Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

XI

- Хорошо стреляют, сэр, - сказал Буш, когда ярдах в ста по правому траверзу на мгновение ожил фонтан брызг.

- А чего бы им плохо стрелять? - отозвался Джерард. - Сорокадвухфунтовки на стационарных лафетах, обрыв пятьдесят футов над водой, артиллеристы служат уже, небось, лет по десять.

- Все равно я видел, как с берега стреляют хуже, - заметил Кристэл.

- До них мили полторы, если я не совсем ослеп, - сказал Буш.

- Больше, - сказал Кристэл.

- От силы миля, - сказал Джерард.

- Чепуха, - сказал Буш.

В перепалку вмешался Хорнблоуэр.

- Попрошу внимания, джентльмены. Мне понадобятся еще Рейнер и Хукер. Эй, позовите мистера Рейнера и мистера Хукера! Поглядите внимательно на это место.

Офицеры, повернувшись спиной к догорающему закату, устремили подзорные трубы на Пор-Вандр. Позади города изумляла кажущейся высотой гора Канигу, слева отроги Пиренейских гор спускались в море, образуя мыс Сербера, за которым кончалась Испания и начиналась Франция. Посреди розовели в свете заката белые домики Пор-Вандра, сгрудившиеся у изгиба маленькой бухты. Перед ними покачивалось на якоре судно. Его защищали батареи по обоим берегам бухты - с них временами постреливали, надеясь с такой большой дистанции попасть в британский корабль, нагло подошедший к самым берегам Великой Империи.

- Запомните, где левая батарея, мистер Джерард, - сказал Хорнблоуэр. - Мистер Рейнер, видите правую батарею? Оттуда как раз стреляют. Запомните ее расположение, чтоб не было никаких ошибок. Мистер Хукер, видите, как изгибается бухта? Вам придется сегодня ночью провести шлюпку к тому вот кораблю.

- Есть, сэр, - отвечал Хукер.

Офицеры обменялись взглядами.

- Положите судно на правый галс, мистер Буш. Мы отойдем подальше в море. Теперь, джентльмены, выслушайте приказы.

Поворачиваясь к каждому по очереди, Хорнблоуэр коротко проинструктировал. Предстояло захватить укрывшееся в Пор-Вандре судно, завершив тем самым двадцатичетырехчасовую эпопею, начавшуюся пленением «Амелии» и продолжившуюся штурмом батареи в Льянце.

- Луна встанет в час. На теперешнюю позицию мы вернемся в двенадцать, - сказал Хорнблоуэр.

Если повезет, уведя «Сатерленд» из пределов видимости он обманет бдительность гарнизона в Пор-Вандре, в темноте же вернется незамеченными. Часа полной темноты хватит чтоб захватить противника врасплох, потом взойдет луна, в ее свете можно будет вывести из бухты пленное судно, а если атака окажется безуспешной - отступить.

- Мистер Буш остается командовать судном, - сказал Хорнблоуэр.

- Сэр! - запротестовал Буш. - Прошу вас, сэр...

- Вы достаточно отличились сегодня, - сказал Хорнблоуэр.

Он решил лично возглавить атаку, зная, что не выдержит томительного ожидания в стороне от боя. Он уже и сейчас был как в лихорадке, хотя старался не подавать виду.

- На абордаж пойдут матросы, - продолжал Хорнблоуэр. - Мистер Джерард и мистер Рейнер разделят между собой морских пехотинцев.

Слушатели понимающе закивали. Только опытные моряки сумеют поставить паруса на незнакомом судне.

- Вы понимаете, что от вас требуется? - спросил Хорнблоуэр. Они снова кивнули. - Мистер Хукер, повторите мои инструкции.

Хукер повторил. Толковый офицер - Хорнблоуэр знал это, когда, по возвращении «Лидии», рекомендовал его в лейтенанты.

- Хорошо, - сказал Хорнблоуэр. - Тогда, джентльмены, попрошу вас сверить часы с моими. Стрелки можно будет разглядеть в свете звезд. Что, мистер Хукер? Часов нет? Думаю, мистер Буш любезно одолжит вам свои.

По лицам офицеров Хорнблоуэр видел, что сверка часов подействовала на них желаемым образом: лучше любых слов убедила точно следовать расписанию. Иначе они пропустили бы мимо ушей слова «пять минут» или «десять минут», а он, в отличие от них, понимал, что операция, проводимая в полной темноте, должна быть предельно точно выверена во времени.

- Вам все понятно? Тогда, возможно, вы все, джентльмены, за исключением вахтенного, согласитесь разделить со мной вечернюю трапезу.

Офицеры вновь переглянулись: еще один легендарный обед у Хорнблоуэра перед началом боя. Сэвидж помнил, как на «Лидии» они обедали в преддверии стычки с «Нативидадом». Тогда с ним были Гэлбрейт, его дивизионный лейтенант, и Клэй, его ближайший друг. Гэлбрейт умер от гангрены в Тихом океане, Клэю оторвало голову пушечным ядром.

- Сегодня виста не будет. - Хорнблоуэр улыбнулся угадывая мысли Сэвиджа. - До полуночи еще многое надо сделать.

В прежние времена Хорнблоуэр перед боем довольно часто усаживал своих офицеров за карты: взволнованные подчиненные путались, и он, критикуя их ошибки, благополучно скрывал собственное возбуждение. Сейчас, провожая их в каюту, он был улыбчив, благодушен, гостеприимен. От волнения он часто делался говорлив, и сегодня, развлекая притихших гостей, вопреки обыкновению не старался это побороть. Он с улыбкой судачил о пустяках, офицеры смотрели и дивились. Они редко видели его таким - только перед решительной стычкой - и забыли, каким по-человечески обаятельным он может быть, если пожелает. Для него это был способ не думать о скором сражении - очаровывать гостей, не переступая, однако, той грани, которая отделяет капитана от подчиненных.

- Боюсь, - сказал Хорнблоуэр, комкая салфетку и бросая ее на стол, - нам пора на палубу, джентльмены, как ни безумно жаль разбивать такую приятную компанию.

Из освещенной лампами каюты они вышли на темную палубу. Звезды мерцали на ночном небе и отражались в море, по которому крался призрачный «Сатерленд», паруса терялись во тьме, слышны были только пение такелажа, да музыкальный плеск невидимых волн под водорезом. Матросы отдыхали на переходных мостиках, переговаривались шепотом, подчиняясь отданным вполголоса приказаниям тихо перебирались к постам. Хорнблоуэр вместе с Бушем проверил положение судна и направил подзорную трубу на окутанный тьмой берег.

- Команду барказа номер один сюда! - тихо позвал Джерард.

- Команду барказа номер два сюда! - эхом откликнулся Рейнер. Матросы тихо выстраивались по обеим сторонам грот-мачты.

Команда двух других шлюпок собиралась на шканцах. В вылазке примут участие двести пятьдесят человек - если она провалится, Бушу трудненько будет с оставшимися матросами дойти до мыса Паламос.

- Положите корабль в дрейф, мистер Буш, - сказал Хорнблоуэр.

Одна за другой шлюпки на веслах отходили от корабля. Последним через борт перелез Хорнблоуэр. Он опустился рядом с Брауном и Лонгли на корму гички, Браун рявкнул на гребцов и те отвалили. Флотилия бесшумно двинулась прочь от корабля - лопасти весел, заблаговременно обмотанные тряпьем, не плескали. Тьма была непроницаемая, и, как обычно, у воды казалась еще чернее, чем на палубе. Гичка медленно шла вперед, разошедшиеся в разные стороны барказы быстро потерялись из виду. Весла неслышно входили в бархатистую черноту вод.

Хорнблоуэр сидел неподвижно, опустив руку на рукоять шпаги ценою в пятьдесят гиней. Ему хотелось вертеться, ища глазами другие шлюпки; с каждое минутой волнение нарастало. Какой-нибудь дурак-пехотинец заденет ружейный замок, у кого-нибудь из гребцов выпалит пистолет, по беспечности не поставленный на предохранитель. Любой шум, долетевший до берега, сорвет операцию, погибнут сотни людей, а на его голову - если она останется цела - падет адмиральский гнев. Хорнблоуэр сурово приказал себе выждать еще пять минут и лишь потом вытащил подзорную трубу.

Тогда наконец он различил еле видный серый обрыв. Он повернул румпель и направил шлюпку в устье.

- Суши весла, - выдохнул он.

Шлюпка тихо скользила под звездным небом. За кормой двумя сгустками темноты крались два тендера. Поднеся часы к самому носу, Хорнблоуэр разобрал время. Надо выждать еще три минуты.

До ушей его долетел отдаленный шум - плеск воды в гавани. Это ярдах в двухстах впереди: Хорнблоуэру казалось, что он видит даже и всплески. Так он и знал: французы караулят свое драгоценное судно. Их капитану невдомек, что дозорная шлюпка с обмотанными веслами, медленно ползущая вокруг корабля, была бы куда большей помехой для нападающих. Хорнблоуэр снова взглянул на часы.

- Весла, - прошептал он. Матросы приготовились грести. - Прямо по курсу - дозорная шлюпка. Помните, ребята, холодная сталь. Любого, кто выпалит прежде меня, застрелю на месте. Весла на воду!

Гичка понеслась вперед, ко входу в бухту. Через несколько секунд она будет в перекрестии двух батарей, в точке, из-за которой непрерывно наблюдали дозорные, на которую с наступлением ночи направляют пушки. Первый же залп разнесет незваных посетителей в щепки. Какую-то ужасную секунду Хорнблоуэр гадал, не заблудились ли во тьме барказы.

Тут он услышал. Справа донесся громкий боевой клич слева отозвались, и тут же крики потонули в треске ружейного огня. Рейнер и Джерард вели своих людей на батарею и оба, согласно приказу, производили адский шум, отвлекая артиллеристов в самый существенный момент.

Теперь Хорнблоуэр точно видел всплески: команда дозорной шлюпки отвлеклась на шум и налегла на весла. Невидимая гичка бесшумно устремилась вперед. Между шлюпками оставалось меньше пятидесяти ярдов, когда французы наконец заметили.

- Qui va la? - резко выкрикнул кто-то. Раньше, чем мог бы последовать ответ, Хорнблоуэр переложил румпель и гичка с треском ударила о борт караульной шлюпки.

За секунду до столкновения он приказал убрать весла; гичка прошлась по веслам караульной шлюпки, опрокинув половину гребцов. Хорнблоуэр загодя вытащил шпагу и, как только шлюпки столкнулись, прыгнул. От волнения перехватило дыхание. Он наступил обеими ногами на чье-то тело, соскочил, чудом удержав равновесие. Возле своего колена увидел чье-то лицо, пнул, больно ушиб ногу и в ту же секунду вонзил шпагу в чью-то голову. Почувствовал, как клинок входит в кость, шлюпка ужасающе раскачивалась под прыгающими в нее матросами. Кто-то выпрямился - в свете звезд Хорнблоуэр различил черную полоску усов. Значит, не англичанин. Хорнблоуэр сделал яростный выпад, шлюпка снова накренилась, и он вместе с противником упал на лежащего человека. Когда он поднялся, все было кончено без единого выстрела. Французы были частью мертвы, частью за бортом, частью без сознания. На шее и на запястьях Хорнблоуэр ощущал липкую влагу - кровь, очевидно, но ему некогда было это осмысливать.

- В гичку, ребята, - приказал он. - Весла на воду.

Весь бой занял от силы несколько секунд. С батареи по-прежнему доносился шум сражения, когда гичка отваливала от побежденной шлюпки, ружейные выстрелы загремели дальше в заливе. Тендеры добрались до стоящего на якоре судна, обогнув, согласно отданному прежде приказу, две сцепленные шлюпки. Хорнблоуэр взял курс на ружейные вспышки. Видимо, с налета овладеть судном не удалось: стреляли из-за фальшборта, судя по тому, что вспышки возникали на одном уровне. Команда на ногах и успела натянуть абордажные сетки.

Малыш Лонгли от волнения подпрыгивал на месте.

- Сидеть смирно, - рявкнул на него Хорнблоуэр. Он повернул румпель, гичка проскользнула под кормой корабля к другому борту, туда, где еще не стреляли.

- Убрать весла! - прошипел Хорнблоуэр. - Баковый, цепляйся. Ну, все вместе, ребята! Ура!

