Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

XVI

- Готово, сэр, - сказал Буш.

Команда "Лидии" потрудилась на славу. Пушки были закреплены, с главной палубы убрали почти все следы боя. Парус, протянутый под днищем, значительно уменьшил приток воды. Теперь на помпах работали всего двадцать человек, и уровень воды в льяле быстро падал. Парусный мастер приготовил новые паруса, боцман - такелаж, плотник - все, что требовалось от него. Гаррисон уже поставил людей к брашпилю, мачта была готова к подъему.

Хорнблауэр огляделся. Вся эта безумная горячка оказалась напрасной, ибо шторм не собирался стихать, а при таком ветре нечего и думать о преследовании. Он жестоко подгонял своих людей - загонял их - а теперь очевидно, что торопиться некуда. Тем не менее работу можно закончить и сейчас. Он окинул взглядом стоящих в ожидании матросов: каждый знает свои обязанности, в каждой узловой точке стоит офицер, готовый проследить за выполнением приказов.

- Очень хорошо, мистер Буш, - сказал он.

- Подымай! - крикнул Буш матросам у брашпиля. Лебедка повернулась, тросы застонали в блоках, мачта, - провожаемая взглядами, поползла вверх. Дикие прыжки корабля грозили погубить все. Была опасность, что верхушка мачты вырвется из удерживающих ее стропов; была опасность, что шпор мачты соскользнет с обломка бизань-мачты в который упирается. Надо было уследить за всем, принять все предосторожности, чтоб ничего этого не произошло. Буш смотрел за гарделями, Джерард на грот-стень-салинге - за стропами. Гэлбрейт стоял на бизань-руслене с одной стороны, Рейнер - с другой. Боцман и плотник с тросами и толстыми палками приготовились у шпора мачты, но только капитан облокотившийся на шканцевый поручень, следил, чтобы все детали это сложного механизма работали согласованно, и именно ему команда поставила бы в вину возможный неуспех.

Он это знал. Он наблюдал за беспорядочными движениями судна, за дрожащей на стропах мачтой, слышал, как скрежещет по палубе шпор, ерзая между двумя брусьями принайтовленными к обломку в качестве упоров. Требовалось усилие, чтоб мыслить ясно, и усилие это давалось лишь крайним напряжением воли. Ему было худо, он устал и нервничал.

Главное было, чтоб матросы у вант и бакштагов выбирали ровно столько слабины, сколько высвобождали гардели, и не натягивали тросов, когда крен судна наклонял мачту на них. Но именно это они упорно делали, сводя Хорнблауэра с ума - так прониклись они необходимостью держать тросы натянутыми. Дважды таким образом возникала опасность для строп, державших верхушку мачты, и Хорнблауэр на несколько секунд напрягался до последнего предела, следя за бортовой качкой, чтоб выбрать в точности тот момент, когда следующий крен судна устранит опасность. Он охрип от крика.

Топ мачты медленно полз вверх. Хорнблауэр, просчитывая натяжение тросов и силу противодействия, понял, что приближается критический момент - момент, когда гардели не смогут больше поднять мачту, и ее придется вытягивать бакштагами. Следующие несколько минут были самыми сложными: мачту предстояло лишить поддержки строп. Гардели надо было отцепить от брашпиля и их работу довершить бакштагами. Наклонную временную мачту и вертикальный обломок обкрутили двумя канатами. Матросы готовы были по мере подъема мачты шпилевыми вымбовками закручивать их, как жгуты. Но пока бакштаги располагались под механически невыгодным углом и, попытайся команда поднять мачту непосредственно с помощью лебедки, конечно, не выдержали бы приложенного к ним напряжения.

Надо было воспользоваться движениями судна. Хорнблауэр тщательно наблюдал эти движения, призывая матросов ждать, пока корабль прыгал и мотался из стороны в сторону. И вот, нос оторвался от пенного моря и начал уверенно подниматься к небесам. Теперь надо было заставить матросов у брашпиля, у жгутов и строп враз начать и враз остановиться, как только нос вновь пошел вниз и тросы опять напряглись. Дважды Хорнблауэру это удавалось, потом удалось и на третий - хотя на третий раз неожиданная волна приподняла корму "Лидии" и чуть не погубила все дело.

Четвертый раз решил все. Мачта стояла теперь почти вертикально, так что натяжение вант и бакштагов было приложено под механически выгодным углом. Теперь можно было их выбирать, не обращая внимания на движения судна. Оставалось как следует закрепить ванты и бакштаги, временную мачту надежно соединить фишами с обломком - самое трудное было позади. Хорнблауэр, изнемогая от усталости, оперся на поручни, дивясь, как его железные подчиненные находят силы кричать "ура", доканчивая работу.

Он увидел рядом с собою Буша. У того голова была обмотана окровавленной тряпкой - мачта, падая, рассадила ему лоб.

- Позвольте сказать, сэр, это было сделано великолепно, - произнес Буш.

Хорнблауэр пристально посмотрел на него. Он знал свои слабости и поздравления всегда выслушивал с опаской, словно ожидая подвоха. Но Буш, как ни удивительно, был совершенно искренен.

- Спасибо, - неохотно ответил Хорнблауэр.

- Поднять мне стеньгу и реи, сэр?

Хорнблауэр снова взглянул на горизонт. Шторм все бушевал, и только серое пятнышко на горизонте указывало положение "Нативидада", тоже сражавшегося с ветром. Никакой надежды прибавить парусов, никакой надежды возобновить бой, пока противник не очухался. Эту горькую пилюлю надо проглотить. Легко вообразить, что скажут во флотских кругах, когда прочтут его рапорт. Фраза "судно получило сильные повреждения и ввиду сильного шторма не могло возобновить преследование" вызовет снисходительные усмешки и понимающие кивки. Это - избитое оправдание, вроде неотмеченного на карте рифа, на который списывают навигационные огрехи. Трусость, вот как это назовут - за десять тысяч миль отсюда никто не сможет оценить силу шторма. Он мог бы отчасти снять с себя ответственность, если бы попросил Буша высказать свое мнение и потрудиться письменно его зафиксировать, но это значило бы обнаружить свою слабость перед подчиненным.

- Нет, - сказал он без всякoгo выражения. - Пока погода не улучшится, мы останемся в дрейфе.

В налитых кровью глазах Буша мелькнуло восхищение. Буш был прав, восхищаясь капитаном, который без долгих слов принял решение, так близко затрагивающее его доброе имя. Хорнблауэр заметил это, но, по своему проклятому складу характера, не смог правильно истолковать.

