Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

11. Капитан Блэк

Первым об этом узнал капрал Колодный, принявшие телефонограмму из штаба авиаполка. Новость потрясла его настолько, что он тут же на цыпочках пересек палатку разведотдела и испуганным шепотом передал сообщение капитану Блэку. Тот мирно клевал носом, положив на стол голенастые ноги.

Капитан Блэк вспыхнул, подобно магнию.

- Болонья? - закричал он в полном восторге. - Великолепно, будь я проклят? - Он громко расхохотался. - Неужто Болонья? - Он снова засмеялся и затряс головой в радостном изумлении. - Ну, парень, мне просто не терпится увидеть морды этих мерзавцев, когда они услышат, что им лететь на Болонью. Ха-ха-ха!

С тех пор как майор Майор обвел его вокруг пальца и получил должность командира эскадрильи, капитан Блэк впервые смеялся так весело и так искренне. Сдерживая ликование, он неторопливо вышел из-за стола и подошел поближе к барьеру: ему хотелось получить максимум удо- вольствия при виде летчиков, когда они придут за комплектами карт и узнают, что их ждет.

- Да, да, субчики, вы не ослышались - Болонья! - отвечал он пилотам, которые недоверчиво переспрашивали, действительно ли их ждет Болонья. - Ха-ха-ха! Язви вас в печенку, мерзавцы! Ну теперь-то вы влипли.

Капитан Блэк вышел из палатки, желая насладиться тем эффектом, который произведет новость на всех офицеров и сержантов. Они уже собрались со своими бронекостюмами у четырех грузовиков, стоявших в центре расположения эскадрильи.

Капитан Блэк был высокий, поджарый, унылый, апатичный и раздражительный человек. Он брил свое бледное, заостренное книзу лицо раз в три-четыре дня, и, как правило, над его верхней губой торчала рыжевато-золотистая щетина. Сцена, разыгравшаяся у входа в палатку, не обманула его лучших ожиданий. Все лица вокруг разом одеревенели. Капитан Блэк плотоядно ухмылялся, приговаривая: "Язви вас в печенку!"

После гибели над Перуджей майора Дулута, когда капитан Блэк чуть было не занял место командира, приказ о налете на Болонью оказался самым праздничным событием в его жизни. Получив известие о гибели майора Дулута, капитан Блэк едва не запрыгал от радости. Хотя прежде он никогда всерьез не задумывался о возможности стать строевым командиром, теперь он сразу сообразил, что по логике вещей именно ему предназначено стать преемником майора Дулута. В эскадрилье он занимался такой тонкой работой, как разведка, и, следовательно, считал себя самым проницательным человеком во всей части. Правда, в отличие от майора Дулута и командиров других эскадрилий, капитан Блэк не участвовал в боевых операциях, но зато в его пользу можно было привести другой, довольно веский аргумент: поскольку его жизнь не подвергалась опасности, он мог занимать свой пост столь долго, сколь родина нуждалась в его услугах. Чем больше капитан Блэк размышлял над этим, тем более неизбежным казалось ему новое назначение. Требовалось только, чтобы кто-то быстренько замолвил за него нужное словцо в нужном месте. Он поспешил к себе в кабинет, чтобы наметить план действий. Усевшись на вращающемся стуле, забросив ноги на стол и смежив веки, он дал волю воображению: он видел себя в роли командира эскадрильи, и зрелище это было прекрасно!

Капитан грезил, а полковник Кэткарт действовал, и капитан Блэк был потрясен скоростью, с которой, как казалось ему, майор Майор обвел его вокруг пальца.

Узнав о назначении майора Майора, Блэк был не только ошарашен, но и глубоко уязвлен и не пытался этого скрыть. Когда его друзья, офицеры административной службы, выразили удивление по поводу того, что выбор полковника Кэткарта пал на майора Майора, капитан Блэк невнятно пробормотал, что вообще в части происходят занятные вещи. Затем офицеры стали строить догадки, имеет ли политическое значение сходство майора Майора с Генри Фонда, и капитан Блэк заявил, что майор Майор на самом деле и есть не кто иной, как Генри Фонда. А на замечание друзей насчет некоторых странностей майора Майора капитан Блэк объявил, что майор Майор - коммунист.

- Они просачиваются повсюду! - провозгласил капитан Блэк воинственно. - Вы, друзья, если желаете, можете сидеть сложа руки и заниматься попустительством. Но я не намерен сидеть сложа руки. Отныне я заставлю каждого сукина сына, который переступит порог разведотдела, подписать "присягу о лояльности". Но этому мерзавцу майору Майору я подписать не дам, даже если он этого очень захочет.

На следующее утро славный крестовый поход за принятие "присяги, о лояльности" был в полном разгаре. Во главе его, охваченный энтузиазмом, стоял капитан Блэк. Идея оказалась действительно плодотворной. Весь сержантский и офицерский состав должен был подписать одну "присягу о лояльности" перед получением планшеток из разведотдела, другую - перед получением на стаде бронекостюмов и парашютов. Третью "присягу о лояльности" нужно было принести лейтенанту Балкинктону, начальнику автороты, чтобы получить разрешение на проезд в грузовике от палаточного городка до летного поля. "Присяга о Лояльности" подстерегала людей за каждым углом. Ее приходилось подписывать, чтобы получить денежное довольствие в финчасти или летный паек. Даже стрижка и бритье у парикмахера-итальянца не обходились без этой процедуры. Каждый офицер, поддержавший славный крестовый поход, как бы соперничал с капитаном Блэком в патриотизме. И капитан сутки напролет ломал себе голову, как превзойти прочих. В преданности родине он не желал знать себе равных. Когда другие офицеры, следуя его примеру, составили свои "присяги о лояльности", он пошел еще дальше и заставил каждого сукина сына, который приходил к нему в разведотдел, подписывать по две "присяги о лояльности", затем по три, а потом и по четыре. Вскоре он ввел новшество - подписывать "присягу о лояльности" с последующим исполнением "Звездного флага". Сначала пели хором по одному разу, затем по два, по три и, наконец, по четыре раза. Стоило капитану Блэку оставить своих соперников позади, как он презрительно отчитывал их за то, что они не следуют его примеру. А когда они следовали его примеру, он умолкал и ломал голову над новыми стратегическими планами, дабы снова получить возможность презрительно отчитывать своих сослуживцев за отставание.

Не понимая, как все это могло случиться, летный состав эскадрильи вдруг обнаружил, что офицеры административной службы, призванные обслуживать летный состав, вдруг подмяли его под себя. Изо дня в день пилотов запугивали, оскорбляли, изводили и шпыняли. Когда они осмеливались протестовать, капитан Блэк отвечал, что лояльный гражданин не должен возражать против принятия "присяги о лояльности". Каждому, кто ставил под сомнение эффективность "присяги о лояльности", он отвечал, что человек, поклявшийся в верности своей родине, обязан с гордостью присягать столько раз, сколько от него потребуют. А тем, кто ставил под вопрос нравственную сторону дела, он отвечал, что "Звездный флаг" - величайшее музыкальное произведение всех времен. Чем больше "присяг о лояльности" подписал человек, тем более он лоялен, - для капитана Блэка это было ясно как божий день. И он заставлял капрала Колодного с утра до ночи проставлять под при- сягами "Капитан Блэк" на тот случай, если потребуется доказать, что он - самый лояльный гражданин во всей эскадрилье.

- Главное - заставить присягать их без передышки, - объяснял он своей когорте. - Вникают они в смысл присяги или нет, не имеет значения. Ведь заставляют же ребятишек присягать на верность, когда они даже не знают, что такое присяга и верность.

Капитану Пилтчарду и капитану Рену славный крестовый поход за принятие "присяги о лояльности" был нужен, как собаке пятая нога, ибо эти процедуры до предела усложняли комплектование экипажей перед боевыми вылетами. Вся эскадрилья с утра до вечера занималась прися- ганием, подписанием и хоровым пением, и теперь, чтобы отправить самолет на задание, требовалось намного больше времени, чем прежде. Срочные боевые вылеты стали вообще невозможны, но оба капитана, Пилтчард и Рен, были слишком робки, чтобы дать отпор капитану Блэку, рьяно и неукоснительно проводившему в жизнь доктрину "каждодневного подтверждения". Эта лично им изобретенная доктрина имела целью выявить и изловить всякого, кто утратил лояльность за день, истекший с момента подписания предыдущей "присяги о лояльности". Видя, как капитаны Пилтчард и Рен мечутся в поисках выхода из труднейшей ситуации, капитан Блэк решил помочь им советом. Он явился к ним во главе делегации единомышленников и сухо предложил, чтобы, прежде чем давать разрешение на вылет, они сами заставляли каждого подписы- вать "присягу о лояльности".

- Разумеется, как хотите, - подчеркнул капитан Блэк, - никто не собирается на вас давить. Но учтите, командиры других эскадрилий заставляют всех принимать "присягу о лояльности", и ФБР может показаться, что вам двоим просто наплевать на свою родину, раз вы не считаете нужным требовать от подчиненных принятия присяги. Ну что ж, если вы не боитесь скверной репутации - дело ваше, других это не касается. Нам хотелось только помочь вам.

Милоу подобные разговоры не убедили, и он категорически отказался не кормить майора Майора, даже если майор Майор и коммунист, в чем, правда, Милоу в глубине души сомневался. Милоу по своей натуре был противником любых нововведений, которые угрожали нормальному ходу деловых операций. Он твердо стоял на своих позициях и наотрез отказался принимать участие в великом крестовом походе за принятие "присяги о лояльности". Капитан Блэк пожаловал к нему во главе целой делегации.

- Национальная оборона - наше общее дело, - сказал капитан Блэк в ответ на возражения Милоу. - Вся эта программа добровольная, не забудьте это, Милоу. Летчики не обязаны, если они не желают, принимать "присягу о лояльности". Но вы, Милоу, можете нам помочь, если начнете морить голодом тех, кто увиливает от принятия присяги. Это вроде "уловки двадцать два". Понимаете? Надеюсь, вы не против "уловки двадцать два"?

Доктор Дейника был тверд, как кремень:

- Почему вы так уверены, что майор Майор - коммунист?

- Потому что никто не слышал, чтобы он это отрицал, пока мы не обвинили его в принадлежности к коммунистической партии. И. пока что никем не замечено, чтобы он подписал хоть одну из наших "присяг о лояльности".

- Так вы же ему и не предлагали.

- Конечно, не предлагали, - ответил капитан Блэк и пояснил: - Тогда бы весь наш крестовый поход пошел насмарку. Послушайте, если вы не хотите, вы не обязаны сотрудничать с нами. Но подумайте, что получается: мы будем стараться изо всех сил, а вы, как только Милоу почти уморит голодом майора Майора, начнете оказывать командиру эскадрильи медицинскую помощь? Интересно, что подумают в штабе полка о человеке, который подрывает всю нашу программу обеспечения безопасности? Скорее всего, вас переведут на Тихий океан.

Доктор Дейника поспешно капитулировал:

- Ладно. Я скажу Гэсу и Уэсу, и они сделают все, что вы пожелаете.

В штабе авиаполка полковник Кэткарт не без удивления наблюдал за тем, что происходит в эскадрилье.

- Весь шум поднял этот идиот Блэк в угаре патриотизма, - доложил Кэткарту подполковник Корн с улыбкой. - Думаю, вам стоило бы ему малость подыграть: ведь именно вы назначили майора Майора командирам эскадрильи.

- Нет уж, это была ваша идея, - возразил полковник Кэткарт оскорбленным тоном. - И прошу на меня не наговаривать.

- Кстати, это была весьма неплохая идея, - ответил подполковник Корн. - Тем самым мы избавились от одного лишнего майора в эскадрилье: он был у вас как бельмо на глазу. Не беспокойтесь, полковник, все скоро войдет в свою колею. Наша задача номер один - направить капитану Блэку письмо с выражением полнейшей поддержки. Будем надеяться, что он выдохнется прежде, чем успеет серьезно навредить. - И тут подполковника Корна осенило: - Послушайте, вы не допускаете, что этот безумец постарается вытряхнуть майора Майора из его трейлера?..

- Наша задача номер два заключается в том, чтобы вытурить майора Майора из его трейлера, - решительным тоном заявил капитан Блэк. - Я бы с удовольствием выгнал вон его жену и детей, но это не в моих силах: у него нет жены и детей. Поскольку мы можем делать только то, что мы можем делать, - вытурим его самого. Кто ведает размещением людей в палатках?

- Он сам.

- Вот видите! - закричал капитан Блэк. - Коммунисты просочились повсюду! Ну нет, я этого терпеть не намерен! Я доложу самому майору де Каверли! Я заставлю Милоу поговорить с майором, как только он вернется из Рима!

Капитан Блэк питал безграничную веру в мудрость, власть и справедливость майора де Каверли, хотя сам он с ним никогда не говорил: на это у него не хватало смелости. Поэтому он поручил Милоу вести переговоры с майором де Каверли и нетерпеливо дожидался, когда этот штабной офицер вернется из Рима. Вместе со всей эскадрильей капитан Блэк относился с глубоким почтением и благоговейным трепетом к величественному седовласому майору де Каверли с лицом, будто высеченным из камня, и осанкой Иеговы.

Наконец майор де Каверли вернулся из Рима. Он вернулся с поврежденным глазом, прикрытым кусочком целлулоида, и одним ударом прикончил славный крестовый поход. Майор де Каверли вошел в столовую, преисполненный сурового достоинства. Когда он обнаружил, что на его пути к завтраку стоит стена офицеров, дожидающихся своей очереди, чтобы подписать "присягу о лояльности", единственный глаз майора свирепо сверкнул. В дальнем конце зала, у буфетной стойки, офицеры, пришедшие в столовую несколько раньше, держали в одной руке на весу подносы с тарелками, а другой отдавали честь флагу, перед тем как получить разрешение сесть за стол. А за столами группа, прибывшая еще раньше, распевала хором "Звездный флаг", дабы получить допуск к соли, перцу и горчице. Гул голосов начал медленно стихать, когда озадаченный майор де Каверли, заметив нечто из ряда вон выходящее, застыл в дверях и неодобрительно нахмурился. Он решительно двинулся вперед, глядя прямо перед собой, и стена офицеров расступилась перед ним, как Красное море перед пророком Моисеем. Ни на кого не глядя, он железным шагом прошествовал к раздаточному окну и громким голосом, в котором слышались старческая хрипотца и древнее аристократическое происхождение, властно произнес:

- Па-апрашу пожрать!

Вместо того, чтобы тут же удовлетворить это требование, майору подали на подпись "присягу о лояльности". Поняв, что ему предлагают, майор де Каверли с величественным негодованием смахнул бумажку со стола. Его здоровый глаз ослепительно вспыхнул от ярости и презре- ния, а морщинистое стариковское лицо потемнело от неописуемого гнева.

- Па-апрашу пожрать. Слышите? - рявкнул он. Голос его прокатился по притихшей столовой, как эхо дальнего грома.

Капрал Снарк побледнел и затрепетал. Он посмотрел на Милоу, моля о помощи. Несколько ужасных мгновений в столовой стояла могильная тишина. Затем Милоу утвердительно кивнул головой:

- Дайте ему поесть.

Капрал Снарк начал передавать майору де Каверли тарелку за тарелкой. Майор де Каверли с полным подносом в руках повернул от раздаточного окошка и вдруг остановился, заметив группу офицеров, уставившихся на него с безмолвной просьбой во взоре. Голосом, полным праведного гнева, майор де Каверли прогремел:

- Дать всем пожрать!

- Дать всем пожрать, - как эхо, откликнулся Милоу с радостным облегчением, и славный крестовый поход за принятие "присяги о лояльности" на этом закончился.

Капитан Блэк был глубоко огорчен таким предательским ударом в спину, да еще от столь высокопоставленного человека, на поддержку которого он так рассчитывал. Майор де Каверли обманул его надежды.

- О, меня это нисколько не волнует, - весело отвечал капитан Блэк каждому, кто приходил к нему со словами утешения. - Мы свою задачу выполнили. Нашей целью было добиться, чтобы нас боялись те, кого мы не любим, и открыть людям глаза на опасность, которую представляет собой майор Майор. И мы, безусловно, добились и того, и другого. Мы и не собирались давать майору на подпись "присягу о лояльности", поэтому вовсе не важно, получили мы от него эту подпись или нет.

Глядя, как все, кого он не любит в эскадрилье, напуганы жуткой и бесконечной великой осадой Болоньи, капитан Блэк с щемящей тоской в груди припоминал старое доброе время своего крестового похода за принятие "присяги о лояльности", когда он был большим человеком, когда даже такие шишки, как Милоу Миндербиндер, доктор Дейника и Пилтчард с Реном, трепетали при его приближении и валялись у него в ногах.

Желая доказать новичкам, что он когда-то был большим человеком, капитан Блэк постоянно носил при себе благодарственное письмо от полковника Кэткарта.

12. Болонья

Фактически не капитан Блак, а сержант Найт дал толчок чудовищной панике. Услыхав о том, что цель - Болонья, он молча спрыгнул с грузовика и побежал получать дополнительно еще два летных бронекостюма. За ним следом на парашютный склад устремились остальные. Первые шли гуськом, понурив головы, но уже через несколько минут вся эскадрилья, как обезумевшее стадо, мчалась за дополнительными бронекостюмами.

- Эй, что происходит? - нервно спросил Малыш Сэмпсон. - Неужели над Болоньей придется так туго?

Нейтли, сидевший на полу грузовика в состоянии, близком к трансу, нахмурился, уткнул лицо в ладони и ничего не ответил.

Сержант Найт создал панику, но нервотрепка еще больше усилилась оттого, что вылет несколько раз откладывался. Когда летчики уже рассаживались по машинам, прибыл джип и привез сообщение, что в Болонье идет, дождь и вылет временно отменяется. На Пьяносе тоже шел дождь. Вернувшись в расположение эскадрильи, летчики столпились под навесом у палатки разведотдела и до самого вечера тупо глазели на карту, где четко выделялась линия фронта. Разговор был один - о том, что спасения, как ни крути, ждать неоткуда. Узкая красная тесьма, прикнопленная к карте материка, наглядно подтверждала. что сухопутные силы в Италии застряли в сорока двух милях к югу от объекта атаки. Быстро преодолеть это расстояние и захватить город танки и пехота были не в состоянии. Ничто не могло спасти эскадрилью на Пьяносе от налета на Болонью. Капкан захлопнулся.

Оставалась единственная надежда на то, что дождь никогда не прекратится, но его была слабая надежда: все понимали, что дождь рано или поздно кончится. Правда, когда кончался дождь на Пьяносе, лило в Болонье. Когда переставало лить в Болонье, возобновлялся дождь на Пья- носе. Когда дождя не было ни там, ни тут, начинали происходить странные, необъяснимые вещи, такие, например, как эпидемия диарреи или таинственное изменение линии фронта на карте.

В течение первых шести дней людей четырежды собирали, инструктировали и отсылали обратно. Однажды уже поднялись в воздух и построились в боевые порядки, но с командно-диспетчерского пункта приказали идти обратно на посадку. Чем дольше лил дождь, тем сильнее все взвинчивались. Чем сильнее взвинчивались, тем горячее молились, чтобы дождь не переставал. Всю ночь напролет люди смотрели в небо и приходили в отчаяние, когда проглядывали звезды. Весь день напролет они изучали изгибы линии фронта на большой карте Италии. Карта болталась на фанерном стенде и надувалась от ветра, как парус. Когда начинался дождь, стенд переставляли под навес палатки разведотделения. Алая сатиновая ленточка обозначала передовые позиции союзнических сухопутных войск на всем итальянском материке.

Наконец как-то утром дождь сразу кончился - и на Пьяносе, и в Болонье. Взлетная полоса стала подсыхать. Чтобы затвердеть, ей требовались полные сутки. Небо оставалось безоблачным. Нервное напряжение, в котором находились летчики, перешло в ненависть. Сначала возненавидели пехоту за то, что у нее не хватает силенок захватить Болонью. Затем возненавидели линию фронта как таковую. Часами летчики простаивали у карты, не сводя глаз с красной сатиновой тесьмы, люто ненавидя ее за то, что она не поднимается и не захватывает Болонью. Когда наступила ночь, они собрались у стенда, и кошмарное бдение продолжалось при свете карманных фонарей. Люди сверлили линию фронта глазами, полными тоски, как будто надеялись, что от их молитв тесьма сама по себе продвинется к северу.

- Я отказываюсь в это поверить! - удивленно-протестующе воскликнул Клевинджер, обращаясь к Йоссариану. - Это возврат к древним суевериям! Они, кажется. действительно верят, что, если кто-нибудь среди ночи подойдет на цыпочках к карте и перенесет тесемку за Болонью, мы не полетим завтра на задание. Представляешь себе? Это все равно, что стучать по деревяшке или скрещивать пальцы на счастье. Мы с тобой здесь единственные, кто не сошел с ума.

Среди ночи Йоссариан постучал по деревяшке, скрестил на счастье пальцы и вышел на цыпочках из палатки, чтобы перенести алую тесьму за Болоныо.

На следующий день рано утром капрал Колодный прокрался на цыпочках в палатку капитана Блэка. влез под москитную сетку и принялся трясти капитана аа потное, костлявое плечо, покуда тот не открыл глаза.

- Зачем вы меня разбудили? - простонал капитан Блэк.

- Взяли Болонью, сэр, - сказал капрал Колодный. - Я думал, вам будет интересно узнать. Вылет отменяется?

Капитан Блэк сел на койке и принялся неторопливо скрести свои худые длинные ляжки. Вскоре он оделся я вышел из палатки, алой и небритый. Небо было ясным и теплым. Капитан Блэк равнодушно взглянул на карту: сомнений не было - Болонью взяли.

В палатке разведотделения капрал Колодный уже изымал карты Болоньи из штурманских планшеток. Капитан Блэк сел, звучно зевнул, закинул ноги на стол и позвонил подполковнику Корну.

- Зачем вы меня разбудили? - простонал подполковник Корн.

- Ночью взяли Болонью, сэр. Как вылет, отменяется?

- О чем вы толкуете, Блэк? Почему вылет отменяется?

- Потому что захватили Болонью, сэр. Разве не следует отменить вылет?

- Конечно, надо отменить. Не бомбить же своих.

- ... Зачем вы меня разбудили? - простонал полковник Кэткарт в ответ на звонок Корна.

- Взяли Болонью, - сообщил подполковник Корн, - Я думал, вам будет интересно узнать.

- Кто взял Болонью?

- Мы.

Полковник Кэткарт был вне себя от радости, поскольку он тем самым освобождался от нелегкого обязательства разбомбить Болонью и при этом нисколько не страдала его репутация героя, которую он заработал, когда добровольно вызвался послать своих людей бомбить город.

Генерал Дридл тоже был доволен взятием Болоньи, хотя и обозлился на полковника Модэса, разбудившего его, чтобы сообщить эту новость. В штабе армии были тоже довольны и решили наградить медалью офицера, взявшего город.

Поскольку офицера, взявшего город, не существовало, медалью наградили генерала Пеккема: он сам попросил себе медаль, ему давно хотелось ее нацепить.

Как только генерал Пеккем нацепил медаль, он начал требовать, чтобы перед ним ставили еще более ответственные задачи. Генерал Пеккем предложил, чтобы все боевые соединения на данном театре военных действий были переданы в распоряжение Корпуса специальной службы под командованием самого генерала Пеккема. (Таинственное и грозное название "специальная служба* (Special Service) означает всего лишь нестроевое военное учреждение, которое ведает организацией отдыха и развлечений войск. В этом весь юмор претензий генерала Пеккема. - Ред. )

"Если уж бомбежка вражеских позиций не является задачей специальной службы, то я тогда вообще не знаю, для чего на свете существует Корпус специальной службы", - частенько размышлял он вслух со страдальческой улыбкой борца за правду; улыбка эта была его верным союзником в каждом споре.

Выразив вежливое сожаление, он отклонил предложение занять строевую должность пол командованием генерала Дридла.

- Выполнять боевые задания для генерала Дридла - это не совсем то, что я имею в виду, - объяснял он снисходительно, с мягкой улыбкой. - Я, скорее, имел в виду некоторым образом заменить генерала Дридла или, скажем, стать несколько выше генерала Дридла, с тем, чтобы осуществлять общее руководство деятельностью не только генерала Дридла, но и деятельностью многих других генералов. Дело в том, что я, видите ли, наделен ярко выраженным административным талантом. Я обладаю счастливой способностью приводить самых различных людей к общему мнению.

- Он обладает счастливой способностью приводить самых различных людей к общему мнению о том, что он круглый идиот, - доверительно поведал полковник Карджилл экс-рядовому первого, класса Уинтергрину в надежде, что тот распространит эту нелестную оценку по всему штабу двадцать седьмой воздушной армии. - Если кто-то и заслуживает назначения на эту строевую должность, так это я. Кстати, это я надоумил генерала выклянчить себе медаль.

- А вы действительно рветесь в бой? - поинтересовался Уинтергрин.

- В бой? - ужаснулся полковник Карджилл. - Что вы?! Нет, нет, вы меня не поняли. Разумеется, я ничего не имею против того, чтобы лично участвовать в бою, но я, видите ли, наделен ярко выраженным административным талантом. Я тоже обладаю счастливой способностью при- водить самых различных людей к общему мнению.

- Он тоже обладает счастливой способностью приводить различных людей к общему мнению, что он - круглый идиот, - со смехом поведал Йоссариану Уинтергрин, когда прибыл на Пьяносу, чтобы выяснить, верны ли слухи насчет Милоу и египетского хлопка. - Если уж кто-нибудь и заслуживает повышения, так это я.

И действительно, не успели его перевести писарем в штаб двадцать седьмой воздушной армии, как он перемахнул через несколько ступеней лестницы чинов и званий и превратился в экс-капрала. Потом уж за громогласные и нелестные замечания в адрес вышестоящих офицеров его разжаловали в рядовые. Звучный титул экс-капрала вскружил ему голову, он почувствовал себя еще увереннее и воспылал честолюбивым желанием добиться большего.

--- Не хочешь ли приобрести у меня партию зажигалок? - спросил он Йоссариана. - Украдены прямо у квартирмейстера.

- А Милоу знает, что ты продаешь зажигалки?

- Его это теперь не волнует. Насколько я знаю, Милоу сейчас не занимается зажигалками.

- Очень даже занимается, - сказал Йоссариан. - Только его зажигалки не краденые.

- Ты так думаешь? - ответил Уинтергрин, презрительно хмыкнув. - Я продаю свою по доллару за штуку, а он - почем?

- Доллар и один цент.

Экс-рядовой первого класса Уинтергрин победоносно заржал.