Нелегко карабкаться вверх - абордажные сетки действительно натянуты. Хорнблоуэр через сетку нащупал ногой фальшборт, опасно закачался над водой - сетки были закреплены за ноки реев и отвисали наружу. Он бился, как муха в паутине. Рядом так же безуспешно дергался Лонгли. Мальчик сжимал в зубах кортик - вероятно, наслушался матросских баек. Он так по-дурацки выглядел, болтаясь на сетке с тяжелым кортиком в зубах, что Хорнблоуэр истерически хихикнул. Уцепившись одной рукой за сетку, он другой выхватил шпагу и принялся кромсать просмоленные тросы. Из шлюпки прыгали матросы, сетка содрогалась, норовя сбросить в воду.

Все дико вопили. Напав на неохраняемый борт, они должны посеять среди французов панику - те и так уже отбиваются от двух других шлюпок. Отличный клинок ценою в пятьдесят гиней рассекал трос за тросом. Вдруг что-то с треском порвалось, Хорнблоуэр потерял равновесие и чуть не свалился в воду, судорожным усилием наклонился вперед, упал на четвереньки - шпага звякнула о палубу. К нему бежали французы, он видел перед собой наконечник пики. Ухватился за древко, откинулся назад, вырвал пику. Кто-то пнул его коленом в затылок и навалился сверху, чуть не свернув шею. Хорнблоуэр высвободился, чудом нашарил шпагу и вскочил. Навстречу ему бежали черные фигуры.

У самого уха выстрелил пистолет, чуть не оглушив, и тут бегущие навстречу люди куда-то подевались. Теперь на их месте были англичане: они тоже бежали и кричали «ура!».

- Мистер Кристэл!

- Сэр!

- Рубите канат! Мистер Хукер здесь?

- Здесь, сэр!

- Наверх с командой своей шлюпки, ставьте паруса.

Еще рано себя поздравлять. С берега могут подоспеть шлюпки с подкреплением для французов, гарнизон батарей мог отбиться от Джерарда и Рейнера, тогда уходить придется под огнем.

- Браун!

- Сэр!

- Запустите ракету!

- Есть, сэр!

Ракету Браун захватил по приказу Хорнблоуэра - увидев ее, Джерард и Рейнер поймут, что судно захвачено. Ветер с суши - он вынесет корабль из бухты. Хорнблоуэр этого ждал - после жаркого дня неизбежно должен был задуть береговой бриз.

- Канат перерублен, сэр! - прокричал с бака Кристэл. Хукер отдал грот-марсель, корабль уже набирал скорость.

- Команда гички, команда первого тендера, к брасам! Бенскин! Ледли! К штурвалу! Руль круто направо!

Браун, сидя на корточках и загораживая спиной ветер, высек искру. Ракета взмыла к звездам и рассыпалась водопадом искр. Поставили фока-стаксель, корабль развернулся и с ветром на траверзе заскользил из бухты. Прямо по курсу вставала луна: ущербная, дрожащая, она еле-еле освещала Хорнблоуэру путь между батареями. С берега донеслись свистки, прорезавшие еще не смолкшую ружейную пальбу - Рейнер и Джерард звали своих людей в шлюпки.

У борта плеснула вода - раз, другой. Кто-то из французов, спасаясь от плена, вплавь добирался до берега. Закончилась хорошо спланированная операция.

XII

Лионский залив не обещал серьезной поживы - к такому выводу Хорнблоуэр пришел, прочесывая подзорной трубой французское побережье. Залив мелководен, опасен, в шторм буен, он глубоко вдается в сушу - при северном, западном и южном ветрах кораблю угрожает подветренный берег. Богатые трофеи оправдали бы навигационный риск, но Хорнблоуэр не видел подходящих жертв. От Пор-Вандра до самого Марселя, где кончается вотчина Прибрежной эскадры, вдоль пологого берега тянутся большие однообразные лагуны, отделенные от моря песчаными косами или полосками возделанной земли. На косах там и сям стоят форты или батареи, а города - Сет, Эг-Морт и другие - окружены средневековыми крепостными стенами, против которых Хорнблоуэр ничего предпринять не может.

Но главным препятствием оставались все те же лагуны, еще римлянами объединенные в судоходный путь посредством каналов. По ним могли передвигаться корабли водоизмещением до двух тонн - Хорнблоуэр и сейчас видел в подзорную трубу грязновато-бурые паруса, которые, казалось, плыли по зеленым виноградникам. Входы в лагуну со стороны моря основательно укреплены: чтоб напасть на одно из этих суденышек, ему пришлось бы вести корабль в опасный пролив между песчаными отмелями, к тому же под обстрелом. Даже осуществив это, он вряд ли смог бы атаковать судно в лагуне.

Синее Средиземное море под ослепительно голубым небом то зеленело, то даже желтело на мелководье, постоянно напоминая Хорнблоуэру об опасности. На баке кипела корабельная жизнь. Буш, с часами в руках, гонял по реям пятьдесят человек марсовых - за последние девяносто минут они раз двенадцать ставили и убирали фор-брамсель, и, надо думать, окончательно сбили с толку французских наблюдателей. На главной палубе восседал на низком табурете боцман Гаррисон, а вокруг него человек двадцать недавних новичков, сидя по-турецки, постигали премудрости сплесней и морских узлов. С нижней палубы доносился визг и грохот орудийных катков - это Джерард обучал желторотых артиллеристов обращаться с двадцатичетырехфунтовками. Джерард решил, что ему нужно по шесть опытных канониров на каждую пушку, и был еще очень далек от задуманного. На полуюте Кристэл с секстаном терпеливо внушал мичманам начатки навигации - он бубнил и бубнил, нетерпеливые юнцы вертелись и переминались с ноги на ногу. Хорнблоуэр им сочувствовал. Он с детства любил математику, в годы юного Лонгли щелкал логарифмы, как орехи, а задачкой из сферической тригонометрии наслаждался не меньше, чем некоторые из этих молодых людей - непонятной ему музыкой.

В недрах судна монотонно стучали молотки - плотник с помощниками заканчивали латать большую пробоину, полученную вчера при штурме батареи в Льянце - трудно поверить, что это произошло только вчера. Перестук помп напоминал, что кто-то отбывает мелкие провинности, откачивая из трюма воды. «Сатерленд», недавно из дока, почти не течет, в спокойную погоду - меньше дюйма в день. Помпы работают всего по часу в день, каждое утро, и назначают на них матросов из черных списков Буша или Гаррисона - тех, кто последним поднялся по трапу, или неправильно повесил гамак, кто нарочно или нечаянно совершил один из бесчисленных проступков, которые выводят из себя боцманов и первых лейтенантов. Однообразная и малопривлекательная работа на помпе - наказание куда более практичное, чем порка, и притом более действенное, что бы ни думал по этому поводу лейтенант Буш.

Из камбузной трубы шел дым, и даже на шканцах пахло готовкой. Сегодня матросы славно пообедают, с пудингом. Вчера их кормили одними сухарями и водой, поскольку за двадцать четыре часа корабль трижды участвовал в стычках.

Они не сетовали - главное, что им сопутствовал успех. Удивительно, как благотворно победы сказываются на дисциплине. Потеряв убитыми одиннадцать и ранеными шестнадцать человек, отправив еще сорок два человека на трофейные суда и приобретя взамен лишь двоих - пленных, которые английской тюрьме предпочли службу в английском флоте - «Сатерленд» сегодня куда боевитее, нежели вчера при почти полной команде. Хорнблоуэр со шканцев видел, что все довольны и веселы.

Он сам был доволен и весел. Суд совести временно безмолвствовал, вчерашние страхи забылись, а три успешные операции помогли вернуть самоуважение. Он стал на тысячу фунтов богаче - об этом и поразмыслить приятно. У него никогда еще не было тысячи фунтов. Он вспомнил, как леди Барбара тактично отвела глаза от латунных пряжек на его башмаках. Следующий раз, когда он придет в гости к леди Барбаре, на нем будут башмаки с тяжелыми золотыми пряжками - с бриллиантами, если он того пожелает. Как-нибудь ненавязчиво он сумеет привлечь к ним ее внимание. У Марии будут браслеты и кольца - зримые приметы его успеха.

Хорнблоуэр с гордостью вспоминал, что вчера ночью в Пор-Вандре вовсе не испытывал страха, даже когда прыгал в караульную шлюпку, даже когда лихорадочно цеплялся за абордажную сетку. Он не только заполучил вожделенное богатство - он еще и убедился, к собственному изумлению, что обладает той самой отвагой, которой нередко завидовал в подчиненных. Что характерно, он и сейчас не придавал значения смелости моральной, организационным способностям, изобретательности - реальным своим заслугам. Он был исполнен оптимизма и уверенности в себе. В таком-то приподнятом настроении он вновь поглядел на мерзкий берег по левую руку и призадумался, чем бы насолить здесь. Внизу в каюте - трофейные французские карты, которыми снабдило его Адмиралтейство, надо думать, такие же имеются на «Плутоне» и на «Калигуле». Хорнблоуэр спозаранку просидел над ними несколько часов. Сейчас, глядя на зеленый отмелый берег и коричневый песок, он припоминал подробности. Он подошел к берегу до опасного близко, однако вон до того паруса выстрел и еще полмили.

Налево Сет, высится на холме посреди гладкой низины. Хорнблоуэру припомнился так же возвышающийся над болотами Ромни Риай, но Сет - мрачный городишко с преобладанием черных строений, Риай - зеленый с красным. И Сет окружен крепостной стеною, за ней гарнизон. Соваться туда бессмысленно. За Сетом - большая лагуна, Этан-де-То, главное звено в цепи внутриматериковых сообщений, укрывающей французские корабли на пути от Марселя и Роны к подножию Пиренеев. Сет по всей видимости неуязвим, равно как и корабли в Этан-де-То.

Самое слабое звено в цепочке лагун - короткий отрезок судоходного канала между Эг-Мортом и Этан-де-То, отделенный от моря всего лишь узкой косой. Если ударить, то только сюда; в эту самую секунду Хорнблоуэр увидел, по кому нанести удар - грязновато-бурый парус в каких-то двух милях от «Сатерленда». Это, видимо, французское каботажное судно, снующее между Пор-Вандром и Марселем с грузом вина и масла. Безумие - замышлять что-то против него, и все же... все же... сегодня Хорнблоуэр ощущал себя безумцем.

- Позовите старшину капитанской гички, - приказал он вахтенному мичману. Приказ передали по цепочке на главную палубу, и через две минуты запыхавшийся Браун уже ждал распоряжений.

- Плавать умеете, Браун?

- Плавать, сэр? Да, сэр.

Хорнблоуэр взглянул на кряжистые плечи и мощную шею Брауна. В разрез рубахи выглядывала густая черная растительность.

- Сколько человек из команды гички умеют плавать?

Браун взглянул направо, налево и только потом выдавил из себя позорное признание. Однако солгать Хорнблоуэру он не посмел.

- Не знаю, сэр.

Хорнблоуэр, удержавшийся от упрека, был куда более грозен, чем Хорнблоуэр, сказавший бы: «Положено знать».

- Мне нужна команда в гичку, - сказал Хорнблоуэр. - Все - хорошие пловцы, и все, как один, добровольцы. Для опасного дела, и попомните мои слова, Браун, настоящие добровольцы. Никакой вашей принудительной вербовки.

- Есть, сэр, - отвечал Браун, немного поколебавшись. - Все будут добровольцы. Трудновато будет их подобрать. А вы идете, сэр?

- Да. Пусть каждый возьмет абордажную саблю. И по зажигательному пакету.

- По зажигательному пакету, сэр?

- Да. Кремень и огниво. Пару фитилей, промасленное тряпье, немного быстрого огнепроводного шнура и непромокаемый пакет. Возьмете у парусного мастера прокрашенной парусины. И тросовый талреп, чтоб привязать пакет, пока будем плыть.

- Есть, сэр.

- Передайте мистеру Бушу мои приветствия и попросите его пройти сюда, а сами отправляйтесь собирать команду.

Буш, не скрывая волнения, двинулся к шканцам, но не успел еще до них дойти, как корабль загудел - матросы передавали друг другу самые дикие версии того, что задумал капитан. Все последующее утро они лишь одним глазом смотрели на свою работу - другой был устремлен на французское побережье.

- Мистер Буш, - сказал Хорнблоуэр. - Я отправляюсь на берег поджечь вон то каботажное судно.

- Так точно, сэр. Вы отправляетесь лично, сэр?

- Да, - отрезал Хорнблоуэр. Он не мог объяснить Бушу, что в принципе неспособен отправить людей на такое дело, где требуются добровольцы, а сам с ними не пойти. Он с вызовом посмотрел на Буша, Буш посмотрел на него, открыл было рот, чтобы возразить, счел за лучшее этого не делать, и сказал совсем другое:

- Барказы номер один и два, сэр?