- Есть, сэр, - сказал Буш. Нахмуренный лоб капитана подсказал ему, что не следует продолжать разговор. Однако он не удержался и добавил: - Раз так, сэр, почему бы вам не отдохнуть? Вы выглядите смертельно усталым, сэр, честное слово. Позвольте мне послать матросов - пусть отгородят вам занавеской место в кают-компании.

У Буша дернулась рука - он чуть было не совершил чудовищный служебный проступок, похлопав капитана по плечу, и еле-еле сдержался.

- Чушь собачья! - буркнул Хорнблауэр. Как будто капитан фрегата может прилюдно сознаться, что устал! А Хорнблауэр и вовсе не позволял себе обнаружить малейшую слабость - он отлично помнил, как в начале карьеры тогдашний первый лейтенант пользовался его промахами.

- Уж скорее вам нужно отдохнуть, - сказал он. - Отпустите правую вахту, идите вниз и поспите. Пусть сперва кто-нибудь перевяжет вам лоб. Пока неприятеля видно, я останусь на палубе.

Почти сразу Полвил явился досаждать ему - Хорнблауэр тщетно гадал, по собственному почину, или его послал Буш.

- Мне пришлось помочь ейной милости, - сказал Полвил; Хорнблауэр только что пробовал подступиться к проблеме, что делать с леди Барбарой на поврежденном судне, подготовленном к бою. - Я им занавесками отгородил чуток места в кубрике, сэр. Подвесил им койку - забилась туда, как птичка, сэр. Они и покушали, сэр, - что осталось от холодного цыпленка, и капельку вина выпили. Они и не хотели, сэр, но я их убедил, значится.

- Очень хорошо, Полвил, - сказал он. Какое облегчение узнать, что хоть одна забота свалилась с его плеч!

- А теперь насчет вас, сэр, - продолжал Полвил. - Я вам сухую одежду принес, из сундука в вашей кладовой, сэр, - боюсь, последний бортовой залп все в вашей каюте перепортил. И еще я принес вам плащ, сэр, все сухое и теплое. Желаете переодеться здесь или внизу, сэр?

Полвил умел многое подать как непререкаемую истину и вкрадчиво добиваться остального. Еще минуту назад Хорнблауэр опасался, что всю ночь будет таскать по шканцам усталое тело в тяжелой и мокрой одежде, а поискать другой выход ему мешало нервное напряжение. Откуда-то возник парусиновый стульчик леди Барбары, Полвил принайтовил его к поручню, уговорил Хорнблауэра сесть и поужинать сухарями с ромом. Полвил укутал его плащом, полагая решенным, что Хорнблауэр будет сидеть здесь, коли уж твердо вознамерился не уходить вниз.

Он сидел, брызги ударяли ему в лицо, судно подпрыгивало и кренилось, и вот, чудесным образом, голова его опустилась на грудь и он уснул. Это был дерганный, судорожный сон, но на удивление укрепляющий. Он просыпался каждые несколько минут. Дважды его будил звук собственного храпа. Несколько раз он резко открывал глаза, смотрел, не улучшилась ли погода; иногда его вырывали из забытья бегущие сквозь сон мысли - это случалось, когда во сне он приходил к очередному пугающему заключению, как Англия и команда "Лидии" будут теперь его воспринимать.

Вскоре после полуночи моряцкое чутье окончательно разбудило Хорнблауэра. Что-то происходило с погодой. Он тяжело встал. Корабль все так же мотало, но, понюхав воздух, Хорнблауэр понял - погода улучшается. Он подошел к нактоузу. Из темноты возник Буш.

- Ветер отошел к югу и слабеет, - сказал Буш. Переменившийся ветер вздыбил атлантические валы - "Лидия" дико подпрыгивала и моталась из стороны в сторону.

- Все равно черно, как в ботфортах у князя Тьмы, сэр, - проворчал Буш, вглядываясь во мрак.

Где-то - может, в двадцати милях от них, может в двухстах ярдах - "Нативидад" сражается с тем же штормовым ветром. Если луна проглянет сквозь бешено несущиеся облака, схватка возможна в любую минуту, но сейчас Хорнблауэр с Бушем едва различали со шканцев неясные очертания грот-марселя.

- Когда мы его последний раз видели, его сносило ветром куда сильнее, чем нас, - задумчиво сказал Буш.

- Мне случилось заметить это самому, - буркнул Хорнблауэр.

В такой темноте, как бы ни слабел ветер, они ничего поделать не смогут. Хорнблауэр предвидел впереди столь частый в жизни флотского офицера период вынужденного безделья, когда все готово к бою и остается только ждать. Он знал, что будет беситься, если только даст себе волю, и понял - ему вновь представилась возможность показать себя человеком с железными нервами.

- Я, пожалуй, посплю, - произнес он безучастно. - Следите, пожалуйста, чтоб впередсмотрящие не дремали, мистер Буш. И прикажите меня разбудить, как только станет светлее.

- Есть, сэр, - сказал Буш, и Хорнблауэр вернулся к своим стульчику и плащу.

Он просидел всю ночь, старательно не шевелясь, чтоб офицеры на шканцах считали его спящим и восхищались крепостью его нервов. Он напряженно думал, что же предпримет Креспо.

"Нативидад" поврежден серьезно - вряд ли Креспо сумеет починить его в море. Значит, ему выгоднее всего взять курс на залив Фонсека - а там уже поставить новые фок-мачту и грот-стеньгу. Если "Лидия" попытается схватиться с ним там, в замкнутых водах, все преимущества будут на стороне более мощного "Нативидада"; он сможет рассчитывать на поддержку береговых лодок и даже, возможно, береговых батарей. К тому же он свезет на берег раненых и восполнит потери - даже новички сгодятся, чтобы довершить бой. Креспо - человек гибкого ума и не постыдится отступить, если это сулит ему преимущества. Единственное сомнение - решится ли он предстать перед Эль Супремо после неудачной операции.

Хорнблауэр сидел, разбирая эту проблему, взвешивая то, что знал о характере Креспо и характере Эль Супремо. Он помнил бойкую речь Креспо - такой даже Эль Супремо сможет убедить, что вернулся, не добив "Лидию", лишь во исполнение хитроумного плана, призванного наверняка уничтожить неприятеля. Конечно, ему лучше всего вернуться. Это он скорее всего и попытается сделать, а значит - попробует увернуться от "Лидии". В таком случае он... - Хорнблауэр начал лихорадочно просчитывать теперешнее положение "Нативидада" и его вероятный курс. У него большой корпус и две палубы - за ночь его должно было снести гораздо сильнее, чем "Лидию" - кстати, при наступлении темноты он и был гораздо дальше под ветром. Поскольку ветер меняет направление и стихает, Креспо скоро поднимет паруса - насколько это возможно на изувеченном судне. Для залива Фонсека ветер почти встречный. Приближаться к берегу будет, по мнению Креспо, опасно, ибо тогда "Лидия" сможет отрезать его от моря и навязать бой. Скорее всего, он выйдет дальше в море, по возможности лавируя к югу, и длинным обходным путем направится к заливу Фонсека, держась подальше от берега. В таком случае Хорнблауэр может вычислить, каково будет его положение на заре. Он погрузился в расчеты.