- Во всем я затыкаю его за пояс, - злорадно заявил он. - Послушай-ка, а что там говорят насчет египетского хлопка, который он не знает, куда девать? Сколько он закупил его?

- Весь.

- Со всего белого света? - воскликнул Уинтергрин, хищно блеснув глазами. - Ну и кретин! Ты ведь был вместе с ним в Каире. Почему же ты его не отговорил?

- Я? - Йоссариан пожал плечами. - Я не имею на него никакого влияния. Во всем виноваты телетайпы, которые у них стоят в хороших ресторанах. Милоу прежде никогда не видел биржевого телетайпа. И вот, когда мы сидели в ресторане, поползла лента с сообщением о египет- ском хлопке. Милоу тут же попросил метрдотеля объяснить ему, что это такое. "Египетский хлопок? - улыбнулся Милоу. - Почем же продают египетский хлопок?" А потом взял да и купил весь урожай. А теперь не может продать ни клочка.

- Милоу не хватает смекалки. Я могу сбыть огромное количество хлопка на черном рынке.

- Милоу без тебя знает, какова ситуация на черном рынке. Там нет спроса на хлопок.

- Но там есть спрос на предметы медицинского снабжения. Можно накрутить на деревянную зубочистку клочок хлопка и продавать в розницу под видом стерильных тампонов. Он согласится продать мне хлопок, если я дам хорошую цену?

- Он не продаст тебе хлопок ни за какие деньги, - ответил Йоссариан. - Он на тебя здорово обижен за то, что ты пытаешься с ним конкурировать. И вообще он на всех обижен, в прошлую субботу всех прохватил понос, и теперь его столовую клянут на чем свет стоит. - Вдруг Йоссариан схватил Уинтергрина за руку: - Послушай, ты можешь нам помочь. Не подделаешь ли ты, на вашем штабном гектографе приказ об отмене налета на Болоныо?

Экс-рядовой первого класса Уинтергрин с презрением отодвинулся от Йоссариана.

- Мочь-то я могу, - пояснил он гордо, - но не стану. Даже не заикайся.

- Почему?

- Потому что бомбить - это ваша работа. Каждый обязан заниматься своим делом. Мое дело, если удастся, - с выгодой распродать зажигалки и скупить у Милоу часть хлопка. А ваше дело - бомбить склады с боепри- пасами в Болонье.

- Но мне не хочется подохнуть над Болоньей, - взмолился Йоссарнан. - Нас всех там убьют.

- Значит, так тому я быть, - ответил Уинтергрин. - В таких вопросах надо быть фаталистом. Бери пример с меня. Если мне суждено с выгодой распродать зажигалки и купить у Милоу по дешевке египетский хлопок, значит, так тому и быть. А если тебе суждено быть убитым над Болоньей, значит, будешь убит. Так что давай лети себе и погибай, как полагается мужчине. Мне больно это говорить тебе, Йоссариан, но ты превращаешься в хронического нытика.

Клевинджер согласился с экс-рядовым первого класса Уинтергрином, что долг Йоссариана - погибнуть при налете на Болонью, и побагровел от возмущения, когда Йоссариан признался, что это он передвинул на карте линию фронта и, стало быть, вылет отменили из-за него.

- А почему, черт возьми, я не должен был этого делать? - огрызнулся Йоссариан. Чувствуя свою неправоту, он принялся ожесточенно спорить с Клевинджером.

- Ну а что же делать пехотинцам на материке? - спросил Клевинджер с такой же горячностью, как Йоссариан, - Выходит, они обязаны подставлять себя под огонь только потому, что ты не желаешь летать? Эти люди имеют полное право на поддержку с воздуха!

- Но не обязательно на мою поддержку. Им все равно, кто расколошматит склады боеприпасов.

Секунду Клевинджер сидел с таким видом, будто ему дали пощечину.

- Поздравляю! - воскликнул он с горечью и с такой силой поджал губы, что они молочно побелели. - Трудно придумать философию более приятную для противника, чем твоя.

- Противник, - возразил Йоссарнан, тщательно взве- шивая каждое слово, - это всякий, кто желает тебе смерти, независимо от того, на чьей он стороне воюет. Стало быть, понятие "противник" включает в себя и полковника Кэткарта. И не забывай об этом: чем дольше будешь помнить, тем дольше проживешь.

Но Клевинджер забыл об этом и теперь был мертв. А в ту минуту Клевинджер был огорчен спором с Йоссарианом, и Йоссариан не осмелился признаться ему в том, что, помимо всего прочего, он, Йоссариан, повинен в повальном поносе, который повлек за собой еще одну, отнюдь не вызванную военными соображениями отсрочку налета на Болонью. Милоу, чрезвычайно удрученный тем, что кто-то еще раз отравил всю эскадрилью, примчался к Йоссариану просить помощи.

- Пожалуйста, узнай у капрала Снарка, не подбросил ли он хозяйственное мыло в картофельное пюре? - попросил он шепотом. - Капрал Снарк тебе верит и скажет правду, если ты пообещаешь не проболтаться. Как только что-нибудь у него выведаешь, тут же расскажи мне.

- Ну конечно, я подбросил в картофельное пюре хозяйственное мыло, - признался капрал Снарк Йоссариану. - Ты ведь сам меня просил. Для такого дела лучше хозяйственного мыла ничего не придумаешь.

- Он клянется богом, что ничего не знает, - вернувшись к Милоу, доложил Йоссариаи. Милоу скептически скривил губы:

- Данбэр говорит, что бога нет.

Надежды не оставалось. Через неделю каждый в эскадрилье стал походить на Заморыша Джо. Заморыш Джо не должен был лететь на Болонью и жутко вопил во сне. Джо был единственным в эскадрилье, кто в то время не страдал бессонницей. Всю ночь напролет люди, как немые привидения, бродили в потемках по дорожкам палаточного городка, попыхивая сигаретами. Днем они унылыми кучками толпились у карты, уставясь на линию фронта, или молча взирали на неподвижную фигуру доктора Дейники, сидевшего перед закрытой дверью санчасти пол страшной надписью. Они изощрялись в мрачных шутках на собственный счет и распускали чудовищные слухи об ужасах, ожидающих их на подступах к Болонье.

Однажды вечером в офицерском клубе пьяный Йоссариан бочком-бочком подобрался к подполковнику Корну и потехи ради объявил, что у немцев появились новые пушки Лепажа.

- Что это за пушки Лепажа? - полюбопытствовал подполковник.

- Новая трехсотсорокачетырехмиллиметровая клеевая пушка Лепажа, - ответил Йоссариан. - Она склеивает в воздухе целое звено самолетов.

Ошарашенный подполковник Корн резко высвободил свой локоть из цепких пальцев Йоссариана.

- Оставьте меня в покое, идиот! - исступленно заорал подполковник Корн. Он со злорадством смотрел, как Нейтли, вынырнувший из-за спины Йоссариана, оттащил Йоссариана прочь. - Кто этот лунатик?

Полковник Кэткарт довольно усмехнулся:

- Вы настояли, чтобы я наградил этого человека медалью за Феррару. А потом еще заставили произвести его в капитаны. Это послужит вам уроком.

Нейтли был легче весом, чем Йоссариан, и ему стоило большого труда дотянуть шатающегося Йоссариана через весь зал к свободному столику.

- Ты рехнулся? - испуганно шипел Нейтли. - Ведь это подполковник Корн. Ты с ума сошел!

Йоссариану хотелось выпить, и он пообещал уйти без скандала, если Нейтли принесет ему еще рюмку виски. Потом он заставил Нейтли принести еще две. Когда Нейтли в конце концов удалось заманить Йоссариана к самой двери, в клуб вошел капитан Блэк. Вода лилась по складкам его одежды, как по водосточным трубам, и он громко топал ногами, сбивая с ботинок налипшую грязь.

- Ну, черти, попались! - объявил он, ликуя, и переступил через грязную лужу, образовавшуюся у его ног. - Только что мне звонил подполковник Корн. Вы знаете, что вас ждет в Болонье? Ха-ха! Они обзавелись новой клеевой пушкой Лепажа, она склеивает в воздухе целое звено самолетов.

- Боже мой, это правда! - взвизгнул Йоссариан и в ужасе повалился на Нейтли.

- Бога нет, - спокойно заметил Данбэр, слегка пошатываясь.

- Эй, помоги мне с ним справиться! Слышишь? Надо отвести его в палатку.

- Кто сказал?

- Я сказал. Эй, ребята, смотрите - дождь.

- Придется достать машину.

- Свистнем машину у капитана Блэка, - сказал Йоссариан, - я всегда так делаю.

- Теперь никакую машину не украдешь. С тех пор как ты начал угонять все машины подряд, никто не оставляет ключей от зажигания.

- Залезайте, - пригласил Вождь Белый Овес. Он сидел пьяный за рулем крытого джипа. Едва они набились в машину, он взял с места так резко, что все повалились назад. В ответ на их ругань Вождь разразился хохотом. Выехав со стоянки, он резко газанул и тут же врезался в насыпь на противоположной стороне дороги. Их швырнуло вперед, снова все повалились друг на друга и опять начали поносить Вождя на чем свет стоит.

- Забыл повернуть, - объяснил он.

- Осторожней, слышишь! - предупредил Нейтли. - Ты бы лучше включил фары.

Вождь Белый Овес дал задний ход, развернул машину и на предельной скорости понесся по шоссе. Черная лента шоссе с визгом вырывалась из-под колес.

- Не так быстро, - попросил Нейтли.

- Сначала заедем в нашу эскадрилью, я помогу уложить его в постель. А потом завезете меня в мою эскадрилью.

- А ты что за гусь?

- Я - Данбэр.

- Эй, включи фары! - заорал Нейтли. - И следи за дорогой.

- Уже включил. А Йоссариан здесь? Ведь я вас, гады, только из-за Йоссариана впустил в машину. - Вождь Белый Овес повернулся всем корпусом и уставился на сидящих сзади.

- Смотри на дорогу!

- Йоссариан! Ты здесь?

- Здесь я. Вождь. Гони домой. Ну так почему вы так уверены? Вы не ответили на мой вопрос.

- Вот видите! Я говорил вам, что Йоссаркан с нами.

- Какой вопрос?

- Ну о чем мы тогда говорили.

- Что-нибудь важное?

- Не помню, важное или не важное. Сам не знаю, ей-богу.

- Бога нет.

- Во! Вот об этом мы и говорили! - закричал Йоссариан. - Ну так почему вы так уверены, что бога нет?

- Эй, а ты уверен, что у тебя действительно включены фары? - спросил Нейтли.

- Включены, включены. Что он ко мне привязался? Просто ветровое стекло забрызгано дождем, а вам там сзади кажется, что темно.

- Чудный, чудный дождь.

- Хорошо бы он никогда не кончился. Дождик, дождик, пуще... дам тебе гущи...

- Йоссариан даст ложку...

- . . хлебай понемно...

Вождь Белый Овес не заметил еще одного поворота, я джип птицей взлетел вверх, по откосу. Скатившись вниз, джип завалился набок и мягко шлепнулся в грязь. Все испуганно смолкли.

- Все целы? - осведомился шепотом Вождь Белый Овес. Убедившись, что никто не пострадал, он с облегчением вздохнул. - Ну прямо беда со мной, - сокрушался Вождь Белый Овес, - никогда я людей не слушаю. Ведь просили меня включить фары - не послушался.

- Я тебя двадцать раз просил включить фары.

- Знаю, знаю. А я не послушался. Ладно уж, был бы я пьяный. А то и выпил-то самую малость. Гляди-ка, а она не разбилась.

Вождь Белый Овес откупорил бутылку виски, отхлебнул и передал бутылку назад. Там копошилась груда тел. Каждый отхлебнул из бутылки, кроме Нейтли, который безуспешно пытался нащупать ручку дверцы. Бутылка со звоном упала ему на голову, и виски полилось за ворот. Нейтли поежился.

- Здесь протекает, - заметил он. - Я промок... Слушайте, надо же как-то выбираться отсюда. Мы здесь утонем.

- Кто-нибудь есть тут? - встревоженно спросил Клевинджер, светя фонариком откуда-то сверху.

- Ура! Клевинджер! - заорали они и попытались втащить его через окошко в машину, когда он протянул им руку помощи.

- Посмотрите на них! - с негодованием воскликнул Клевинджер, обращаясь к Макуотту, который сидел, посмеиваясь, за рулем штабной машины. - Валяются, как пьяные свиньи. Нейтли, и вы тут? Уж вам-то должно быть стыдно! Ну-ка помогите мне вытащить их, а то, чего доброго, умрут от воспаления легких.

- А это неплохая мысль, - отозвался Вождь Белый Овес. - Я давно знаю, что умру от воспаления легких.

- Откуда вам это известно?

- А почему бы мне и не умереть от воспаления легких? - спросил Вождь Белый Овес и с удовольствием разлегся в грязи в обнимку с бутылкой виски.

- Нет, вы только посмотрите, что он делает! - рассердился Клевинджер. - Может быть, вы соблаговолите встать и сесть в машину? Надо возвращаться в эскадрилью.

- Все мы вернуться не можем. Кому-то придется остаться здесь и помочь Вождю привести в порядок машину. Ему выдали джип в гараже под расписку.

Вождь Белый Овес, довольно посмеиваясь, уселся в штабную машину.

- Это джип капитана Блэка, - торжественно объявил он. - Я свистнул его только что у офицерского клуба. Блэн думает, что потерял связку ключей, а ключики-то вот они.

- Может быть, хватит? - снова рассердился Клевинджер, когда машина тронулась. - Посмотрите на себя. Неужели вы не боитесь, что когда-нибудь, нализавшись до смерти, утонете в кювете?

- Главное, не налетаться до смерти.

- Эй, откупорь-ка, откупорь-ка, - упрашивал Макуотта Вождь Белый Овес, - и включи фары. Иначе ничего не получится.

- Доктор Дейника прав, - продолжал Клевинджер, - люди недостаточно образованны, чтобы заботиться о себе. На вас смотреть противно.

- Ладно, ты, губошлепый, вытряхивайся из машины,

- приказал Вождь Белый Овес. - И вообще все вытряхивайтесь из машины, кроме Йоссариана. Йоссариан, ты где?

- Отстань от меня, - засмеялся Йоссариан, отпихивая Вождя. - Ты весь в грязи. Клевинджер взялся за Нейтли.

- А вот вы действительно меня удивляете. От вас разит виски. Вместо того чтобы уберечь Йоссариана от беды, вы напились с ним заодно. Ну а представьте себе, если бы он снова затеял драку с Эпплби? - Йоссариан хихикнул, и Клевинджер спросил тревожно: - Надеюсь, на этот раз он не подрался с Эпплби?

- На этот раз нет, - сказал Данбэр.

- Нет, на этот раз нет. На этот раз я устроил кое-что почище.

- На этот раз он подрался с подполковником Корном.

- Не может быть! - ахнул Клевинджер.

- Неужели с Корном? - восторженно воскликнул Вождь Белый Овес. - По этому поводу надо выпить.

- Но это ужасно, - с чувством произнес Клевинджер. - Скажи на милость, зачем тебе понадобилось связываться с подполковником Корном? Послушайте, что там со светом? Почему такая темень?

- Я выключил, - ответил Макуотт, - Ты знаешь, Белый Овес прав: без света лучше.

- Вы что, с ума сошли? - взвизгнул Клевинджер и подался вперед, чтобы включить фары. Он был близок к истерике. - Видишь, что ты натворил? Они стали брать пример с тебя. А что, если дождь кончится и нам завтра придется лететь на Болонью? В хорошеньком же вы будете состоянии! .

- Дождь никогда не кончится. Нет, сэр, такие дождички идут до скончания века.

- Дождь кончился! - сказал кто-то, и в машине сразу же стало тихо.

- Эх, подонки мы несчастные, - проговорил жалостно Вождь Белый Овес.

- Неужели и правда перестал? - спросил Йоссариан слабым голосом. Макуотт выключил "дворники".

Да, дождь прекратился. Небо прояснилось. Острый серп луны проглядывал сквозь редкий туман.

- Как я рад, как я рад, мы попали прямо в ад! - невесело пропел Макуотт.

- Не беспокойтесь, ребятки, - сказал Вождь Белый Овес. - Взлетную полосу так расквасило, что она завтра еще будет непригодна. А пока поле высохнет, может, глядишь, и снова дождь зарядит.

- У, проклятый, вонючий сукин сын! - вопил в своей палатке Заморыш Джо, когда они въехали в расположение эскадрильи.

- Господи Исусе, он вернулся! А я-то думал, что он еще в Риме со связным самолетом.

- У! У-у-у-у! Уууууууу! - исходил воплями Заморыш Джо.

Вождя Белый Овес передернуло.

- Этот малый вгоняет меня в дрожь, - прошипел он. - Слушай-ка, а что случилось с капитаном Флюмом?

- О, Флюм - тот действительно заставит кого хочешь дрожать. На той неделе я встретил его в лесу. Он жрал дикую вишню. Он вовсе перестал ночевать в трейлере и стал похож на черта.

- Заморыш Джо боится, что ему придется заменить кого-нибудь из больных, хотя, правда, освобождать по болезни запрещено. Ты бы видел его в ту ночь, когда он пытался убить Хэвермейера и свалился в канаву около палатки Йоссариана!

- Уууу! - завывал Заморыш Джо. - Уууу! Уууууу!

- А это, пожалуй, хорошо, что капитан Флюм перестал ходить в столовую. Теперь мы больше не услышим его надоевшее: "Подайте мне соль, пожалуйста, Поль".

- Или "Фред, почему нет котлет?"

- Или "Пилот, передай компот".

- Убирайся вон, вон, вон! - завывал Заморыш Джо. - Говорю тебе, убирайся вон, проклятый, вонючий, паршивый сукин сын! -

- Наконец-то мы узнали, что ему снится, - с кривой усмешкой заметил Данбэр. - Ему снятся проклятые, вонючие, паршивые сукины дети.

Прошло несколько часов, и той же ночью Заморышу Джо приснилось, будто кот Хьюпла спит у него на лице и душит его, а когда Заморыш Джо проснулся, он обнаружил, что кот Хьюпла и в самом деле устроился у него на лице. Заморыш Джо забился в чудовищной истерике, пронзительный нечеловеческий вопль разорвал тишину и, подобно взрывной волне, прокатился по залитым лунным светом окрестностям. Наступила мертвая тишина, и вскоре из палатки донесся дикий грохот.

Одним из первых на шум прибежал Йоссариан. Когда он ворвался в палатку. Заморыш Джо держал в руках пистолет, пытаясь высвободиться из рук Хьюпла и пристрелить кота, который хищно фыркал и осуществлял серию блистательных отвлекающих маневров, стараясь вызвать огонь на себя и тем самым спасти Хьюпла от неминуемой смерти. Оба двуногих демонстрировали свои солдатские подштанники, а четвероногое прыгало в чем мать родила, Лампочка без абажура металась, как безумная, на длинном проводе, а черные тени скакали, кружились и плясали по стенам, отчего казалось, что вся палатка ходит ходуном. В первую секунду у Йоссариана все поплыло перед глазами, и он с трудом сохранил равновесие. Затем он одним невероятным прыжком достиг поля бор и поверг наземь всех троих участников схватки. Потом Йоссариан вышел из палатки, держа одной рукой за шиворот Заморыша Джо, а другой, за шкирку, - кота. Заморыш Джо и кот испепеляли друг друга свирепыми взглядами. Кот осатанело фыркал на Заморыша Джо, а тот норовил нокаутировать кота прямым в челюсть.

- Леди и джентльмены, сейчас вы станете свидетелями честного спортивного поединка, - торжественно возвестил Йоссариан, и перепуганные летчики, прибежавшие на шум, с облегчением перевели дух.

- Попрошу вести бой честно, - обратился Йоссариан к Заморышу Джо и коту. - Разрешается применять кулаки, клыки и когти. Все - кроме пистолетов, - предупредил он Заморыша Джо. - И не фыркать, - сурово предупредил он кота. - Как только я вас обоих отпущу, можно начинать. В случае клинча - быстро расходиться и продолжать бой. Начали!

Толпа развеселившихся зрителей стояла вокруг, предвкушая развлечение, но едва Йоссариан отпустил кота, тот струхнул и, как последняя дворняжка, позорно бежал с поля боя. Заморыш Джо был объявлен победителем. Счастливый, с гордой улыбкой чемпиона на устах, он удалился важной походкой, выпятив хилую грудь и высоко подняв свою похожую на печеное яблоко головку. С победоносным видом он залез под одеяло, и ему снова приснилось, будто он задыхается оттого, что на его лице свернулся клубочком кот Хьюпла.

13. Майор де Каверли

Передвижка на карте линии фронта одурачила не противника, а майора де Каверли, который упаковал свой рюкзак, взял самолет и, полагая, что Флоренция уже захвачена союзниками, направился туда, намереваясь снять две квартиры для отпускников. К тому времени, когда Йоссариан выпрыгнул из окошка кабинета майора Майора и размышлял, к кому бы обратиться за помощью, майор де Каверли еще не вернулся из Флоренции.

Майор де Каверли, блистательный старец с суровой внешностью, вызывал у окружающих благоговейный трепет. У него была массивная львиная голова и внушительная седая грива, которая, подобно снежной метели, бушевала вокруг его строгого патриаршего лица. Его обязанности как начальника штаба эскадрильи, по мнению доктора Дейники и майора Майора, ограничивались метанием подков, похищением итальянских официантов и наймом квартир для отпускников. Со всеми тремя обязанностями он справлялся превосходно.

Когда падение таких городов, как Неаполь, Рим или Флоренция, казалось неминуемым, майор де Каверли складывал свой рюкзак, брал самолет с пилотом и улетал, не произнося при этом ни единого слова: достаточно было одного его внушительного, властного вида и мановения сморщенного пальца. Через день или два после занятия города он возвращался обратно с договорами на аренду двух просторных шикарных квартир, одна из которых предназначалась для офицеров, другая - для рядовых, причем обе были уже укомплектованы опытными поварами и разбитными горничными.

Спустя несколько дней газеты всего мира помещали фотографии первых американских солдат, прокладывающих себе путь в город сквозь руины и пожарища. С этими передовыми отрядами неизменно следовал майор де Кавер ли. Прямой, как шомпол, в раздобытом неизвестно откуда джипе, он всегда смотрел прямо перед собой. Над его головой то и дело рвались снаряды, а стройные молодые пехотинцы с карабинами перебегали по тротуарам от одного горящего здания к другому или падали замертво в подъездах. Опасности угрожали ему со всех сторон, но он сидел в джипе с таким видом, точно был застрахован от смерти: казалось, черты его лица застыли, превратившись в свирепую царственную маску, которую узнавали и почитали все летчики эскадрильи.

Для немецкой разведки майор де Каверли являл собой мучительную загадку. Никто из сотен пленных американцев не мог сообщить ничего конкретного о престарелом, с угрожающе изогнутой бровью и пылающим, повелительным взглядом, седовласом офицере, который, как казалось, бесстрашно и успешно руководил наступлением на самых важных участках. И для американских властей майор де Каверли был таинственной фигурой. Целый полк первоклассных разведчиков был брошен на передовую с заданием установить личность этого человека, а батальон закаленных в боях офицеров по связи с прессой сутками стоял в боевой готовности, имея при себе приказ немедленно предать гласности фамилию загадочного старика, как только его удастся найти.

В Риме по части найма квартир майор де Каверли превзошел самого себя. Офицеры, прибывавшие в Рим группами по четыре-пять человек, получали каждый по одной-две комнаты в новом белокаменном доме. На этаже имелись три просторные ванные, стены которых мерцали аквамариновыми плитками, и тощая горничная, по имени Микаэла, хихикавшая по всякому поводу, но содержавшая квартиру в образцовом порядке. Этажом ниже жили владельцы дома, державшиеся весьма подобострастно. Этажом выше - красивая богатая темноволосая графиня и ее красивая богатая темноволосая невестка.

Нижние чины - сержанты и рядовые - прибывали в Рим дюжинами, привозя с собой аппетиты Гаргантюа и тяжелые корзины, набитые консервами. Корзины вручались женщинам, которые стряпали и подавали на стол. В квартире для нижних чинов было веселее, чем у офицеров. Кроме того, там всегда хватало веселых, молодых, соблазнительных девчонок. Приводил их туда Йоссариан. Нижние чины после семидневного разгула оставляли девчонок на милость, всякому, кому они понадобятся, и возвращались со слипающимися глазами на Пьяносу. Покуда девчонки ос- тавались в этих квартирах, у них были кров и еда. Все, что от них требовалось в обмен, - это ублажить каждого, кто их об этом попросит. И кажется, такое условие их вполне устраивало.

Несмотря на многочисленные опасности, которым майор де Каверли подвергал себя, снимая квартиры, свое единственное ранение он получил, по иронии судьбы, возглавляя триумфальное вступление в "открытый" город Рим. Его ранило в глаз цветком, который швырнул в него с близкого расстояния жалкий, хихикающий, пьяный старикашка. Сущий дьявол, со зловещим блеском в глазах, он впрыгнул в машину майора де Каверли, грубо и бесцеремонно облапил осанистую седую голову майора и, паясничая, расцеловал его в обе щеки. Изо рта его несло кислым винным духом, сыром и чесноком. Рассмеявшись пустым, дребезжащим, колючим смехом, старикашка спрыгнул с машины и скрылся в веселой, празднично настроенной толпе.

Майор де Каверли вел себя в беде как истый спартанец. В течение всей этой сцены он не дрогнул перед лицом ужасного испытания. И только завершив все свои дела в Риме и вернувшись на Пьяносу, он обратился к врачам.

Решив по-прежнему взирать на мир двумя глзами, он приказал доктору Дейнике прикрыть его поврежденный глаз чем-нибудь прозрачным. Он хотел по-прежнему ловко метать подковы, похищать итальянских официантов и снимать квартиры, глядя при этом в оба.

Для всей эскадрильи майор де Каверли был колоссом, но сказать ему об этом никто не осмеливался. Единственным человеком, посмевшим обратиться к майору, был Милоу Миндербиндер. На второй неделе своего пребывания в эскадрилье он подошел к площадке для метания подков, держа в руках сваренное вкрутую яйцо, которое он поднял высоко над головой, чтобы майор де Каверли мог хорошенько его рассмотреть. Майор де Каверли остолбенел от наглости Милоу и обратил против него всю силу своей устрашающей внешности: резко очерченный, тяжело нави- сающий, изборожденный глубокими, как канавы, морщинами, лоб, гневно торчащий, подобно огромной скале, нос. Милоу стоял на том же месте, спрятавшись за крутым яйцом. Он держал его перед собой как некий магический талисман. Через некоторое время буря начала стихать и опасность миновала.

- Что это такое? - вопросил майор де Каверли.

- Яйцо, - ответил Милоу.