- Нет. Они сядут на мель в миле от берега.

Это очевидно: четыре пенные полосы на удалении от берега обозначали места, где разбиваются о мелководье волны.

- Я беру свою гичку и команду из добровольцев.

Выражением лица Хорнблоуэр предупреждал Буша, что возражать бессмысленно, но тот все же нашелся, что сказать.

- Да, сэр. А нельзя отправиться мне, сэр?

- Нет.

Категоричный отказ исключал дальнейшие пререкания. Глядя Хорнблоуэру в упрямые глаза, Буш не впервые испытал странное чувство, будто говорит со своенравным сыном - он любил капитана, как любил бы сына, если бы сын у него был.

- И запомните, Буш. Никаких спасательных операций. Если мы не вернулись, значит мы не вернулись. Вы поняли? Или мне изложить это в письменном виде?

- Не надо, сэр. Я понял.

Буш произнес это с тоской. Хорнблоуэр хоть и высоко ценил его опыт, за умение своего первого лейтенанта планировать собственные операции не дал бы и ломаного гроша.

Страшно даже представить, что Буш высадится на французское побережье и будет губить незаменимых матросов в тщетной попытке его спасти.

- Добро. Положите корабль в дрейф, мистер Буш. Если все пойдет хорошо, мы вернемся через полчаса. Ждите нас здесь.

Приказывая спустить гичку, Хорнблоуэр надеялся, что на берегу не обратят внимания. Наблюдая, как Буш проводит парусные учения, французы наверняка уверились, что «Сатерленд» маневрирует без всякого толка, и вряд ли заметят, что на нем ненадолго обстенили грот. Хорнблоуэр сел рядом с Брауном, матросы разобрали весла. Шлюпка легко заплясала на волнах; Хорнблоуэр направил ее к берегу чуть впереди от бурого паруса над зеленой полосой, потом обернулся на «Сатерленд». Гичка мчалась прочь, и величественный корабль под пирамидой парусов уменьшался на глазах. Даже сейчас неутомимый мозг Хорнблоуэра изучал обводы, наклон мачт, прикидывал, как улучшить мореходные качества.

Они прошли первую полосу бурунов - море так лениво било о мелководье, что их и бурунами-то трудно было назвать - и понеслись к золотистому берегу. Через минуту шлюпка дернулась, проскребла дном о песок и встала.

- За мной, ребята, - крикнул Хорнблоуэр. Он перебросил ноги через борт и оказался по пояс в воде. Матросы не мешкая последовали за ним, ухватились за планширь и толкали полегчавшую шлюпку, пока не стало совсем мелко - вода еле доходила до щиколоток. Хорнблоуэр чуть не побежал вперед, увлекая их за собой, но тут же опомнился.

- Абордажные сабли? - спросил он сурово. - Зажигательные пакеты?

Оглядев всех девятерых, убедился, что каждый вооружен и при пакете, и двинулся вперед. Нечего было и думать, чтобы пробежать всю косу и потом плыть. Песчаная отмель переходила в поросший девясилом галечный вал. Перемахнув через него, они оказались в зеленом винограднике. Ярдах в двадцати сгорбленный старик и две старухи мотыжили землю; они изумленно уставились на пришельцев. Те оживленно переговаривались, однако французы смотрели на них без единого звука. В четверти мили за виноградником виднелся бурый шпринтовый парус, за которым можно было уже разглядеть и маленькую бизань. Хорнблоуэр выбрал тропинку, которая вела примерно в нужном направлении.

- Идем, ребята, - сказал он и побежал рысцой. Увидев, что моряки топчут виноград, старик что-то закричал. Звуки чужой речи насмешили матросов - они никогда их прежде не слышали. Многие и виноградник видели впервые - Хорнблоуэр слышал, как за спиной матросы удивленно обсуждают аккуратные ряды по видимости бесполезных пеньков и маленькие неоформившиеся гроздья.

Они пересекли виноградник, дальше берег круто спускался к дороге. Лагуна была не больше двухсот ярдов в ширину, и судоходная часть, видимо, проходила совсем близко к дороге - во всяком случае, цепочка бакенов в сотне ярдов от нее скорее всего отмечала мели. Каботажное суденышко ползло, не ведая об опасности. Матросы завопили и начали срывать одежду.

- Молчать, болваны, - рявкнул Хорнблоуэр. Он отстегнул перевязь и снял сюртук.

Заслышав крики, команда каботажного судна высыпала на бак - трое мужчин, к которым вскоре присоединились две крепкие женщины. Все они из-под руки разглядывали берег. Тут одна из женщин сообразила, к чему раздеваются эти люди на дороге. Хорнблоуэр, стягивая штаны, услышал ее визг и увидел, как она бежит на корму. Каботажное судно уже почти поравнялось с англичанами, когда большой шпринтовый парус стремительно пошел вниз и руль круто повернули. Но поздно: судно развернулось, прошло цепочку бакенов и рывком село на мель. Рулевой бросил штурвал и воззрился на англичан, остальные тесной кучкой столпились вокруг него. Хорнблоуэр надел перевязь на голое тело. Браун, тоже голый, заткнул за пояс обнаженную саблю.

- Вперед, - приказал Хорнблоуэр. Чем быстрее, тем лучше. Сложив руки над головой, он рыбкой плюхнулся в лагуну; матросы прыгали следом, гикая и плеща водой. Она была теплая, как парное молоко - Хорнблоуэр плыл медленно и по возможности ровно. Плавал он плохо, и каботажное судно в каких-то пятидесяти ярдах казалось недостижимым. Шпага болталась на перевязи и тянула вниз. Его обогнал Браун, шумно загребавший воду. В белых зубах он сжимал талреп зажигательного пакета, густые черные волосы намокли и прилипли к голове. Другие матросы тоже обогнали Хорнблоуэра, он уже сильно поотстал. Он только подплывал к кораблю, когда они уже выбрались на низкий шкафут; однако дисциплина возобладала, они дождались его и втащили на борт. Он выдернул из ножен шпагу и шагнул на бак. Французы стояли молча, и он на секунду задумался, как же быть с ними. Под ослепительным солнцем французы и англичане смотрели друг на друга, с голых тел лилась вода, но в эту напряженную минуту ни те, ни другие не ощущали той наготы. С облегчением Хорнблоуэр вспомнил, что за суденышком тянется на буксире двойка - он ткнул в нее пальцем и попытался припомнить французский.

- Au bateau, - сказал он. - Dans le bateau.

Французы колебались. Среди них были четверо мужчин и один старик, две немолодые женщины и одна старуха. Английские моряки, сгрудившиеся за спиной капитана, вытаскивали сабли.

- Entrez dans le bateau, - повторил Хорнблоуэр. - Хобсон, подтяните-ка к борту двойку.

Одна из женщин разразилась визгливой бранью: она размахивала руками, ее деревянные башмаки выбивали на палубе мелкую дробь.

- Я с ними управлюсь, сэр, - вмешался Браун. - А ну вали за борт!

Он схватил ближайшего француза за шиворот, и, размахивая саблей, поволок по палубе к борту. Тот покорился и перелез в шлюпку; остальным недоставало только его примера. Браун отцепил фалинь, и перегруженная двойка поплыла по течению. Женщина продолжала сыпать каталанскими ругательствами.

- Подожгите корабль, - приказал Хорнблоуэр. - Браун, возьмите троих, идите вниз и гляньте, что можно сделать там.

Французы взялись за весла и теперь осторожно гребли к берегу. Двойка остановилась в дюйме от кромки воды. Хорнблоуэр наблюдал, как они выбираются на дорогу.

Его матросы орудовали тихо и ловко. Снизу доносился треск - это Браун со своими людьми что-то крушил в трюме. Почти тут же из светового люка повалил дым - это полили маслом и подожгли сваленную в кучу мебель.

- Груз - масло в бочках и зерно в мешках, - доложил Браун. - Мы разбили часть бочек и развязали несколько мешков. Гореть будет. Смотрите, сэр.

Из грот-люка поднимался черный дымок, воздух над люком дрожал, отчего весь бак, казалось, плясал и плыл в солнечном свете. Перед люком горела уже и сухая древесина палубы. Она трещала и пылала, хотя на ярком свету огонь без дыма был почти невидим; на полубаке тоже горело, из-под двери в переборке валил дым, медленной волной накатывал на Хорнблоуэра и матросов.

- Выломайте часть досок из палубы, - хрипло приказал Хорнблоуэр.

Хруст досок, потом тишина. Нет, не тишина - Хорнблоуэр различал приглушенный нестихающий гул. Это огонь пожирал груз - как только взломали палубу, увеличилась тяга, и пламя заплясало веселее.

- Ух ты! Здорово! - воскликнул Браун. Весь шкафут, казалось, разверзся, пламя полыхало. Жар вдруг сделался невыносим.

- Можно возвращаться, - сказал Хорнблоуэр. - За мной, ребята.

Он показал пример, первым нырнув в лагуну, и маленький голый отряд медленно поплыл к дороге. Матросы плыли медленно, вызванное атакой возбуждение схлынуло. Ужасное зрелище пылающей палубы протрезвило всех. Они плыли медленно, вровень со своим капитаном, а он устал и греб бестолково. Когда он ухватился, наконец, за прибрежные водоросли, то почувствовал облегчение. Матросы выбрались на берег, Браун протянул ему мокрую руку и помог вылезли.

- Пресвятая Дева! - воскликнул один матрос. - Гляньте-ка на старую ведьму!

Они были в тридцати ярдах от того места, где оставили одежду и куда высадились французы. В эту самую минуту старуха бросала в лагуну последние штаны. Две уцелевшие рубахи, надутые воздухом, плыли по лагуне, все остальное ушло на дно.

- Для чего ты это сделала, чертовка?! - заорал Браун.

Матросы подбежали к французам и теперь, голые, размахивали руками и приплясывали от досады. Старуха указала на суденышко. Оно горело от носа до кормы, из бортов валил черный дым. Такелаж грот-мачты прогорел, мачта осела на бок, ее лизало еле заметное пламя.

- Я сплаваю вам за рубашкой, сэр, - сказал один из матросов, сбрасывая оцепенение.

- Нет. Идем, - отвечал Хорнблоуэр.

- Сгодятся вам штаны с этого старика, сэр? - спросил Браун. - Он их живо у меня снимет, старый хрен. Не гоже...

- Нет! - снова сказал Хорнблоуэр.

Голые, они вскарабкались по склону к винограднику. Обернувшись в последний раз, Хорнблоуэр увидел, что две женщины плачут навзрыд, мужчина похлопывал одну из них по плечу, остальные в горестном оцепенении наблюдали, как горит их судно - все их достояние. Хорнблоуэр повел отряд через виноградник. К ним во весь опор мчался верховой - судя по синему мундиру и треуголке, бонапартистский жандарм. Он остановил лошадь перед самым отрядом, потянулся за саблей, но в то же время неуверенно крутанул головой - сперва направо, потом налево - высматривая подкрепление, которого нигде не было.

- Получай! - заорал Браун, бросаясь на него с тесаком.

Другие матросы тоже наступали с оружием в руках. Черноусый жандарм поспешно развернул лошадь и оскалился, обнажив белые зубы. Отряд побежал к берегу, Хорнблоуэр, обернувшись, увидел, что жандарм спешился и пытается отвязать притороченный к седлу карабин. Лошадь беспокоилась, мешала. На берегу стояли давешние старик и две женщины; старик угрожающе размахивал мотыгой, женщины из-под опущенных ресниц поглядывали на голых мужчин и бесстыдно хихикали. Здесь же была гичка, а дальше - «Сатерленд», при виде корабля матросы разразились приветственными криками.

Они быстро вытолкнули шлюпку на воду, подождали, пока Хорнблоуэр сядет, протащили дальше, попрыгали внутрь и ухватились за весла. Кто-то вскрикнул, занозивши голый зад о грубую банку; Хорнблоуэр машинально улыбнулся, но пострадавший уже смолк, осаженный недовольным Брауном.

- Вот и он, сэр, - сказал загребной, указывая Хорнблоуэру через плечо. Тот обернулся: жандарм в высоких ботфортах неуклюже бежал к берегу, сжимая в руке карабин. Вот он опустился на одно колено, прицелился. На минуту Хорнблоуэр с тоской подумал, неужели карьеру его оборвет жандармская пуля, но даже свиста ее не услышал, только увидел дымок над дулом карабина. Человек, который скакал во весь опор, потом бежал в тяжелых сапогах, вряд ли за двести ярдов попадет с первого выстрела в шлюпку.