Пробило восемь склянок. Позвали вахту. Хорнблауэр слышал, как Джерард принял палубу у Буша. Ветер быстро стихал, хотя волнение на море пока не ослабевало. Он посмотрел наверх - небо заметно посветлело. Кое-где меж облаков проглядывали звездочки. Сейчас Креспо поставит паруса. Пришло время решаться. Хорнблауэр встал со стульчика и подошел к нактоузу.

- Пожалуйста, поставьте паруса, мистер Буш.

- Есть, сэр.

Хорнблауэр задал курс, точно зная, что может попасть пальцем в небо. Что если он начисто просчитался? Тогда "Лидия" с каждым ярдом удаляется от "Нативидада". Возможно, в эту самую минуту Креспо позади них правит к безопасности. Если "Нативидад" укроется в заливе Фонсека, Хорнблауэру вполне вероятно, вообще не удастся его уничтожить. Кое-кто объяснит его провал недостатком профессионализма, а другие (и их будет большинство) - трусостью.

XVII

С мачты "Лидии" ясным днем в Тихом океане корабль можно различить на расстоянии около двадцати миль. Таким образом, под наблюдением оказывался круг радиусом в двадцать миль. Оставшиеся до рассвета часы Хорнблауэр напряженно считал - прикидывал параметры круга, внутри которого вероятно обнаружить неприятеля. "Нативидад" может быть совсем рядом, а может - в пятидесяти или даже в ста милях. Это означает, что взаимное расположение кораблей на заре определяется чистой случайностью. Почти пятьдесят против одного, что они "Нативидад" не увидят; пятьдесят шансов против одного, что профессиональная репутация Хорнблауэра безвозвратно погибнет, и лишь его профессиональные способности могут изменить это соотношение. Оставалось надеяться, что он угадал верно. Офицеры знали это не хуже него. Хорнблауэр в темноте чувствовал на себе любопытные взгляды Джерарда и потому стоял неподвижно, а не ходил взад и вперед по палубе, хотя с приближением рассвета сердце у него забилось сильнее.

Чернота сменилась серостью. Теперь уже можно было угадать очертания корабля, ясно видны были грот- и фор-марсели. За кормой на сером небе проступал слабый розоватый отсвет. Вот уже за бортом бегут не только белые гребни, во и сами волны. Впереди погасли звезды. Привычный глаз мог уже видеть на милю вокруг судна. И вот, когда "Лидия" приподнялась на волне, за кормой на востоке блеснуло над горизонтом золотистое зернышко, исчезло, вновь появилось и стало расти. Вскоре оно превратилось в большой ломоть солнца и принялось впитывать слабую мглистую дымку над морем. Потом поднялся весь диск, и чудо восхода завершилось.

- Вижу парус! - оглушительно заорал впередсмотрящий. Хорнблауэр угадал правильно.

Прямо впереди, милях в десяти от них, покачивался "Нативидад", до странности непохожий на тот, что они видели вчера утром. Каким-то образом там установили временный рангоут. Там, где раньше стояла фок-мачта, теперь торчал обломок фор-стеньги, неуклюже наклоненный к корме. Грот-стеньгу заменили легким рангоутным деревом - вероятно, бом-брам-стеньгой. На временных мачтах красовалось странное собрание плохо прилаженных парусов - кливеров, блиндов и стакселей, призванных уравновесить действие грота, крюйселя, контр-бизани и удерживать корабль круто к ветру. "Мамаша Браун развесила свою постирушку", - заметил Буш.

Завидев "Лидию", неприятель положил руль на борт - мачты слились - и двинулся прочь от фрегата.

- Будет кильватерная погоня, - сказал Джерард, не отрывая от глаз подзорную трубу. - Полагаю, им хватило вчерашнего.

Хорнблауэр слышал это замечание. Сам он лучше понимал Креспо. Если тому выгодно оттянуть бой (а это несомненно так), он вполне разумно будет тянуть до последнего. В море ничто нельзя предсказать наверняка. Что-то может помешать "Лидии" вступить в бой - нежданно-негаданно налетит шквал и сломает ей мачту, внезапно упадет туман, - да мало ли что случается на море! Пока остается шанс уйти от "Лидии", Креспо постарается его не упустить. Все это было логично, хотя и не очень доблестно, вполне в духе Креспо.

Долг Хорнблауэра - этого не допустить. Он внимательно посмотрел вслед "Нативидаду", окинул взглядом паруса "Лидии", убедился, что все дают тягу, и напомнил себе о людях.

- Пошлите матросов завтракать, - сказал он. Каждый капитан королевского судна старается, по возможности, вести матросов в бой сытыми.

Сам он остался на палубе, и, не в силах больше стоять, заходил взад и вперед по шканцам. Сейчас "Нативидад" ищет спасения в бегстве, но Хорнблауэр знал, что, настигнутый, он будет сражаться беззаветно. На хрупкую древесину фрегата вновь посыплются двадцатичетырехфунтовые ядра. Они вчера нанесли достаточный урон - Хорнблауэр слышал скорбный перестук помп, которые откачивали непрерывно поступавшую в пробоины воду. Этот перестук так и не смолкал со вчерашнего дня. С временной мачтой, текущая, как сито, несмотря на парус под днищем, потерявшая убитыми и ранеными шестьдесят четыре человека из своей и так немногочисленной команды, "Лидия" будет не в состоянии выдержать серьезный бой. Быть может, за этой полосой синего моря ее ждет поражение, а его - гибель.

Вдруг рядом появился Полвил. В руке он держал поднос.

- Завтрак, сэр, - сказал он. - А то ваше время обедать придет, когда мы будем сражаться.

Увидев поднос, Хорнблауэр вдруг осознал, как страстно желает эту дымящуюся чашку кофе. Он жадно схватил ее, торопливо глотнул и тогда только вспомнил, что не должен показывать себя перед слугой простым смертным, способным испытывать голод или жажду.

- Спасибо, Полвил, - сказал он, отпивая помаленьку.

- А ейная милость шлют вам свои приветствия, сэр, и просят, чтоб им разрешили остаться в кубрике, когда начнется бой.

