самого генерала Дридла.

- Генерал Дридл убыл, - напомнил Йоссариан, торопливо натягивая брюки и запихивая в них концы рубахи. - Вместо него генерал Пеккем.

- Тогда я буду изводить генерала Пеккема н даже генерала Шейскопфа, - петушился капеллан. - А знаете, что я еще хочу сделать? При первой же встрече с капитаном Блэком я двину ему по носу. Да, да, я намерен дать ему по морде. Причем я это сделаю у всех на глазах, чтобы он не смог дать мне сдачи.

- Вы, кажется, оба лишились рассудка! Послушайте, Йоссариан... - волновался майор Дэнби.

- Чудо, свершилось чудо, уверяю вас! - провозгласил капеллан и схватив майора Дэнби за руку, закружился вокруг него, раздвинув локти, точно собирался танцевать вальс. - Настоящее чудо! Если Орр смог добраться до Швеции, значит, я еще тоже смогу отпраздновать победу над полковником Кэткартом и подполковником Корном. Только б у меня хватило стойкости!

- Будьте любезны, капеллан, заткнитесь, - вежливо попросил майор Дэнби, освобождаясь из объятий капеллана. Носовой платок его снова запорхал над потным лбом. Майор склонялся над Йоссарианом, который в это время потянулся за ботинками. - Ну а как же быть с полков- ником?..

- Меня это больше не волнует.

- Но ведь это практически может...

- Пусть они оба катятся к чертовой матери!

- Но ведь это практически может оказаться им на руку, - упорно стоял на своем майор Дэнби. - Об этом вы подумали?

- Пусть эти мерзавцы благоденствуют. Все, что я могу сделать, - ошарашить их своим побегом. Теперь я отвечаю только за самого себя, Дэнби. Я должен отправиться в Швецию.

- Вы никогда этого не сделаете. Это невозможно. Даже географически невозможно отсюда попасть в Швецию.

- Ну и черт с ним, Дэнби, я это знаю. По крайней мере я хоть попытаюсь. В Риме живет одна малышка, мне хотелось бы спасти ее. Если мне удастся ее найти, я возьму ее с собой в Швецию. Так что, как видите, я не такой уж эгоист.

- Но это полное безумие. Совесть будет вечно терзать вас.

- Бог с ней, с совестью, - рассмеялся Йоссариан. - Жить без острых ощущений просто неинтересно, верно, капеллан?

- При первой же встрече я дам капитану Блэку в морду, - хорохорился капеллан и провел по воображаемому противнику два коротких удара слева и довольно неуклюжий крюк справа. - Вот таким манером.

- Но вы подумали о позоре, которым вы себя покроете? - допытывался майор Дэнби.

- Э-э... какой там позор! Большего позора, чем сейчас, быть не может. - Йоссариан туго затянул шнурки на втором ботинке и вскочил на ноги. - Ну, Дэнби, я готов. Так я жду ответа! Вы будете держать язык за зубами и пристроите меня на попутный самолет?

Молча, со странной, печальной улыбкой майор Дэнби рассматривал Йоссариана. Он перестал потеть и казался совершенно спокойным.

- Ну а что вы будете делать, если я действительно попытаюсь вас задержать? - спросил он с грустной усмешкой. - Изобьете меня?

Йоссариан удивленно поднял брови.

- Разумеется, нет. Как у вас повернулся язык сказать такое?

- Я вас изобью, - похвастался капеллан, продолжая бой с тенью. Приплясывая, он приблизился вплотную к майору Дэнби. - И вас излуплю, и капитана Блэка, и, может быть, самого капрала Уиткома. А что, правда, здорово будет, если вдруг окажется, что мне не надо больше бояться капрала Уиткома?

- Значит, вы собираетесь задержать меня? - спросил Йоссариан и посмотрел на майора Дэнби долгим, пристальным взглядом.

Майор Дэнби ускользнул от капеллана и на секунду задумался.

- Нет, разумеется, нет, - выпалил он и вдруг замахал обеими руками, торопливо указывая на дверь. - Ах, разумеется, я не стану вас задерживать. Идите, бога ради, скорей! Вам деньги нужны?

- У меня немного есть.

- Ну вот вам еще немного. - С лихорадочной готовностью майор Дэнби сунул Йоссариану толстую пачку итальянских банкнот и обеими руками сжал его руку - то ли для того, чтобы унять дрожь в собственных пальцах, то ли для того, чтобы приободрить Йоссариана.

- До свидания, Йоссариан, - сказал капеллан. - Желаю удачи. Я останусь здесь и буду держаться до конца. Мы встретимся, когда отгремят залпы сражений.

- Пока, капеллан. Спасибо вам, Дэнби.

- Ну, как настроение, Йоссариан?

- Превосходное. А впрочем, нет, я здорово побаиваюсь.

- Это хорошо, - сказал майор Дэнби. - Это значит, что вы живы. Вам предстоит нешуточное дело.

- Да уж веселого мало, - согласился Йоссариан.

- Именно это я и хочу сказать, Йоссариан. Вам придется держать ухо востро. С утра до вечера и с вечера до утра. Чтобы изловить вас, они обшарят небеса и землю.

- Я буду держать ухо востро.

- Вам придется петлять и прыгать, как зайцу.

- Что ж, буду петлять и прыгать, как заяц.

- Прыгайте! - закричал майор Дэнби.

Йоссариан прыгнул. Рванулся - и был таков.

Содержание