За косой облаком клубился дым. Каботажное судно догорало. Ужасно, дико, что пришлось сжечь такой прекрасный корабль, но воевать и значит разрушать. Владельцы судна разорены, зато люди, которых за все эти годы война практически не затронула, исключая разве что рекрутские наборы, ощутили на себе, каково это: воевать с Англией. Мало того: власти, ответственные за оборону берега, будут тревожиться за тот самый отрезок Марсель-Испания, который прежде почитали неуязвимым. Чтоб защититься от дальнейших набегов, им придется отряжать войска, устанавливать пушки, растягивать и без того немногочисленные силы по двухсотмильному побережью. Этот жидкий заслон без труда сможет пробить, скажем, эскадра линейных кораблей. Если повести дело с умом, все побережье от Барселоны до Марселя будет жить в постоянном страхе. Это - способ истощить силы корсиканского колосса: в благоприятную погоду корабль движется в десять, в пятнадцать раз быстрее, чем войско на марше, так же быстро, как скачет гонец на хорошем скакуне.

Хорнблоуэр ударил французам в центр, ударил в левый фланг. Теперь надо поспешить и на пути к месту встречи ударить в правый. Сидя на кормовом сиденье, Хорнблоуэр то закидывал ногу за ногу, то снова снимал, нетерпеливо ожидая, когда же шлюпка доставит его на «Сатерленд».

Он отчетливо расслышал над водой голос Джерарда: «Что за черт?» - очевидно, Джерард только что разглядел, что они - голые. Засвистели дудки, призывая вахту встречать капитана. Придется подниматься через входной порт в чем мать родила и отвечать на приветствия офицеров и морских пехотинцев, впрочем, увлеченный новыми планами, Хорнблоуэр на время позабыл о своем достоинстве. Он взбежал на палубу в одной перевязи - этого было не миновать, а за двадцать лет флотской службы он научился безропотно принимать неизбежное. Лица фалрепных и морских пехотинцев напряглись от сдерживаемого хохота, но Хорнблоуэру было все равно. Черное облако дыма над берегом без слов говорило о свершениях, какими не грех гордиться. Не удосужившись прикрыть наготу, он велел Бушу повернуть оверштаг - теперь они отправятся на юг, навстречу новым приключениям. При таком ветре «Сатерленд» еле-еле сможет идти зюйд-вест, и пока погода благоприятствует, Хорнблоуэр не намеревался терять и секунды.

XIII

По пути на юго-запад они «Калигулу» не встретили - по счастью, ибо не исключено, что за прошлые двое суток «Плутон» добрался до места встречи. В таком случае приказы Болтона утратили бы силу, и Хорнблоуэр не смог использовать отпущенные ему три дня. Широту мыса Паламос «Сатерленд» пересек в темноте, и утро застало его далеко к северо-западу. На правой скуле уже синели горы Каталонии.

Хорнблоуэр вышел на палубу с рассветом, за час до того, как с мачты увидели землю. Теперь он приказал развернуть корабль и идти в бейдевинд на северо-восток, сам же разглядывал гористую местность, пока она не предстала во всех подробностях. Буш и другие офицеры толклись на шканцах, Хорнблоуэр, расхаживая взад и вперед, ощущал на себе их взгляды, но делал вид, будто не замечает, всецело занятый тем, что видит в подзорную трубу. Подчиненные убеждены, что он привел сюда корабль с определенной целью. Они ждут, когда им прикажут штурмовать батарею или захватывать неприятельские суда. В воображении они наделяют его дьявольской изобретательностью и чуть ли не провидческим даром, что ж, он не будет их разочаровывать, не будет признаваться, что успехами своими обязан по большей части везению. Не станет признаваться и в том, что привел «Сатерленд» почти к самой Барселоне полагаясь на обще-тактические соображения и в надежде: что-нибудь обязательно подвернется.

Пекло уже нестерпимо, синее небо на востоке отливало медью, оттуда же, со стороны Италии, дул жаркий ветер, который нимало не остудили четыре сотни миль Средиземного моря. Дышалось как возле печи для обжига кирпича. Уже через полчаса после купания под помпой Хорнблоуэр взмок от пота. Берег, скользящий за левым бортом, казалось, совершенно вымер. Высокие серо-зеленые холмы венчались плоскими скалистыми выступами и спускались к морю серыми, иногда бурыми обрывами, то там, то сям поблескивали узкие песчаные пляжи. Между морем и горами шла главная дорога Каталонии, дорога из Барселоны во Францию. Хорнблоуэр не сомневался, что рано или поздно кто-нибудь на ней появится. Десятью милями дальше от берега через горы шла другая дорога, но ясно было, что французы предпочтут хорошую. Хорнблоуэр привел сюда корабль том числе для того, чтоб согнать их с наезженной дороги в горы, где испанским партизанам - «гверильеро» - легче будет атаковать обозы. Вероятно, для этого достаточно показаться на расстоянии выстрела от дороги, но он предпочел бы что-нибудь более впечатляющее. Ему не хотелось, чтоб его удар в правый фланг французов пришелся в пустоту.

Матросы мыли палубу и перебрасывались шутками, приятно видеть их бодрыми, еще приятнее сознавать, что бодрость эта вызвана вчерашними успехами. Хорнблоуэр возгордился было и тут же, в силу дурацкого своего характера, засомневался: сможет ли он и дальше поддерживать в команде дух. Беспросветная блокадная служба скоро вымотает всех. Нет, дудки, он не даст сомнениям одолеть себя. Пока все хорошо - все и дальше будет хорошо. С вероятностью сто против одного что-нибудь произойдет сегодня же. Удача еще от него не отвернулась. Сто против одного, нет, тысяча против одного, что сегодня выпадет новый случай отличиться.

На песчаном берегу виднелась кучка белых домишек. На пляже лежали днищами верх лодки - вероятно, рыбачьи, испанские. Не стоит высаживать десант - не исключено, что в деревне стоит французский гарнизон. Возможно, эти лодки снабжают рыбой солдат, но это не повод их трогать. Несчастным рыбакам надо на что-то жить, если бы Хорнблоуэр захватил или сжег эти лодки, то настроил бы против своей страны испанцев, единственных ее союзников.

На берегу что-то зашевелилось. К воде тащили лодку. Возможно, приключения начнутся прямо сейчас: у Хорнблоуэра пробудилась надежда, даже уверенность. Он сунул подзорную трубу под мышку, отвернулся и заходил по палубе, словно бы в глубоком раздумье, опустив голову и сцепив руки за спиной.

- От берега отошла лодка, сэр, - доложил Буш, козыряя.

- Да, - беспечно отвечал Хорнблоуэр.

Он решил не выказывать и тени волнения. Надо надеяться, офицеры не знают, что он видел лодку, и теперь дивятся его выдержке - он ведь даже не повернулся в ее сторону.

- К нам гребут, сэр, - сказал Буш.

- Да, - бросил Хорнблоуэр с тем же равнодушием. Лодка подойдет не раньше чем через десять минут - а направляется она явно к ним, иначе зачем было бы так поспешно спускать ее на воду при появлении «Сатерленда»? Пусть другие офицеры разглядывают ее в подзорные трубы и наперебой гадают, что же нужно испанцам. Капитан Хорнблоуэр будет шагать по палубе с олимпийским спокойствием, ожидая, когда с лодки подадут голос. Лишь он один знает, как колотится его сердце. Вот оно: пронзительный окрик разнесся над искрящейся водой.

- Положите корабль в дрейф, мистер Буш, - сказал Хорнблоуэр и с напускным безразличием подошел к борту, чтобы ответить.

Кричали на каталанском: испанский Хорнблоуэр выучил в плену, спасаясь от безделья, французский помнил хорошо, поэтому сейчас понимал, что ему говорят, но отвечать на том же языке не мог. Он крикнул по-испански:

- Да. Это британское судно.

На звук его голоса в лодке кто-то встал. Гребли каталонцы в оборванной гражданской одежде, этот же человек был в сверкающем желтом мундире и в высокой шапке с плюмажем.

- Вы позволите мне подняться на борт? - закричал он по-испански. - У меня хорошие новости.

- С превеликим удовольствием, - сказал Хорнблоуэр, потом Бушу: - На борт поднимется испанский офицер. Проследите, чтоб его встретили соответственно.

В человеке, который поднялся на борт под свист дудок и с любопытством разглядывал почетный караул, легко угадывался гусар. На нем был желтый доломан с черной оторочкой, желтые же штаны, отделанные широким золотым шнуром, на ногах - высокие сапоги с золотыми кисточками спереди и звенящими шпорами сзади. Серебристо-серый ментик с черной каракулевой опушкой переброшен через плечо, рукава болтаются, на голове гусарский кивер из черного каракуля со страусовым пером и серебристо-черным этишкетом, золотой шнур пропущен под подбородком, широкая изогнутая сабля волочится по палубе. Испанец подошел к Хорнблоуэру.

- Добрый день, сударь, - произнес он с улыбкой. - Я - Хосе Гонзалес де Вильена-и-Данвила, полковник гусарского Оливенского полка Его Католического Величества.

- Очень приятно, - сказал Хорнблоуэр. - Я - Горацио Хорнблоуэр, капитан Его Британского Величества корабля «Сатерленд».

- Ваше Превосходительство прекрасно говорит по-испански.

- Вы очень любезны, Ваше Превосходительство. Я счастлив, что знание испанского языка позволяет мне приветствовать вас на борту моего судна.

- Благодарю. Нелегко было до вас добраться. Пришлось употребить власть, а не то рыбаки отказывались меня везти. Они боятся, как бы до французов не дошло, что они вступали в сношения с английским судном. Поглядите! Как они улепетывают!

- Значит, сейчас в деревне нет французского гарнизона?

- Нет, сударь.

При этих словах на лице Вильены появилось странное выражение. Он был молод, с оттопыренной габсбургской губой (возможно, это значит, что высоким званием он обязан грешку матери или бабки), кожа светлая, хотя и загорелая. Карие с тяжелыми веками глаза неотрывно следили за Хорнблоуэром и, казалось, молили не продолжать разговор, но Хорнблоуэр оставил мольбу без внимания - ему нужна была информация.

- А испанские войска здесь? - спросил он.

- Нет, сударь.

- А ваше подразделение, полковник?

- Его здесь нет, капитан, - отвечал Вильена и торопливо продолжил: - Новость, которую я должен вам сообщить, такая. Французская армия - следовало бы сказать, итальянская армия - идем маршем по побережью в лиге к северу от нас.

- Ба! - сказал Хорнблоуэр. Новость действительно хорошая.

- Вчера вечером они были в Мальграте и двигались к Барселоне. Десять тысяч человек - итальянская армия под командованием Пино и Леччи.

- Откуда вы знаете?

- Знать это - мой долг как офицера легкой кавалерии - с достоинством отвечал Вильена.

Хорнблоуэр глядел на него и размышлял. Уже три года как бонапартистские войска заняли Каталонию. Они побеждали испанцев на поле боя, брали их крепости после упорной осады, но не покорили страну и были сейчас не ближе к этой цели, чем в день, когда предательски вторглись в ее пределы. Каталонцы не могли разбить в сражении даже тот разношерстный сброд, который направлял против них Бонапарт - итальянцев, немцев, швейцарцев, поляков, отбросы французской армии - и все же дрались отчаянно, черпая новые силы с каждого незавоеванного клочка своей земли, выматывали противника беспрестанными передислокациями. Однако это не объясняет, каким образом гусарский полковник оказался один-одинешенек на территории, которую вроде бы контролируют французы.

- Как вы тут очутились? - резко осведомился Хорнблоуэр.

- Во исполнение воинского долга, сударь, - важно ответил Вильена.

- Очень сожалею, но я так и не понял, дон Хосе. Где ваш полк?

- Капитан...

- Где ваш полк?

- Не знаю, сударь.

Вся спесь слетела с молодого гусара. Он смотрел на Хорнблоуэра большими молящими глазами, не в силах сразу сознаться в своем позоре.

- Когда вы видели его в последний раз?

- В Тордере. Мы... мы сражались с Пино.

- И были разбиты?

- Да. Вчера. Они шли маршем из Жероны, и мы спустились с гор, чтобы отрезать им путь. Их кирасиры разметали нас. Моя... моя лошадь пала здесь, в Аренс-де-Мар.

Слушая эти жалкие слова, Хорнблоуэр в интуитивном озарении представил все: нерегулярные части бегут по торному склону, яростная контратака, беспорядочное отступление. Сейчас в каждой деревушке на мили вокруг полным-полно беглецов. У Вильены лошадь была получше, он ускакал дальше всех, и если бы не загнал ее до смерти, мчался бы, наверно, и сейчас. Чтобы собрать на побережье десять тысяч человек, французам пришлось оставить деревушки, вот почему Вильена не попал в плен, хотя и был между французской армией и Барселоной, местом ее основной дислокации.