- Кхе-хм, - сказал Хорнблауэр, уставясь на Полвила. Неожиданная просьба застигла его врасплох. Всю ночь он старался забыть о леди Барбаре, как иной старается забыть про зубную боль. В кубрике леди Барбара будет отделена от раненых одной лишь тоненькой занавеской. Это не место для женщины. Но то же можно сказать о канатном ящике. Говоря по чести, на идущем в бой фрегате женщине вообще не место.

- Отправьте ее куда хотите, лишь бы подальше от ядер, - сказал он раздраженно.

- Есть, сэр. Еще ейная милость велели сказать, что желают вам сегодня всяческой удачи, сэр, и... и... не сомневаются, что вы добьетесь успеха, которого... которого заслуживаете.

Полвил произнес эту длинную речь с запинкой - он явно выучил ее не так хорошо, как желал бы.

- Спасибо, Полвил, - мрачно сказал Хорнблауэр. Он вспомнил, как леди Барбара смотрела на него вчера с главной палубы. Лицо ее было четко очерченное и пронзительное, как пшага - такое уж нелепое сравнение пришло ему в голову.

- Кхе-хм, - сказал он сердито. Он знал, что лицо его смягчилось - не хватало, чтобы Полвил заметил и, сопоставив с темой разговора, угадал причину. - Идите вниз и позаботьтесь, чтоб ее милости было удобно.

Матросы, закончив завтракать, вывалили на палубу, помпы застучали повеселее - уставшие работники сменились новыми. Орудийные расчеты встали у пушек, немногие свободные от дел собрались на полубаке и рьяно обсуждали продвижение судна.

Буш явился на шканцы провозвестником беды.

- Как вы думаете, сэр, ветер подержится? - спросил он. - Что-то мне кажется, солнце его глотает.

Сомнений быть не могло: по мере того, как солнце поднималось, ветер стихал. Волны по-прежнему были короткие и крутые, но "Лидия" двигалась по ним без былой легкости. Она неизящно дергалась и кренилась с носа на корму, лишенная устойчивой тяги, которую давал бы хороший ветер. Небо над головой быстро приобретало голубоватый металлический оттенок.

- Мы их быстро нагоняем, - сказал Хорнблауэр, не отрываясь взглядом от "Нативидада", чтоб не обращать внимания на предостережение стихий.

- Три часа, и мы их догоним, - сказал Буш. - Лишь бы ветер подержался.

Становилось жарко. Горячие солнечные лучи казались еще горячее после относительной прохлады ушедшей ночи. Матросы перебрались в тень под переходными мостиками и устало лежали там. Мерный перестук помп теперь, когда ветер ослаб, казалось, стал громче. Хорнблауэр вдруг понял, что если хоть на минуту подумает об усталости, она его одолеет. Он упрямо стоял на шканцах, солнце пекло ему спину. Он ежеминутно поднимал подзорную трубу и смотрел на "Нативидад". Буш суетился, разворачивал паруса - ветер часто менял направление.

- Держи ровнее, черт тебя подери, - рявкнул он рулевому, заметив, что нос корабля отклонился в подошву волны.

- Не могу, сэр, прошу прощения, - был ответ. - Ветер слишком слабый.

Это было верно. При таком слабом ветре "Лидия" не могла делать два узла, необходимых для управления рулем.

- Нам придется намочить паруса. Мистер Буш, займитесь этим, пожалуйста, - сказал Хорнблауэр.

На это пришлось отрядить целый дивизион. Мокрые паруса удержат ветер, который не удержали бы сухие. Гордени основали в блоки на ноках реев, ими поднимали в ведрах морскую воду и лили ее на полотно. Солнце пекло так сильно, вода испарялась так быстро, что ведра спускали и поднимали непрерывно. К стуку помп теперь добавился скрип шкивов в блоках. "Лидия" ползла, бешено подпрыгивая между мятущимися волнами и сияющим небом.

- А он уже румбы считает, - сказал Буш, указывая большим пальцем на далекой "Нативидад". - Где ему тягаться с этакой красотищей. Новый горе-рангоут его не спасет.

"Нативидад" бестолково вертелся на волнах, поворачиваясь то бортом, то кормой, не в силах удержать курс на слабом ветру. Буш торжествующе посмотрел на свою новую бизань-мачту, на пирамиду парусов, потом на вертящийся "Нативидад" - до него было уже меньше пяти миль. Минуты тянулись, и лишь корабельные шумы отмечали продвижение судна. Хорнблауэр стоял на изнуряющей жаре, вертя в руках подзорную трубу.

- Вот и ветер, клянусь Богом! - вдруг сказал Буш. Корабль немного накренился, такелаж тихонько запел. - Стой тянуть ведра.

"Лидия" упорно ползла вперед, кренясь и опускаясь в шумящие под ее носом волны. "Нативидад" заметно приближался.

- Он скоро и до них доберется. Ага? Что я говорил? Паруса "Нативидада" наполнились. Он выпрямился на курсе.

- Им ветер не поможет так, как нам. Господи, лишь бы он подержался! - сказал Буш.

Ветер на секунду стих и возобновился с новой силой. Теперь, когда "Нативидад" поднимался на волне, он был виден уже целиком. Еще час - даже меньше часа - и они будут на расстоянии выстрела.

- Скоро мы сможем стрелять по нему с дальней дистанции.

- Мистер Буш, - сказал Хорнблауэр язвительно. - Я могу оценить ситуацию без ваших глубокомысленных замечаний.

- Прошу прощения, сэр. - Буш был задет. Секунду он сердито наливался краской, потом заметил озабоченность в усталых глазах Хорнблауэра и затопал к противоположному поручню, чтобы в одиночестве унять обиду.

Тут, словно желая вставить свое слово, оглушительно хлопнул большой грот. Ветер стих так же беспричинно, как и поднялся. Там, где был "Нативидад", он еще дул, и "Нативидад", подгоняемый порывистым ветром, твердо шел вперед, вновь отрываясь от "Лидии". В Тихом океане, в тропиках, один корабль может лежать, застигнутый штилем, другой - идти с попутным ветром, подобно тому как крутые волны, на которых они качались, означали, что вчерашний шторм еще продолжается за горизонтом, в Тегуантепекском заливе. Хорнблауэр неспокойно переминался под палящим солнцем. Он боялся, что "Нативидад" уйдет прямо у него из-под носа. Ветер совсем стих, мочить паруса было бессмысленно. "Лидия" кренилась с боку на бок и поворачивалась по воле волн. Прошло десять секунд, прежде чем Хорнблауэр успокоился, увидев подобное же поведение "Нативидада".

Не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка. "Лидия" яростно качалась с боку на бок под судорожный скрип древесины, хлопанье парусов, перестук блоков. Лишь помпы не прекращали работу, их упорный лязг плыл в горячем воздухе. До "Нативидада" оставалось четыре мили - на полторы мили больше, чем покрывала любая из пушек "Лидии".