- Какое яйцо? - резко спросил майор де Каверли.

- Крутое, - отетил Милоу.

- Какое еще крутое яйцо? - рявкнул майор де Каверли.

- Свежее крутое яйцо, - ответил Милоу.

- Откуда взялось это свежее яйцо? - поинтересовался майор де Каверли.

- Курочка снесла, - ответил Милоу.

- Где эта курочка? - спросил майор де Каверли.

- Курочка - на Мальте, - ответил Милоу.

- И много курочек на Мальте?

- Вполне достаточно, чтобы они несли свежие яйца для каждого офицера эскадрильи, причем яйцо обошлось бы столовой в пять центов.

- Я питаю слабость к свежим яйцам, - признался майор де Каверли.

- Если бы мне дали самолет, чтобы я мог летать раз в неделю на Мальту, я обеспечил бы всех свежими яйцами, - ответил Милоу. - В конце концов, Мальта - не так уж и далеко.

- Да, до Мальты не так уж и далеко, - заметил майор де Каверли. - Пожалуй, вы могли бы летать рай в неделю и обеспечивать всех свежими яйцами.

- Да, - согласился Милоу, - пожалуй, мог бы. Мне бы только самолет...

- Я люблю яичницу из свежих яиц, - вспомнил майор де Каверли, - на свежем масле.

- Свежее масло не так уж трудно закупить на Сицилии по двадцать пять центов за фунт, - ответил Милоу. - Двадцать пять центов за фунт свежего масла - это совсем недорого. У нашей столовой хватят денег и на масло. А часть масла можно с выгодой перепродать другой эскад- рилье и почти полностью оправдать собственные расходы.

- Как тебя зовут, сынок? - спросил майор де Каверли.

- Меня зовут Милоу Миндербиндер, сэр. Мне двадцать семь лет.

- Ты хороший начальник столовой, Милоу.

- Благодарю вас, сэр. Сделаю все, что в моих силах, и стану хорошим начальником столовой.

- Благословляю тебя, мой мальчик. Возьми-ка подкову.

- Благодарю вас, сэр. А что мне с ней делать?

- Метнуть.

- Метнуть подальше?

- Вон на тот колышек. А потом подбери ее и метни на этот. Это такая игра, понимаешь? Подкова должна вернуться на место.

- Понятно, сэр. А почем нынче подковы?

Запах свежих яиц, романтично потрескивающих на сковородке в лужице свежего масла, пронесся над Средиземным морем и достиг ноздрей генерала Дридла, пробудив у него волчий аппетит. Генерал Дридл в сопровождении медсестры, следовавшей за ним повсюду, и своего зятя полковника Модэса примчался на Пьяиосу. Для начала генерал Дридл съел не моргнув глазом все, что ему подали в столовой у Милоу, после чего остальные три эскадрильи, входившие в полк Каткарта, передали свои столовые под начало Милоу. Каждая эскадрилья выдала ему самолет и пилота для доставки свежих яиц и масла. Семь дней в неделю самолеты Милоу совершали челночные операции, и офицеры всех четырех эскадрилий начали с ненасытной жадностью уплетать свежие яйца. Это была какая-то яичная оргия. Генерал Дридл пожирал свежие яйца на завтрак, обед и ужин, а между завтраком, обедом и ужином он пожирал яйца в еще большем количестве, покуда Милоу не обнаружил месторасположение обильных источников свежей телятины, говядины, молодой баранины, утятины, грибов, южноафриканских омаров, креветок, ветчины, пудингов, винограда, мороженого, клубники к артишоков.

В авиабригаду генерала Дридла входили еще три полка бомбардировочной авиации, и все они, умирая от зависти, снарядили свое собственные самолеты в экспедицию на Мальту за свежими яйцами, но обнаружили, что там свежие яйца продаются по семь центов за штуку. Поскольку они могла покупать те же яйца у Милоу по пять центов, имело смысл передать и их столовые в синдикат Милоу. Так они и поступили, предоставив в распоряжение Милоу самолеты и пилотов для доставки по воздуху не только яиц, но и других продуктов, которые он им обещал.

Всех окрылил такой поворот событий, а больше всего полковника Каткарта, вообразившего, что на него посыпались пироги и пышки. Он игриво приветствовал Милоу при каждой встрече и в порыве великодушия, а может быть, желая заглушить угрызения совести, рекомендовал майора Майора на повышение. Штаб двадцать седьмой воздушной армия в лице экс-рядового первого класса Уинтергрина тут же отверг эту рекомендацию. Уинтергрин нацарапал довольно резкую по тону бумажку без подписи, в которой напоминал, что армия располагает только одним майором Майором и из-за какого-то повышения не намерена терять столь уникальную личность в угоду полковнику Кэткарту. Полковник Каткарт был уязвлен до глубины души столь грубым выговором и виновато забился в свою комнату. Он считал майора Майора виновником нахлобучки и в тот же день решил разжаловать его в лейтенанты.

- Скорее всего, вам не позволят это сделать, - заметил подполковник Корн со снисходительной улыбкой, явно наслаждаясь создавшейся ситуацией. - По тем же причинам, по каким вам не позволили повысить его. И потом вы, право, выглядели бы довольно глупо, пытаясь разжаловать его в лейтенанты сразу после попытки присвоить ему такой же чин, как у меня.

Полковник Кэткарт чувствовал, что под него подкапываются со всех сторон. Куда больше ему повезло с ходатайством о награждении Йоссариана за бомбардировку Феррары. Семь дней прошло, как полковник Кэткарт добровольно вызвался уничтожить мост через реку По, а мост все еще стоял целехонький. За шесть дней его люди сделали девять вылетов и не смогли разрушить мост.

На седьмой день состоялся десятый боевой вылет. Тогда-то Йоссариан и погубил Крафта вместе со всем экипажем, вторично поведя на цель звено из шести самолетов. Йоссариан старательно выполнил второй боевой заход - тогда он еще был храбрецом. Он не отрывал глаз от бомбового прицела, пока бомбы не пошли к земле. Когда же он поднял голову и глянул вверх, корабль был залит изнутри неестественным оранжевым светом. Сначала Йоссариан подумал, что в самолете пожар. Потом он заметил, что прямо над ними летит самолет с горящим мотором, и завопил, чтобы Макуотт взял резко влево. Секундой позже у самолета Крафта взрывом оторвало крыло. Объятая пламенем развалина камнем пошла к земле - сначала фюзеляж, потом крутящееся в воздухе крыло. Град мелких металлических осколков отбивал чечетку по верхней обшивке самолета Йоссариана, и непрерывное "ба-бах! ба-бах! ба- бах!" зениток грохотало вокруг.

Когда они приземлились, десятки глаз хмуро наблюдали за тем, как подавленный Йоссариан прошел к капитану Блэку, стоявшему у зеленого дощатого домика инструкторской, докладывать о разведнаблюдениях. Оказалось, что там его ждали полковник Кэткарт и подполковник Корн, желавшие с ним побеседовать.

Майор Дэнби, загораживавший собой вход в инструкторскую, взмахом руки приказал всем прочим удалиться. Стояла гробовая тишина.

Йоссариан едва передвигал свинцовые от усталости ноги и мечтал поскорее сбросить пропотевшую одежду. Он вошел в инструкторскую со сложным чувством, не зная, что будет говорить.

Полковник Кэткарт был потрясен случившимся.

- Дважды?.. - спросил он.

- С первого раза промазал бы. - ответил Йоссариан вполголоса, не поднимая глаз.

В длинном узком деревянном сарае гуляло эхо, слабо вторя их голосам.

- Но почему дважды? - повторил полковник Кэткарт с явным недоверием.

- С первого раза промазал бы, - повторил Йоссариан.

- Но Крафт остался бы жив.

- Мост остался бы тоже...

- Опытный бомбардир должен сбрасывать бомбы с первого раза, - напомнил полковник Кэткарт. - Остальные пять бомбардиров отбомбились с первого раза.

- И промазали, - сказал Йоссариан. - Пришлось бы лететь еще не раз к этому проклятому мосту.

- Но тогда, возможно, вы попали бы в него с первого захода.

- А может быть, вообще не попали бы.

- Возможно, дело обошлось бы без жертв.

- А возможно, и жертв было бы больше, и мост остался бы невредим.

- Не смейте возражать! - сказал полковник Кэткарт. - Мы все попали в довольно неприятную историю.

- Я вам не возражаю, сэр.

- Нет, возражаете. Даже то, что вы сказали, - это уже возражение.

- Так точно, сэр. Виноват.

Полковник Кэткарт яростно стучал по столу костяшками пальцев. Подполковник Корн, приземистый, темноволосый, апатичный человек с брюшком, сидел, небрежно развалясь, на одной из передних скамеек, положив сцепленные руки на загорелую лысину. За поблескивающими стеклами очков глаза его насмешливо щурились.

- Давайте подойдем к этому делу абсолютно объективно, - подал он идею полковнику Кэткарту,

- Давайте попытаемся подойти к этому делу абсолютно объективно, - с внезапным вдохновением сказал Йоссариану полковник Каткарт. - Не подумайте, что я сентиментален или что-нибудь в этом роде. Гроша ломаного не дам за тот самолет и его экипаж. Просто этот случай ужасно глупо выглядит в донесении. Как я сумею преподнести его в своем рапорте?

- А почему бы вам не наградить меня орденом? - застенчиво предложил Йоссариан.

- За то, что вы второй раз зашли на цель?

- Вы же наградили Заморыша Джо, когда он сбил самолет по ошибке.

Полковник Кэткарт засмеялся недобрым смешком:

- Если мы вас не предадим военно-полевому суду, считайте, что вам повезло.

- Но ведь я со второго захода уничтожил мост, - запротестовал Йоссариан. - Мне казалось, вы хотели, чтобы мост был уничтожен?

- Ах, я и сам не знаю, чего я хотел! - раздраженно крикнул полковник Каткарт. - Конечно, я - за то, чтобы мост был разрушен. С тех пор как я решился послать людей на бомбежку этого моста, я только о нем и думаю. Но почему вы не могли разбомбить его с первого раза?

- Не хватило времени. Мои штурман не был уверен, что мы вышли на нужный город.

- На нужный город? - полковник Кэткарт был озадачен. - Теперь вы, кажется, пытаетесь свалить всю вину на Аарфи?

- Нет, сэр. Это моя ошибка, что я позволил ему сбить меня с толку. Я пытаюсь лишь вам доказать, что не считаю себя непогрешимым.

- Непогрешимых нет, - отрезал полковник Каткарт и добавил многозначительным тоном: - Незаменимых - тоже.

Опровержений не последовало. Подполковник Корн лениво потянулся.

- Нам нужно прийти к какому-то решению, - небрежно заметил он, обращаясь к полковнику Кэткарту.

- Нам нужно прийти к какому-то решению, - сказал Йоссариану полковник Кэткарт. - Вы сами во всем виноваты. Зачем вам понадобилось заходить на цель дважды? Почему, как и все остальные, вы не смогли сбросить бомбы с первого раза?

- С первого раза я бы промазал.

- Сдается мне, что теперь мы уже заходим на цель вторично, - прервал их подполковник Корн, смеясь.

- Так что же нам делать? - в отчаянье воскликнул полковник Кэткарт. - Нас ждут.

- А почему нам и в самом деле не дать ему орден? - предложил подполковник Корн.

- За что? За то, что он дважды зашел на цель?

- За то, что он второй раз зашел на цель, - ответил подполковник Корн с задумчивой и самодовольной улыбкой. - В конце концов, по-моему, требуется немалое мужество, чтобы зайти на цель вторично, когда рядом нет самолетов, которые отвлекали бы на себя зенитный огонь противника. И ведь он действительно разбомбил мост. В этом-то и спасенье: не стыдиться, а гордиться надо. Нас никто не осудит за то, что мы сделаем.

- Думаете, получится?

- Не сомневаюсь. А для верности - давайте произведем его в капитаны.

- Вам не кажется, что мы немножко пересаливаем?

- Нет, не кажется. Лучше всего - играть наверняка.

- Ну хорошо, - решился полковник Кэткарт. - За то, что он проявил мужество, зайдя на цель дважды, дадим ему орден и произведем в капитаны.

Подполковник Корн протянул руку за фуражкой.

- А теперь под занавес улыбнитесь, - пошутил он в дверях и обнял Йоссариана за плечи.

14. Малыш Сэмпсон

К тому времени, когда надо было лететь на Болонью, у Йоссариана храбрости было ровно столько, сколько требовалось, чтобы не заходить на цель даже единожды. Сидя в носовой части самолета Малыша Сэмпсона, он нажал кнопку переговорного устройства и спросил:

- Ну что там стряслось с машиной?

- Разве что-нибудь стряслось? - взвизгнул Малыш Сэмпсон. - Что случилось?

От крика Малыша Сэмпсона Йоссариан похолодел.

- Что случилось? - заорал он в ужасе. - Будем прыгать?

- А я откуда знаю! - истерически закричал в ответ Малыш Сэмпсон. - Говорят, надо прыгать? Кто это сказал? Кто?

- Я - Йоссариан, в носовой части! Йоссариан! В носовой части! Я слышал, ты сказал "что-то случилось". Ведь ты сказал "что-то случилось"?

- Мне показалось, это ты сказал "что-то стряслось". Вроде все нормально.

У Йоссариана оборвалось сердце. Если все идет нормально и у них нет повода, чтобы повернуть обратно, значит, действительно случилось ужасное. Йоссариан напряженно размышлял.

- Я тебя не слышу, - сказал он.

- Я сказал: все идет нормально.

Ослепительное солнце играло на голубой, фарфоровой глади моря, сверкало на обшивке соседних самолетов. Йоссариан вцепился в разноцветные шнуры переговорного устройства и выдернул их из коммутаторного гнезда.

- Я все равно тебя не слышу, - сказал он. Он ничего не слышал. Неторопливо сложив карты и прихватив с собой три летных бронекостюма, он пополз в главный отсек. Нейтли, застывший неподвижно в кресле второго пилота, уголком глаза наблюдал за тем, как Йоссариан вполз в кабину и стал позади Малыша Сэмпсона. Тот слабо улыбнулся Йоссариану. Скованный и придавленный бронекостюмом, парашютом, шлемом и наушниками, он выглядел хрупким, очень молодым и застенчивым. Иос- сариан наклонился к уху Малыша Сэмпсона.

- Я все равно тебя не слышу! - прокричал он, перекрывая ровный гул моторов.

Малыш Сэмпсон удивленно оглянулся. У него было угловатое смешное лицо с изогнутыми бровями и жидкими белесыми усиками.

- Что? - крикнул он через плечо.

- Я тебя по-прежнему не слышу, - повторил Йоссариан.

- Говори громче, - сказал Малыш Сэмпсон. - Я тебя по-прежнему не слышу. .

- Я тебя по-прежнему не слышу! - заголосил Йоссариан.

- Ничего не могу поделать! - заголосил в ответ Малыш Сэмпсон. - Я кричу изо всех сил!

--Тебя не слышно в переговорном устройстве! - взревел Йоссариан с еще большим отчаянием в голосе. - Придется поворачивать обратно.

- Из-за переговорного устройства? - недоверчиво спросил Малыш Сэмпсон.

- Поворачивай обратно, пока я тебе не проломил башку!

Малыш Сэмпсон взглянул на Нейтли, ища у него поддержки, но тот отвернулся с подчеркнутым безразличием.

По званию Йоссариан был старше каждого из них. Малыш Сэмпсон поколебался еще секунду, а затем, издав ликующий вопль, охотно капитулировал.

- Меня это вполне устраивает! - радостно объявил он и весело присвистнул. - Да, ваше величество, Малыша Сэмпсона это вполне устраивает! - Он свистнул еще разок и крикнул в переговорное устройство: - А ну слушайте меня, птички мои небесные! Это орет во всю глотку адмирал Малыш Сэмпсон, гордость королевского флота. Так вот, ваши величества. Мы поворачиваем домой, ребятки, будь я неладен. Обратно поворачиваем!

Торжествующим взмахом руки Нейтли сорвал с себя шлем и наушники и от избытка чувств начал раскачиваться, будто шаловливое дитя на высоком стульчике. Сержант Найт, как тяжелый мешок, грохнулся вниз из верхней турельной установки и в лихорадочном возбуждении принялся колотить летчиков по спине. Малыш Сэмпсон развернул машину, описал широкую изящную дугу и, покинув звено, взял курс на свой аэродром. Когда Йоссариан сунул штырек наушников в гнездо запасного переключателя, два стрелка в хвостовом отсеке дуэтом распевали "Кукарачу".

На аэродроме их веселье быстро улетучилось. Наступило неловкое молчание. Спускаясь на самолета и усаживаясь в поджидавший их джип, Йоссариан трезво отдавал себе отчет в том, что он натворил. На обратном пути никто не проронил ни слова. Гнетущее гипнотизирующее безмолвие обволакивало горы, море и леса. Чувство одиночества усилилось, когда, свернув с шоссе, они покатили к расположению эскадрильи. Йоссариан вышел из машины последним. Успокоительная, как наркотик, тишина висела над опустевшими палатками. Эскадрилья точно вымерла, не видно было ни одной живой души, если не считать доктора Дейники, который печально восседал у закрытой двери санчасти, нахохлившись, как курица на насесте. Он тщетно пытался прогреть свой заложенный нос, подставив его солнечным лучам. Йоссариан знал, что доктор купаться с ним не пойдет. Дейника вообще никогда не купался. В воде человеку может стать плохо, и он может утонуть, даже если воды по щиколотку. В воде у человека может произойти закупорка коронарных сосудов, и его придется вытаскивать на берег волоком. Кроме того, плаванье приводит к перенапряжению и охлаждению организма, а от этого можно заболеть полиомиелитом или менингитом. Страх, которым была охвачена эскадрилья перед налетом на Бо- лоныо, вселил в доктора еще более мучительное беспокойство за собственную жизнь. Теперь по ночам ему мерещилось, что к нему в палатку лезут грабители.

Заглянув в лиловатую тьму палатки оперативного отделения, Йоссариан увидел Вождя Белый Овес, поглощенного присвоением чужого виски, каковым он усердно отравлял свой организм. В данный момент он расписывался в соответствующем списке за непьющих и проворно переливал спиртное в прихваченные с собой бутылки. Вождь спешил, чтобы успеть урвать побольше, до того как капитан Блэк спохватится и приплетется, чтобы украсть остальное.

Мотор джипа мягко заворчал. Малыш Сэмпсон, Нейтли и другие бесшумно разбрелись каждый в свою сторану и растворились в золотистом безмолвии. Пару раз кашлянув, джип укатил. Йоссариан остался один. Вокруг все было сковано чугунной, первозданной дремотой. Зелень казалась черной, все прочее отливало гнойной желтизной. Даль была прозрачна, воздух сух, и слышно было, как где-то у моря бриз шуршит листвой. На душе у Йоссариана было неспокойно и тревожно, а ввалившиеся от усталости глаза слипались. Но когда он, еле волоча ноги, вошел в парашютную палатку, где стоял длинный полированный стол, совесть разом перестала грызть его и червь сомнения, не причинив особой боли, тихо уполз в глубины сознания.

Оставив в палатке бронекостюм и парашют, Йоссариан вышел обратно и мимо цистерн с водой направился в разведотделение, чтобы вернуть планшет капитану Блэку. Тот сидел в кресле, забросив костлявые ноги на стол, и клевал носом. Завидев Йоссариана, он равнодушно осведомился, почему они вернулись. Не удостоив его ответом, Йоссариан положил планшет на деревянный барьер и вышел.

У себя в палатке он сбросил парашютные лямки и разделся. Орр находился в Риме и должен был вернуться сегодня к вечеру из отпуска, который ему дали за то, что он утопил свой самолет в море близ Генуи. Нейтли, поди, уже складывает вещи, чтобы отправиться в Рим, как только вернется Орр. Он, конечно, на седьмом небе от счастья, что остался жив, и ждет не дождется минуты, когда снова начнет бесплодно и мучительно ухаживать за своей римской красоткой. Раздевшись догола, Йоссариан присел на койку отдохнуть - без одежды он чувствовал себя намного лучше. В одежде ему всегда было как-то не по себе. Потом он надел чистые трусики, тапочки и, перекинув через плечо купальное полотенце цвета хаки, отправился на пляж.

Тропинка из эскадрильи привела его на артиллерийскую позицию в лесу, о существовании которой он прежде не подозревал. Двое рядовых спали на мешках с песком. Третий ел гранат. Откусывая большие куски, он энергично работал челюстями и выплевывал косточки в кусты. Когда он жевал гранат, по его подбородку стекал пурпурный сок. Йоссариан углубился в лес, любовно поглаживая свой живот, будто желая убедиться, что все на месте. Вдруг на земле по обе стороны от тропинки он заметил полчища грибов, выросших после дождя. Они торчали из липкой земли, как пальцы мертвецов. Они росли в огромном изобилии, повсюду, куда хватало глаз. Их были тысячи, и они лезли из-под каждого куста. Казалось, они пухнут, раздуваются и множатся прямо у него на глазах. Он быстро зашагал прочь, охваченный мистическим ужасом, и не сбавлял ходу до тех пор, пока не почувствовал под ногами сухой песок. Теперь грибы остались позади. Он опасливо оглянулся, боясь, что сейчас увидит, как эти мягкие, безглазые, белые существа ползком преследуют его или карабкаются, извиваясь, по деревьям беспорядочной. колышущейся массой.

На пляже было пустынно. Йоссариан слышал лишь неясное бормотание ручья, приглушенный шелест травы и кустарника за своей спиной, немые вздохи прозрачных волн. Прибой был слабым, вода - чистой и прохладной. Йоссариан оставил на песке вещи и вошел в воду сначала по колено, потом окунулся с головой. На горизонте тянулась едва видимая, окутанная зыбкой дымкой, узенькая полоска земли. Йоссариан лениво подплыл к плоту, подержался за край и неторопливо поплыл обратно, покуда ноги не коснулись песчаного дна. Здесь он несколько раз оку- нулся с головой в зеленоватую воду и почувствовал себя чистым и свежим. Потом он растянулся на песке лицом вниз и заснул. Мощный слитный гул десятков моторов ворвался в его сон, как грохот землетрясения: над самой головой шли самолеты, возвращавшиеся после налета на Болонью.

Он проснулся, зажмурился от легкой головной боли и открыл глаза, чтобы взглянуть на мир, бурлящий в хаосе - хаосе, в котором царил свой порядок. И ахнул от изумления при виде фантастического зрелища: двенадцать звеньев шли спокойно и уверенно, строго выдерживая строй. Картина была слишком необычная, чтобы в нее можно было поверить: не видно было даже самолетов с ранеными, торопившихся первыми зайти на посадку; не было поврежденных самолетов, плетущихся в хвосте; не было в воздухе и дыма сигнальных аварийных ракет. Все машины были на месте" - кроме его собственной. На мгновение он оцепенел: он почувствовал, что сходит с ума. Когда он понял, какую злую шутку сыграла с ним судьба, он чуть не расплакался. Он понял, что, видимо, облака закрыли цель до того, как самолеты успели сбросить бомбы, и, стало быть, налет на Болонью придется повторить.

Йоссариан ошибся. Облаков не было. Бомбы сбросили. Слетали спокойно, как "за молоком", - вражеских зениток в Болонье не оказалось вообще.

15. Пилтчард и Рен

Штабные офицеры - капитан Пилтчард и капитан Рен - отвечали за координацию совместных боевых действий всех звеньев эскадрильи. Оба - невысокого роста, оба - незлобивые и спокойные, они обожали летать на боевые задания и молили судьбу и полковника Кэткарта не лишать их и впредь такого удовольствия. Они уже сделали сотню боевых вылетов и жаждали налетать еще одну. Они сами себя назначали на каждый вылет. Война была самым лучшим событием в их жизни, и они боялись, что ничего подобного с ними больше не повторится. Они исполняли свои обязанности скромно, сдержанно, без шума, изо всех сил стараясь ни с кем не портить добрых отношений. Они с готовностью улыбались каждому встречному. Говорили они невнятно, запинаясь. Но этим толковым, веселым, сноровистым ребятам легко было только друг с другом. При встрече с другими они отводили глаза, и даже с Йоссарианом они боялись встречаться взглядом, когда устроили собрание под открытым небом, чтобы при всех объявить Йоссариану выговор за то, что он заставил Малыша Сэмпсона повернуть обратно во время налета на Болонью.

- Ребята, - сказал капитан Пилтчард, застенчиво улыбаясь, - когда вы поворачиваете домой с полпути во время выполнения боевого задания, вы уж, пожалуйста, прежде удостоверьтесь, что стряслось действительно что-то серьезное. Ну а если какая-нибудь чепуха, вроде неисправности переговорного устройства или там что-нибудь еще вроде этого, тогда уж лучше не надо... Идет? Вот сейчас капитан Рен выступит, он хочет сказать подробнее по этому вопросу...

- Капитан Пилтчард прав, ребята, - сказал капитан Рен, - Вот и все, что я собирался вам сказать по этому вопросу. Сегодня мы, значит, наконец слетали на Болонью, и оказалось, что ничего страшного - слетали "за молоком". Все мы, понятно, малость того... нервничали и бомбили не бог весть как удачно. Ну ладно, теперь слушайте. Полковник Кэткарт разрешил нам слетать на Болонью еще разок. И уж завтра мы действительно сотрем в порошок их склады боеприпасов. Ну что вы на это скажете?

И чтобы доказать Йоссариану, что они не питают к нему злых чувств, они назначили его ведущим бомбардиром на машину Макуотта, поручив возглавить первое звено в завтрашнем налете на Болонью.

Йоссариан зашел на цель, как Хэвермейер, - уверенно, без всяких противозенитных маневров, и внезапно попал под такой огонь, что чуть не наложил в штаны. Да, их встретил плотный зенитный огонь! Итак, Йоссариана усыпили и заманили в ловушку. Теперь он должен сидеть как идиот и дожидаться, пока отвратительное черное облачко взрыва окутает его и перенесет на тот свет. И пока он не сбросил бомбы, ему не оставалось ничего другого, как глазеть в прицел, где тонкое перекрестие визирных нитей лежало на цели, как притянутое магнитом, в точности там, куда он навел, - над двором закамуфлированных склад- ских помещений, как раз у цоколя первого здания. Самолет полз тягостно медленно. Йоссариан не мог унять дрожь во всем теле. До него то и дело доносилось: "бум-бум-бум- бум!" - слитные четырехтактные взрывы грохотали вокруг. И вдруг почти рядом с резким пронзительным "трах" разорвался одиночный снаряд. Тысячи молоточков застучали в голове Йоссариана. "Господи, помоги мне скорее отбомбиться", - взмолился он. Ему хотелось рыдать. Моторы гудели монотонно, как жирные ленивые мухи. Наконец индексы в прицеле пересеклись и восемь пятисотфун- товых бомб одна за другой пошли вниз. Самолет, став легче, бодро взмыл вверх. Йоссариан оторвался от прицела и, изогнувшись, посмотрел на индикатор слева. Когда стрелка коснулась нуля, он закрыл дверцы бомбового люка и срывающимся голосом крикнул в переговорное устройство:

- Круто вправо!