Теперь, когда Хорнблоуэр все понял, не стоило заострять внимание на злоключениях Вильены, напротив, для пользы дела стоило его ободрить.

- Поражение, - сказал Хорнблоуэр, - рано или поздно выпадает на долю каждого воина. Будем надеяться, сегодня мы с вами отомстим за вчерашнее.

- К отмщению взывает не только вчерашнее, - сказал Вильена.

Он сунул руку во внутренний карман и вытащил сложенный лист бумаги, развернул - это оказалась отпечатанная прокламация - и протянул Хорнблоуэру. Тот проглядел текст, и, насколько позволяло знание каталанского, прочел. Начиналась она так: «Мы, Лучиано Гаэтано Пино, кавалер Ордена Почетного Легиона, кавалер Ордена Железной Короны Ломбардии, дивизионный генерал, командующий силами Его Императорского и Королевского Величества Наполеона, императора Французского и короля Итальянского, в провинции Жерона, постановляем...» Дальше шли пронумерованные параграфы, в которых перечислялись все мыслимые преступления против Его Императорского и Королевского Величества. Хорнблоуэр быстро пробежал глазами. Каждый параграф кончался словами: «будет расстрелян», «смертной казни», «будет повешен», «будет сожжена» - с некоторым облегчением Хорнблоуэр обнаружил, что последнее относится к деревням, где дают пристанище мятежникам.

- Они сожгли все деревни в горах, - говорил Вильена. - Вдоль дороги от Жероны до Муги - десять лиг, сударь - стоят виселицы, и на каждой качается труп.

- Ужасно! - сказал Хорнблоуэр, но разговор поддерживать не стал. Только позволь испанцу заговорить о бедах своей страны, и его не остановишь. - Вы сказали, этот Пино идет маршем вдоль берега?

- Да.

- Есть ли возле берега достаточно глубокое место?

Испанец возмущенно поднял брови, и Хорнблоуэр понял - едва ли справедливо спрашивать гусарского полковника о промерах глубин.

- Есть ли там батареи, защищающие дорогу со стороны моря? - спросил он.

- О да, - отвечал Вильена. - Я слышал, что есть.

- Где именно?

- Точно не знаю, сударь.

Хорнблоуэр понял, что точных сведений от Вильены не получит - да собственно, чего и ждать от испанского кавалериста.

- Хорошо, посмотрим на месте, - сказал он.

XIV

Хорнблоуэр кое-как отвязался от Вильены - молодой полковник, признавшись в своем поражении, впал в истерическую говорливость и самым жалким образом таскался за Хорнблоуэром по пятам, опасаясь потерять его из виду. Чтоб не вертелся под ногами, Хорнблоуэр устроил его на стуле у гакаборта, сам же удалился в каюту, где вновь принялся изучать карты. Батареи были отмечены - вероятно, испанцы установили их во время войны с Англией для защиты каботажных перевозок, и потому укрепляли главным образом мысы, где берег приглубый и имеется укрытие для кораблей в виде бухты, пригодной для якорной стоянки. Никому и в голову не приходило, что с моря можно обстрелять идущее вдоль берега войско, поэтому отрезки берега, лишенные таких бухт - например, двадцать миль между Мальгратом и Аренс-де-Маром - вполне могли остаться без прикрытия. После Кохрейна, который был здесь на «Императрице» больше года назад, ни один британский корабль не тревожил французов в этих краях, и те, за другими заботами, вряд ли помышляли о возможных, но пока не насущных угрозах. Весьма вероятно, они не потрудились защитить дорогу; да и не хватило бы у них тяжелых пушек и опытных артиллеристов, чтобы взять под защиту все побережье. Теперь оставалось отыскать место не менее чем в полутора милях от ближайшей батареи и достаточно глубокое, чтобы подойти к берегу на расстояние выстрела. Одну батарею они уже миновали - кстати, она отмечена на карте, других на этом отрезке не показано. Вряд ли с тех пор, как обновляли карты, французы тут что-то построили. Если колонна Пино вышла из Мальграта на заре, «Сатерленд» вот-вот с ней поравняется. Хорнблоуэр отметил на карте место, которое интуитивно приглянулось ему больше других, и выбежал на палубу, чтобы направить «Сатерленд» туда.

Вильена при виде капитана поспешно вскочил со стула и зазвенел шпорами навстречу, но Хорнблоуэр притворился, будто не замечает его, всецело поглощенный разговором с Бушем.

- Пожалуйста, зарядите и выдвиньте пушки, мистер Буш.

- Есть, сэр, - отвечал Буш. Он смотрел на капитана с мольбой. Последний приказ, означавший, что вскоре предстоит бой, переполнил чашу его любопытства. К тому же, на борту этот полковник-даго. Зачем они здесь, что Хорнблоуэр замыслил - Буш не мог даже и гадать. Хорнблоуэр всегда держал свои планы при себе, чтобы в случае чего подчиненные не могли оценить истинных размеров провала. Временами Буш чувствовал, что скрытность капитана укорачивает ему, Бушу, жизнь. Он был приятно изумлен, когда Хорнблоуэр снизошел до разъяснений: он так никогда и не узнал, что внезапная откровенность была лишь способом отвязаться от Вильены.

- По этой дороге должна пройти французская колонна, - сказал Хорнблоуэр. - Посмотрим, не удастся ли нам пальнуть по ней разок-другой.

- Есть, сэр.

- Поставьте на руслене надежного матроса с лотом.

- Есть, сэр.

Теперь, когда Хорнблоуэр желал поговорить, у него не получалось - почти три года он пресекал любые лишние разговоры, и действительно отвык, не способствовали беседе и неуклонные «Есть, сэр» Буша. Чтобы не говорить с Вильеной, Хорнблоуэр припал глазом к подзорной трубе и сосредоточенно уставился на берег. Здесь крутые зеленовато-серые склоны подходили почти к самой воде, у подножия их вилась дорога, то поднимаясь на сотню футов, то спускаясь до десяти.

На дороге впереди Хорнблоуэр приметил черную точку. Вгляделся, дал глазу передохнуть и посмотрел снова. По направлению к ним ехал всадник. Через мгновение Хорнблоуэр увидел чуть дальше какое-то поблескивание, и, присмотревшись, разглядел кавалерийский отряд - вероятно, авангард армии Пино. Вскоре «Сатерленд» окажется напротив него. Хорнблоуэр прикинул расстояние от корабля до берега. Полмили, может, чуть больше - уже хорошо, но он предпочел бы подойти еще ближе.

- Отметка девять! - прокричал лотовый. Здесь можно будет пройти ближе к берегу, если, преследуя Пино на противоположном галсе, они досюда доберутся. Стоит запомнить. «Сатерленд» двигался навстречу приближающемуся войску, Хорнблоуэр примечал ориентиры на берегу и соответствующие им замеры глубин. Он уже отчетливо видел кавалерийский эскадрон: всадники внимательно озирались по сторонам, сабли держали наголо. Не удивительно: здесь, в Испании, за каждым камнем укрывается партизан, готовый застрелить хотя бы одного врага.

Теперь, на некотором отдалении от передового отряда, Хорнблоуэр различил кавалерийское подразделение подлиннее, а за ним длинную-предлинную череду белых пятнышек, которая поначалу озадачила его странным сходством с перебирающей лапками сороконожкой. Тут он улыбнулся. То были белые штаны идущей в ногу пехотной колонны: по какому-то капризу оптики синие мундиры еще сливались с серым фоном.

- И десять с половиной! - кричал лотовый. Здесь «Сатерленд» можно подвести ближе к берегу, но пока лучше оставаться на полвыстрела - с такого расстояния корабль не будет казаться угрожающим. Хорнблоуэр напряженно размышлял, как воспримет неприятель появление «Сатерленда» - довольно многое можно было заключить по тому, что передовые кавалеристы, которые как раз поравнялись с кораблем, приветственно махали шляпами. Ни Пино, ни его людей не обстреливали с моря, им пока невдомек, какова разрушительная мощь хорошо направленного бортового залпа. Красавец-корабль под пирамидой парусов - зрелище для них новое. Поставь перед ними войско, и они сразу оценят его возможности, но то войско, не корабль. Хорнблоуэр читал, что бонапартистские генералы не дорожат солдатскими жизнями. Чтобы избежать обстрела со стороны «Сатерленда», Пино пришлось бы немало потрудиться: шагать обратно в Мальграт, выбираться на горную дорогу, либо идти к ней прямиком через горы. Он где-то в конце этой длинной колонны, разглядывает «Сатерленд» в подзорную трубу. Вероятно, он предпочел идти вперед, рассудив, что «Сатерленд» большого ущерба не причинит. В таком случае он сильно просчитался.

Теперь с кораблем поравнялся второй кавалерийский отряд. Он вспыхивал и переливался на солнце, словно огненная река.

- Кирасиры! - вскричал Вильена рядом с Хорнблоуэром. Он размахивал руками. - Почему вы не стреляете, капитан?

Хорнблоуэр сообразил, что Вильена уже с полчаса что-то вещает по-испански - он все пропустил мимо ушей. Он не будет обстреливать кавалерию, которая быстро ускачет прочь. Первый, самый внезапный бортовой залп надо поберечь для медлительной пехоты.

- Мистер Буш, пошлите людей к пушкам, - приказал он, вновь начисто забыв про Вильену, потом рулевому: - Один румб вправо.

- И девять с половиной! - крикнул лотовый.

«Сатерленд» двинулся к берегу.

- Мистер Джерард! - крикнул Хорнблоуэр. - Направьте пушки на дорогу. Стрелять будете, когда я подам сигнал.

За кирасирами следовала полевая артиллерия - шестифунтовые пушки подпрыгивали и раскачивались из стороны в сторону, доказывая, как плоха одна из лучших испанских дорог. Ехавшие на передках канониры дружелюбно махали приближающемуся судну.

- Отметка шесть! - Это лотовый. Дальше идти опасно.

- Один румб вправо! Так держать!

Корабль неторопливо полз по воде, команда стояла у пушек не шевелясь, молча, лишь слабо и нежно пел в такелаже ветер, да плескали о борт волны. Теперь мимо них проходила пехотная колонна, длинная плотная масса солдат в синих мундирах и белых рейтузах. В пыльной дымке они казались какими-то ненастоящими. Над синими мундирами белела полоса лиц - все как один смотрели на изящный кораблик, ползущий по эмалево-синему морю. Приятное разнообразие в утомительном переходе на войне, которая из таких переходов главным образом и состоит. Джерард пока не приказал менять угол подъема пушек - на протяжении почти мили дорога шла ровно, футах в пятидесяти над морем. Хорнблоуэр поднес к губам серебряный свисток. Джерард это видел: не успел Хорнблоуэр дунуть, как центральная пушка главной палубы изрыгнула огонь, следом оглушительно выпалили остальные. В горьком белом дыму «Сатерленд» накренился от отдачи.

- Господи, поглядите только! - воскликнул Буш.

Залп - сорок одно ядро из пушек и карронад - накрыл дорогу от обочины до обочины. На протяжении пятидесяти ярдов колонна зияла дырой. Целые шеренги были сметены; уцелевшие солдаты стояли в полной растерянности. Взревели пушечные катки - это вновь заряжали пушки: «Сатерленд» содрогнулся от второго залпа. В колонне образовалась новая брешь, сразу за первой.

- Задай им еще, ребята! - орал Джерард. Колонна отупело замерла в ожидании следующего бортового залпа; пороховой дым несло к берегу, и он кольцами повисал между камней.

- И четверть до девяти! - кричал лотовый.

Здесь глубже, можно ближе подойти к берегу. Видя, как неумолимо надвигается корабль, солдаты побежали в панике.

- Картечь, мистер Джерард! - прокричал Хорнблоуэр. - Один румб вправо.

Еще дальше колонна застыла на месте. Стоящие и бегущие образовали затор, кишащую человеческую массу. «Сатерленд» по приказу капитана неуклонно надвигался на них, затем остановился, навел пушки, и шквал картечи метлой прошелся по дороге.

- Разрази меня гром! - орал Буш. - Что, попробовали?

Вильена прищелкивал пальцами и приплясывал на палубе, как клоун, ментик его развевался, перья трепыхались, шпоры звенели.

- Глубже семи! - прокричал лотовый, но Хорнблоуэр различил у кромки воды что-то вроде маленького острого мысика, почти наверняка означающего, что на его продолжении в море торчит зазубренный риф.