- Мистер Буш, - сказал Хорнблауэр. - Мы будем буксировать судно шлюпками. Спустите тендер и барказ.

В первую секунду Буш посмотрел с сомнением. Он опасался, что противник сделает то же. Однако он понял - как Хорнблауэр понял прежде него - что субтильную "Лидию" буксировать будет гораздо легче, чем неуклюжий "Нативидад", а глядишь - после вчерашнего боя у противника могло вовсе не остаться шлюпок, способных держаться на воде. Сблизиться с неприятелем любой ценой - в этом был долг Хорнблауэра.

- Спустить шлюпки! - заорал Гаррисон. - Команду в тендер, команду в барказ!

Засвистели дудки. Матросы выстроились в цепочки у талей, шлюпки по очереди закачались в воздухе и опустились на воду. Их команда подставляла кранцы, отталкиваясь от нависающего борта "Лидии".

Для матросов начался долгий, выматывающий труд. Они гребли, шлюпки прыгали по крутым волнам, и вот тросы натянулись, принимая напряжение. Теперь матросы налегали, что есть мочи, но, казалось, не двигались с места, только без толку пенили веслами синюю воду. Потом "Лидия" соизволила немного проползти, и все повторилось снова. Мешали волны - иногда все матросы по одному борту разом "ловили леща", так что шлюпка разворачивалась, чуть не врезаясь в другую. "Лидия", такая покладистая и грациозная под парусами, на буксире вела себя сущей стервой.

Она уклонялась от курса, она проваливалась в подошву волны и под плеск весел тащила шлюпки назад, к своему дрожащему носу, потом, передумав, так быстро устремлялась за двумя натянутыми тросами, что гребцы, не рассчитав силы, падали навзничь, рискуя в этот момент опасности оказаться под кораблем.

Они работали голыми. По лицам и туловищам ручьями катился пот. В отличие от своих товарищей у помп они не могли забыться в одуряющей монотонности - от них постоянно требовалось внимание. Сидящий на корме унтер-офицер время от времени раздавал дополнительные порции воды, но их не хватало, чтобы утолить мучительную жажду. Матросы гребли, и гребли, их намозоленные годами морской службы руки трескались и шли пузырями, так что нестерпимо было уже держать весла.

Хорнблауэр отлично знал, каким мучениям они подвергаются - сам он не выдержал бы и получаса такой работы. Он приказал, чтобы гребцов сменяли каждые полчаса, и всячески старался ободрить. Он глядел на них со смущенной жалостью. Три четверти его матросов чуть больше полугода назад не были и не намеревались быть моряками - их загребли во время повальной вербовки. Хорнблауэр против воли испытывал то, чего, наверно, никогда не испытывали его офицеры - он видел в команде не марсовых или шкафутных, а тех, кем они были до вербовки: грузчиков, паромщиков, носильщиков.

Среди них были даже возчики и гончары - даже два приказчика и один наборщик. Этих людей оторвали от семьи, от привычной работы и принудили к тяжелому труду, негодной пище, ужасным условиям жизни, страху перед кошками и ротанговой тростью Гаррисона, а вдобавок - опасности утонуть или погибнуть в бою. Хорнблауэр, впечатлительный от природы, остро сочувствовал им, даже сознавая всю недопустимость подобной жалости. Мало того, он (в отличие от большинства других либералов) с годами впадал во все больший либерализм. Но все слабости отступали перед жгучим беспокойством, толкавшим его довершить начатое. Он видит "Нативидад", значит, не может отдыхать, пока с ним не сразится, а раз капитан не отдыхает, тем более не могут отдыхать матросы - разламывающиеся спины и кровоточащие ладони не в счет.

Тщательно измерив секстаном противолежащие углы, он мог уверенно сказать, что к концу часа матросы своими усилиями подтащили "Лидию" чуть ближе к "Нативидаду". Буш - он проделал те же наблюдения - был согласен. Солнце поднималось выше, "Лидия" дюйм за дюймом ползла к неприятелю.

- "Нативидад" спустил шлюпку, сэр! - крикнул Найвит с фор-салинга.

- Сколько весел?

- Думаю, двенадцать, сэр. Они берут корабль на буксир

- На здоровьице, - презрительно хмыкнул Буш. - На двенадцати веслах они эту лохань далеко не утянут.

Хорнблауэр сверкнул на него глазами, и Буш вновь ретировался на свою сторону шканцев: он забыл, что капитан не в настроении беседовать. Нервы его были напряжены до предела. Он стоял под палящим солнцем, жар поднимался от палубы, потная рубашка натирала тело. Он чувствовал себя запертым, словно пойманный зверь, в клетке мелких практических деталей. Бесконечный перестук помп, качка, дребезжание такелажа, скрип весел в уключинах - все это сводило его с ума. Казалось, он заорет (или разрыдается) от любого пустяка.

В полдень он поменял матросов на веслах и у помп, потом послал команду обедать - и с горечью вспомнил, что они завтракали в ожидании скорого боя. В два часа он начал подумывать, не подошли ли они к "Нативидаду" на расстояние очень дальнего выстрела, но сам факт этих раздумий подсказал ему, что это не так. Он слишком хорошо знал свой нетерпеливый характер и потому поборол искушение, не стал зря тратить порох и ядра. И вот, в тысячный раз подняв подзорную трубу, он увидел над кормой "Нативидада" белый диск. Диск распухал и превратился в тонкое облачко. Через шесть секунд глухой рокот выстрела достиг их ушей. Креспо явно решил попытать счастье.

- У них на шканцах две длинных восемнадцатифунтовки, - сказал Джерард Бушу недалеко от Хорнблауэра. - Тяжеловато для ретирадных орудий.

Хорнблауэр это знал. Почти час он должен будет сносить обстрел этих пушек, прежде чем сможет пустить в ход бронзовые девятифунтовки на полубаке "Лидии". Еще клуб дыма появился над кормой "Нативидада". В этот раз Хорнблауэр увидел всплеск на гребне волны в полумиле впереди. Но, учитывая дистанцию и сильное волнение на море, это не значит, что пушки "Нативидада" не могут достать "Лидию". Хорнблауэр услышал свист следующего ядра и увидел фонтанчик брызг ярдах в пятидесяти от правой раковины.

- Мистер Джерард, - сказал он, - попросите мистера Марша посмотреть, что можно сделать с длинными девятифунтовками на полуюте.