Макуотт молниеносно выполнил приказание. Надсадно взвыли моторы. Макуотт безжалостно положил воющую машину на крыло и отвернул ее в сторону. Не сделай он этого - два снаряда вонзились бы им прямо в фюзеляж. Потом Йоссариан приказал Макуотту набирать высоту, и они полезли все выше и выше, покуда не прорвались наконец в безмятежный, бриллиантово-голубой небесный оазис, солнечный и чистый, окаймленный на горизонте тонкими и редкими, как пух, облачками. Ветер успокаивающе тренькал, ударяясь о выпуклое остекление кабины. Йоссариан с наслаждением расслабился, но это продолжалось недолго, потому что они увеличили скорость, и он приказал Макуотту взять влево, а потом заставил его резко идти вниз, - и от радости у него перехватило дыхание, потому что грибообразные кучи зенитных разрывов поднимались прямо у них над головой и сзади справа, как раз на том месте, где машина должна была оказаться, если бы они не взяли влево и не вошли в пике. Еще одним грубым окриком Йоссариан велел Макуотту выровнять машину, и потом они опять взмыли, и к тому моменту, когда внизу начали рваться бомбы, машина, сделав круг, вернулась на стерильно-голубую небесную прогалину. Первая бомба упала во дворе, точно там, куда целил Йоссариан. А потом одна за другой начали рваться их бомбы и бомбы, сброшенные с самолетов его звена. Оранжевые вспышки побежали по крышам, и в тот же миг здания рухнули, и пенистые клубы розового, серого и угольно-черного дыма буйно повалили во всех направлениях, и в недрах дыма что-то тряслось и содрогалось под ударами красных, белых и золотых молний.

- Ты только посмотри! - громко восторгался Аарфи, стоя рядом с Йоссарианом. На его толстом, круглом лице сияло восхищение. - Там, должно быть, склады боеприпасов.

Йоссариан совсем забыл об Аарфи.

- Убирайся! - закричал он ему. - Убирайся из носа! Аарфи вежливо улыбнулся и показал на цель, великодушно приглашая Йоссариана полюбоваться. Свирепым жестом Йоссариан указал ему на вход в лаз и начал подталкивать туда Аарфи.

- Иди в машину! - неистово заорал он. - Иди в машину!

Аарфи добродушно пожал плечами.

- Я тебя не слышу! - объяснил он.

Йоссариан ухватил его за лямки парашюта и толкнул к лазу. В этот момент самолет тряхануло так, что у Йоссариана загремели кости и остановилось сердце. Он понял - это конец. - Вверх! - завизжал он в переговорное устройство, сообразив, что еще жив. - Вверх, паскуда! Вверх! Вверх! Вверх! Вверх!

Самолет взвыл и, дрожа всем корпусом, пошел ввысь, пока Йоссариан не выровнял его, еще раз рявкнув на Макуотта, который снова беспощадно повернул ревущую машину на сорок пять градусов, отчего Йоссариана чуть не вывернуло наизнанку. Расслабляющая тошнота подступила к горлу, и он, не чувствуя собственного веса, повис в воздухе, пока не заставил Макуотта снова выровнять машину, но только для того, чтобы тут же развернуться через правое крыло и ринуться в умопомрачительное пике. Они мчались сквозь бесконечные, похожие на привидения клочья черного дыма. Висевшая в воздухе гарь липла к гладкому плексигласовому носу самолета, и у Йоссариана было ощущение, будто прокопченный пар зло хлещет его по щекам. Сердце его снова ныло и колотилось от ужаса, а самолет по его команде метался то вверх, то вниз сквозь многочисленные разрывы, пытавшиеся в смертельной ненависти настичь Йоссариана. Пот ручьями струился по шее Йоссариана. Строй звена нарушился, но Йоссариана это не интересовало - он был занят только собой. В горле саднило от истошных криков Макуотту. Каждый раз, когда Макуотт менял направление, рев моторов становился оглушающим и захлебывающимся. А далеко впереди перед ними небо по-прежнему кишело взрывами зенитных снарядов, выпущенных другими батареями: понатыканные вокруг, они вели заградительный огонь точно на заданную высоту, поджидая, как садисты, пока самолет Йоссариана окажется в пределах досягаемости.

Вдруг самолет ударило, взрыв подбросил машину так, что она чуть не перевернулась брюхом кверху. В носовую часть повалили клубы сладковатого голубого дыма. Что-то горело! Йоссариан рванулся к выходу и уперся в Аарфи, который преспокойно чиркая спичкой, зажигал свою трубочку. Йоссариан в полном замешательстве уставился на усмехающегося круглолицего штурмана. Кто-то из них, вероятно, сошел с ума.

- Боже мой, да что же это такое! - с удивлением и мукой в голосе завопил Йоссариан. - Убирайся ты к чертовой матери из носа! Ты спятил, что ли? Убирайся!

- Что? - спросил Аарфи.

- Убирайся! - истерично взвизгнул Йоссариан и начал колотить кулаками Аарфи, стоявшего заложив руки за спину. - Убирайся!

- Я тебя все равно не слышу! - с мягкой укоризной отозвался Аарфи. Вид у него был самый невинный и чуточку озадаченный. - Говори, пожалуйста, погромче!

- Убирайся из носа! - завопил Йоссариан, совсем отчаявшись. - Нас убьют! Неужели тебе не ясно? Нас хотят убить.

- Как держать, черт возьми? - рассвирепев, крикнул Макуотт по переговорному устройству страдальческим, срывающимся голосом. - Куда курс держать?

- Поворачивай влево! Левее, проклятый, вонючий сукин сын! Круто влево!

В это время Аарфи незаметно, но пребольно ткнул Йоссариана под ребро кончиком трубки. Ойкнув, Йоссариан подскочил и рухнул на колени, бледный как полотно и дрожащий от ярости. Аарфи ободряюще подмигнул ему и, показав большим пальцем через плечо на Макуотта, спросил со смехом:

- Какая блоха его укусила?

Йоссариану показалось, что все это происходит в каком-то нереальном, призрачном мире.

- Ты уберешься отсюда? - простонал он и изо всех сил толкнул Аарфи. - Ты оглох или что? Уходи в машину! - И крикнул Макуотту: - Пикируй! Пикируй!

Внизу они снова попали в треск и уханье плотного зенитного огня, и Аарфи еще раз украдкой ткнул Йоссариана под ребро концом трубки. Снова ойкнув, Йоссариан испуганно отпрянул.

- Я все равно тебя не слышу, - сказал Аарфи.

- Я сказал: "Убирайся отсюда!" - крикнул Йоссариан и расплакался. Он начал обеими руками изо всех сил бить Аарфи в живот: - Убирайся от меня! Убирайся!

Лупить Аарфи было все равно что бить слабо надутую кислородную подушку. Аарфи не оказывал сопротивления, его мягкая бесчувственная туша никак не реагировала на удары. Йоссариан в изнеможении опустил руки. Его охватило унизительное чувство бессилия, хотелось плакать от жалости к самому себе. - Что ты сказал? - спросил Аарфи.

- Уйди от меня, - сказал Йоссариан теперь уже умоляющим голосом. - Уйди в машину!

- Я тебя все равно не слышу.

- Это неважно, - продолжал Йоссариан. - Это неважно. Просто оставь меня одного.

- Что неважно?

Йоссариан начал колотить себя кулаком по лбу. Потом ухватил Аарфи за грудки, покрепче уперся ногами и швырнул его к лазу, как битком набитый неуклюжий мешок. И тут, когда он полз обратно в переднюю часть носа самолета, точно чудовищной силы пощечина прозвенела у него над ухом - это разорвался снаряд. На миг в сознании Йоссариана вспыхнуло: "А я все-таки жив!" Машина снова набирала высоту. Снова выли моторы, точно мучась от адской боли. В самолете едко запахло машинным маслом, завоняло бензиновой гарью. А потом Йоссариану показалось, будто идет снег.

Тысячи крошечных кусочков бумаги, как белые хлопья, медленно плавали в самолете, кружились над головой Йоссариана, порхая, влетали ему в ноздри и в рот при каждом вдохе. Пораженный, он замотал головой, в то время как Аарфи, улыбаясь во весь рот гордой улыбкой деревянного божка, держал перед носом Йоссариана изодранную в клочья карту. Крупный осколок зенитного снаряда пробил пол кабины, прошел сквозь толстую пачку навигационных карт и вылетел через потолок. Аарфи был вне себя от радости.

- Ты посмотри! - воскликнул он и, просунув два пальца сквозь дыру в карте, сделал Йоссариану "козу". - Ты только посмотри!

Бурная радость совершенно ошарашила Йоссариана. Аарфи был похож на страшного великана-людоеда из кошмарного сна - его нельзя было ни обойти, ни столкнуть с места. Йоссариан панически боялся Аарфи по многим причинам. Ветер со свистом врывался сквозь рваную пробоину в полу, и мириады кусочков белой, как гипс, бумаги порхали в самолете, отчего у Йоссариана еще больше усилилось ощущение, будто вся эта фантасмагория происходит в каком-то нереальном, подводном царстве. Все казалось странным, бутафорским, гротескным. Голова у Йоссариана раскалывалась от шума, в ушах гудело и пищало: это рассвирепевший Макуотт настойчиво требовал указаний курса. С болезненным интересом Йоссариан продолжал изучать лунообразную физиономию Аарфи, который в свою очередь уставился на него сквозь бумажную метель таким сияющим, безоблачным и бессмысленным взглядом, что Йоссариан окончательно убедился, что имеет дело с ненормальным. В это время один за другим справа разорвались восемь зенитных снарядов, потом еще восемь - левее, и еще восемь - еще левее.

Последняя восьмерка взрывов оказалась прямо по курсу самолета.

- Круто влево! - заорал Йоссариан Макуотту.

Аарфи захихикал. Макуотт взял круто влево, но и зенитные разрывы вместе с ними перекинулись влево, быстро нагоняя самолет.

- Я говорю: круче, круче, круче, круче, паскуда, круче! - завывал Йоссариан.

Макуотт еще круче развернул самолет, и вдруг точно произошло чудо - они ушли из зоны огня. Обстрел кончился. Орудия перестали палить в них, и они остались живы.

А там позади еще умирали люди. Растянувшись на целые мили потрепанной, истерзанной, извивающейся цепочкой, другие звенья совершили столь же рискованное путешествие над целью и теперь прокладывали себе путь сквозь разбухшие клубы новых и старых разрывов, подобно стае крыс, пробегающих мимо кучек собственного помета.

Один подбитый самолет горел, одиноко болтаясь в воздухе, точно его несла невидимая крутая волна. Он то взмывал, то проваливался, похожий на чудовищную кроваво-красную комету. Потом Йоссариан увидел, что горящий самолет завалился набок и медленной спиралью пошел вниз, описывая сначала широкие, а потом все более узкие и неровные витки. За ним, развеваясь, как красно-черный плащ, тянулось гигантское рыжее пламя, отороченное черным дымом. В воздухе раскрылись парашюты: один, другой, третий, четвертый... А самолет вошел в штопор и весь остаток пути до земли извивался, как труп в пылающей поленнице погребального костра, пока не упал на землю комочком сгоревшей папиросной бумаги.

В другой эскадрилье погибло целиком одно звено. Йоссариан перевел дух: теперь уже можно ни о чем не думать, он свое дело сделал. Он сидел безучастный, весь мокрый от пота. Гул моторов казался ему музыкой. Макуотт, сбавив скорость, сделал круг, чтобы дать время подтянуться остальным самолетам его звена. Неожиданно наступившая тишина казалась недоброй, странной, чреватой подвохом. Йоссариан расстегнул бронекостюм, снял шлем, глубоко вздохнул, закрыл глаза и попытался расслабиться. Но покоя не было.

- А где Орр? - раздался чей-то голос в переговорном устройстве.

Йоссариан вскрикнул, вскочил. Он мог дать только одно разумное объяснение загадочному появлению зенитных батарей в Болонье: Орр! Он подался вперед и приник к прицелу, пытаясь разглядеть сквозь плексиглас какие-нибудь следы Орра --человека, обладающего способностью, как магнит, притягивать к себе зенитный огонь. Наверняка это он привлек в Болонью весь противовоздуш- ный дивизион Германа Геринга, который немцы перебросили сюда прошлой ночью черт знает откуда. Секунду спустя Аарфи подскочил к Йоссариану и острым краем шлема ударил его по кончику носа. Из глаз Йоссариана брызнули слезы, и он рявкнул на Аарфи.

- Вон он! - похоронным тоном объявил Аарфи, указывая трагическим жестом вниз на фургон с сеном и двух лошадей, стоявших близ каменного амбара. - Разбился вдребезги. Наверное, весь экипаж уже на небесах.

Йоссариан обругал Аарфи и продолжал тщательно рассматривать землю. Он был спокоен, но в душе переживал за своего хвастливого и чудаковатого соседа с зубами торчком, который ухитрился до смерти перепугать его.

Наконец Йоссариан заметил двухмоторный, двухкилевой самолет, вынырнувший из-за леса над желтеющим полем. Один из винтов был расщеплен и висел неподвижно. Но самолет сохранял высоту и правильный курс. Йоссариан машинально пробормотал благодарственную молитву, а по- том с облегчением бурно и горячо излил на Орра все, что у него накипело на душе.

- Вот подонок! - начал он. - Вот чертова коротышка, крысеныш красномордый, толстощекий, курчавый, зубастый сукин сын!

- Что? спросил Аарфи.

- Этот проклятый лупоглазый недомерок, зубастый хмырь, сумасбродный сукин сын и подонок с тощим задом и яблоками за щеками! - брызгал слюной Йоссариан.

- Что?

- Не твое дело!

-- Я все равно тебя не слышу, - ответил Аарфи. Йоссариан неторопливо обернулся к Аарфи и, глядя ему в лицо, начал:

- А ты - хрен собачий...

- Кто я?

- Ты - чванливый, толстопузый, добренький, пустоголовый, самодовольный...

Аарфи невозмутимо чиркнул спичкой и принялся громко посасывать трубку, всем своим видом красноречиво показывая, что милостиво и великодушно прощает Йоссариана. Аарфи дружелюбно улыбнулся и открыл рот, намереваясь поболтать. Йоссариан зажал ему рот ладонью и устало оттолкнул от себя. Закрыв глаза, он весь обратный путь притворялся спящим, чтобы не слышать и не видеть Аарфи.

В инструкторской Йоссариан сделал разведдоклад капитану Блэку и потом вместе с другими, бормоча себе что-то под нос, стоял в напряженном ожидании на аэродроме, пока не приковылял самолет Орра. Он довольно бодро тянул на одном моторе. Все затаили дыхание. У самолета Орра не выпустилось шасси. Йоссариан не находил себе места, покуда Орр благополучно не совершил аварийную посадку. И тогда Йоссариан украл первый попавшийся джип с оставленным в нем ключом от зажигания и пом- чался к своей палатке, чтобы начать лихорадочно собирать вещи для внеочередного отпуска. Он решил провести его в Риме и в тот же вечер нашел там Лючану - девушку со шрамом под сорочкой.

16. Лючана

Йоссариан впервые увидел Лючану в ночном клубе для офицеров союзных армий, куда ее привел пьяный майор из австрало-новозеландского корпуса. Она сидела в одиночестве за столом: дурак майор не придумал ничего умнее, как бросить ее ради того, чтобы присоединиться к компании своих дружков, оравших непристойные песни у стойки.

- Вот и прекрасно. Я с тобой потанцую, - сказала она, прежде чем Йоссариан успел раскрыть рот. - Но спать со мной я тебе не позволю.

- А кто тебя об этом просит? - спросил Йоссариан.

- Ты не хочешь со мной спать? - воскликнула она с изумлением.

- Я не хочу с тобой танцевать.

Она схватила Йоссариана за руку и вытащила на танцевальную площадку. Танцевала она еще хуже, чем Йоссариан, но она скакала под звуки джаза с таким безудержным весельем, какого Йоссариан отроду не видывал, и это продолжалось, пока ноги у Йоссариана не налились свинцом. Ему стало скучно, он вытащил ее из толпы танцующих и подвел к столу, где в обществе Хьюпла, Орра, Малыша Сэмпсона и Заморыша Джо сидела подвыпившая девица в оранжевой сатиновой блузке, обнимавшая Аарфи за шею. Но едва Йоссариан приблизился к ним, Лючана резко и неожиданно подтолкнула его к другому столу, где они оказались в одиночестве. Лючана была высокого роста, свойская, жизнерадостная, длинноволосая, кокетливая и очень привлекательная девчонка.

- Ну ладно, - сказала она. - Я разрешаю тебе угостить меня обедом Но спать со мной все равно не разрешу.

- А кто тебя об этом просит? - удивленно спросил Йоссариан.

- Ты не хочешь спать со мной?

- Я не хочу угощать тебя обедом.

Она вытащила его из ночного клуба на улицу, потом они спустились по лестнице в ресторан, где кормили по ценам черного рынка. Ресторан был набит хорошенькими, оживленно щебечущими девушками, которые, казалось, давно были знакомы друг с другом. Их привели сюда само- довольные офицеры в мундирах чуть ли не всех союзнических армий. В зале было шумно. Смех и тепло, казалось, волнами перекатывались над головами. Лючана уплетала обед со зверским аппетитом и не обращала на Йоссариана никакого внимания, покуда не очистила последнюю тарелку. Насытившись, она положила вилку и нож, словно ставя точку, и лениво откинулась в кресле.

- Прекрасно, Джо, - промурлыкала она. В ее черных, слегка подернутых дремотой глазах светилась признательность.

- Меня зовут Йоссариан.

- Прекрасно, Йоссариан, - ответила она с виноватым смешком. - Так и быть, я позволю тебе переспать со мной, - объявила она снисходительным тоном, в котором, однако, чувствовалась настороженность. - Но не теперь.

- Я понимаю. Не теперь, а когда придем ко мне. Девушка покачала головой.

- Нет, сейчас я должна идти домой, к мамуле, потому что моя мамуля не любит, когда я хожу в ресторан. Она очень рассердится, если я сейчас же не вернусь домой. Но ты напиши, где ты живешь, - это я тебе разрешаю, - и завтра утром я приду к тебе до работы, а потом я побегу в свою французскую контору. Capisci? (Понимаешь? (итал. ))

Йоссариан не сопротивлялся, когда она чуть ли не целую милю тащила его по великолепным улицам ночного весеннего Рима. Наконец они дошли до автобусного парка, встретившего их оглушительной какофонией гудков, вспышками красных и желтых огней и руганью небритых шоферов, осыпавших чудовищной бранью друг друга, пассажиров и прохожих. Прохожие беззаботными табунками пробегали перед носом у автобусов и, если автобусы их задевали, не оставались в долгу и щедро изрыгали хулу в адрес шоферов. Лючана укатила в облезлом зеленом драндулете, а Йоссариан изо всех сил поднажал обратно в кабаре к волоокой химической блондинке в оранжевой сатиновой блузке. Вот уж действительно находка! Она сама платила за вино, у нее были свой автомобиль, квартира и перстень с камеей цвета лососины. Эта камея с изящно вырезанными фигурками обнаженного юноши и девушки доводила Заморыша Джо до исступления. Девица не соглашалась продать ему перстень, хотя он предлагал ей отдать все, что у всех у них было в карманах, плюс свой мудреный фотоаппарат впридачу.

Когда Йоссариан вернулся, ее уже не было. Никого не было. Йоссариан тут же покинул клуб и в глубоком унынии побрел по темным опустевшим улицам. Йоссариан редко скучал, когда бывал в отпуске, но теперь ему было грустно. Он остро завидовал Аарфи: тот сейчас наверняка развлекается где-нибудь со своей кошечкой. Он брел по улице, возвращаясь в офицерскую квартиру, и чувствовал себя по уши влюбленным и в Лючану, и в блондинку в оранжевой блузке, и в красивую богатую графиню и ее красивую богатую невестку, которые жили этажом выше, хотя уж они-то никогда не позволили бы ему дотронуться до себя или хотя бы пофлиртовать с ними. Они были людьми экстра-класса: Йоссариан не знал точно, что такое экстра- класс, но он знал, что графиня и ее невестка относятся к этой категории, а он - нет, и ему было известно, что они об этом догадываются. Ему опять захотелось оказаться на месте Аарфи и чтобы рядом была та блондинка. А ведь он знал, что в ее глазах он и ломаного гроша не стоит. Она о нем наверняка даже не вспомнит.

Однако, когда Йоссариан вернулся в квартиру, Аарфи был уже там. Йоссариан уставился на него так же пристально и удивленно, как утром над Болоньей, когда Аарфи торчал в носовой части самолета - зловещий, таинственный и неистребимый.

- Что ты здесь делаешь? - спросил Йоссариан.

- Вот-вот, спроси его! - воскликнул разъяренный Заморыш Джо. - Пусть он расскажет, что он здесь делает.

С протяжным театральным стоном Малыш Сэмпсон изобразил большим и указательным пальцами пистолет и сделал вид, что стреляет себе в висок. Пятнадцатилетний Хьюпл мерно жевал разбухший комок жевательной резинки и с наивным, бездумным выражением на лице жадно слушал разговоры взрослых. Аарфи выколачивал свою трубочку, лениво постукивая ею по ладони, и ходил взад-вперед по комнате с чрезвычайно самодовольным видом, явно гордясь произведенным им замешательством.

- Разве ты не пошел домой к этой девке? - спросил Йоссариан.

- Разумеется, я не пошел к ней домой, - ответил Аарфи. - Надеюсь, вы понимаете, что я не мог отпустить ее одну искать дорогу домой?

- Что ж она не позволила тебе остаться?

- Она хотела, чтобы я остался, можешь не сомневаться, - хихикнул Аарфи. - Не беспокойтесь за старого, доброго Аарфи. Но я не мог разрешить себе воспользоваться тем, что очаровательное дитя выпило чуточку больше, чем нужно. За кого вы меня принимаете?"

- Подонок ты! - воскликнул Йоссариан и устало опустился на диван рядом с Малышом Сэмпсоном. - Какого дьявола ты не уступил ее, если она самому тебе не нужна?

- Вот видишь, - сказал Заморыш Джо, - у него не все дома.

Йоссариан утвердительно кивнул и с любопытством взглянул на Аарфи:

- Слушай, Аарфи, а может, ты девственник? Аарфи снова захихикал. Разговор его забавлял.

- За меня не беспокойтесь. Со мной все в порядке. Но милых и славных девушек я не трогаю. Я знаю, с кем что можно, а с кем - нельзя. А эта - очень милый ребенок. Она из богатого семейства. Да, между прочим, я заставил ее снять перстень и выкинуть его из окна машины.

Заморыш Джо взвился, как от приступа невыносимой боли.

- Что ты сделал! - завизжал он. Чуть не плача, он набросился с кулаками на Аарфи. - За это тебя убить мало, тварь паршивая! Грязный греховодник! У него грязные мысли, ведь верно? Ведь верно - у него грязные мысли?

- Грязнее не бывает, - согласился Йоссариан.

- Слушайте, ребята, о чем вы говорите? - спросил с неподдельным изумлением Аарфи, втягивая голову в свои пухлые, как подушки, округлые плечи. - Эй, послушай, Джо, - попросил он с мягкой неловкой улыбкой, - перестань меня колотить.

Но Заморыш Джо не переставал его колотить до тех пор, пока Йоссариан не вытолкал Заморыша в спальню. Потом и сам Йоссариан понуро поплелся к себе, разделся и лег спать.

Утром кто-то начал тормошить Йоссариана.

- Зачем вы меня будите? - пробормотал он. Это была Микаэла, добродушная, жилистая горничная с приветливым желтоватым лицом. Она разбудила его, чтобы сказать, что там за дверью его дожидается гостья, по имени Лючана. Йоссариан не поверил своим ушам. Лючана вошла...

Его заинтересовало, почему она отказывается снять розовую сорочку, скроенную наподобие мужской майки с узенькими лямками на плечах. Он заставил ее признаться, что сорочка скрывает шрам на спине. Она долго отказывалась показать шрам и напряглась, как стальная пружина, когда он кончиком пальца провел по длинному изломанному рубцу от лопатки до поясницы. Он вздрогнул, представив себе госпиталь ночью, когда в коридорах призрачно мерцают редкие лампочки и дежурные врачи бесшумно ступают на мягких подошвах. Сколько кошмарных ночей провела Лючана под наркозом или извиваясь от боли в госпитальной палате, где все навечно пропахло эфиром, испарениями, дезинфекцией и человеческим мясом, гниющим под наблюдением людей в белых халатах. Лючана была ранена во время воздушного налета.

- Где? - спросил он и, затаив дыхание, ожидал ответа.

- В Неаполе.

- Немцы?

- Американцы.

У него защемило сердце. Она сразу стала ему симпатична, и он спросил, пойдет ли она за него замуж.

- Ты сумасшедший, - сказала она с довольным смехом.

- Почему же это я сумасшедший? - спросил он.

- Потому что я не могу замуж...

- Почему ты не можешь замуж?..

- Потому что я не девственница, - ответила она. - А кому нужна девушка, которая не девственница?

- Мне нужна. Я на тебе женюсь.

- Я не могу выйти за тебя...

- Почему ты не можешь выйти за меня?

- Потому что ты сумасшедший. Йоссариан наморщил лоб.

- Ты не хочешь выйти за меня замуж, потому что я сумасшедший, и говоришь, что я сумасшедший, потому что я хочу на тебе жениться? По-твоему, это правильно?

- Да.

- Ну, раз мне нельзя на тебе жениться, значит, остается просто...

Она резко, с угрожающим видом выпрямилась.

- Почему это ты не можешь на мне жениться? - в ярости спросила она, готовая влепить ему затрещину в случае нелестного ответа. - Только потому, что я не девственница?

- Что ты, что ты, дорогая! Потому, что ты - сумасшедшая.