- Приготовиться к повороту оверштаг! - прогремел Хорнблоуэр.

Мозг его работал лихорадочно быстро - глубина большая, но мысик явно указывает на риф - скалистый гребень, не размытый морем, подводный капкан, в который «Сатерленд» может угодить между двумя бросками лота. Он велел привести корабль к ветру и отойти от берега. Глядя за корму, он видел участок берега, который только что обстрелял. Груды убитых и раненых, между которыми стоят в растерянности два-три человека, кто-то склонился над товарищами, но большинство уцелевших уже бежит по крутым склонам прочь от дороги, хорошо различимые в белых рейтузах на фоне травы и камней.

Хорнблоуэр внимательно разглядывал берег. За мысиком должно быть опять глубоко.

- Мы снова повернем оверштаг, мистер Буш, - сказал он.

При виде надвигающегося «Сатерленда» пехота врассыпную побежала по склону вверх, но артиллерия не могла последовать ее примеру. На какое-то время погонщики и прислуга растерялись, потом офицер с развевающимся плюмажем подскакал галопом и замахал руками. Погонщики, понукая лошадей, развернули орудия поперек дороги, канониры отцепляли хоботы лафетов и наклонялись над орудиями, готовя их к бою. Однако может ли полевая девятифунтовая батарея противостоять бортовому залпу с «Сатерленда»?

- Поберегите огонь для батареи, мистер Джерард, - закричал Хорнблоуэр.

Джерард махнул шляпой, показывая, что понял. «Сатерленд» тяжело и медленно повернул. Одна пушка выстрелила слишком рано - Хорнблоуэр с удовлетворением отметил, что Джерард видел и запомнил провинившихся. И вот дружно грянул бортовой залп, как раз когда итальянские артиллеристы прибойниками досылали картузы. Клубы дыма закрыли берег; они еще не рассеялись, а пара расчетов неопытнее уже вновь с грохотом выдвигали пушки. Когда дым развеялся на ветру, видна стала изрядно побитая батарея. У одной пушки было разбито колесо, она, как пьяная, осела набок; другой ядро, похоже, угодило в самое жерло, она слетела с лафета и стояла теперь торчком. Вокруг пушек лежали убитые, живые стояли, ошалев от обрушившегося на них железного шквала. Верховой офицер спрыгнул с лошади и подбежал к ближайшей пушке. Он замахал руками, созывая людей, чтобы хоть одним выстрелом да ответить грозному неприятелю.

- Всыпь им еще, ребята! - закричал Джерард, и «Сатерленд» вновь накренился от отдачи.

К тому времени, как дым рассеялся, батарея осталась позади. Еще одна пушка слетела с лафета, ни одной живой души - по крайней мере, ни одного человека на ногах - возле нее не было. «Сатерленд» тем временем поравнялся со следующей пехотной колонной - солдаты в панике разбегались с дороги. Хорнблоуэр наблюдал, как они рассеиваются по склонам. Он знал, что для армии это не менее губительно, чем потери в живой силе, он не стал бы обстреливать несчастных, если бы не матросы. Тех куда больше порадуют зримые потери среди врагов, чем моральный ущерб, которого они не в состоянии уразуметь.

На холме над дорогой Хорнблоуэр различил группу всадников в разноцветных, блещущих золотом мундирах и киверах с разнообразными плюмажами. Должно быть, это штаб - неплохая цель в отсутствие идущих правильным строем войск. Хорнблоуэр показал Джерарду на всадников. Тот согласно махнул рукой. Двое мичманов побежали вниз, показать новую цель офицерам на нижней орудийной палубе. Джерард в рупор приказал канонирам визировать цель, сам склонился над ближайшей пушкой, сощурился, потом отступил от пушки и дернул вытяжной шнур, следом выпалили остальные.

Ядра настигли всадников. Кони и люди падали - кажется в седле не усидел никто. Разрушение было настолько всеобщим, что Хорнблоуэр догадался: сразу под почвой скала, и выбитый ядрами щебень полетел, как картечь. Он гадал, был ли среди всадников Пино, и с удивлением обнаружил, что желает Пино остаться без обеих ног. Он напомнил себе, что сегодня утром впервые услышал это имя, и устыдился слепой ненависти к человеку, лично ему ничем не досадившему.

Какой-то офицер чуть дальше на дороге не позволил своим людям разбежаться. Мало пользы принесла им дисциплина. Хорнблоуэр развернул корабль так, чтобы пушки указывали на дорогу, и новым бортовым залпом смял упорный взвод. В клубах дыма он услышал, как что-то ударило в поручень, о который он опирался. То была ружейная пуля - кто-то сумел попасть в корабль издалека, ярдов с двухсот, не меньше. Пуля ударила на излете - она наполовину ушла в дерево и не сплющилась. Хорнблоуэр коснулся ее - она была еще совсем горячая, он обмотал пальцы носовым платком, вытащил пулю и в задумчивости несколько раз подбросил на ладони. Ему вспомнилось: мальчиком он точно так же подбрасывал на ладони горячие каштаны.

Дым рассеялся, и Хорнблоуэр увидел результат: скошенные шеренги, груды убитых; ему показалось, что до корабля доносятся даже крики раненых. Он порадовался, что войска разбежались и стрелять больше не по кому: его мутило от этой кровавой бойни. Впрочем, другие не испытывали подобных чувств: Буш все так же чертыхался от возбуждения, Вильена по-прежнему прыгал на палубе рядом с ним. Колонна скоро кончится - от авангарда до арьергарда войско не могло растянуться больше чем на восемь-девять миль. Тут Хорнблоуэр увидел, что дальше дорога забита фургонами - вероятно, то был армейский обоз - и ему пришло в голову новое соображение. Приземистые возы, запряженные четверкой лошадей, это зарядные ящики, дальше идут деревенские колымаги, запряженные шестью невозмутимыми бурыми мулами каждая, рядом, на всю ширину дороги, еще мулы, несоразмерно маленькие под огромной поклажей. Людей рядом с ними не было - погонщики, побросав животных, едва различимыми пятнышками карабкались по склонам.

«Очерки современной войны в Испании», которые Хорнблоуэр прилежно штудировал, особо подчеркивали, как трудно в Испании с гужевым транспортом. Мул или лошадь ценятся так же - да нет, гораздо больше, чем солдат. Хорнблоуэр сурово нахмурился.

- Мистер Джерард! - крикнул он. - Зарядите картечью. Надо убить этих вьючных животных.

При этих словах матросы у пушек тихонько взвыли. Сентиментальные глупцы - они кричали «ура», убивая людей, но не хотят лишать жизни животных. Только дай такую возможность, и половина сознательно промахнется.

- Стрельба на меткость. По одной пушке, - крикнул Хорнблоуэр Джерарду.

Животные, в отличие от хозяев, будут покорно стоять, и канониры не смогут промахнуться. «Сатерленд» медленно дрейфовал вдоль берега, пушки палили одна за другой, выбрасывая по несколько пригоршней картечи каждая. Лошади и мулы падали, бились, брыкали ногами. Два вьючных мула, обезумев от страха, исхитрились вспрыгнуть на обрыв у дороги и теперь, роняя поклажу, лезли по склону вверх. Шесть запряженных в телегу волов были убиты разом. Удерживаемые хомутами, они стояли на животах и коленях, уложив на землю головы и вытянув шеи, как на молитве. Матросы, видя результат удачного выстрела, горестно зашушукались.

- Молчать! - заорал Джерард, который понимал важность происходящего.

Буш потянул капитана за рукав - ему потребовалась немалая решимость, чтоб отвлечь Хорнблоуэра от размышлений и предложить:

- Прошу вас, сэр. Если бы я высадился на берег с командой барказа, я бы поджег эти фургоны.

Хорнблоуэр покачал головой. В этом весь Буш - не видит дальше своего носа. Враг бежит от обстрела, на который не может ответить, но десанту, окажись он на берегу, даст яростный отпор - тем более яростный, чем больше недавние потери. Одно дело - неожиданно штурмовать батарею с пятьюдесятью артиллеристами, другое - отправлять небольшой отряд против десятитысячной армии. Слова, которыми Хорнблоуэр попытался смягчить отказ, потонули в грохоте шканцевой карронады, а когда он вновь открыл рот, чтобы продолжить, его отвлекло то, что он увидел на берегу.

С повозки, которой предстояло стать следующей жертвой, кто-то размахивал носовым платком. Хорнблоуэр поглядел в подзорную трубу: махал офицер в синем мундире с красными эполетами. Ему бы следовало знать, что капитуляция, которая не может быть осуществлена, не принимается. Пусть не ждет пощады. Офицер, кажется, это понял. Он шагнул назад и, по-прежнему размахивая платком, приподнял кого-то, лежавшего у его ног. Хорнблоуэр видел, как этот кто-то обвис у офицера на руках: голова и одна рука у него были замотаны белыми тряпками. Хорнблоуэр вдруг понял, что в повозке - больные и раненые. Офицер с носовым платком - должно быть, врач.

- Прекратить огонь! - заорал Хорнблоуэр и пронзительно дунул в свисток. Он опоздал, пушка успела выстрелить, но к счастью, плохо нацеленное ядро угодило в обрыв подняв облако пыли. Глупо щадить лошадей из страха попасть в раненых, которые могут со временем выздороветь и встать в строй, но таковы военные соглашения, нелепые, как сама война.

Арьергард, следовавший за обозом, уже разбежался - не стоит тратить на него ядра и порох. Пора вновь побеспокоить главную колонну.

- Поверните оверштаг, мистер Буш, - сказал Хорнблоуэр. - Мы еще раз пройдем вдоль берега.

На диаметрально противоположном курсе все было не так просто. Прежде ветер дул «Сатерленду» с раковины, теперь - со скулы, и чтобы идти параллельно берегу приходилось держаться в самый крутой бейдевинд. Огибая небольшие мыски, надо было всякий раз поворачивать оверштаг, кроме того, ветер гнал корабль к берегу, создавая большую опасность и требуя соответствующей бдительности. Однако надо было сделать все возможное, чтоб итальянцы навсегда и думать забыли про эту дорогу. Буш, судя по яростному блеску в глазах, ликовал, что капитан упорно продолжает начатое, а не приказал идти прочь, лишь раз продефилировав вдоль колонны; матросы у пушек правого борта, наклоняясь над простаивавшими доселе орудиями, в предвкушении пальбы довольно потирали руки.

Прошло некоторое время, пока «Сатерленд» повернул оверштаг и обратил к дороге орудия правого борта. Хорнблоуэр удовлетворенно отметил, что выстроившиеся было полки при этой угрозе вновь рассыпались по склонам. Однако так круто к ветру «Сатерленд» едва делал три узла относительно берега: прибавив шагу, войско может идти с той же скоростью, оставаясь в безопасности. Скоро итальянцы это поймут. Надо успеть, что возможно.

- Мистер Джерард! - прокричал Хорнблоуэр. Джерард подбежал на зов и запрокинул голову, чтобы выслушать приказ со шканцев. - Стреляйте одиночными выстрелами по достаточно большим, на ваше усмотрение, скоплениям людей. Следите, чтоб целили как следует.

- Есть, сэр.

Человек сто итальянцев как раз сгрудились на противоположном склоне. Джерард сам навел пушку и оценил расстояние, присел на корточки, чтобы поглядеть в прицел поднятой на максимальный угол пушки. Ядро ударило в скалу перед солдатами и рикошетом отлетело прямо в них, как бы водоворот образовался в толпе, которая тут же отпрянула в разные стороны, оставив лежать две фигурки в белых штанах. Команда радостно завопила. Джерард послал за артиллеристом Маршем, чтоб и тот принял участие в высокоточной стрельбе; ядро из пушки, которую направил Марш, убило нескольких солдат из следующей группы, над которой поблескивало что-то на древке - Хорнблоуэр, напрягая вооруженный подзорной трубой глаз, решил, что это имперский орел, один из тех, которых так часто упоминают бонапартистские реляции и так часто высмеивают британские карикатуристы.

«Сатерленд» медленно продвигался вдоль берега, раз за разом гремели орудия правого борта. Команда радостно вопила всякий раз, как ядро настигало кого-нибудь из карабкающихся по склону лилипутов; после неудачного выстрела наступало гробовое молчание. Канонирам полезно своими глазами убедиться, как важно метко целить и точно оценивать расстояние. Обычно от них требовалось лишь перезаряжать и стрелять как можно чаще - когда линейные корабли сходятся борт к борту, меткость уже не нужна.