Матросов подбодрит, если "Лидия" будет время от времени палить из пушек, а не просто безропотно сносить обстрел. Марш вразвалку вышел из темноты порохового погреба, моргая от ослепительного солнечного света. Он с сомнением потряс головой, прикидывая расстояние между кораблями, но пушку велел выдвинуть и своими руками любовно зарядил. Он заложил максимальный заряд и потратил несколько секунд, выбирая из ящика самое круглое ядро, потом тщательно направил пушку и отошел, держа в руке вытяжной шнур. Некоторое время он наблюдал, как кренится "Лидия" и как движется ее нос. Десяток подзорных труб устремился на "Нативидад": все ждали, куда упадет ядро. Вдруг Марш дернул шнур. Пушка явственно громыхнула в неподвижном горячем воздухе.

- Два кабельтовых за кормой! - крикнул Найвит с фор-салинга. Хорнблауэр не заметил всплеска, в чем усмотрел лишнее доказательство своей профессиональной непригодности. Чтоб скрыть это, он вновь напустил на себя непроницаемый вид.

- Попробуйте еще, мистер Марш, - сказал он.

"Нативидад" теперь стрелял из обоих ретирадных орудий. Пока Хорнблауэр говорил, впереди раздался треск. Одно из восемнадцатифунтовых ядер ударило "Лидию" чуть ниже ватерлинии. Хорнблауэр слышал, как юный Сэвидж в барказе разразился звонкими ругательствами, понукая гребцов - видимо, ядро пролетело прямо у них над головой. Марш погладил бороду и принялся перезаряжать длинную девятифунтовку. Хорнблауэр тем временем просчитывал шансы на благоприятный исход боя.

Девятифунтовка, хоть и малокалиберная, била дальше, чем короткие пушки главной палубы; карронады же, составляющие половину вооружения "Лидии", годились только для стрельбы на близкое расстояние. "Лидии" придется еще долго ползти к "Нативидаду", прежде чем она сможет успешно ему ответить. Предстоит пережить долгий и опасный промежуток времени, когда "Нативидад" уже сможет пустить в ход пушки, а "Лидия" - еще нет. Будут убитые и раненые, возможно - поврежденные пушки, серьезные поломки. Пока мистер Марш, сощурясь, смотрел в прицел девятифунтовки, Хорнблауэр пытался взвесить все "за" и "против" сближения с врагом. Вдруг он ухмыльнулся и перестал тянуть себя за подбородок - он определился окончательно. Он начал бой - он любой ценою доведет его до конца. Его гибкий ум застыл в упорной решимости.

Как бы подкрепляя эту решимость, громыхнула девятифунтовка.

- Совсем рядом!- победно завопил Найвит с фор-салинга.

- Прекрасно, мистер Марш, - сказал Хорнблауэр. Марш довольно потянул себя за бороду.

"Нативидад" теперь стрелял чаще. Трижды громкий всплеск возвещал о попадании. Вдруг словно какая-то невидимая рука зашатала Хорнблауэра, уши его наполнил душераздирающий грохот. У гакаборта сидел морской пехотинец, тупо созерцая левую ногу - на ней не было ступни. Другой пехотинец со стуком выронил ружье и прижал руку к разорванному щепкой лицу. Между пальцев его текла кровь.

- Вы ранены, сэр? - воскликнул Буш, одним прыжком оказываясь возле Хорнблауэра.

- Нет.

Хорнблауэр отвернулся и, пока раненых уносили, глядел в подзорную трубу на "Нативидад". Он видел, как рядом с кораблем появилось длинное пятно, удлинилось и отошло в сторону. Это - шлюпка, которой прежде пытались буксировать судно - вероятно, Креспо осознал бессмысленность своей затеи. Но шлюпку все не поднимали. Секунду Хорнблауэр был озадачен, но тут все объяснилось. Видны стали короткие временные фок- и грот-мачта: шлюпка усердно разворачивала судно боком к англичанам. Скоро не две, а двадцать пять пушек откроют огонь по "Лидии".

У Хорнблауэра участилось дыхание. Он сглотнул. Пульс тоже участился. Не отрывая от глаза подзорную трубу, он удостоверился, что правильно понял маневр неприятеля, потом лениво прошел на переходный мостик. Он принуждал себя изображать веселость и бесшабашность: он знал, что дураки-матросы, которыми он командует, охотнее будет сражаться за такого капитана.

- Они нас ждут, ребята, - сказал он. - Скоро у нас над головой пролетит несколько камушков. Покажите, что англичане видали и не такое.

Он не ошибся: матросы отвечали бодрыми выкриками. Он снова поднял к глазам подзорную трубу. "Нативидад" еще поворачивал. Долгое дело - в полный штиль развернуть неуклюжее двухпалубное судно. Но все три мачты уже разошлись, и Хорнблауэр угадывал белые полоски на бортах "Нативидада".

- Кхе-хм, - сказал он.

Он слышал, как скрипят весла - гребцы все тащили и тащили "Лидию" к неприятелю. На палубе несколько офицеров - в том числе Буш и Кристэл - отвлеченно обсуждали возможный процент попаданий при бортовом залпе с испанского судна на расстоянии мили. Они говорили с хладнокровием какое Хорнблауэр и не мечтал даже воспроизвести достоверно. Он меньше - гораздо меньше - боялся смерти, чем поражения и презрительной жалости собратьев. Сильнее всего страшило увечье. Когда бывший флотский офицер ковыляет на двух деревяшках, его жалеют и называют героическим защитником Англии; но за глаза высмеивают. Думать, что он сделается посмешищем, было невыносимо. Он может лишиться носа или щеки, получить такое увечье, что на него противно будет смотреть. Его передернуло. За этими жуткими мыслями он не вспомнил о сопутствующих деталях, о мучениях, которым подвергается в полутемном кокпите под неумелыми руками Лаури.

"Нативидад" вдруг окутался дымом. Через несколько минут воздух и вода вокруг "Лидии", да и само судно, задрожали от ядер.

- Не больше двух попаданий, - торжествующе сказал Буш.

- Как я и говорил, - сказал Кристэл. - Их капитану надо бы ходить от пушки и каждую направлять самому.

- Почем вы знаете, может он так и делает? - возразил Буш.

В их беседу вступил еще один голос - вызывающе громыхнула девятифунтовка. Хорнблауэру почудилось, что он увидел полетевшие над палубой щепки, хотя при таком расстоянии это было маловероятно.

- Отлично, мистер Марш! - крикнул он. - Прямое попадание!

"Нативидад" дал еще бортовой залп, и еще один, и еще. Раз за разом через всю палубу "Лидии" проносились ядра. На палубе лежали убитые, стонали раненые. Раненых уносили вниз.

- Любому, у кого есть математический склад ума, ясно, - сказал Кристэл, - что эти пушки наводили разные руки. В противном случае бы не было такого разброса ядер.