Она уставилась на него вне себя от возмущения и вдруг откинула голову и расхохоталась от всего сердца. Отсмеявшись, она ласково посмотрела на него. Великолепная нежная кожа на смуглом лице стала еще темнее, кровь, прилившая к щекам, сделала Лючану еще красивее, глаза подернулись дымкой. Он затушил свою и ее сигареты, и, не говоря ни слова, они опять обнялись. Но именно в эту секунду в комнату, не постучавшись, ввалился томившийся без дела Заморыш Джо. Он намеревался узнать, не хочет ли Йоссариан прошвырнуться по городу. На мгновение Заморыш Джо остолбенел, затем попятился и пулей выскочил из комнаты. Йоссариан еще проворнее вскочил с постели и закричал Лючане, чтобы она одевалась. Девушка растерянно глядела на него. Он поспешил захлопнуть дверь перед носом Заморыша Джо, который уже успел вернуться с фотоаппаратом в руках. Однако Заморыш Джо ухитрился-таки вклинить башмак между дверью и косяком и не собирался убирать ногу.

- Впустите меня! - настойчиво умолял он, кривляясь и дергаясь, как маньяк. - Впустите меня!

Заморыш Джо на секунду перестал давить на дверь и улыбнулся сквозь щель обворожительной, по его мнению, улыбкой.

- Моя не есть Заморыш Джо, - начал он объяснять совершенно серьезно. - Моя есть ужасно известный фотокорреспондент из журнала "Лайф". Ужасно большая картинка на ужасно большая обложка. Я сделаю из тебя большую звезду Голливуда, Йоссариан. Много-много динаров.

Когда Заморыш Джо чуть-чуть отступил, чтобы взвести затвор и снять одевающуюся Лючану, Йоссариан захлопнул дверь.

Заморыш Джо решил фотографировать через замочную скважину. Йоссариан услышал щелчок затвора аппарата. Потом Заморыш Джо бросился в атаку на дверь. Когда Лючана и Йоссариан были полностью одеты, Йоссариан дождался очередной атаки Заморыша Джо и неожиданным рывком распахнул дверь. Заморыш Джо влетел в комнату и плюхнулся на пол, как лягушка. Йоссариан проворно проскочил мимо него, ведя за собой Лючану. Они выбежали на лестничную площадку. С шумом и грохотом, задыхаясь от смеха, они вприпрыжку побежали по лестнице и, когда останавливались перевести дух, касались друг друга лбами, не переставая смеяться.

Внизу, почти у самых дверей, они встретили Нейтли, замученного, грязного и несчастного. Галстук съехал набок, рубашка была измята, он брел, держа руки в карманах. Вид у него был виноватый и подавленный. Они сразу перестали смеяться.

- Что случилось, малыш? - сочувственным тоном поинтересовался Йоссариан.

- Опять промотался дотла, - смущенно ответил Нейтли, криво усмехаясь. - Не знаю, что теперь делать.

Йоссариан тоже не знал. Последние тридцать два часа Нейтли тратил по двадцать долларов в час на свою обожаемую красотку и в результате промотал все жалованье, а также солидное вспомоществование, которое он получал ежемесячно от своего состоятельного и щедрого папаши. А это значило, что он долго теперь не сможет проводить время со своей пассией. Она не позволяла ему ходить рядом с ней, когда разгуливала по панели, приставая к другим военным, и впадала в ярость, если замечала, что он плетется за ней на расстоянии. Он мог бы, конечно, околачиваться у ее дома, но никогда не был уверен, дома ли она. Без денег она ему ничего не разре шала. Секс сам по себе ее не интересовал.

Капитан Блэк бывая в Риме, ставил своей целью купить именно возлюбленную Нейтли - только для того, чтобы позднее помучить Нейтли подробным рассказом о проведенном с ней времени. Нейтли при этом чуть ли не лез на стену, доставляя тем самым капитану Блэку огромное удовольствие.

Лючану растрогал несчастный вид Нейтли, но едва они с Йоссарианом вышли на залитую солнцем улицу, как она снова начала хохотать, как сумасшедшая. Высунувшись в окно. Заморыш Джо умолял их вернуться и божился, что он вправду фотокорреспондент журнала "Лайф". Лючана весело бежала по тротуару, постукивая высокими белыми каблучками, и тащила за собой Йоссариана, как на буксире. Она и на улице оставалась такой же страстной, озорной и изобретательной девчонкой, какой была накануне во время танца и, видимо, вообще всегда. Йоссариан обнял ее за талию, и так они дошли до угла. Там она высвободилась, достала зеркальце, поправила волосы и намазала губы.

- Почему бы тебе не попросить у меня разрешения записать на бумажке мою фамилию и адрес, чтобы разыскать меня, когда в следующий раз приедешь а Рим? - предложила она.

- Действительно, - согласился он, - почему бы тебе не разрешить мне записать на бумажке твою фамилию и адрес?

- Почему? - спросила она задиристо, и рот ее внезапно скривился в горькой усмешке, а в глазах блеснул гнев. - Чтобы ты разорвал эту бумажку на мелкие клочья, едва я скроюсь за углом?

- Почему я должен ее разорвать? - смутившись, запротестовал Йоссариан. - Что за чертовщину ты мелешь?

- Разорвешь, я знаю, - настаивала она. - Разорвешь на мелкие клочья через секунду после того, как я уйду, и пойдешь, важно задрав нос, очень гордый тем, что высокая, молодая, красивая девушка, по имени Лючана, позволила тебе переспать с ней и не попросила денег. .

- Сколько ты хочешь попросить? - спросил он.

- Дурак! - крикнула она с чувством. - Я не собираюсь просить у тебя денег.

Она топнула ногой и замахнулась на него. Йоссариан испугался, как бы она не трахнула его сумкой по физиономии. Но вместо этого она написала фамилию и адрес и сунула ему листок.

- Держи. И не забудь разорвать на мелкие клочья, как только я уйду, - съехидничала она и закусила губу, чтобы не расплакаться. Потом она улыбнулась ему безоблачной улыбкой, пожала руку, прошептала с сожалением: "Аddiо", на миг еще раз прижалась к нему и, высоко подняв голову, удалилась - грациозно, с полным сознанием собственного достоинства.

Минуту спустя Йоссариан разорвал полоску бумаги и пошел в противоположном направлении, важно задрав нос, очень гордый тем, что красивая молодая девушка переспала с ним и не попросила денег. Он был весьма доволен собой, покуда не заглянул в столовую Красного Креста, где принялся за бифштекс, сидя рядом с другими военнослужащими, щеголявшими военной формой самых немыслимых цветов и покроев. И тут внезапно на него нахлынули мысли о Лючане. Сейчас он безумно скучал по ней. Вокруг него в столовой сидели грубые безликие люди в военной форме. Он почувствовал непреодолимое желание снова очутиться с ней наедине и стремглав выскочил из-за стала. Он выбежал на улицу, намереваясь отыскать в водосточной канаве клочки бумаги, но дворник, поливавший из шланга мостовую, давно смыл их.

Йоссариану не удалось найти Лючану и вечером - ни в ночном клубе для офицеров союзных армий, ни в душном шикарном ресторане, где под стук деревянных подносов с изысканными блюдами и под щебетание яркой стайки очаровательных девиц резвились прожигатели жизни. Йоссариан не мог даже найти тот ресторан, где встретился с Лючаной. Он лег в постель и во сне снова уходил от зенитного огня, и Аарфи снова подло крутился около него, бросая недобрые взгляды.

Утром он отправился искать Лючану. Он был готов обойти все французские конторы в любом конце города. Но никто из прохожих не понимал, о чем он спрашивает, и тогда он в ужасе побежал куда глаза глядят.

А потом он вернулся к себе, быстро собрал пожитки, оставил для Нейтли все деньги, которые были у него в бумажнике, и на транспортном самолете помчался обратно на Пьяносу, чтобы принести извинения Заморышу Джо за то, что выставил его из спальни. Но извинений не пот- ребовалось, потому что Заморыш Джо находился в преотличнейшем настроении. Заморыш Джо улыбался от уха до уха, и от этого Йоссариану стало не по себе: он сразу понял, чем это пахнет.

Сорок боевых заданий, - с готовностью отрапортовал Заморыш Джо. Он чуть не пел от радости. - Полковник снова подняв норму.

Новость ошеломила Йоссариана. - Но ведь я налетал тридцать два задания, черт побери. Еще три - и я свободен.

Заморыш Джо безучастно пожал плечами.

- А полковник хочет сорок, - повторил он. Йоссариан оттолкнул его с дороги и опрометью кинулся в госпиталь.

17. Солдат в белом

Йоссариан кинулся в госпиталь, решив, что скорее останется в нем до конца дней своих, чем сделает еще хоть один боевой вылет свыше тех тридцати двух, что уже были на его счету. Десять дней спустя он передумал и вышел из госпиталя, но полковник увеличил количество боевых вылетов до сорока пяти. Йоссариан снова кинулся в госпиталь, решив, что скорее останется там до конца дней своих, чем сделает еще хоть один вылет свыше тех шести, которые он успел прибавить к своему счету.

Йоссариан мог ложиться в госпиталь в любое время - как из-за болей в печени, так и из-за своих глаз: докторам никак не удавалось установить, что с его печенью и что с его глазами, ибо каждый раз, жалуясь на печень, он отводил глаза в сторону. Он мог вкушать блаженство на госпитальной койке до тех пор, пока в палату не привозили хоть одного настоящего больного. Йоссариан был еще достаточно крепок, чтобы перенести без излишних треволнений чужую малярию или грипп. Он отлично переносил удаление чужих миндалин, а чужие геморрой и грыжа вызывали у него всего лишь слабую тошноту и легкое отвращение. Но более серьезные заболевания соседей дурно отражались на его собственном здоровье. В таких случаях ему хотелось поскорее смотать удочки.

В госпитале было так тихо и спокойно: никто не требовал от Йоссариана никакой полезной деятельности.

Все, что от него требовалось, - это или умереть, или поправиться. А поскольку он и ложился вполне здоровым, то поправиться ему особого труда не стоило.

Жить в госпитале было гораздо приятнее, чем летать над Болоньей или кружиться над Авиньоном с Хьюплом и Доббсом у штурвалов и со Сноуденом, умирающим в хвостовом отсеке. За стенами госпиталя Йоссариану доводилось видеть больше нездоровых людей, чем в самом госпитале, а серьезно больных в палатах лежало совсем немного. Смертность в госпитале была гораздо ниже, чем за его стенами, да и сама смерть выглядела жизнерадостней, хотя, разумеется, и здесь некоторые умирали без особой нужды.

Процесс переселения в мир иной был изучен в госпитале досконально. Здесь умирали четко и по правилам. Одолеть смерть врачи не могли, но зато ее заставляли вести себя прилично. Врачи научили смерть хорошим манерам. Держать ее за порогом было невозможно, но, уж коль скоро она поселилась под крышей госпиталя, ей приходилось вести себя, как воспитанной леди. Людей отправляли из госпиталя на тот свет тактично и со вкусом. Смерть здесь не бросалась в глаза, не была такой грубой и уродливой, как за стенами госпиталя. Здесь не взрывались в воздухе, подобно Крафту или покойнику из палатки Йоссариана, и не коченели в ослепительном сиянии летнего дня, как окоченел Сноудеи в хвостовом отсеке самолета.

Здесь люди не исчезали в загадочном облачке, как это произошло с Клевинджером. Их не разрывало на куски окровавленного мяса. Они не тонули в реке, их не убивало громом, не засыпало горным обвалом, их тела не кромсали зубчатые колеса заводских станков. Их не изрешечивали пулями-грабители, им не всаживали нож под ребро во время пьяной потасовки в пивной, им не раскраивали черепа топорами в семейной междоусобице. Здесь никого не душили. Здесь люди умирали корректно, как джентльмены, от потери крови на операциях или без лишнего шума испускали дух в кислородной палатке, В госпитале не вели со смертью игры в прятки или в кошки-мышки, как это делалось за стенами госпиталя. Здесь не было ни голода, ни мора, здесь детей не душили в колыбелях, не замораживали в холодильниках и они не попадали под колеса грузовиков. Здесь никого не забивали до смерти, здесь никто не травился газом на кухне и не бросался под поезд метро, не выбрасывался в окно отеля, летя камнем с ускорением шестнадцать футов в секунду в квадрате, чтобы шлепнуться о тротуар с жутким стуком и лежать на глазах у прохожих отвратительной кучей, истекая кровью и розовея вывихнутыми пальцами ног.

Одним словом, Йоссариан был уверен, что в госпитале лучше, хотя и здесь имелись кое-какие недостатки. Его лечили, но как-то без души. Распорядок дня, вздумай человек ему следовать, был слишком жестким, а обслуживающий персонал - не всегда тактичным. Поскольку настоящим больным все же удавалось иной раз пробиться в госпиталь, Йоссариан не мог рассчитывать на то, что в палате его ждет интересная и веселая компания. К тому же и развлечения были довольно скудные. Йоссариану пришлось признать, что в госпиталях нынче стало не то:ведь шла война, и чем ближе госпиталь находился к линии фронта, тем более заметно ухудшался качественный состав его обитателей. Особенно это чувствовалось, когда госпиталь оказывался в зоне боев. Напряженность на фронте немедленно давала себя знать в госпитале. Со здоровьем у людей становилось все хуже и хуже, по мере того как они глубже увязали в войне.

Когда Йоссариан в последний раз очутился в госпитале, он встретил там солдата в белом, у которого со здоровьем дело обстояло так плохо, что, стань оно хоть чуточку хуже, он бы умер, что, впрочем, вскоре и произошло.

Солдат в белом походил на толстую пачку бинта с темной дыркой наверху, надо ртом, и из этой дырки, как украшение, торчал градусник. Когда обитатели палаты наутро обнаружили, кого им ночью тайком подложили в палату, - все, за исключением техасца, стали шарахаться от солдата с сострадательно-брезгливыми гримасами на лице. Люди собирались в дальнем углу палаты и злобным, раздраженным шепотом судачили о нем, возмущались тем, что их так подло провели, подсунув им этого солдата, крыли его на все корки, поскольку он был живым напо- минанием о тошнотворно-неприглядной реальности. Всех пугало, что солдат будет стонать.

- Не знаю, что и делать, - мрачно изрек летчик-истребитель, бравый юнец с золотистыми усиками. - Увидите, он будет стонать ночь напролет.

Но за все время пребывания в палате солдат в белом не издал ни звука. Единственным человеком, отважившимся подойти взглянуть на солдата, был общительный техасец. Несколько раз в день он подходил потолковать с солдатом насчет того, что порядочным людям надо бы предоставлять больше голосов на выборах. Он начинал разговор одним и тем же неизменным приветствием:

- Ну что скажешь, приятель? Как делишки? Остальные обитатели, облаченные в казенные вельветовые халаты коричневого цвета и облезлые фланелевые пижамы, избегали их обоих. Все мрачно размышляли, откуда взялся этот солдат в белом, кто он такой и как он там выглядит под бинтами.

- Он вполне здоров, поверьте мне, - сообщал техасец бодрым тоном после очередного визита вежливости к солдату. - Сними с него бинты - и он окажется самым обыкновенным малым. Просто он малость стесняется, пока не пообвык. К тому же он ни с кем здесь не знаком. Почему бы вам не подойти к нему и не познакомиться? Он вас не укусит.

- О чем ты, черт тебя побери, болтаешь? - вспылил Данбэр. - Да понимает ли он вообще, о чем ты мелешь?

- Конечно. Он понимает все, что я говорю. Не такой уж он глупый. Парень как парень, все в норме.

- Да он хоть слышит тебя?

- Вот этого я не знаю, но в том, что он понимает, - нисколько не сомневаюсь.

- А ты хоть раз видел, чтобы у него шевелилась марля надо ртом?

- Что за идиотский вопрос? - беспокойно спрашивал техасец.

- Почему же ты уверен, что он дышит, если марля и то не шевелится?

- Как ты вообще можешь утверждать, что это он, а не она?

- А вот ты скажи: глаза у него там, под бинтами, прикрыты марлевыми салфеточками?

- Он хоть раз шевельнул пальцами ног или дернул мизинцем?

Техасец пятился, все более и более конфузясь:

- Что за идиотские вопросы? Вы, друзья, должно быть, все с ума тут спятили? Лучше бы подошли к нему да познакомились. Я вам серьезно говорю: он славный парень.

На самом деле солдат походил не столько на славного парня, сколько на туго набитое, стерилизованное чучело. Благодаря стараниям сестер Даккит и Крэмер солдат выглядел ухоженным. Они аккуратно проходились щеточкой по бинтам, намыленной тряпочкой обтирали гипс на руках, ногах, плечах, груди и бедрах. Несколько раз в день они влажными полотенцами стирали пыль с тонких резиновых трубок, тянувшихся от солдата к двум большим закупоренным бутылям. Одна бутыль стояла на подставке рядом с кроватью, и жидкость из нее сочилась в руку сквозь прорезь в бинтах, другая - на полу, и в нее через цинковую трубку стекала жидкость из паха. Сестры то и дело до блеска протирали стеклянные сосуды. Они гордились этой работой, как исправные домохозяйки. Особенно старалась сестра Крэмер, хорошо сложенная девица с полноватым лицом, вроде бы красивым, но начисто лишенным обаяния женственности. У сестры Крэмер был хорошенький носик и отличная, нежная кожа, усыпанная очаровательными веснушками, которые Йоссариан терпеть не мог. Солдат в белом чрезвычайно волновал сестру Крэмер. Часто ни с того ни с сего ее бледно-голубые, невинные, круглые, как блюдца, глаза извергали такой бурный поток слез, что Йоссариан чуть с ума не сходил.

- Откуда вы, черт вас возьми, знаете, что здесь, под этими бинтами, вообще кто-то есть?

- Не смейте так говорить со мной! - негодующе отвечала она.

- Но все-таки - откуда? Вы ведь даже не знаете, кто это такой!

- Что значит "кто такой"?

- Ну кто, по-вашему, под этими бинтами? Вы бы лучше оплакивали кого-нибудь другого. И с чего вы вообще взяли, что он еще жив?

- Какие чудовищные вещи вы говорите! - воскликнула сестра Крамер. Она в отчаянии повернулась к Данбэру, ища у него защиты. - Заставьте его прекратить эти разговоры, - попросила она Данбэра.

- А может, под бинтами вообще никого нет? - отозвался Данбэр. - Может, эти бинты прислали сюда шутки ради?

Она в испуге попятилась от Данбэра.

- Вы с ума сошли! - вскричала она, затравленно озираясь. - Вы оба сумасшедшие.

Затем появилась сестра Даккит, и, пока сестра Крэмер меняла солдату в белом бутыли, сестра Даккит загнала Йоссариана и Данбэра в кровати. Менять бутыли для солдата в белом было делом нетрудным, поскольку та же самая светлая жидкость протекала через него снова и снова без заметных потерь. Когда бутыль с питательным раствором, стоявшая у локтя солдата, опорожнялась, бутыль на полу наполнялась почти доверху. Тогда из обеих бутылей выдергивали соответствующие шланги, бутыли меняли местами, и жидкость снова струилась по прежнему маршруту.

Менять бутыли для солдата в белом было простым делом для тех, кто этим занимался, но не для тех, кому приходилось чуть ли не каждый час наблюдать за этой процедурой. У обитателей палаты эта процедура вызывала недоумение.

-Почему бы не соединить бутыли напрямую и не ликвидировать промежуточное звено? - спрашивал артиллерийский капитан, с которым Йоссариан бросил играть в шахматы. - За каким чертом им нужен солдат?

- Интересно, чем он заслужил такую честь? - вздохнул уоррэнт-офицер, малярик, пострадавший от комариного укуса.

Разговор происходил после того, как сестра Крэмер, взглянув на градусник, обнаружила, что солдат в белом мертв.

- Тем, что пошел на войну, - высказал предположение летчик-истребитель с золотистыми усиками.

- Мы все пошли на войну, - возразил Данбэр.

- А я о чем? - продолжал уоррэнт-офицер, малярик. - Почему это случилось именно с ним? Я не вижу никакой логики в божественной системе наград и наказаний. Посмотрите-ка, что произошло со мной. Подцепи я за пять минут блаженства на пляже вместо проклятого комариного укуса сифилис или триппер, тогда я, может, и сказал бы, что на свете есть справедливость. Но малярия! Малярия! Почему, скажите на милость, человек должен расплачиваться за свой блуд малярией?

Уоррэнт-офицер в недоумении покачал головой.

- А взять, к примеру, меня, - сказал Йоссариан. - Однажды вечером в Маракеше я вышел из палатки, чтобы раздобыть плитку шоколада, а получил триппер, предназначенный для тебя. Девица из женского вспомогательного корпуса, которую я прежде в глаза не видел, заманила меня в кусты.

- Да, похоже, что тебе и в самом деле достался мой триппер, - согласился уоррэнт-офицер. - А я подхватил чью-то малярию. - Хотел бы я, чтобы все раз и навсегда встало на свои места: пусть каждый получает то, что заслужил. Тогда я, пожалуй, еще поверю, что мир устроен справедливо.

- А я получил чьи-то триста тысяч долларов, - признался бравый капитан истребительной авиации с золотистыми усиками. - Всю жизнь я только и делал, что гонял лодыря. Подготовительную школу и колледж кончил чудом. Единственное, чем я занимался в жизни по-настоящему, - это любил смазливых девчонок: они почему-то считали, что из меня получится хороший муж. Все, что мне надо от жизни после войны, - жениться на девушке, у которой деньжат побольше, чем у меня, и продолжать любить других смазливых девчонок. А триста тысяч монет достались мне еще до того, как я родился, - от дедушки. Старик разбогател на торговле помоями в международном масштабе. Я знаю, что не заслужил этих денег, но будь я проклят, если от них откажусь. Интересно, кому они предназначались по справедливости?

- Может быть, моему отцу? - высказал догадку Данбэр. - Он всю жизнь работал не покладая рук, но ему все время не хватало денег, чтобы послать нас с сестрой учиться в колледж. Теперь он умер, так что можешь держать свои доллары при себе.

- Ну а если мы теперь выясним наконец, кому принадлежит по праву моя малярия, тогда все будет в порядке, - сказал уоррэнт-офицер. - Не то что я против малярии. Есть у меня малярия или нет, богаче я все равно не стану. Но не могу же я смириться с тем, что свершилась несправедливость. Почему мне должна была достаться чужая малярия, а тебе - мой триппер?

- Мне достался не только твой триппер, - сказал ему Йоссариан, - но и твои боевые вылеты. Ты их не выполнил, и мне придется летать, пока меня не укокошат.

- Тогда еще хуже. Где же здесь справедливость?

- Две с половиной недели назад у меня был друг, по имени Клевинджер, который считал, что здесь заложена величайшая справедливость...

- ... Все устроено в высшей степени разумно, - злорадствовал Клевинджер, весело посмеиваясь. - Как тут не вспомнить еврипидовского "Ипполита": распущенность Тезея вынудила его сына стать аскетом, а это, в свою очередь, привело к трагедии, погубившей их всех. Эпизод с девицей из женского вспомогательного корпуса послужит тебе уроком и заставит понять, как пагубна половая распущенность.

- Этот эпизод заставит меня понять, как пагубно ходить за шоколадом.

- Неужели ты не видишь, что во всех своих неприятностях частично виноват ты сам? - с явным удовольствием продолжал Клевинджер. - Не попади ты тогда в Африке в госпиталь из-за своего венерического заболевания, ты вовремя отлетал бы свои двадцать пять заданий и отправился бы домой до того, как погибшего полковника Неверса заменил полковник Кэткарт.

- Ну а ты? - спросил Йоссариан. - Ты же не подцепил триппер в Маракеше, а оказался в таком же положении.

- Не знаю, - признался Клевинджер с напускной озабоченностью. - Наверное, я чем-то прогневил бога.

- Ты серьезно этому веришь? Клевинджер расхохотался:

- Нет, конечно, нет. Просто захотелось тебя подразнить...

... Слишком много опасностей подстерегало Йоссариана, и он не мог предусмотреть каждую. Гитлер, Муссолини и Тодзио, например, задались целью его прикончить. Лейтенант Шейскопф с его фанатичной приверженностью к парадам и усатый высокомерный полковник, обуреваемый желанием чинить суд и расправу, тоже жаждали его доконать. Под стать им были Эпплби, Хэвермейер, Блэк, Корн, сестры Крэмер и Даккит. Йоссариан почти не сомневался, что все они желают ему погибели. А уж относительно техасца и контрразведчика он и подавно не заблуждался. Буфетчики, каменщики, кондукторы автобусов всего мира - даже они желали его смерти. Землевладельцы и арендаторы, предатели и патриоты, линчеватели, вымогатели, злопыхатели - все жаждали вышибить из него мозги. Это была та самая тайна, которую приоткрыл ему Сноуден во время налета на Авиньон: они норовят его прикончить, Сноуден доказал это своей кровью, расплескавшейся по полу хвостового отсека.

К тому же существовали еще и лимфатические железы. Они тоже могли свести Йоссариана в могилу. Почки, нервные клетки, кровяные тельца. Опухоль мозга. Лейкемия. Рассеянный склероз. Рак. Болезни кожи. Костные, легочные, желудочные и сердечно-сосудистые заболевания. Болезни головы, болезни шеи, болезни груди, кишечные заболевания и множество всяких других. Миллиарды доброкачественных клеток день и ночь молча бились, как дикие звери, выполняя чудовищно сложную работу по поддержанию в добром здравии организма Йоссариана, но каждая из них в любой момент могла оказаться предателем и врагом. Болезней было такое множество, что только люди с больной психикой, такие, как Йоссариан и Заморыш Джо, были способны постоянно о них думать.

Заморыш Джо вел список смертельных заболеваний и располагал их в алфавитном порядке, чтобы в любой момент разыскать любую болезнь, занимавшую в данный момент его воображение. Он буквально не находил себе места, когда какая-нибудь болезнь попадала не в ту графу или когда он не был в состоянии добавить к своему списку ничего новенького. Обливаясь холодным потом, он врывался в палатку к доктору Дейнике, моля о помощи.

- Скажи ему, что у него опухоль Юинга, - подсказывал Йоссариан доктору Дейнике, когда тот приходил посоветоваться, как поступить с Заморышем Джо. - И подкинь еще к этому меланомку. Заморыш Джо обожает продолжительные болезни, но еще больше ему нравятся болезни, бурно протекающие.

Ни о той, ни о другой болезни доктор Дейника и понятия не имел.

- Как ты ухитряешься удерживать в памяти столько названий? - спросил он, и в голосе его послышалось высокое профессиональное уважение.