Теперь, когда его не оглушал грохот бортового залпа, Хорнблоуэр слышал после каждого выстрела раскатистое горное эхо, странно искаженное нагретым воздухом. А жарило и впрямь нестерпимо. Наблюдая, как матросы по очереди жадно пьют из лагуна, Хорнблоуэр гадал, страдают ли от жажды несчастные итальянцы на каменистых склонах. Сам он пить не хотел - слишком напряженно прислушивался к выкрикам лотового, слишком занят был наблюдениями за стрельбой, за берегом, за ветром.

Кто бы ни командовал сильно побитой полевой батарей дальше на дороге, он свое дело знал. Мичман Сэвидж с фор-салинга криком привлек внимание Хорнблоуэра к тому, что три уцелевшие пушки развернули диагонально к дороге и направили на корабль, они выстрелили в тот самый момент, когда Хорнблоуэр навел на них подзорную трубу. Ззз-ззз-ззз. Одно ядро пролетело у Хорнблоуэра над головой, и в грот-марселе «Сатерленда» образовалась дыра. В то же время треск на баке возвестил, что еще одно ядро попало в цель. Пройдет минут десять, пока «Сатерленд» сможет навести на батарею бортовые пушки.

- Мистер Марш, - сказал Хорнблоуэр. - Направьте на батарею погонные орудия правого борта.

- Есть, сэр.

- Продолжайте стрельбу на меткость, мистер Джерард.

- Есть, сэр.

Люди должны превратиться в боевые машины, и для этого, кроме всего прочего, невероятно полезно упражняться в меткости под вражеским обстрелом - никто лучше Хорнблоуэра не знал, как велика разница, стреляют по тебе или нет. Он подумал даже, что небольшие потери - один-два человека - в таких обстоятельствах пошли бы команде на пользу, и ужаснулся, поняв: он легкомысленно обрекает на смерть или увечье кого-то из своих людей, а может быть, и себя самого. Нестерпимо легко абстрагироваться от реальной крови и смерти, даже когда воюешь сам. Его матросам кажется, что по склонам бегут в синих мундирах не усталые изнуренные жарою и жаждой люди, что на дороге лежат не изувеченные тела бывших отцов и возлюбленных, а скорее что-то вроде оловянных солдатиков. Невероятно, но сейчас, изнывая от жары, в грохоте пушек, Хорнблоуэр вдруг вспомнил леди Барбару и ее сапфировый кулон, вспомнил Марию, уже, наверно, подурневшую от беременности. Он тут же отогнал эти мысли - пока они его занимали, батарея выстрелила еще раз, но результата он не заметил.

Погонные орудия палили по батарее - огонь по крайней мере заставит итальянских канониров понервничать. Тем временем бортовым пушкам стрелять было уже не по кому - солдаты рассеялись по холмам, некоторые взобрались на самую вершину, черные фигурки на фоне синего неба. Офицерам нелегко будет их собрать, и всякий, кто пожелает дезертировать - а «Очерки современной войны в Испании» особо подчеркивало склонность к этому итальянцев - получит сегодня отличную возможность.

Треск и вскрик под палубой возвестили, что команда потеряла по крайней мере одного из тех двух-трех человек, которыми Хорнблоуэр готов был пожертвовать. Вскрик был пронзительный, похоже, убило или ранило кого-то из корабельных юнг; Хорнблоуэр, сжав зубы, прикидывал, как скоро смогут выстрелить его пушки. За это время неприятель успеет дать еще два залпа; самую малость трудновато их дожидаться. Вот оно: ядра пронеслись над головой, жужжа, словно гигантский рой спешащих за добычей пчел. Очевидно, канониры недооценили, как быстро приближается судно. С треском лопнул грот-стень-фордун, Буш махнул рукой, и матросы полезли сплеснить. Сейчас «Сатерленду» придется развернуться, чтобы обойти мысик и подводный риф.

- Мистер Джерард! Сейчас я поверну оверштаг. Приготовьтесь обстрелять батарею, как только сможете навести пушки.

- Есть, сэр.

Буш послал матросов к брасам. Хукер на баке расставлял людей у шкотов кливера. Руль положили на борт, «Сатерленд» красиво привелся к ветру. Хорнблоуэр в подзорную трубу наблюдал за полевой батареей - до нее оставалось меньше четверти мили. Канониры-итальянцы видели, как «Сатерленд» разворачивается, они видели это уже не раз и знали, что за этим последует шквал ядер. Сперва один отбежал от пушек, потом еще несколько опрометью бросились в горы. Другие упали ничком, только офицер остался стоять, ярясь и размахивая руками. «Сатерленд» накренился от отдачи, клубы горького дыма скрыли от глаз батарею. Хорнблоуэр не увидел ее и после того, как дым рассеялся, только обломки - разбитые колеса, торчащие вверх оси, разбросанные по земле пушки. Хорошо нацеленный бортовой залп, матросы молодцы, даром что много новичков.

Обогнув риф, Хорнблоуэр вновь подвел корабль к берегу. Впереди на дороге можно было видеть хвост пехотной колонны; пока «Сатерленд» разбирался с арьергардом, передовые полки успели выстроиться. Теперь они быстро шли по дороге, окутанные тяжелыми облаками пыли.

- Мистер Буш! Попробуйте их догнать.

- Есть, сэр.

Но «Сатерленд» в бейдевинд еле полз, и всякий раз, как он почти настигал колонну, приходилось огибать очередной мысик. Иногда он подходил к спешащей колонне так близко, что Хорнблоуэр в подзорную трубу видел над мундирами белые лица солдат, когда те оборачивались через плечо. Многие отставали - одни сидели на обочине, уронив голову на руки, другие в изнеможении опирались на ружья, не сводя глаз с проходящего мимо корабля, иные ничком лежали там, где подкосила их усталость и жара.

Буш рвал и метал, бегая по кораблю в тщетных попытках выжать из него еще немного скорости. Он послал всех незанятых перетаскивать сетки с ядрами на наветренную сторону, обрасопил паруса с невероятной точностью и ругался на чем свет стоит всякий раз, как расстояние от корабля до колонны увеличивалось.

Однако Хорнблоуэр был доволен. Пехотный полк, который понес большие потери, потом, преследуемый неумолимым врагом, несколько миль бежал в панике, десятками теряя изнемогших людей, получит такой мощный удар по самоуважению, что ослабеет, как после недели боевых действий. Еще до того, как они приблизились к береговой батарее в Аренс-де-Мар, он приказал прекратить преследование - не хотел, чтобы бегущий неприятель приободрился, видя, как большие пушки заставляют «Сатерленд» повернуть, огибать же батарею было бы слишком долго, ночь спустилась бы прежде, чем они вернулись к берегу.

- Очень хорошо, мистер Буш. Положите судно на правый галс и закрепите пушки.

«Сатерленд» встал на ровный киль и вновь накренился уже на другом галсе.

- Трижды ура капитану! - крикнул кто-то на главной палубе - если бы Хорнблоуэр знал кто, приказал бы наказать. Он пытался призвать к тишине, но голос его тонул в ликующих возгласах. Матросы орали, пока не выдохлись, широкими улыбками приветствуя капитана, который за последние три дня привел их к победе пять раз. Буш тоже улыбался, и Джерард. Малыш Лонгли приплясывал и вопил, напрочь позабыв про офицерское достоинство. Позже, возможно, Хорнблоуэр порадуется, вспоминая эти чистосердечные изъявления любви, но сейчас они его только раздражали.

Когда возгласы стихли, слышен стал голос лотового.

- Дна нет! Дна нет!

Он по-прежнему исполнял, что велено, и продолжал бы бросать лот, пока ему не скажут отдохнуть - живой пример флотской дисциплины.

- Немедленно прикажите ему уйти с русленя, мистер Буш! - бросил Хорнблоуэр, раздосадованный таким упущением.

- Есть, сэр, - отвечал Буш, убитый своей оплошностью.

Солнце тонуло в багрянце над горами Испании; от буйства красок у Хорнблоуэр перехватило дыхание. Теперь, после нескольких часов напряженной умственной работы наступила реакция - он отупел настолько, что даже не ощущал усталости. Однако надо подождать, пока доложит доктор. Сегодня кого-то убило или ранило - Хорнблоуэр явственно помнил треск и крики, последовавшие за выстрелом полевой батареи.

Кают-компанейский вестовой подошел и козырнул Джерарду.

- Прошу прощения, сэр, - сказал он. - Том Криб убит.

- Что?

- Убит, сэр. Ядром оторвало башку. Страсть смотреть, сэр.

- Что вы сказали? - вмешался Хорнблоуэр. Он не помнил никого по имени Том Криб, кроме чемпиона Англии в тяжелом весе, и не понимал, почему о потерях докладывает кают-компанейский вестовой лейтенанту.

- Том Криб убит, сэр, - пояснил вестовой. - А миссис Сидонс ранило щепкой в... в задницу, прошу прощения, сэр. Вы небось слышали, как она визжала.

- Слышал, - сказал Хорнблоуэр.

Он с облегчением осознал, что Том Криб и миссис Сидонс - кают-компанейские свиньи. Последнюю нарекли в честь знаменитой трагической актрисы.

- Она уже оклемалась. Кок приляпал ей на задницу смолы.

Явился доктор и доложил, что потерь не было.

- Только среди свиней, сэр, - добавил Уолш заискивающим тоном человека, который приглашает старшего по званию посмеяться.

- Мне только что об этом доложили, - сказал Хорнблоуэр.

Джерард говорил с вестовым.

- Ладно! - объявил он. - Требуху мы зажарим. А филей запеки. И смотри, чтоб получилась хрустящая корочка. Будет подметка, как в прошлый раз, лишу грога. Лук и чеснок есть, да, кстати, и яблок немного осталось. Соус из яблок, лука и чеснока - и заруби себе на носу, Лоутон, никакой гвоздики. Что бы ни говорили другие офицеры, я гвоздики не потерплю. В яблочном пироге - ладно, но не в жареной свинине. Приступай немедленно. Один окорок отнеси унтер-офицерам с моими приветствиями, а другой запечешь и холодным подашь на завтрак.

Говоря, Джерард для большей выразительности щелкал пальцами правой руки по ладони левой, глаза его сверкали. Похоже, когда поблизости нет женщин, Джерард все свободные от пушек мысли устремляет на свой желудок. Человек, у которого в палящий июльский полдень в Средиземном море глаза блестят при мысли о жареной требухе и запеченной свинине, и который с энтузиазмом предвкушает холодный свиной окорок на следующее утро, по справедливости сам должен быть толстым, как боров. Однако Джерард подтянут, элегантен и хорош собой. Хорнблоуэр, вспомнив свое намечающееся брюшко, испытал мгновенную зависть.

Полковник Вильена бродил по палубе, как потерянный. Ему явно не терпится заговорить - а Хорнблоуэр единственный на борту понимает по-испански. Мало того, как полковник он по чину равен капитану и вправе рассчитывать на его гостеприимство. Хорнблоуэр решил, что лучше переесть жареной свинины, чем выслушивать болтовню Вильены.

- Похоже, вы затеваете сегодня вечером пиршество мистер Джерард, - сказал он.

- Да, сэр.

- Не стеснит ли вас мое общество?

- Что вы, сэр. Ничуть, сэр. Мы будем очень рады, если вы окажете нам такую честь, сэр.

Джерард от души обрадовался перспективе принимать капитана. Лицо его осветилось. Хорнблоуэр был искренно растроган, несмотря на укоры совести, напоминавшей, из-за чего, собственно, он напросился на обед.

- Благодарю вас, мистер Джерард. Тогда мы с полковником Вильеной будем сегодня вашими гостями.

Если повезет, Вильену посадят далеко, разговаривать с ним не придется.

Тамбур-сержант морской пехоты собрал весь корабельный оркестр - четырех своих трубачей и четырех барабанщиков. Они расхаживали взад и вперед по переходному мостику, оглушительно лупили в барабаны, в то время как трубы бодро выводили веселый мотив. «Могучи наши корабли, И просмолены наши парни...» - неслось к далекому горизонту,

Разухабистые слова и внятные чувства были по душе матросам, хотя любой из них разъярился бы, назови его кто «просмоленным парнем».

Взад-вперед двигались красные мундиры, мерный барабанный бой завораживал, заставляя позабыть про изнуряющую жару. На западе дивно горело закатное небо, хотя на востоке над лиловым морем уже сгущалась ночная тьма.

XV

- Восемь склянок, сэр, - сказал Полвил.