- Чепуха, - стоял на своем Буш. - Посмотрите, сколько времени проходит между двумя бортовыми залпами. Достаточно, чтоб один человек навел все пушки. Иначе что бы они делали все это время?

- Даго... - начал Кристэл, но неожиданный хлопок над головой заставил его на время замолчать.

- Мистер Гэлбрейт! - крикнул Буш. - Прикажите сплеснить грот-брам-штаг. - Потом торжествующе обернулся к Кристэлу. - Заметили вы, - спросил он, - что все ядра пролетели высоко? Как это объясняет ваш математический ум?

- Они стреляют, когда борт поднялся на волне, мистеп Буш. Странно, мистер Буш, как после Трафальгара вы...

Хорнблауэр страстно желал оборвать выматывающий его нервы спор, но был неспособен на такое тиранство.

В недвижном воздухе пороховой дым окутал "Нативидад" так, что тот призрачно маячил в облаке, над которым возвышалась только одинокая бизань-мачта.

- Мистер Буш, - спросил Хорнблауэр, - как по-вашему, сколько сейчас до него?

- Я бы сказал, три четверти мили, сэр.

- Скорее две трети, сэр, - сказал Кристэл.

- Вашего мнения не спрашивают, мистер Кристэл, - огрызнулся Хорнблауэр.

Три четверти мили, даже две трети - слишком много для карронад "Лидии". Она должна идти вперед под обстрелом. Буш, судя по его следующему приказу, был того же мнения.

- Пора сменить гребцов, - сказал он и пошел на бак.

Хорнблауэр услышал, как он загоняет в шлюпки новых матросов - надо было поторапливаться, пока "Лидия" не потеряла свою и так небольшую скорость.

Было нестерпимо жарко, хотя солнце давно перевалило за полдень. Запах крови мешался с запахом нагретых палубных пазов и запахом дыма от девятифунтовок, из которых Марш исправно бомбардировал врага. Хорнблауэру было худо - он всерьез опасался, что опозорит себя навеки, начав блевать на виду у всей команды. Он настолько ослабел от усталости и тревоги, что мучительно ощущал качку.

Матросы у пушек замолчали - прежде они смеялись и шутили, но теперь сникли под обстрелом. Это дурной знак.

- Позовите Салливана, пусть придет со скрипкой, - приказал Хорнблауэр.

Полоумный ирландец вышел на корму и козырнул, держа скрипку и смычок под мышкой.

- Сыграй нам, Салливан, - приказал Хорнблауэр. - Эй, ребята, кто из вас лучше всех танцует хорнпайп?

По этому вопросу, очевидно, существовало разногласие.

- Бенскин, сэр, - сказали несколько голосов.

- Хол, сэр, - сказали другие.

- Нет, Макэвой, сэр.

- Тогда устроим состязание, - сказал Хорнблауэр. - Бенскин, Хол, Макэвой. Гинея тому, кто спляшет лучше.

В последующие годы рассказывали и пересказывали, как "Лидию" буксировали в бой, а на главной палубе отплясывали хорнпайп. Это приводили как пример смелости и выдержки капитана, и только сам Хорнблауэр знал, как мало правды в этой похвале. Надо было подбодрить матросов - вот почему он это сделал. Никто не знал, что его чуть не стошнило, когда в носовой орудийный порт влетело ядро, забрызгав Хола матросскими мозгами, но не заставив пропустить коленце.

Позже спереди от судна послышался треск, крики и стоны.

- Барказ затонул, сэр! - крикнул Гэлбрейт с полубака; но Хорнблауэр был уже там.

Ядро разбило барказ чуть ли не на отдельные доски. Уцелевшие матросы барахтались в воде, хватались за ватер-штаг или карабкались в тендер - все боялись акул.

- Даго избавили нас от лишних хлопот - не придется поднимать барказ, - сказал Хорнблауэр громко. - Мы уже близко и можем показать зубы.

Слышавшие его матросы закричали "ура!"

- Мистер Хукер! - крикнул он мичману в тендере. - Когда всех подберете, будьте любезны, поверните руль направо. Мы откроем огонь.

Он вернулся на шканцы.

- Руль круто направо, - скомандовал он рулевому. - Мистер Джерард, открывайте огонь, как только сможете навести пушки.

"Лидия" очень медленно развернулась. Еще один бортовой залп с "Нативидада" обрушился на нее, но Хорнблауэр попросту не заметил. Окончилось вынужденное бездействие. Он подвел свой корабль на четыреста ярдов к неприятелю, и теперь его единственная обязанность - ходить по палубе, показывая матросам пример. Решений больше принимать не надо.

- Взвести затворы! - кричал Джерард на шкафуте.

- Суши весла, мистер Хукер. Шабаш! - кричал Хорнблауэр.

"Лидия" поворачивалась дюйм за дюймом, Джерард, прищурясь, смотрел вдоль одной из пушек правого борта, выжидая время.

- Цельсь! - крикнул он и отступил, оценивая бортовую качку. - Пли!

Прогремели выстрелы, заклубился дым, "Лидия" накренилась от отдачи.

- Давай еще, ребята! - прокричал сквозь грохот Хорнблауэр. С началом боя его охватило радостное возбуждение. Страх перед увечьем прошел. В тридцать секунд пушки перезарядили, выдвинули и выстрелили. Снова, и снова, и снова. Джерард наблюдал за качкой и подавал команду стрелять. Позже Хорнблауэр припоминал пять бортовых залпов с "Лидии" и только два с "Нативидада". Такая скорость стрельбы с лихвой перекрывала превосходящую огневую мощь неприятеля. На шестой раз одна пушка выстрелила секундой раньше, чем Джерард отдал команду. Хорнблауэр бросился вперед, отыскать провинившийся орудийный расчет. Это было нетрудно - они прятали глаза и подозрительно суетились. Он погрозил им пальцем.

- Без спешки! - приказал он. - Следующего, кто выстрелит не вовремя, выпорю.

При такой дальности стрельбы важно все время держать матросов в руках - в пылу боя занятые перезарядкой и наводкой канониры могут и не уследить за качкой.

- Да здравствует старик Хорни! - выкрикнул неизвестный голос впереди. Раздался смех и одобрительные выкрики. Их оборвал Джерард, вновь скомандовав: "Пли!"

Все судно окуталось густым, как лондонский туман, дымом. Хотя над головой светило яркое солнце, со шканцев невозможно было различить людей на полубаке, и в неестественной темноте видны были только оранжевые вспышки. "Нативидад" виднелся огромным облаком дыма, из которого торчала одинокая стеньга. Густой смог, плывший над палубой серыми клубами, щипал глаза и раздражал легкие. Кожа начала чесаться.