- Я выучил их в госпитале читая "Ридерс дайджест". Боясь всяких заболеваний, Йоссариан порой испытывал искушение навсегда переселиться в госпиталь и прожить там остаток дней своих, распростершись в кислородной палатке, в окружении сонма врачей и сестер. И чтоб обязательно поблизости точил нож о нож хирург, готовый по первому сигналу броситься что-нибудь вырезать у Йоссариана. А на что можно надеяться в эскадрилье? Взять хотя бы аневризму. Разве в эскадрилье ему спасут жизнь, если вдруг у него обнаружится аневризма аорты? Нет, что ни говорите, а в госпитале Йоссариан чувствовал себя куда спокойней чем за его стенами, хоть и испытывал к хирургу и к скальпелям такое же отвращение, как и ко всей прочей медицине. Но в госпитале он мог в любое время поднять крик, и к нему, по крайней мере, бросились бы на помощь. А начни он орать за стенами госпиталя о том, о чем, собственно говоря, все должны кричать во весь голос, его попросту упрятали бы в тюрьму или в психиатрическую больницу. Он часто думал: распознает ли он первый озноб, лихорадку, колотье в боку, головную боль, отрыжку, чих, сонливость, покраснение на коже, хрипоту, головокружение, провалы памяти и другие симптомы заболеваний, могущие оказаться неизбежным началом неизбежного конца?

Кроме того, он боялся, что доктор Дейника откажет ему в помощи. После того как он выпрыгнул в окошко из кабинета майора Майора, он еще раз пришел к доктору Дейнике. Предположение Йоссариана подтвердилось.

- Чего тебе бояться? - спросил доктор Дейника, поднимая свою миниатюрную черноволосую головку и недовольно глядя на Йоссариана слезящимися глазами. - Что же тогда сказать обо мне? На этом паршивом островишке я растерял весь свой бесценный медицинский опыт, а в это время другие врачи пополняют свои знания. Ты думаешь, мне приятно сидеть тут целыми днями и отказывать тебе в помощи? Я бы особенно не переживал, доведись мне отказать тебе в Штатах или, скажем, в Риме. Но говорить тебе каждый раз "нет" на Пьяносе, поверь, - это нелегко.

- Ну так и не говори. Освободи меня лучше от полетов.

- Да не могу я освободить тебя, - пробубнил доктор Дейника. - Сколько раз тебе повторять?

- Нет, можешь. Майор сказал, что ты - единственный человек в эскадрилье, который имеет право освободить меня от полетов.

Доктор Дейника опешил:

- Так тебе сказал майор Майор? Когда?

- Когда я настиг его в железнодорожной выемке.

- Так сказал майор Майор? В выемке?

- Нет, он сказал это в кабинете, после того как мы вылезли из выемки и впрыгнули в окно. Он просил не говорить об этом никому. Так что ты не очень-то трезвонь.

- Какой ты все-таки гнусный тип! Трепач и лгун! Ему видите ли, велели никому не говорить! А не сказал ли он, каким это образом я смогу освободить тебя от полетов?

- Черкануть на бумажке, что я на грани нервного истощения, и отправить бумажку в штаб полка. Доктор Стаббс в своей эскадрилье то и дело списывает людей, а почему ты не можешь?

- А что дальше происходит с людьми, которых Стаббс списывает? - насмешливо спросил доктор Дейника. - Может быть, ты не знаешь, что их прямехонько отправляют обратно на боевые задания? А доктор садится в лужу. Конечно, я могу освободить тебя, заполнив бумажку, что ты не годен для полетов, но ты забыл об "уловке".

- "Уловке двадцать два"?

- Именно. Допустим, я освобожу тебя от полетов, но мое решение должно быть одобрено штабом полка. Там и не подумают его утвердить. Тебя-то вернут на боевые задания, а вот что будет со мной? Скорее всего, отправят на Тихий океан. Нет уж, благодарю. Я вовсе не собираюсь ради тебя испытывать судьбу.

- А может, все-таки стоит попытаться? - не сдавался Йоссариан. - Что хорошего ты нашел здесь, на Пьяносе?

- Пьяноса - ужасная гадость. Но все-таки это лучше, чем Тихий океан. Я был бы не против, если бы меня отправили куда-нибудь в цивилизованное место, где время от времени я сумел бы подработать на абортах. Но на тихоокеанских островах нет ничего, кроме джунглей и муссонов. Я сгнию там заживо.

- Ты и здесь гниешь.

Доктор Дейника рассвирепел не на шутку.

- Вот как? Зато по крайней мере я приду с войны живым, а вот о тебе этого с уверенностью я не могу сказать.

- Черт побери, ведь как раз об этом и идет речь! Именно поэтому я и прошу тебя спасти мне жизнь.

- Спасение жизней - не мое дело, - хмуро возразил доктор Дейника.

- А что же - твое дело?

- Не знаю. Мне сказали, что я обязан соблюдать профессиональные этические нормы и никогда не давать показаний против других врачей. Послушай, ты думаешь, что только твоя жизнь в опасности? А что в таком случае сказать обо мне? Эти два шарлатана, которые помогают мне в медсанчасти, до сих пор не установили, что со мной.

- Может быть, у тебя опухоль Юинга? - саркастически спросил Йоссариан.

- Ты всерьез так думаешь? - испугался доктор Дейника.

- Откуда мне знать, - нетерпеливо ответил Йоссариан. - Я твердо знаю только одно: что мне еще придется полетать. Как ты думаешь, меня собьют? У меня уже пятьдесят один вылет.

- Уж налетал бы пятьдесят пять, - посоветовал доктор Дейника. - С твоим дурацким характером ты еще ни разу не выполнил нормы.

- Так как же, черт побери, я ее выполню? Стоит мне приблизиться к норме, как полковник Кэткарт снова ее увеличивает.

- Ты никогда не выполнишь норму, потому что то и дело убегаешь в госпиталь или уезжаешь в Рим. Выполнил бы свои пятьдесят пять заданий - и все было бы в порядке. Тогда ты имел бы право отказаться летать. А я подумал бы, как тебе помочь.

- Обещаешь?

- Обещаю.

- Что ты обещаешь?

- Обещаю, что я, возможно, подумаю, как тебе помочь, если ты выполнишь свои пятьдесят пять заданий и если уговоришь Макуотта отметить меня в полетном листе. Мне надо получить надбавку, за полетное время, не садясь в самолет. Я боюсь самолетов. Ты читал об авиационной катастрофе в Айдахо три недели назад? Шестеро погибли. Кошмар!. . Не знаю, кому это нужно, чтобы я летал четыре раза в месяц ради какой-то надбавки. Мне и без того хватает нервотрепки. А тут еще дрожи от страха, что разобьешься.

- Я треплю себе нервы по той же самой причине. Не ты один.

- Угу, но я еще здорово нервничаю из-за этой опухоли Юинга, - похвалился доктор Дейника. - Тебе не приходило в голову, почему у меня все время озноб и заложен нос? Пощупай мой пульс.

Йоссариана тоже волновали опухоль Юинга и меланома. Словом, несчетные беды лезли из всех щелей. Когда он размышлял над тем, какое множество болезней и трагических происшествий подстерегает его на каждом шагу, он просто поражался, как это он ухитрился до сих пор сох- ранить отличное здоровье. Это было какое-то чудо. Каждый день его жизни был рискованной и опаснейшей схваткой со смертью. И целых двадцать восемь лет ему удавалось ежедневно выходить победителем из этих схваток.

18. Солдат, у которого двоилось в глазах

Своим крепким здоровьем Йоссариан был обязан физкультуре и спорту, свежему воздуху и благотворному влиянию коллектива. Однако в один прекрасный день, когда инструктор по физической подготовке на базе в Лоури Филд приказал всем выходить на зарядку, рядовой Йоссариан поспешил в амбулаторию и пожаловался на боли в боку. - Мотай отсюда, - сказал дежурный врач, который в это время ломал себе голову над кроссвордом.

- Мы не имеем права говорить ему: "Мотай отсюда", - сказал капрал. - Относительно желудочных больных поступило новое распоряжение. Мы обязаны держать их под наблюдением в течение пяти дней, потому что многие из них умирают, после того как мы их выставляем за дверь.

- Ну ладно, - проворчал врач. - Подержите его под наблюдением пять дней, а потом пусть мотает отсюда.

У Йоссариана отобрали одежду и поместили его в палату, где он был вполне счастлив, поскольку поблизости никто не храпел. Наутро в палату влетел молоденький англичанин - подающий большие надежды ординатор - и осведомился у Йоссариана насчет его печени.

- По-моему, у меня что-то не в порядке с аппендиксом, - сказал ему Йоссариан.

- Да, с аппендиксом у вас неважно, - с апломбом заявил англичанин. - Если ваш аппендикс не в порядке, мы вас оперируем. Оглянуться не успеете, как вернетесь в часть. А вот приди вы к нам с жалобой на печень, вы могли бы целый год водить нас за нос. Видите ли, печень для нас - темный лес. На сегодняшний день мы знаем твердо только то, что печень существует. Мы имеем более или менее ясное представление о том, как функционирует здоровая печень, но все остальное для нас, откровенно говоря, - туман. В конце концов, что такое печень? Возьмем, к примеру, моего отца. Он умер от рака печени, хотя ни разу в жизни не болел, пока его не свалил рак. Человек понятия не имел, что такое боль. Правда, меня все это мало трогало, поскольку я отца терпеть не мог. Но мать обожал. Вы знаете, так бывает...

- А чем здесь занимается офицер английской медицинской службы? - захотелось узнать Йоссариану. Офицер засмеялся:

- Расскажу, когда увидимся завтра утром. И снимите вы этот дурацкий пузырь со льдом, пока не умерли от воспаления легких.

Больше Йоссариан англичанина не видел. Самой приятной особенностью госпитальных врачей было то, что Йоссариан никогда не видел их дважды. Они приходили, уходили и исчезали навсегда. На следующий день вместо английского ординатора в палату пожаловала группа незнакомых Йоссариану врачей. Они принялись расспрашивать Йоссариана об аппендиксе.

- Аппендикс как аппендикс, - сообщил им Йоссариан. - Вчера доктор сказал, что все дело в печени.

- Может быть, и в самом деле это печень, - заметил седовласый врач, начальник отделения. - Что говорит анализ крови?

- Анализа крови еще не делали.

- Сделать немедленно. Мы не можем рисковать с подобными пациентами. Нужно застраховаться на случай, если он умрет. - Начальник отделения сделал пометку в записной книжке и обратился к Йоссариану: - Пока что положите на живот пузырь со льдом. Это очень важно.

- У меня нет пузыря.

- Так достаньте. Здесь где-то должен быть пузырь со льдом. Если боль станет невыносимой, дайте нам знать.

На десятый день появилась новая группа врачей и принесла Йоссариану скверную новость: он абсолютно здоров и должен немедленно убираться из госпиталя. В самую последнюю секунду его спас пациент, лежавший напротив через проход: у этого человека вдруг начало все в глазах двоиться. Ни с того ни с сего он сел в постели и заорал:

- У меня все в глазах двоится!

Медсестра взвизгнула и упала в обморок. Со всех сторон сбежались врачи со шприцами, рефлекторами, трубками, резиновыми молоточками и сверкающими скальпелями. Более громоздкий инструментарий вкатили на тележке. Поскольку на всех врачей не хватало пациентов, специалисты выстроились в очередь, толкая друг друга, препираясь и покрикивая, чтобы передние поторапливались, - ведь и другие тоже хотят отличиться. Вскоре лобастый полковник в очках с роговой оправой установил диагноз.

- Менингит, - с пафосом провозгласил он. - Хотя... особых оснований для такого диагноза нет.

- Тогда почему же менингит? - спросил майор, сдержанно хихикнув. - А почему, скажем, не острый нефрит?

- А потому, что я менингитчик, а не остронефритчик, вот почему, - возразил полковник. - И я не намерен уступать парня кому-нибудь из вас, уважаемые почковеды. Только через мой труп. Я прибежал сюда раньше вас всех. В конце концов врачи пришли к согласию. Они сошлись на том, что понятия не имеют, почему у солдата все в глазах двоится. Солдата увезли из палаты в изолятор и объявили в госпитале двухнедельный карантин.

В госпитале Йоссариан встретил День благодарения; праздник прошел спокойно, без суматохи. К сожалению, обед все-таки привнес долю праздничной суеты, хотя индейка, надо отдать ей должное, была весьма недурна. Столь разумно Йоссариан еще никогда не проводил День благодарения и посему дал священную клятву, что отныне каждый День благодарения будет проводить в тихом госпитальном уединении. Но уже на следующий год он на рушил клятву и провел праздник в номере гостиницы за интеллектуальной беседой с женой лейтенанта Шейскопфа, на шее которой болтался медальон, подаренный ей подругой Дори Дуз специально для подобных случаев жизни. Жена лейтенанта Щейскопфа распекала Йоссариана за то, что он относится к Дню благодарения цинично, без души, хотя она, так же, как и он, не верила в бога.

- Пусть я такая же атеистка, как и ты, - заявила она тоном превосходства, - но все-таки я чувствую, что нам есть за что благодарить бога. Так зачем же стыдиться своих чувств и прятать их?

- За что же, например, я должен благодарить бога? Ну назови, - нехотя вызвал ее на спор Йоссариан.

- Ну... - жена лейтенанта Шейскопфа запнулась на секунду, подумала и не совсем уверенно проговорила: - За меня.

- Еще чего! - усмехнулся Йоссариан. Она удивленно изогнула брови.

- А разве ты не благодарен богу за то, что встретил меня? - спросила она и обиженно надулась. Гордость ее была уязвлена.

- Ну конечно, я благодарен, милая.

- А еще будь благодарен за то, что ты здоров.

- Но ведь здоровым всю жизнь не будешь. Вот что огорчает.

- Радуйся тому, что ты просто жив.

- Но я могу в любой момент умереть. И это бесит.

- И вообще все могло быть гораздо хуже! - закричала она.

- Но все могло быть, черт возьми, и неизмеримо лучше! - запальчиво ответил он. - И не уверяй меня, будто пути господни неисповедимы, - продолжал Йоссариан уже более спокойно. - Ничего неисповедимого тут нет. Бог вообще ничего не делает. Он забавляется. А скорее всего, он попросту о нас забыл. Ваш бог, о котором вы все твердите с утра до ночи, - это темная деревенщина, недотепа, неуклюжий, безрукий, бестолковый, капризный, неповоротливый простофиля!. . Сколько, черт побери, почтения к тому, кто счел необходимым включить харкотину и гниющие зубы в свою "божественную" систему мироздания. Ну вот скажи на милость, зачем взбрело ему на ум, на его извращенный, злобный, мерзкий ум, заставлять немощных стариков испражняться под себя? И вообще, зачем, скажи на милость, он создал боль?

- Боль? - подхватила жена лейтенанта Шейскопфа. - Боль - это сигнал. Боль предупреждает нас об опасностях, грозящих нашему телу.

- А кто придумал опасности? - спросил Йоссариан и злорадно рассмеялся. - О, действительно, как это милостиво с его стороны награждать нас болью! А почему бы ему вместо этого не использовать дверной звонок, чтобы уведомлять нас об опасностях, а? Или не звонок, а какие нибудь ангельские голоса? Или систему голубых или красных неоновых лампочек, вмонтированных в наши лбы? Любой мало-мальски стоящий слесарь мог бы это сделать. А почему он не смог?

- Это было бы довольно грустное зрелище - люди разгуливают с красными неоновыми лампочками во лбу!

- А что, по-твоему, это не грустное зрелище, когда люди корчатся в агонии и обалдевают от морфия? О, бесподобный и бессмертный бракодел! Когда взвешиваешь его возможности и его власть, а потом посмотришь на ту бессмысленную и гнусную карусель, которая у него получилась, становишься в тупик при виде его явной беспомощности. Видно, ему сроду не приходилось расписываться в платежной ведомости. Ни один уважающий себя бизнесмен не взял бы этого халтурщика даже мальчиком на побегушках. Жена лейтенанта Шейскопфа боялась поверить своим ушам. Она побледнела и впилась в Йоссариана тревожным взглядом.

- Милый, не надо говорить о нем в таком тоне, - сказала она шепотом. - Он может покарать тебя.

- А разве он и так мало меня наказывает? - горько усмехнулся Йоссариан. - Ну нет, это ему даром не пройдет. Нет, нет, мы обязательно проучим его за все несчастья, которые он обрушивает на наши головы. Когда-нибудь я предъявлю ему счет. И я знаю когда - в день Страшного суда. Да, в тот день я окажусь совсем близко около него. И тогда стоит мне протянуть руку - и я схвачу этого деревенского придурка за шиворот и...

- Перестань! Перестань! - завизжала жена лейтенанта Шейскопфа и принялась колотить его по голове.

Йоссариан прикрылся рукой, а она лупила его в припадке бабьей ярости, пока он решительно не схватил ее за запястья.

- Какого черта ты так разволновалась? - спросил он недоуменно и, как бы извиняясь, добавил: - Я думал, ты не веришь в бога.

- Да, не верю, - всхлипнула она и разразилась бурным потоком слез. - Но бог, в которого я не верю, - он хороший, справедливый, милостивый. Он не такой низкий и глупый, как ты о нем говорил.

Йоссариан рассмеялся и выпустил ее руки.

- Давай не будем навязывать друг другу своих религиозных взглядов, - любезно предложил он. - Ты не верь в своего бога, я не буду верить в своего. По рукам?..

Это был самый бестолковый День благодарения в его жизни. Йоссариан с удовольствием вспоминал прошлогодний безмятежный двухнедельный карантин в госпитале. Правда, идиллия потом была нарушена: срок карантина истек, и ему снова напомнили, что он должен убираться вон и отправляться на войну. Услышав эту скверную новость, Йоссариан сел в постели и заорал:

- У меня все в глазах двоится!

В палате началось вавилонское столпотворение. Отовсюду сбежались специалисты и окружили его плотным кольцом. Носы самой разнообразной конфигурации склонились над ним так низко, что каждый квадратный дюйм его тела ощущал прохладные ветерки, вырывавшиеся из ноздрей господ специалистов. Врачи пускали ему в уши и глаза тоненькие лучики света, атаковали его колени и подошвы резиновыми молоточками и вибрирующими иглами, брали кровь из его вен и высоко поднимали первые попавшиеся под руку предметы, чтобы проверить его периферийное зрение.

Бригаду врачей возглавлял солидный, дотошный джентльмен, который поднял палец перед носом Йоссариана и требовательно спросил:

- Сколько пальцев вы видите?

- Два! - сказал Йоссариан.

- А сколько пальцев вы видите сейчас? - спросил врач, подняв два пальца.

- Два, - сказал Йоссариан.

- А сейчас? - спорсил доктор и не показал ничего.

- Два, - сказал Йоссариан. Лицо врача расплылось в улыбке.

- Клянусь святым Иовом, он прав! - ликуя, объявил врач, - У него действительно все в глазах двоится.

Йоссариана отвезли на каталке в изолятор, где лежал солдат, у которого двоилось в глазах, а в палате объявили еще один карантин на две недели.

- У меня все в глазах двоится! - заорал, солдат, у которого все в глазах двоилось, когда вкатили Йоссариана.

- У меня все в глазах двоится! - заорал изо всех сил Йоссариан, подмигивая солдату.

- Стены! Стены! - заорал солдат. - Отодвиньте стены!

- Стены! Стены! - заорал Йоссариан. - Отодвиньте стены!

Один из врачей сделал вид, будто отодвигает стены.

- Вот так достаточно?

Солдат, у которого двоилось в глазах, слабо кивнул головой и рухнул на подушки. Йоссариан тоже слабо кивнул головой, не сводя восхищенного взора с талантливого соседа. Солдат работал по классу мастеров. У такого таланта стоило поучиться - равняться на мастеров всегда, полезно. Однако ночью талантливый сосед скончался. Йоссариан понял, что, подражая ему, пожалуй, можно зайти слишком далеко.

- Я все вижу раз! - поспешно закричал он. Новая группа специалистов, вооруженных медицинскими инструментами, собралась у его постели, дабы удостовериться, что он говорит правду.

- Сколько пальцев вы видите? -спросил главный, подняв один палец.

--Один, --ответил Йоссариан. Врач поднял два пальца.

- А сколько теперь?

- Один.

- А теперь? - спросил он, подняв десять пальцев.

- Один.

Врач обернулся к коллегам в крайнем изумлении.

- Он действительно все видит в единственном числе! - воскликнул он. - Наш курс лечения оказался весьма эффективным.

- И весьма своевременным, - проговорил врач, задержавшийся у постели Йоссариана после ухода специалистов. Это был высокий свойский парень с заостренным, как головка снаряда, черепом и с подбородком, заросшим рыжеватой щетиной. Из его нагрудного кармана торчала пачка сигарет. Прислонившись к стене, он с беспечным видом прикуривал новую сигарету от старой.

- Дело в том, что тебя приехали проведать родственники. Ты не беспокойся, - добавил он, смеясь, - это не твои родственники. Это мать, отец и брат того парня, который умер ночью. Они ехали к умирающему из самого Нью-Йорка. Ты самый подходящий из того, что у нас есть.

- О чем вы говорите? - подозрительно спросил Йоссариан. - Я пока что еще не умираю.

- То есть, как это не умираешь? Мы все умираем. А куда же еще ты держишь путь с утра и до вечера, если не к могиле?

- Но ведь они приехали повидать не меня, - возразил Йоссариан. - Они приехали повидать своего сына.

- Им придется довольствоваться тем, что мы им предложим. Для нас один загибающийся малый нисколько не хуже и не лучше другого. Для людей науки все умирающие на одно лицо. Так вот что я хочу тебе предложить. Ты им разреши войти, и пусть они на тебя полюбуются несколько минут, а я за это никому не скажу, что ты втираешь очки насчет печеночных приступов.

Йоссариан отодвинулся от него подальше,

- А вы знаете, что я втираю очки?

- Конечно, знаю. Доверься нам, - дружески усмехнулся доктор и прикурил новую сигарету. - Неужели ты думаешь, что кто-нибудь верит в твою больную печень? А зачем ты пристаешь к медсестрам? Если ты хочешь убедить людей, что у тебя больная печень, забудь о бабах.

- Чертовски высокая цена за то, чтобы выжить. Что же вы меня не разоблачили, если видели, что я симулирую?

- А на кой черт мне это нужно? - удивился доктор. - Мы все тут втираем очки друг другу. Я всегда не прочь протянуть руку помощи и договориться с хорошим человеком, чтобы помочь ему остаться в живых, при условии, что он готов оказать мне такую же услугу. Эти люди приехали издалека, и мне бы не хотелось их разочаровывать. Стариков мне всегда жалко.

- Но ведь они приехали повидать сына.

- Они прибыли слишком поздно. Возможно, они даже и не заметят никакой разницы.

- Ну а вдруг они начнут плакать?

- Это уж наверняка. Для этого они, собственно, и приехали. Я буду стоять за дверью и слушать и, если дело примет скверный оборот, тут же вмешаюсь.

- Все это звучит довольно дико, - задумчиво проговорил Йоссариан. - Зачем им нужно видеть, как умирает их сын?

- Этого я не понимаю, - признался доктор. - Но так уж водится. Ну, договорились? Все, что от тебя требуется, - немного поумирать. Разве это так уж трудно?

- Ладно, - сдался Йоссариан. - Если всего несколько минут... И вы обещаете постоять за дверью... - Он начал входить в роль. - Послушайте, а вы, может, меня забинтуете для большей убедительности?

- По-моему, это прекрасная мысль, - одобрил врач.

Йоссариана щедро забинтовали.

Дежурные сестры повесили на обоих окнах шторы, приспустивших так, что комната погрузилась в унылый полумрак. Йоссариан вспомнил о цветах. Врач откомандировал дежурную сестру, и вскоре та вернулась с двумя куцыми букетиками увядших цветочков, источавших резкий тошнотворный запах. Когда все было готово, Йоссариану велели улечься в постель. Затем впустили посетителей. Они нерешительно переступили порог, словно чувствовали себя

незваными гостями. Они вошли на цыпочках с жалким, виноватым видом: впереди - убитые горем мать и отец, за ними - брат, коренастый, широкоплечий, насупившийся моряк.

Мать и отец стояли, прижавшись друг к другу, точно только что сошли с пожелтевшей фотографии, сделанной по случаю какого-то ежегодного семейного торжества. Оба были маленькие, сухонькие и важные. У женщины было продолговатое, овальное, задумчивое лицо цвета жженой умбры. Строгий пробор разделял ее жесткие, черные, седеющие волосы, гладко зачесанные назад. Она скорбно поджала тонкие губы. Отец стоял как одеревенелый и выглядел довольно забавно в своем двубортном, с подложенными плечами пиджаке, который был ему явно тесен. Несмотря на малый рост, старик был широкоплеч и жилист. На его морщинистом лице курчавились серебряные усы, из-под морщинистых век текли слезы. Было видно, что чувствовал он себя в высшей степени неловко. Он неуклюже переминался с ноги на ногу, держа в обожженных солнцем натруженных руках черную фетровую шляпу и прижимая ее к лацканам пиджака. Бедность и постоянный труд наложили на этих людей свой отпечаток. У брата вид был весьма воинственный: круглая белая шапочка лихо сдвинута набекрень, кулаки сжаты, из-под насупленных бровей он метал по комнате свирепые взгляды. Все трое тесной кучкой устремились вперед. Они ступали бесшумно, как на похоронах, и, подойдя вплотную к кровати, уставились на Йоссариана.

Возникла мучительно тяжелая пауза, грозившая затянуться до бесконечности. Наконец Йоссариану стало невмоготу, и он покашлял. Первым заговорил старик.

- Он выглядит ужасно, - сказал он.

- Он ведь болен, па.

- Джузеппе... - сказала мать, усевшись на стул, и положила на колени свои жилистые руки.

- Меня зовут Йоссариан, - сказал Йоссариан.

- Его зовут Йоссариан, ма. Йоссариан, ты что, не узнаешь меня? Я твой брат Джон. Ты меня знаешь?

- Конечно, знаю. Ты мой брат Джон. - Вот видите, он узнал меня! Па, он знает, кто я. Йоссариан, это па. Скажи папе "Здравствуй".

- Здравствуй, папа, - сказал Йоссариан.

- Здравствуй, Джузеппе.

- Его зовут Йоссариан, па.

- Как он ужасно выглядит! Я не могу этого вынести, - сказал отец.

- Он очень болен, па. Врач сказал, что он умрет.

- Не знаю, можно ли верить докторам. Они ведь такие мошенники.

- Джузеппе... - снова тихонько сказала мать, и в ее надтреснутом голосе послышалось невыразимое страдание.

- Его зовут Йоссариан, ма. У нее уже память стала не та, Йоссариан. Как они к тебе здесь относятся, малыш? Уход сносный?

- Вполне сносный, - ответил Йоссариан.

- Это хорошо. Только никому не позволяй помыкать собой. Ты здесь нисколько не хуже других, хоть ты и итальянец. У тебя такие же права, как у всех.

Йоссариан поморщился и закрыл глаза, чтобы не видеть своего брата Джона. Ему стало не по себе.

- Нет, ты посмотри, как он ужасно выглядит, - заметил отец.

- Джузеппе... --сказала мать.

- Ма, его зовут Йоссариан, - нетерпеливо прервал ее брат, - ты что, забыла?