Хорнблоуэр вздрогнул и проснулся. Хотя он спал больше часа, ему казалось, что прошло отсилы минут пять. Он лежал на койке в ночной рубашке - ночью так парило, что он сбросил покрывало - голова болела, во рту было гадко. Он ушел спать в полночь, но - спасибо жареной свинине - часа два-три ворочался с боку на бок в одуряющей духоте, а теперь его будят в четыре часа утра, чтоб он успел составить рапорт капитану Болтону или адмиралу. Застонав от усталости, он спустил на палубу ватные ноги. Глаза опухли и слипались - он потер их и почувствовал резь.

Он бы снова застонал, если бы не стоял рядом Полвил, в глазах которого надо выглядеть человеком без слабостей. Вспомнив про это, Хорнблоуэр рывком встал, делая вид, будто окончательно проснулся. После того, как он искупался под помпой и побрился, это стало почти правдой, а когда заря забрезжила над мглистым горизонтом, он сел за стол, заточил новое перо, задумчиво облизнул кончик, обмакнул в чернила и начал писать:

Честь имею доложить, что в соответствии с полученными от капитана Болтона приказами, 20-го числа сего месяца я проследовал...

Полвил принес завтрак, и Хорнблоуэр потянулся к дымящемуся кофе, надеясь подкрепить уже иссякающие силы. Чтобы освежить в памяти подробности захвата «Амелии», пришлось перелистать вахтенный журнал - за три таких бурных дня многое успело подзабыться. Писать надо было простым языком, без выспренних оборотов и гиббонианских антитез, однако Хорнблоуэр избегал употреблять и канцелярские выражения, обычные у других капитанов. Так, перечисляя захваченные возле батареи в Льянце суда, он старательно вывел «поименованные ниже», а не «нижепереименованные» - флотский штамп, вошедший в обращение с легкой руки безграмотных капитанов времен «войны за ухо Дженкинса»{1}. Он вынужден был писать «проследовал» - во флотских донесениях корабли не идут, не плывут, не выходят в море, не поднимают якоря, а исключительно следуют в соответствии с приказами, подобно тому, как и капитаны никогда не советуют, не подсказывают, не рекомендуют, а лишь почтительнейше предполагают. Вот и Хорнблоуэр почтительнейше предполагал, что пока французы не восстановят батарею в Льянце, прибрежное сообщение между Францией и Испанией на отрезке от Пор-Вандра до залива Росас будет весьма уязвимо.

Пока он мучительно подбирал слова, чтоб описать вылазку в Этан-де-То возле Сета, в дверь постучали, и на его «войдите» вошел Лонгли.

- Меня послал мистер Джерард, сэр. На правой скуле видна эскадра.

- Флагман там?

- Да, сэр.

- Хорошо. Передайте мистеру Джерарду мои приветствия и попросите его взять курс на эскадру.

- Есть, сэр.

Значит, донесение надо адресовать адмиралу, а не капитану Болтону, и закончить его надо в оставшиеся полчаса. Хорнблоуэр обмакнул перо в чернильницу и лихорадочно застрочил, описывая расстрел армии Пино и Леччи на прибрежной дороге между Мальгратом и Аренс-де-Маром. Его самого поразило, когда он подсчитал: итальянцы должны были потерять убитыми и ранеными пятьсот-шестьсот человек, не считая тех, кто сбежал или заблудился. Излагать это надо было осторожно, дабы не попасть под подозрение в похвальбе - провинности, с точки зрения начальства, неизвинимой. Вчера пятьсот или шестьсот человек были убиты или искалечены из-за того лишь, что он - деятельный и предприимчивый офицер. Созерцая мысленным взором вчерашние свои свершения, Хорнблоуэр видел их как бы двояко: с одной стороны - трупы, вдовы и сироты, мучения и боль, с другой - неподвижные фигурки в белых штанах, рассыпанные оловянные солдатики, цифры на бумаге. Он проклинал свой аналитический ум, как проклинал жару и лежащий перед ним рапорт. Он даже осознавал отчасти, что теперешнее подавленное состояние духа напрямую связано с недавними успехами.

Он подмахнул донесение и крикнул Полвилу, чтоб принес свечу и натопил воску для печати, пока сам он посыпает свежие чернила песком. От жары пальцы липли к размякшей бумаге. Когда он начал подписывать «контр-адмиралу сэру П. Г. Лейтону, К. Б.» чернила расплылись на влажном листе, как на промокашке. По крайней мере, с донесением покончено. Хорнблоуэр поднялся на палубу, где пекло уже невыносимо. Металлический блеск неба, заметный еще вчера, сделался сегодня отчетливее: барометр в каюте падал вот уже три дня. Без сомнения, надвигается шторм, мало того - столь долго ожидаемый шторм будет тем более свирепым. Хорнблоуэр повернулся к Джерарду и приказал следить за погодой, а при первых признаках ненастья убавить парусов.

- Есть, сэр, - сказал Джерард.

Два других корабля эскадры покачивались на волнах в отдалении - «Плутон» с тремя рядами орудийных портов и красным военно-морским флагом на крюйс-стеньге, указывающим на присутствие контр-адмирала Красного Флага, «Калигула» в кильватере.

- Позовите мистера Марша салютовать адмиральскому флагу, - приказал Хорнблоуэр.

После обмена приветствиями по фалам «Плутона» побегали флажки.

- Позывные «Сатерленда», - читал Винсент. - «Занять позицию в кильватере».

- Подтвердите.

Новая цепочка флажков.

- Позывные «Сатерленда», - снова прочел Винсент. - «Флагман капитану. Явиться на борт и доложить».

- Подтвердите. Мистер Джерард, спустите мою гичку. Где полковник Вильена?

- Не видел его с утра, сэр.

- Эй, мистер Сэвидж, мистер Лонгли. Бегите вниз и вытащите полковника Вильену из постели. Он должен быть здесь одетым к тому времени, как спустят мою гичку.

- Есть, сэр.

Через две с половиной минуты капитанская гичка покачивалась на волнах, а Хорнблоуэр сидел на кормовом сиденье. Вильена появился у борта в последнюю секунду и вид имел преплачевный, чему не приходилось удивляться - два бесцеремонных мичмана, не знающие ни слова по-испански, впопыхах выволокли его из постели и кое-как помогли напялить одежду. Кивер сполз набок, доломан был застегнут криво, перевязь и саблю Вильена держал в руках. Нетерпеливые матросы затащили его в шлюпку - никому не хотелось ронять репутацию своего судна, заставляя адмирала ждать из-за какого-то испанца.

Вильена плюхнулся рядом с Хорнблоуэром. Он был небрит и встрепан, глаза опухшие, как у Хорнблоуэра при пробуждении. Он бормотал и ворчал со сна, осоловело поправлял одежду, а тем временем гичка, подгоняемая усилиями гребцов, стрелой неслась по воде. Только возле флагмана Вильена окончательно продрал глаза и заговорил, но в недолгое оставшееся время Хорнблоуэру уже не пришлось изощряться в вежливости. Он надеялся, что адмирал оставит Вильену у себя на корабле, дабы порасспросить о ситуации на берегу.

У борта Хорнблоуэра приветствовал капитан Эллиот.

- Рад видеть вас, Хорнблоуэр, - сказал он. Хорнблоуэр представил Вильену, Эллиот пробормотал нечто невразумительное и в изумлении уставился на яркий мундир и небритые щеки. Когда с формальностями было покончено, Эллиот с явным облегчением вновь заговорил с Хорнблоуэром.

- Адмирал у себя в каюте. Прошу сюда, джентльмены.

В каюте кроме адмирала находился его флаг-адъютант молодой Сильвестр, о котором Хорнблоуэру приходилось слышать как о способном офицере, хотя и он, разумеется, принадлежал к знати. Сам Лейтон был в то утро неповоротлив и говорил медленно - в жаркой каюте по его полным щекам ручьями катился пот. Они с Сильвестром мужественно постарались приветить Вильену. Оба сносно говорили по-французски, плохо по-итальянски, и, припомнив остатки школьной латыни, кое-как объяснялись на смеси трех языков, но разговор шел туго. С явным облегчением Лейтон повернулся к Хорнблоуэру.

- Я хотел бы выслушать ваше донесение, Хорнблоуэр.

- Вот оно в письменном виде.

- Спасибо. Но давайте немного послушаем вас самого. Капитан Болтон сказал мне, что вы захватили призы. Где вы были?

Хорнблоуэр начал перечислять. Сказать надо было так много, что он смог счастливо опустить обстоятельства, при которых расстался с Ост-Индским конвоем. Он рассказал, как захватил «Амелию» и флотилию мелких судов у Льянцы. Тяжелое лицо адмирала оживилось при вести, что он стал на тысячу фунтов богаче, он сочувственно закивал, когда Хорнблоуэр объяснил, что вынужден был сжечь последний трофей - каботажное судно около Сета. Хорнблоуэр осторожно предположил, что эскадра могла бы с успехом приглядывать за побережьем между Пор-Вандром и Росасом, где после уничтожения батареи в Льянце негде укрыться французским судам. При этих словах меж адмиральских бровей пролегла чуть заметная морщина, и Хорнблоуэр поспешно оставил эту тему. Лейтон явно не любит, чтоб подчиненные ему советовали.

Хорнблоуэр торопливо перешел к событиям следующего дня на юго-востоке.

- Минуточку, капитан, - перебил его Лейтон. - Вы хотите сказать, что прошлой ночью двигались на юг?

- Да, сэр.

- Место встречи вы, вероятно, прошли в темноте?

- Да, сэр.

- И вы не потрудились узнать, вернулся ли флагман?

- Я приказал впередсмотрящим наблюдать особо тщательно.

Морщина между бровей Лейтона сделалась отчетливее. Капитаны, особенно на блокадной службе, изрядно досаждают адмиралам тем, что рвутся действовать независимо - хотя бы ради призовых денег - и постоянно изыскивают для этого предлоги. Лейтон явно намеревался пресекать такие попытки в зародыше, мало того, он догадался, что Хорнблоуэр, миновав место встречи ночью, действовал с умыслом.

- Я чрезвычайно недоволен вашим поведением, капитан Хорнблоуэр. Я уже выговорил капитану Болтону за то, что он вас отпустил, а теперь узнаю, что позапрошлой ночью вы были в десяти милях отсюда. Я затрудняюсь выразить вам степень своего неудовольствия. Так случилось, что до места встречи я добрался утром того же дня, и по вашей милости два линейных корабля Его Величества бездействовали сорок восемь часов, пока вы не соизволили вернуться. Прошу понять, капитан Хорнблоуэр, что я глубоко раздосадован, о чем не премину известить в своем рапорте адмирала, командующего Средиземноморским флотом, дабы тот принял какие сочтет нужными меры.

- Да, сэр, - отвечал Хорнблоуэр, изображая на лице глубокое раскаяние. Впрочем, он успел рассудить, что трибуналом тут не пахнет - приказы Болтона полностью его оправдывают - и вообще, вряд ли Лейтон осуществит свою угрозу и сообщит адмиралу.

- Прошу продолжать, - сказал Лейтон. Хорнблоуэр начал рассказывать про итальянцев. По выражению адмиральского лица он видел, как мало значения тот придает достигнутому моральному воздействию, что ему не хватает воображения представить позорно бегущие от неуязвимого врага полки и то, как скажется это на них в дальнейшем. Когда Хорнблоуэр предположил, что итальянцы потеряли не менее пятисот человек, Лейтон заерзал и обменялся с Сильвестром взглядами - он явно не поверил. Хорнблоуэр решил воздержаться от замечания, что еще не менее пятисот человек отстали или дезертировали.

- Очень интересно, - сказал Лейтон фальшиво. К счастью, в дверь постучал Эллиот.

- Погода портится, сэр, - сказал он. - Я полагаю, что если капитан Хорнблоуэр хочет вернуться на свое судно...

- Да, конечно, - сказал Лейтон, вставая. С палубы Хорнблоуэр увидел, что с подветренной стороны горизонт быстро заволакивается черными тучами.

- Еле-еле успеете, - сказал Эллиот, провожая его к шлюпке и поглядывая на небо.

- Да, конечно, - отвечал Хорнблоуэр. Он торопился отвалить, пока никто не заметил, что он оставил Вильену - позабытый всеми, тот замешкался на шканцах, не понимая, о чем говорят между собой англичане.

- Весла на воду! - приказал Хорнблоуэр, еще не сев и гичка понеслась прочь.

Даже на трехпалубном корабле места маловато, особенно если там разместился адмирал со своим штабом. Чтоб устроить испанского полковника, придется потеснить какого-то несчастного лейтенанта. Хорнблоуэр скрепя сердце решил, что не будет переживать из-за неведомого младшего офицера!

Дальше