- Неважно, - перебил его Йоссариан. - Если ей хочется, она может называть меня Джузеппе.

- Джузеппе... - сказала мать.

- Не беспокойся, Йоссариан, - сказал брат. - Все будет в порядке.

- Не беспокойся, ма, - сказал Йоссариан. - Все будет в порядке.

- У тебя есть священник? - поинтересовался брат.

- Есть, - соврал Йоссариан и снова поморщился.

- Это хорошо, - заключил брат. - Раз ты все понимаешь, значит, ты приходишь в себя. Мы к тебе из самого Нью-Йорка ехали. Боялись, не поспеем вовремя.

- Куда не поспеете?

- Не успеем повидать тебя перед смертью...

- А что бы от этого изменилось?

- Нам не хотелось, чтобы ты умирал в одиночестве.

- А что бы от этого, изменилось?

- Он, должно быть, начинает бредить, - сказал брат.

- Он без конца повторяет одно и то же.

- Это действительно занятно, - отозвался старик. - Я всегда думал, что его эовут Джуэеппе, а он, оказывается, Йоссариан. Это, право, занятно.

- Ма, утешь его, - настаивал брат. - Скажи что-нибудь, чтобы приободрить его.

- Джузеппе...

- Это не Джузеппе, ма, а Йоссариан.

- А не все ли равно? - ответила мать тем же скорбным тоном, не поднимая глаз. - Он умирает.

Ее распухшие глаза наполнились слезами, и она заплакала, медленно раскачиваясь взад и вперед. Руки ее лежали на коленях в подоле, как две подстреленные птицы. Йоссариан испугался, как бы она сейчас не завопила в голос. Отец и брат тоже заплакали. Йоссариан вдруг вспомнил, почему они плачут, и тоже заплакал. Врач, которого Йоссариан прежде никогда не видел, вошел в палату и вежливо напомнил посетителям, что им пора выходить. Отец сразу принял официальный вид и стал прощаться.

- Джузеппе... - начал он.

- Йоссариан, - поправил его сын.

- Йоссариан... - сказал отец.

- Джузеппе... - поправил его Йоссариан.

- Ты скоро умрешь...

Йоссариан снова заплакал. Опустив голову, отец торжественно продолжал.

- Когда ты предстанешь пред ликом всевышнего, - сказал он, - будь добр, скажи ему кое-что от моего имени. Скажи ему, что это неправильно, когда люди умирают молодыми. Вот что. Передай ему: раз уж людям суждено умереть, пусть они умирают в старости. Ты уж обязательно ему скажи. По-моему, он не знает, что на земле творится такая несправедливость. Разве можно, чтобы это тянулось долго, так долго? Ведь он же милостив... Скажешь, ладно?

- И не позволяй никому помыкать собой, - посоветовал брат. - На небесах ты будешь нисколько не хуже других, хоть ты и итальянец.

- Одевайся теплее... - сказала мать, будто она знала, что на небесах недолго и простудиться.

19. Полковник Кэткарт

Полковник Кэткарт был блестящим, преуспевающим, несобранным, несчастным человеком тридцати шести лет от роду, с прихрамывающей походкой и мечтой прорваться в генералы. Он бывал то энергичным, то вялым, то спокойным, то хмурым. Благодушный и вспыльчивый, он прибегал к всевозможным административным уловкам, чтобы привлечь к себе внимание вышестоящего начальства, но при этом отчаянно трусил, опасаясь, что его хитроумные планы могут бумерангом ударить и по нему. Красивый и непривлекательный здоровяк, предрасположенный к полноте, тщеславный и лихой до удали, он постоянно находился в когтях дурных предчувствий. Тщеславие полковника Кэткарта проистекало от сознания, что в свои тридцать шесть лет он уже полковник и строевой командир, а в подавленном состоянии он находился оттого, что, хотя ему уже и тридцать шесть, он всего лишь полковник.

Полковника не интересовали абсолютные категории. Он оценивал свои успехи только в сравнении с успехами других. По его мнению, преуспеть в жизни - значило уметь делать по крайней мере то же самое, что делали самые удачливые из его ровесников. То обстоятельство, что тысячи людей его возраста и старше не достигли даже ранга майора, делало полковника чванливым и возвышало в собственных глазах. Но встречались люди его возраста и даже моложе, уже ставшие генералами, - и это отравляло душу полковника мучительным ощущением неудачи и заставляло грызть ногти в безутешном отчаянии, еще более сильном, чем отчаяние Заморыша Джо.

Полковник Кэткарт был крупным, широкоплечим, капризным человеком с вьющимися, коротко стриженными, начинающими седеть темными волосами. Гордостью полковника был инкрустированный мундштук, который он приобрел ровно за день до прибытия на Пьяносу, где принял авиаполк. При каждом удобном случае полковник величественно демонстрировал свой мундштук и научился обращаться с ним весьма ловко. Совершенно нечаянно он обнаружил в себе склонность курить с мундштуком. Насколько ему было известно, его мундштук был единственным на всем Средиземноморском театре военных действий, и мысль эта одновременно и льстила полковнику, и не давала покоя. Он абсолютно не сомневался, что такие светские и интеллигентные люди, как генерал Пеккем, безусловно, должны одобрить его мундштук, однако встречался он с генералом Пеккемом довольно редко, и расценивал это само по себе как большую удачу, ибо кто его знает, генерал Пеккем мог и не одобрить его мундштук. Когда дурные предчувствия такого рода посещали полковника Кэткарта, он чуть не задыхался от рыданий и порывался выбросить к чертовой матери свой мундштук, но от этого шага полковника удерживало твердое убеждение, что мундштук так идет к его мужественной, воинственной наружности, что он придает его героической натуре особый шик и резко подчеркивает его преимущества по сравнению со всеми конкурентами - другими полковниками американской армии. Впрочем, разве в таких вещах можно быть уверенным?

Полковник Кэткарт шел по избранному пути, не ведая устали, трудолюбивый, ревностный, преданный своему делу военный тактик, который денно и нощно вынашивал планы, направленные на дальнейшее процветание собственной персоны. Этот человек был сам для себя ходячей камерой пыток. Смелый, непогрешимый дипломат, он беспрестанно хоронил себя заживо, беспощадно поносил за малейший упущенный шанс; распинал за каждую допущенную ошибку. Он был всегда возбужден, раздражен, огорчен и исполнен самодовольства. Он отважно охотился за удачей и плотоядно впивался зубами в каждое казавшееся ему удачным предложение подполковника Корна, но тут же впадал в отчаяние при мысли о последствиях, могущих оказаться для него пагубными. Он алчно коллекционировал слухи и копил сплетни, как скупец - бриллианты. Он принимал близко к сердцу все новости, но не верил ни одной. Он готов был вскочить на ноги по первому сигналу тревоги. Он исключительно болезненно реагировал на перемены в отношениях с начальством, если даже никаких перемен на самом деле и не происходило. Хотя он был полностью в курсе всех дел, его все-таки всегда снедало страстное желание узнать, что происходит вокруг. Хвастливый, чванливый по природе, он впадал в безутешную меланхолию по поводу непоправимо ужасного впечатления, которое, как ему казалось, он производил на начальство, хотя высокое командование едва догадывалось о существовании полковника Кэткарта.

Ему казалось, что все его преследуют, и посему ум полковника Кэткарта судорожно метался в зыбком мире арифметических выкладок, где слагались и вычитались пироги и пышки, синяки и шишки, которые могли бы ему достаться в результате потрясающих побед и катастрофических поражений. Он то впадал в отчаяние, то воспламенялся восторгом, чудовищно преувеличивая трагизм поражений и величие побед. Застать полковника Кэткарта врасплох было невозможно. Если до него доходили слухи, что генерал Дридл или генерал Пеккем улыбались, хмурились или не делали ни того, ни другого, он не успокаивался, пока не находил этому подходящего объяснения. Он скулил и ворчал до тех пор, пока подполковнику Корну не удавалось уговорить его успокоиться и смотреть на вещи проще.

Подполковник Корн был преданным, незаменимым союзником и действовал полковнику Кэткарту на нервы. Полковник Кэткарт клялся в вечной благодарности подполковнику Корну за искусно придуманные комбинации, а потом, когда понимал, что из этого может ничего не получиться, яростно клял в душе своего заместителя. Полковник Кэткарт был в большом долгу перед подполковником Корном и поэтому не любил его. Они были связаны одной веревочкой. Полковник Кэткарт завидовал уму подполковника Корна и вынужден был часто напоминать себе, что Корн - всего лишь подполковник, хотя почти на десять лет старше его, и образование получил в каком-то захолустном университете. Полковник Кэткарт оплакивал свою несчастную судьбу, ниспославшую ему в качестве незаменимого помощника столь заурядную личность, как подполковник Корн. Стыдно было так явно зависеть от человека, который получил образование в каком-то захолустном университете. Если уж кому-то и суждено было стать его незаменимым помощником, плакался Кэткарт, то, безусловно, человеку более состоятельному, тоньше воспитанному, на лучшей семьи, человеку более зрелому, чем подполковник Корн, н не относившемуся так насмешливо к желанию полковника Кэткарта стать генералом. В глубине своей души полковник Кэткарт подозревал, что подполковник Корн в глубине своей души посмеивается над его желанием стать генералом.

Полковнику Кэткарту так отчаянно хотелось стать генералом, что для достижения этой цели он решил испробовать все средства, даже религию. Однажды утром - неделю спустя после того, как он увеличил норму боевых вылетов до шестидесяти, - Кэткарт вызвал к себе в кабинет капеллана и ткнул пальцем в номер журнала "Сатердэй ивнинг пост". Полковник носил рубашку цвета хаки с распахнутым воротничком, который обнажал белую, словно яичная скорлупа, шею, поросшую темными жесткими волосами. Полковник Кэткарт принадлежал к тому типу людей, которые никогда не загорают: они всячески избегают солнца, чтобы, чего доброго, не обжечь кожу. Полковник был более чем на голову выше капеллана и почти вдвое шире его в плечах. От всей его фигуры исходила гнетущая властность. Рядом с ним капеллан чувствовал себя слабым и щуплым.

- Взгляните-ка, капеллан, - приказал полковник Кэткарт, вставляя сигарету в свой мундштук. Он небрежно развалился во вращающемся кресле за столом, выпятив свою отвислую, пористую нижнюю губу. - Хотел бы знать ваше мнение.

Капеллан испуганно взглянул в раскрытый журнал и увидел редакционный разворот, посвященный американскому бомбардировочному полку в Англии, капеллан которого в инструкторской читал молитвы перед каждым вылетом. Поняв, что полковник вызвал его не для очередной голо- вомойки, капеллан чуть не пустил слезу от счастья. После бурного вечера, когда по приказу генерала Дридла полковник Кэткарт вышвырнул капеллана из офицерского клуба, а Вождь Белый Овес двинул по носу полковника Модэса, полковник Кэткарт и капеллан почти не разговаривали друг с другом.

На сей раз капеллан боялся, что полковник отчитает его за то, что накануне вечером он побывал без разрешения в офицерском клубе. Он пришел в клуб с Йоссарианом и Данбэром: они вдруг пожаловали в его палатку на лесной поляне и пригласили пойти с ними. Хотя капеллан панически боялся Кэткарта и понимал, что рискует навлечь на себя неудовольствие полковника, он тем не менее решил принять любезное приглашение своих новых друзей. Он познакомился с ними несколько недель назад, во время одного из визитов в госпиталь, и с тех пор они довольно успешно ограждали его от бесчисленных превратностей судьбы, с которыми сталкивался капеллан при исполнении своих служебных обязанностей: ведь ему приходилось быть накоротке более чем с девятьюстами совершенно незнакомыми ему офицерами и рядовыми, считавшими его белой вороной.

Капеллан не отрывал взгляда от журнала. Он дважды просмотрел все фотографии и внимательно прочитал заголовки, подготавливая в уме ответ: он несколько раз мысленно произнес его, потом перестроил всю фразу, грамматически отшлифовал ее и наконец, набравшись духу, про- изнес вслух.

- По-моему, молитва перед вылетом - это высоконравственное и весьма похвальное деяние, сэр, - высказался он застенчиво и застыл в ожидании.

- Угу, - сказал полковник. - Но мне хотелось бы знать, как по-вашему, подойдет это нам?

- Так точно, сэр, - помедлив несколько секунд, ответил капеллан. - По-моему, подойдет.

- В таком случае я за то, чтобы попробовать. - Толстые, мучнисто-белые щеки полковника покрылись пятнами от внезапного прилива энтузиазма. Он встал и возбужденно заходил по кабинету. - Журнал здорово помог этим ребятам в Англии. Видите, фото командира полка тоже попало в "Сатердэй ивнинг пост", а все потому, что его капеллан проводит богослужение перед каждым вылетом. Если богослужения помогли им, то почему они не помогут нам? Кто знает, если мы будем молиться, возможно, "Сатердэй ивнинг пост" поместит и мою фотографию?

Улыбаясь своим мыслям, полковник уселся в кресло: он уже предвкушал, какие обильные плоды принесет его затея. Капеллан понятия не имел, что бы еще сказать полковнику, и осмелился задержать свой задумчивый взгляд на кулях с помидорами, которые рядком стояли вдоль стен кабинета. Он делал вид, что обдумывает ответ, но вскоре понял, что попросту пялит глаза на эти бесчисленные кули, крайне заинтригованный тем, каким образом в кабинете командира полка оказались кули, доверху наполненные помидорами. Капеллан совершенно забыл о разговоре насчет богослужения. И вдруг полковник Кэткарт великодушно предложил:

- Не хотите ли немного купить, капеллан? Их только что доставили с нашей фермы. У нас с подполковником Корном ферма в горах. Могу уступить один куль по оптовой цене.

- О нет, сэр. Не стоит.

- Ну хорошо, - согласился полковник. Он был настроен либерально. - И не надо. Милоу будет рад скупить весь урожай целиком. Эти были собраны только вчера. Вы заметили, какие они тверденькие и спелые? Как груди молодой девушки.

Капеллан вспыхнул, и полковник сразу понял, что допустил ошибку. Ему стало стыдно. Он опустил голову и не знал, куда девать ставшие вдруг деревянными руки. Полкрвник Кэткарт сейчас ненавидел капеллана за то, что тот был капелланом, поскольку в его присутствии замечание грудях оказалось грубой ошибкой, а ведь в другой обстановке его замечание нашли бы остроумным, даже изысканным. Он безуспешно пытался придумать какой-нибудь выход из ужасно неприятного положения, в котором оба они очутились. Но вдруг полковник вспомнил, что капеллан - всего лишь капитан. Полковник сразу выпрямился, от ярости у него сперло дыхание. Попасть в унизительное положение из-за человека, который, будучи его ровесником, ходил еще только в капитанах! Лицо полковника искривилось от гнева, и он метнул в капеллана такой мстительный, такой убийственно-враждебный взгляд, что тот весь затрепетал.

- Мы, кажется, говорили совсем о другом? - язвительно напомнил он наконец капеллану. - Мы, кажется, говорили с вами не о грудях молоденьких девушек, а совсем о другом? Мы говорили об отправлении религиозных обрядов в инструкторской перед боевыми вылетами? У вас есть возражения?

- Нет, сэр, - пробормотал капеллан.

- Тогда начнем завтра же, с послеобеденного вылета...

- По мере того как полковник входил в детали, он все больше и больше смягчался. - Ну а теперь мне хотелось бы высказать кое-какие соображения относительно тех молитв, которые мы будем читать. Я решительно против слишком глубокомысленных и грустных молитв. Я - за то, чтобы это звучало легко и живо. Что-нибудь такое, что бы поднимало ребятам настроение. Вы понимаете? Я решительно против всякого там царства божьего и разных юдолей печали. Это удручающе действует на пилотов. Почему у вас такая кислая физиономия?

- Виноват, сэр, - запнулся капеллан. - Я как раз думал о псалме двадцать третьем.

- Как он звучит?

- Как раз об этом вы и говорили, сэр. "Господь мой, пастырь, я... "

- Да, как раз об этом-то я и говорил. Не годится. Что у вас еще?

- "Спаси меня, о господи, и да ниспошли спасение от вод... "

- Никаких вод, - категорически отверг полковник. Он выкинул сигаретный окурок в медную пепельницу и решительно продул мундштук. - А не попробовать ли нам что-нибудь музыкальное?

- Там упоминаются реки Вавилона, сэр, - ответил капеллан. - "... И мы сидели и плакали, когда вспоминали Сион".

- Сион? Забудьте об этом немедленно. Вообще непонятно, как он попал в молитву. Нет ли у вас чего-нибудь веселенького, не связанного ни с водами, ни с господом? Хотелось бы вообще обойтись без религиозной тематики.

- Весьма сожалею, сэр, - проговорил виноватым голосом капеллан, - но почти все известные мне молитвы довольно печальны и в каждой из них хотя бы раз да упоминается имя божье.

- Тогда давайте придумаем что-нибудь новое. Мои люди и так уже рычат, что я посылаю их на задания, а тут мы еще будем лезть со своими проповедями насчет господа, смерти, рая. Почему бы нам не внести в дело положительный элемент?Почему бы нам не помолиться за что-нибудь хорошее, например за более кучный узор бомбометания?

- Ну... что ж... пожалуй, сэр, - поколебавшись, ответил капеллан. - Но если это все, что вам надо, то вы, пожалуй, можете обойтись и без меня. Вы справитесь сами.

- Знаю, что справлюсь. - ответил полковник. - ну а вы, по-вашему, для чего? Я мог бы сам закупать продукты, но это входит в обязанности Милоу, и он обеспечивает продовольствием весь авиаполк. Ваша обязан- ность - перед каждым боевым вылетом читать нам молитвы, и отныне вы будете молиться за более кучный узор бомбометания. Ясно? По-моему, кучное бомбометание действительно заслуживает того, чтобы за него помолиться. За это от генерала Пеккема нам перепадут пироги и пышки. Генерал Пеккем считает, что данные фоторазведки выглядят гораздо эффектнее, когда бомбы ложатся кучно.

- Генерал Пеккем, сэр?

- Именно, капеллан. - ответил полковник, отечески рассмеявшись при виде растерянной физиономии капеллана.

- Не хотел бы. чтобы это стало достоянием гласности, но похоже, что генерал Дридл уйдет наконец со своего поста, а на его место сядет генерал Пеккем. Откровенно говоря, случись это, я не буду особенно огорчен. Генерал Пеккем - прекрасный человек, и, по-моему, при нем всем нам будет гораздо лучше. Но, с другой стороны, этого может и не случиться, и тогда мы останемся под началом генерала Дридла. Если быть откровенным, случись такое, я не буду огорчен, поскольку генерал Дридл - тоже прекрасный человек и, по-моему, под его началом нам тоже будет хорошо. Надеюсь, вы умеете держать язык за зубами? Мне бы не хотелось, чтобы кто-то из двоих подумал, что я поддерживаю его соперника.

- Слушаюсь, сэр.

- Ну вот и хорошо! - воскликнул полковник и поднялся, повеселевший. - Но оставим слухи о перемещениях. Нам ведь надо попасть на страницы "Сатердэй ивнивг пост", не так ли, капеллан? Давайте лучше посмотрим, как конкретно будут выглядеть наши богослужения. Между прочим, капеллан, пока об этом ни слова подполковнику Корну. Понятно?

Полковник Кэткарт принялся задумчиво расхаживать по узкому проходу между кулями с помидорами и письменным столом.

- Я полагаю, мы сделаем это следующим образом. Пока идет инструктаж, вы стоите за дверью, поскольку вся информация засекречена. Вас впустят, когда майор начнет сверять часы. Думаю, что сверка часов - не военная тайна. Мы предусмотрим для вас в нашем графике полторы минуты. Полутора минут вам достаточно?

- Да, сэр. Если не считать времени, необходимого, чтобы вышли атеисты и вошли нижние чины.

Полковник Кэткарт замер на месте.

- Какие еще атеисты? - прорычал он недовольно, Настроение его круто изменилось, в душе вскипел праведный гнев. - Во вверенной мне части не может быть атеистов! Атеизм - дело противозаконное, не так ли?

- Не так, сэр.

- Не так? - удивился полковник - Тогда уж это конечно, явление антиамериканское!

- Не сказал бы, сэр, - ответил капеллан.

- Ну а я бы сказал! - заявил полковник. - И я не намерен прерывать богослужение в угоду кучке паршивых атеистов. От меня они привилегий не дождутся. Пусть остаются на своих местах и молятся вместе со всеми. И потом, причем здесь нижние чины? За каким чертом они должны присутствовать на этой церемонии?

Капеллан почувствовал, что лицо его заливает краска.

- Виноват, сэр, но я полагал, что вы не против присутствия нижних чинов на богослужении: ведь они тоже полетят на выполнение задания.

- А я и не против. У них есть свой бог и свой капеллан, не так ли?

- Нет, сэр.

- Да о чем вы говорите? Вы хотите сказать, что они молятся тому же богу, что и мы?

- Совершенно верно, сэр.

- И наш бог слушает их?

- Полагаю, что так, сэр.

- Ну и ну, будь я проклят! - изумился полковник. У него снова испортилось настроение, и он нервно пригладил свои короткие, черные, седеющие кудряшки, - Вы серьезно думаете, капеллан, что нужно допустить рядовых? - спросил он озабоченным тоном.

- По-моему, это будет только справедливо, сэр.

- А я бы их не впускал, - признался полковник и принялся расхаживать взад-вперед, потирая кулак о кулак и стуча при этом костяшками пальцев. - Поймите меня правильно, капеллан. Я отнюдь не считаю, что нижние чины - грязные, пошлые и неполноценные люди. Но ведь в комнате всем не хватит места. Сказать по правде, я еще опасаюсь, как бы в инструкторской между офицерами и нижними чинами не произошло братания. По-моему, достаточно и того, что они находятся вместе во время полетов. Поймите, капеллан, у меня много друзей из нижних чинов, я держусь с ними накоротке, но настолько, насколько считаю это нужным. Будем говорить откровенно, капеллан, вы ведь не хотели бы, чтобы ваша сестра вышла замуж за сержанта или за рядового?

- Моя сестра, сэр, сержант, - ответил капеллан. Полковник снова замер на месте и вперил в капеллана пристальный взгляд; уж не смеется ли тот над ним?

- Что вы хотите сказать, капеллан? Шутить изволите?

- Да нет, сэр, - поспешил заверить его капеллан, чувствуя мучительную неловкость. - Она действительно старший сержант морской пехоты.

Полковнику никогда не нравился капеллан, а сейчас он почувствовал к нему отвращение. Весь насторожившись в предчувствии опасности, он размышлял: уж не плетет ли капеллан против него интриги? А вдруг смирение и скромность капеллана. - просто коварная маска, за которой скрываются дьявольская гордыня, пронырливость и беспринципность? Было и что-то смешное в капеллане, и вдруг полковник понял, что именно: капеллан стоял по стойке "смирно", поскольку полковник забыл сказать ему "вольно". "Пусть постоит", - злорадно подумал полковник. Ему хотелось дать капеллану почувствовать, кто здесь на самом деле хозяин, и оградить свой авторитет, который мог бы быть поколеблен, признай полковник еще одну свою промашку.

Полковник Кэткарт, как лунатик, проследовал к окну и, уставившись в него тяжелым, невидящим взглядом, погрузился в раздумья. "Все нижние чины - предатели", - решил он. С убитым видом полковник смотрел вниз на тир для стрельбы по летящей цели, который он приказал построить для офицеров своего штаба. Теперь ему припомнился тот кошмарный день, когда генерал Дридл безжа- лостно измордовал его, Кэткарта, в присутствии подполковника Корна и майора Дэнби и распорядился открыть тир для всех строевых офицеров, сержантов и рядовых. Полковник Кэткарт вынужден был признать, что тир принес ему одни лишь синяки и шишки. Он считал, что генерал Дридл не забудет ему тира во веки веков, хотя, с другой стороны, он надеялся, что генерал Дридл уже и не помнит об этом случае, что было, в сущности, очень несправедливо... Да, идея постройки тира должна была принести ему пироги и пышки, а принесла лишь синяки и шишки. Впрочем, подсчитать точно свои потери и прибыли в этой проклятой истории с тиром полковник не мог, и ему хотелось, чтобы подполковник Корн оказался рядом с ним и снова, взвесив все "за" и "против" в эпизоде с тиром, разогнал бы все его страхи.

Полковник Кэткарт стоял растерянный и обескураженный. Он вынул мундштук изо рта, сунул его в нагрудный карман и с горя принялся грызть ногти. Все были против него, и душа полковника страдала оттого, что в эту трудную минуту рядом с ним нет подполковника Корна: уж он помог бы ему в этом вопросе с богослужениями. Капеллану он не доверял - ведь тот был всего-навсего капитаном.

- Так как вы думаете, - спросил он, - если мы не разрешим присутствовать рядовым, это может отразиться на конечных результатах богослужений?

Капеллан снова почувствовал, что почва уходит у него из-под ног.

- Да, сэр, - наконец ответил он, - по-моему, без рядовых будет меньше надежды на то, что бог услышит наши молитвы о кучном бомбометании.

- Пожалуй, вы правы! - воскликнул полковник. - И что же, по-вашему, бог может меня покарать и бомбы лягут вразброс?

- Совершенно верно, сэр. Само собой разумеется, он может поступить и так. - Тогда пусть эти молитвы катятся к черту? - заявил полковник, проявив при этом неслыханную самостоятельность. - Я не намерен устраивать молитвенные сборища для того, чтобы дела пошли еще хуже.

Он уселся за стол, сунул пустой мундштук в рог и на несколько секунд погрузился в сосредоточенное молчание.

- Ну вот что, по-моему, - сказал он скорее себе, чем капеллану. - Будут летчики молиться или не будут, - в конце концов, не самое главное. Эти издатели "Сатердэй ивнинг пост", чего доброго, и не захотят о нас писать.

Полковник не без сожаления расстался со своим проектом, поскольку он выдумал его без посторонней помощи и надеялся тем самым ярко продемонстрировать всем и каждому, что он прекрасно может обойтись и без подполковника Корна. Ну а раз уж с этим проектом ничего не вышло, он был рад от него избавиться: с самого начала у него было неспокойно на душе, так как эта затея казалась ему чреватой опасностями, тем более что он предварительно не проконсультировался с подполковником Корном. Теперь полковник вздохнул с облегчением. Отка- завшись от своего замысла, он более возвысился в собственных глазах: ведь он принял мудрое решение, и, что самое важное, это мудрое решение он принял самостоятельно, не посоветовавшись с подполковником Корном.

- У вас все, сэр? - спросил капеллан.

- Угу, - сказал полковник Кэткарт, - если, конечно, у вас нет другого предложения.

- Нет, сэр, вот разве только...

Полковник посмотрел на капеллана так, будто тот нанес ему оскорбление, и, словно не веря ушам своим, спросил:

- Что "разве только", капеллан?

- Сэр, - сказал капеллан, - некоторые пилоты весьма обеспокоены тем, что вы увеличили норму вылетов до шестидесяти. Они просили меня поговорить с вами.

Полковник молчал. В ожидании ответа капеллан покраснел до самых корней своих светлых волос. Полковник вперил в него долгий, пристальный, безразличный, бесчувственный взгляд, от которого капеллан корчился, как на раскаленной сковородке.

- Передайте им, что идет война, - посоветовал полковник невозмутимо.

- Благодарю вас, сэр. Передам, - ответил капеллан, благодарный полковнику уже за то, что он хоть что-то ответил. - Люди хотят знать: почему вы не затребуете те сменные экипажи, что дожидаются своей очереди в Африке? Тогда наши могли бы отправиться домой.

- Это сугубо административный вопрос, - сказал полковник. - Это никого не касается. - Ленивым жестом он указал на кули: - Возьмите помидорчик, капеллан. Не стесняйтесь, я угощаю.

- Благодарю, сэр. Сэр...

- Не стоит. Ну как вам нравится жизнь в лесу, капеллан? Все ли вам по душе?

- Да, сэр.

- Вот и прекрасно. Если вам что-нибудь понадобится, обращайтесь к нам.

- Хорошо, сэр. Благодарю вас, сэр. Сэр...

- Спасибо, что заглянули, капеллан. Ну а теперь - меня ждут дела. Если придумаете, как нам попасть на страницы "Сатердэй ивнинг пост", дайте мне знать, ладно?

- Хорошо, сэр, обязательно дам. - Капеллан собрал остатки мужества и очертя голову бросился в омут. - Меня, в частности, беспокоит судьба одного из бомбардиров, сэр. Его фамилия Йоссариан, сэр.

Полковник быстро поднял глаза, что-то смутно припоминая.

- Кто? - тревожно спросил он.

- Йоссариан, сэр.

- Йоссариан?

- Да, сэр, Йоссариан. Его дела обстоят очень неважно, сэр. Боюсь, что у него не хватит сил больше мучиться и он решится на какой-нибудь отчаянный поступок.

- В самом деле, капеллан?

- Да, сэр, боюсь, что да.

Несколько секунд полковник предавался тяжким раздумьям.

- Передайте ему, что бог его не оставит, - посоветовал он наконец.

- Благодарю вас, сэр, - сказал капеллан. - Передам.

20. Капрал Уитком

Августовское утро было жарким и душным. На открытой галерее не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка. Выйдя из кабинета полковника, капеллан, подавленный, недовольный собой, медленно брел по галерее, бесшумно ступая коричневыми башмаками на резиновых по- дошвах. Он жестоко казнил себя за трусость. Он собирался держаться с полковником Кэткартом твердо, хотел говорить смело, логично, красноречиво, потому что принимал близко к сердцу вопрос о норме боевых вылетов. А вместо этого, столкнувшись с более сильной личностью, потерял дар речи и стушевался самым жалким образом. Хорошо знакомое чувство стыда жгло душу. Он был весьма низкого мнения о себе.

Секундой позже, заметив бочкообразную бесцветную фигуру подполковника Корна, он вторично потерял дар речи. Подполковник вышел из обветшалого вестибюля, высокие стены которого были облицованы темным, потрескавшимся мрамором, а затоптанный пол выложен потрескавшимися плитками. С претензией на грациозность Корн рысцой взбегал по витой широкой лестнице из желтого камня. Подполковника Корна капеллан боялся даже больше, чем полковника Кэткарта. Смуглый, средних лет, в холодно поблескивающих очках без оправы, с лысым, шиш- коватым, куполообразным черепом, который он то и дело осторожно потрагивал кончиками крючковатых пальцев, подполковник не любил капеллана и не баловал его любезным обхождением. Его короткие циничные замечания и насмешливый, . проницательный взгляд заставляли капеллана трепетать. Случайно встретившись с Корном взглядом, капеллан выдерживал не долее секунды и тут же отводил глаза. При каждой встрече капеллан съеживался от страха и взгляд его неизменно упирался в то место на животе подполковника Корна, где из брюк вылезала рубашка и пузырями нависала над съехавшим вниз ремнем.

Подполковник Корн был неопрятным, высокомерным человеком с жирной кожей, глубокими жесткими складками на щеках, с квадратным раздвоенным подбородком. Сохраняя непреклонное выражение лица, он мельком взглянул на капеллана, будто не узнавая его, и, когда они почти поравнялись на лестнице, хотел пройти мимо.

- А-а-а, святой отец, - бросил он безразличным тоном, не глядя на капеллана. - Как дела?

- Доброе утро, сэр, - ответил капеллан, справедливо рассудив, что ничего другого подполковник Корн не ожидает от него услышать.

Подполковник Корн продолжал подниматься по лестнице, не замедляя шага, и капеллан испытывал сильное искушение напомнить ему еще раз, что он вовсе не католик, а анабаптист, и поэтому вовсе не следует, и даже просто невежливо, называть его святым отцом. Но он нисколько не сомневался, что подполковнику Корну все это прекрасно известно и что он с невинным видом величает его святым отцом только для того, чтобы лишний раз поглумиться над ним за то, что он анабаптист. И вдруг, когда они же почтиразминулись, подполковник Корн остановился, резко обернулся и устремил на капеллана недобрый, подозрительный взгляд. Капеллан оцепенел.

- Что это у вас за помидор, капеллан? - грубо спросил Корн.

Капеллан удивленно взглянул на свою руку с помидором, который предложил ему взять полковник Кэткарт.

- Я взял его в кабинете полковника Кэткарта.

- А полковник об этом знает?

- Да, сэр. Он сам мне дал.

- О, в таком случае, полагаю, все в порядке, - смягчившись, сказал подполковник Корн. Он холодно улыбрнулся, запихивая мятую рубашку в штаны. Но в глубине его глаз светилось самодовольное лукавство.

- По какому делу вас вызывал полковник Кэткарт? внезапно спросил подполковник Корн. Капеллан замялся в нерешительности:

- Не знаю, имею ли я право...

- Молиться издателям "Сатердэй ивнинг пост"? Капеллан с трудом удержался от улыбки:

- Совершенно верно, сэр.

Подполковник Корн пришел в восторг от собственной проницательности и покровительственно рассмеялся: - Я так и знал, что, когда он увидит последний номер "Сатердэй ивнинг пост", ему взбредет на ум какая-нибудь чепуха. Надеюсь, вам удалось доказать ему всю чудовищ- ность этой затеи?

- Он решил отказаться от нее, сэр.

- Вот и прекрасно. Рад, что вы сумели разубедить его. Издатели "Сатердэй ивнинг пост" вряд ли стали бы публиковать дважды одинаковый материал только ради того, чтобы создать популярность какому-то неизвестному полковнику. Ну как там вам на лоне природы, святой отец? Пообжились, привыкли?

- Да, сэр, нормально.

- Прекрасно, прекрасно. Приятно слышать, что жалоб нет. Если возникнут какие-либо неудобства, дайте знать. Нам всем хочется, чтобы вам там было хорошо.

- Благодарю вас, сэр. Постараюсь.

Снизу из вестибюля донесся нарастающий шум. Приближалось время ленча, и первые посетители потянулись в расположенную в старинной ротонде штабную столовую. Сержанты и офицеры разошлись по разным обеденным залам.

Улыбка сбежала с лица подполковника Корна.

- Вы, кажется, только вчера или позавчера завтракали с нами, не так ли, святой отец? - спросил он многозначительно.

- Да, сэр, позавчера.

- Об этом-то я как раз и подумал, - сказал подполковник Корн и сделал вескую паузу, чтобы его мысль лучше дошла до сознания капеллана. - Ну не грустите, святой отец. Увидимся, когда снова придет ваша очередь обедать с нами.

- Благодарю вас, сэр.

Капеллан нетвердо знал, в которой из пяти офицерских столовых и в которой из пяти столовых для нижних чинов он должен был завтракать сегодня по расписанию, поскольку скользящий график, составленный для него подполковником Корном, был весьма сложен, а листок, где все было записано, он оставил у себя в палатке. Среди офицеров, приданных штабу полка, капеллан был единственным, кому не позволили поселиться ни в облезлом здании из красного кирпича, где размещался штаб, ни даже в одном из каменных домишек по соседству со штабом. Капеллан жил на лесной поляне в четырех милях от штаба полка, между офицерским клубом и участком одной из четырех эскадри- лий. Капеллан один занимал просторную палатку, служившую ему также и кабинетом. Часто по ночам ему мешали спать звуки пьяного веселья, доносившиеся из офицерского клуба, и он вертелся с боку на бок на койке - покорный, полудобровольный изгнанник.

Он не знал, насколько сильно действуют таблетки снотворного, которые он время от времени принимал, и иногда, переборщив, ходил несколько дней подряд полусонный и мучимый угрызениями совести.

Единственным соседом капеллана на лесной поляне был его помощник капрал Уитком. Подчиненный капеллана в бога не верил и вечно ходил недовольный, так как считал, что мог бы выполнять обязанности капеллана с большим успехом, чем его патрон. Жил он в отдельной палатке, такой же просторной и квадратной, как палатка капеллана. Уразумев однажды, что все ему сойдет с рук, он стал хамить в лицо капеллану и не ставил его ни в грош. Их палатки разделяла нейтральная полоска земли шириной в пять футов.

На отшельнический образ жизни капеллана обрек подполковник Корн. Для этого, по словам подполковника Корна, была веская причина: обитая в палатке подобно своей пастве, святой отец получит возможность более тесно общаться с прихожанами. Была и другая веская причина : если капеллан постоянно, околачивается близ штаба, офицеры чувствуют себя не в своей тарелке. Одно дело --обращаться к богу время от времени, против этого офицеры ничего не имели. И совсем другое дело, когда господь напоминает вам о себе круглые сутки в виде постоянно околачивающегося рядом капеллана. Одним словом, как рассказывал подполковник Корн майору Дэнби, суматошному, лупоглазому штабному оперативнику, работа у капеллана не пыльная: выслушивать чужие беды, хоронить убитых, навещать прикованных к постели и совершать богослужения. "Да и с покойниками-то нынче не густо, - замечал подполковник Корн, - поскольку сопротивление немецкой истребительной авиации фактически прекратилось, а если люди гибнут, то главным образом над вражеской территорией или же, неизвестно почему, испаряются в облаках". В таких случаях даже капеллан не найдет их останков. Богослужения тоже не требовали от капеллана особого напряжения, поскольку они совершались всего раз в неделю в здании штаба полка при весьма малочисленной аудитории.

Со временем капеллан полюбил свою жизнь на лесной поляне. Его и капрала Уиткома снабжали всем необходимым, дабы лишить их малейшего предлога просить разрешения переехать в штабное здание. Капеллан завтракал, обедал и ужинал по очереди в восьми столовых четырех эскадрилий. Каждый пятый день он обедал в штабной столовой для рядовых, а каждый десятый - в штабной офицерской столовой. У себя дома, в штате Висконсин, капеллан с любовью занимался садоводством, и теперь, когда он созерцал сучковатые, низкорослые деревья, пышный бурьян и заросли кустарника, стеной обступавшие поляну, на душе у него теплело при мысли о великолепном плодородии и щедрости матери-земли. Он мечтал с наступлением весны посадить вокруг палатки бегонии и цинии, но боялся навлечь на себя гнев капрала Уиткома. Капеллану нравилось жить в уединении, отгородившись от мира зеленой лесной чащей, где он мог без помех предаваться мечтам и размышлениям о божественном провидении. Теперь к нему мало кто приходил делиться своими горестями, но он был доволен этим. Общение с людьми давалось капеллану трудно, в разговорах он чувствовал себя скованно. Он скучал по своим троим детишкам и жене, и она скучала по нему.

Особенно бесило капрала Уиткома, что капеллан, мало того что верит в бога, к тому же еще полностью лишен инициативы и напористости. Капрал Уитком был убежден, что скверное посещение богослужений - прямой результат его, Уиткома, подчиненного положения. В уме его лихорадочно рождались блестящие новаторские планы оживления религиозной жизни в полку. Себе он отводил место главного реформатора. Будь его воля, он учредил бы званые завтраки, церковно-общественные мероприятия, отправлял бы родственникам убитых и раненых заранее заготовленные письма с соболезнованием, цензуровал бы почту и устраивал бы игры в лото. Но капеллан стоял на его пути.

Капрала Уиткома выводила из себя пассивность капеллана, ибо сам он на каждом шагу видел возможности для всяческих нововведений. Он пришел к выводу, что именно из-за таких, как капеллан, люди поносят религию: недаром их с капелланом обходят как зачумленных. В отличие от капеллана капрал Уитком терпеть не мог уединенную жизнь на лесной поляне. И первое, что он намеревался сделать после свержения капеллана - это перебраться в здание штаба полка, чтобы находиться в гуще событий.

Когда капеллан, расставшись с подполковником Корном, вернулся к себе на поляну, капрал Уитком стоял под деревом близ палатки в косых дымчатых лучах солнца и заговорщически шептался со странным розовощеким человеком в госпитальном наряде - коричневом бархатном халате, надетом поверх серой фланелевой пижамы. Капрал и незнакомец не удостоили капитана вниманием. Десны человека в халате были вымазаны марганцовкой, а халат украшен на спине рисунком, изображавшим бомбардировщик, мчащийся сквозь оранжевые разрывы зенитных снарядов. На груди красовались нарисованные аккуратными рядками шестьдесят бомбочек. Это значило, что владелец халата сделал шестьдесят боевых вылетов. Капеллан был так поражен этим зрелищем, что остановился и удивленно вытаращил глаза.

Капрал Уитком и незнакомец прервали разговор и с каменными физиономиями дожидались, пока капеллан пройдет. Капеллан поспешил к себе в палатку. Ему послышалось, а может быть и показалось, что те двое хихикнули ему вслед.

Через секунду в палатку вошел капрал Уитком и спросил:

- Как дела?

- Ничего нового, - ответил капеллан, стараясь не встречаться глазами со своим помощником. - Меня никто не спрашивал?

- Опять заходил этот чокнутый - Йоссариан. Вот уж настоящий смутьян!

- Я бы не сказал, что он чокнутый, - заметил капеллан.

- Ну ладно, ладно, защищайте его, - сказал капрал обиженным тоном и, стуча башмаками, вышел из палатки. Капеллану не верилось, что капрал Уитком настолько обиделся, что больше не вернется. И едва только он успел это подумать, как капрал Уитком вошел снова.

- Других вы всегда защищаете! - набросился капрал Уитком на капеллана. - А вот своих не подерживаете! Это главный ваш недостаток!

- Я и не думал защищать его, - сказал капеллан виноватым тоном. - Я сказал то, что есть.

- Зачем вы понадобились полковнику Кэткарту?

- Ничего особенного. Он просто хотел обсудить со мной, можно ли читать молитвы в инструкторской перед боевыми вылетами.

- Ну ладно, не хотите - не рассказывайте, - огрызнулся капрал Уитком и снова вышел.

Капеллан чувствовал себя ужасно. Сколь тактичным он ни пытался быть, всегда получалось так, что он задевал самолюбие капрала Уиткома. Испытывая раскаяние, капеллан опустил голову и тут заметил, что ординарец, которого навязал ему подполковник Корн, чтобы прибирать в палатке и содержать в порядке его вещи, опять не удосужился почистить ему ботинки. Вошел капрал Уитком.

- Вы никогда меня не информируете! - взвизгнул он.

Вы не доверяете вашим подчиненным! Это еще один ваш недостаток!

- Я вам верю, - поспешил успокоить его капеллан виноватым тоном. -Я вам полностью доверяю.

- Ну а как насчет писем соболезнования?

- Нет, только не сейчас, - весь съежившись, попросил капеллан. - Не надо писем. И, пожалуйста, не будем снова заводить разговор на эту тему. Если я изменю точку зрения, я вам сообщу.

Капрал Уитком рассвирепел:

- Такое, значит, отношение? Вы будете сидеть сложа руки, а я - тащи всю работу?.. Вы, случайно, не заметили там одного дядю с картинками на халате?

- Он пришел ко мне?

- Нет, - сказал капрал Уитком и вышел. В палатке было жарко и душно, и капеллан почувствовал, что он весь взмок. Невольно прислушиваясь к приглушенному неразборчивому гудению двух голосов, он сидел неподвижно за шатким столиком, который служил ему и письменным столом. Губы его были плотно сжаты. Взгляд рассеянно блуждал, кожа на лице, испещренном ямками от застарелых прыщей, напоминала своей шершавостью и бледно-охристым оттенком скорлупу миндаля. Капеллан до боли в висках ломал себе голову, пытаясь догадаться, чем он заслужил такую неприязнь капрала Уиткома. Он был убежден, что совершил по отношению к капралу какую-то непростительную несправедливость, но когда и при каких обстоятельствах - не мог припомнить. Казалось немыслимым, что упорная злоба капрала Уиткома возникла только из-за того, что капеллан отверг игры в лото и письма соболезнования семьям. От сознания своей беспомощности капеллан пал духом. Вот уже несколько недель он собирался поговорить с капралом Уиткомом по душам, чтобы выяснить, чем тот недоволен, но не осмели- вался, заранее стыдясь того, что может услышать в ответ.

За стеной палатки капрал Уитком прыснул со смеху. а его собеседник довольно захихикал. Капеллан вздрогнул от таинственного, смутного ощущения, что когда-то в своей жизни он находился точно вот в такой же ситуации. Изо всех сил он попытался удержать и усилить это мгновенное ощущение, чтобы предугадать дальнейший ход событий, но мимолетное озарение исчезло без следа. Это едва уловимое смешение иллюзорного и реального --de'ja vu (характерный симптом парамнезии, что нередко испытывал капеллан) - сильно его занимало, и он много слышал и читал об этом. Он знал, например, что это явление называется парамнезией. Его также интересовал такой наблюдаемый в природе оптический феномен, как jamais vu ("никогда не виденное прежде") и presque vu ("почти виденное"). Порой вдруг предметы, понятия, даже люди, с которыми капеллан прожил бок о бок почти всю жизнь, непостижимым и пугающим образом представали перед ним в незнакомом и необычном свете, такими, какими он их никогда не видел прежде: jamais vu. И бывали другие мгновения, когда он почти видел абсолютную истину с такой ясностью, как будто все вокруг озарялось вспышкой ослепительного света: presque vu. . Появление голого мужчины на дереве во время похорон Сноудена чрезвычайно его озадачило. Это не было deja vu, ибо тогда ему не почудилось, что он уже когда-то прежде видел голого человека на дереве во время похорон Сноудена. Это нельзя было назвать и jamais vu, поскольку это не был призрак чего-то или кого-то знакомого, но появившегося перед ним в незнакомом облике. И уж, конечно, это нельзя было назвать presque vu, поскольку капеллан явственно видел на дереве голого мужчину.

За стеной палатки джип стрельнул выхлопной трубой и с ревом умчался. Неужели голый человек на дереве во время похорон Сноудена был всего лишь галлюцинацией? Или это было божественное откровение? От этой мысли капеллана бросило в дрожь. Ему отчаянно хотелось поведать об этом Йоссариану, но всякий раз, когда он думал о случившемся, он давал себе зарок вообще выкинуть это из головы, хотя теперь, думая об этом, он не был уверен, что прежде когда-либо об этом думал.

В палатку вразвалочку вошел капрал Уитком. На его физиономии играла ухмылка, какой капеллан еще не видывал. Кривя рот, Уитком нахально оперся о стояк.

- А вы знаете, кто был этот дядя в коричневом халате? - спросил он хвастливо. - Это контрразведчик. Он лежит в госпитале с поломанным носом, а сюда прибыл по делам службы. Он ведет расследование.

Капеллан быстро взглянул на капрала и спросил с подчеркнутым сочувствием:

- Надеюсь, вы не попали в беду? Может быть, нужна моя помощь?

- Нет, я-то не попал в беду, - усмехнулся капрал Уитком. - А вот вы попали. Они собираются прищемить вам хвост за то, что вы ставили подпись Вашингтона Ирвинга на письмах. Как вам это нравится?

- Я никогда не подписывался именем Вашингтона Ирвинга, - сказал капеллан.

- Ну мне-то можете не врать, - ответил капрал Уитком. - Передо мной можете не оправдываться.

- Но я вовсе не лгу.

- А мне все равно - врете вы или нет. Они собираются вас привлечь за перехват служебной переписки майора Майора, А там что ни бумажка, то секрет.

- Какая переписка? - жалобно спросил капеллан, начиная нервничать. - Я не видел никакой переписки майора Майора.

- Мне-то можете не врать, - ответил капрал Уитком.

- Но я вовсе не лгу, - запротестовал капеллан.

- Не пойму, почему вы кричите на меня? - с оскорбленным видом возразил капрал. Он отошел от стояка и погрозил капеллану пальцем: - Только что я оказал вам такую большую услугу, какую вам никто сроду не оказывал, а вы этого даже не цените. Этот контрразведчик десятки раз пытался донести на вас начальству, а какой-то госпитальный цензор вычеркивал из его доносов все подробности. Он лез из кожи вон, пытаясь упечь вас за решетку. А я взял да и начал ставить цензорский штамп на его письма, даже в них не заглядывая. Это создаст о вас очень хорошее впечатление в управлении контрразведки. Они там поймут, что мы нисколько не боимся, если вся правда о вас выплывет наружу.

Капеллан заерзал на стуле.

- Но ведь вы не имеете права цензуровать письма.

- Конечно, нет, - ответил капрал Уитком. - Только офицеры имеют право. Я цензуровал от вашего имени.

- Но я тоже не уполномочен проверять чужие письма.

- Я и это предусмотрел, - заверил его капрал Уитком.

- Я расписывался за вас чужим именем.

- Но ведь это подделка!

- Об этом тоже не беспокойтесь. Пожаловаться может только человек, чью подпись я подделал, а я, заботясь о ваших интересах, взял фамилию покойника. Я подписывался: "Вашингтон Ирвинг". - Капрал Уитком тщательно изучал выражение лица капеллана, отыскивая на нем признаки возмущения, и доверительно, но не без лукавства прошептал: - А ловко я все это устроил, правда?

- Не знаю, - промямлил капеллан. Голос его дрогнул а лицо искривила уродливая, страдальческая гримаса полнейшего недоумения. - Кажется, я ничего не понял из того, что вы мне говорили. Почему я должен произвести на них хорошее впечатление, если вы подписывались не моим именем, а Вашингтоном Ирвингом?

- Да потому, что они убеждены, что вы - это Вашингтон Ирвинг. Понимаете?

- Но ведь именно это заблуждение мы и должны развеять. А то, что вы сделали, поможет им доказать обратное.

- Знай я раньше, что вы такой тупой, я бы ради вас и пальцем не пошевелил, - с негодованием объявил капрал Уитком и вышел из палатки. Через секунду он вернулся.

- Я оказал вам такую услугу, какую вам сроду никто не оказывал, а вы этого даже не цените. Вы понятия не имеете, что такое благодарность. Это еще один ваш недостаток.

- Весьма сожалею, - покаянным тоном произнес капеллан, - искренне сожалею. Просто я так ошарашен вашим сообщением, что сам не ведаю, что говорю. В самом деле, я очень вам признателен.

- Тогда, может быть, вы мне разрешите приступить к рассылке писем соболезнования? - тут же спросил капрал Уитком. - Не набросать ли мне примерное содержание?

От удивления у капеллана отвисла челюсть.

- Нет, нет, - простонал он, - только не сейчас. Капрал Уитком взорвался.

- Я ваш самый близкий друг, а вы этого не цените! - заявил он задиристо и вышел из палатки. И тут же вошел обратно.

- Я за вас горой, а вы этого не цените? Вы даже не догадываетесь в какую серьезную историю влипли. Ведь этот контрразведчик сломя голову помчался в госпиталь сочинять свеженькое донесение насчет помидора.

- Какого помидора? - моргая ресницами, спросил капеллан.

- Помидора, который вы прятали в кулаке, когда появились на поляне. Вы его и сейчас держите в руке.

Капеллан разжал пальцы и с удивлением увидел у себя на ладони помидор, взятый в кабинете полковника Кэткарта. Он поспешно положил его на стол.

- Я взял этот помидор у полковника Кэткарта, - сказал он и поразился, насколько абсурдно прозвучало его объяснение. - Я взял помидор по настоянию полковника.

- Ну мне-то вы можете не врать, - ответил капрал Уитком. - Мне-то все равно - украли вы помидор или нет.

- Украл? - изумленно воскликнул капеллан. - Зачем мне было красть помидор?

- Мы тоже над этим ломали голову, - сказал капрал Уитком. - А потом контрразведчик высказал предположение, что, возможно, вы спрятали в помидор какие-нибудь важные секретные документы.

У капеллана затряслись поджилки.

- Вовсе я не прятал в нем никаких секретных документов, - заявил он напрямик. - Я и брать-то его не хотел. Вот можете посмотреть. Возьмите и убедитесь сами.

- На что он мне сдался?

- Ну возьмите, пожалуйста, - упрашивал капеллан еле слышным голосом. - Я буду рад от него избавиться.

- Да на что он мне сдался? - снова отрезал капрал Уитком и, сердито нахмурившись, важной походкой направился к выходу. При этом он с трудом сдерживал улыбку торжества: ему удалось хитроумным способом заполучить могущественного союзника в лице контрразведчика, а также убедить капеллана, что на сей раз он обижен не на шутку.

"Бедный Уитком", - вздохнул капеллан, коря себя за то, что так озлобил своего помощника. Капеллан сидел молчаливый, задумчивый, обескураженный, меланхолично дожидаясь возвращения капрала Уиткома. Он был разочарован, услышав, как энергичные шаги капрала Уиткома постепенно стихают вдали. Капелланом овладела полнейшая апатия. Он решил пропустить ленч в столовой и ограничиться кусочком шоколада "Млечный путь", хранившимся в его дорожном чемоданчике, а также несколькими глотками тепловатой воды из фляги. Ему казалось, что вокруг него - плотный, непроницаемый туман. Он ужасался при мысли, что подумает полковник Кэткарт, узнав о возникших подозрениях, что капеллан-то и есть Вашингтон Ирвинг. И еще капеллан терзался, пытаясь догадаться, какого теперь о нем мнения полковник Кэткарт, после того как он, капеллан, затеял разговор об этих шестидесяти вылетах. В мире столько несчастья, думал капеллан, все ниже и ниже опуская голову, полную горестных мыслей, и ничем, ровным счетом ничем, он не может помочь никому, а себе - тем более.

Дальше