Хорнблауэр увидел рядом с собой Буша.

- "Нативидад" почувствовал наш обстрел, сэр, - прокричал тот сквозь грохот. - Они стреляют как попало. Только посмотрите, сэр.

Из последнего бортового залпа в цель попали только два ядра. Полдюжины зарылись в воду за кормой "Лидии", окатив шканцы водопадом брызг. Хорнблауэр радостно кивнул. Значит, он был прав, рискнув подойти на такое расстояние. Чтобы стрелять часто и целить метко в грохоте, дыму и смятении морского боя, требовались дисциплина и умение, какими, он знал, команда "Нативидада" не обладает.

Он посмотрел сквозь дым на главную палубу "Лидии". Человек посторонний, наблюдая суетливую беготню юнг с кокорами, яростные усилия орудийных расчетов, слыша грохот, видя темноту, убитых и раненых, счел бы все это полной неразберихой. Хорнблауэр знал лучше. Все, что здесь происходило, каждый шаг каждого человека был частью схемы, разработанной им семь месяцев назад - еще до выхода в море - и вбитой в головы команды посредством долгой и утомительной муштры. Хорнблауэр видел Джерарда у грот-мачты. У того было одухотворенное, как у святого, лицо - пушки, подобно женщинам, были страстью Джерарда. Хорнблауэр видел мичманов и других уорент-офицеров. Каждый стоял у своего суб-дивизиона, каждый ловил крики Джерарда следил, чтоб пушки его стреляли ритмично. Хорнблауэр видел прибойничьих с прибойниками, банителей с банниками, видел как канониры, подняв правую руку, склоняются над казенными частями орудий.

С батареи левого борта сняли уже почти всех матросов. У каждой пушки оставались всего двое на случай, если внезапный поворот событий потребует открыть огонь с этого борта. Остальных распределили по судну: они заменяли убитых и раненых на правом борту, качали помпы, чей скорбный перестук неотступно звучал в ужасающем грохоте, отдыхали на веслах в тендере, устраняли поломки наверху. Хорнблауэр с благодарностью подумал о семи месяцах, давших ему возможность так вышколить команду.

Что-то - отдача пушек, слабое дуновение ветра, действие волн - разворачивало "Лидию". Хорнблауэр заметил, что пушки приходится все сильнее поворачивать вбок, и это замедляет стрельбу.

Он бросился на полубак, пробежал по бушприту и оказался над тендером, откуда Хукер с матросами наблюдали за боем.

- Мистер Хукер, разверните нос судна на два румба вправо.

- Есть, сэр.

Матросы согнулись над веслами, распрямились, согнулись и вновь распрямились. Шлюпка двинулась в сторону "Нативидада". Буксирный трос натянулся. В эту минуту еще одно плохо нацеленное ядро вспенило воду у самой шлюпки. Через несколько минут матросам удалось, налегая на весла, развернуть судно. Хорнблауэр оставил их и побежал обратно на шканцы. Здесь его ждал бледный от страха юнга.

- Меня послал мистер Хауэл, сэр. Кеттенс-помпа правого борта разбита в щепки.

- Да? - Хорнблауэр знал, что корабельный плотник не послал бы гонца единственно чтоб передать этот крик отчаяния.

- Он вооружает новую, сэр, но она заработает не раньше, чем через час, сэр. Он велел сказать вам, что вода понемногу прибывает, сэр.

- Кхе-хм, - сказал Хорнблауэр. Ребенок, преодолев первое потрясение от разговора с капитаном, теперь смотрел на него круглыми доверчивыми глазами.

- У помпы разорвало в клочья четырнадцать человек сэр. Просто ужасть, сэр.

- Очень хорошо. Беги к мистеру Хауэлу и скажи - капитан уверен, что он сумеет быстро вооружить помпу.

- Есть, сэр.

Мальчик юркнул на главную палубу. Хорнблауэр видел как он бежит вперед, увертываясь от спешащих туда и сюда людей. Ему пришлось объясниться с морским пехотинцем у люка - никто не имел права спускаться вниз иначе как по делу. Хорнблауэр чувствовал, что сообщение Хауэла не имеет для него никакого значения. Оно не требует от него решений. Ему оставалось только продолжать бой, пусть даже судно тонет у него под ногами. Было утешительно не чувствовать никакой ответственности по этому поводу.

- Уже полтора часа, - это сказал, появившись рядом, Буш. Он потирал руки. - Грандиозно, сэр. Грандиозно.

Хорнблауэр сказал бы, что прошло не больше десяти минут. Но Бушу виднее - в его обязанности входило следить за песочными часами у нактоуза.

- Ни разу не видел, чтоб даго так стреляли из пушек, - заметил Буш. - Они целят плохо, но залпы дают все той же частотой. А мне кажется, мы здорово их помяли.

Буш попытался взглянуть на неприятеля, но мешал дым, и он комично замахал руками, словно мог разогнать дымовую завесу. Жест этот показал, что он совсем не так спокоен, как представляется со стороны, и доставил Хорнблауэру абсурдное удовольствие. Тут появился Кристэл.

- Дым немного редеет, сэр. Мне кажется, задул слабый ветер.

Он послюнявил палец.

- Точно, сэр. Легкий бриз с левой раковины. Ага! Пока он говорил, налетел более сильный порыв. Дым сплошным облаком проплыл над правой скулой. Сцена распахнулась, словно подняли театральный занавес. "Нативидад" выглядел голым остовом. Временная фок-мачта разделила судьбу своей предшественницы, за ней отправилась и грот-мачта. Бизань-мачта дико раскачивалась, волоча за собой огромный клубок тросов. Ниже фок-мачты три орудийных порта слились в одну большую дыру, как от выбитого зуба.

- Он сильно осел, - сказал Буш, но тут продырявленный борт изрыгнул новый залп. В этот раз волею случая все ядра попали в "Лидию", что подтвердил громкий треск снизу. Дым клубился вокруг "Нативидада". Когда он рассеялся, наблюдатели увидели, как беспомощный "Нативидад" развернулся носом к ветру. В то же время ощущения подсказывали Хорнблауэру, что "Лидия" уже набрала достаточную для управления скорость. Рулевой вертел рукоятки штурвала, удерживая ее прямо. Хорнблауэр сразу увидел открывающиеся возможности.

- Один румб вправо! - приказал он. - Эй, на полубаке! Отцепите буксирный конец.

"Лидия" прошла мимо носа неприятеля, в грохоте и пламени поливая его продольным огнем.

- Обстенить грот-марсель, - приказал Хорнблауэр. Сквозь грохот пушек слышались ликующие крики матросов. За кормой в золотисто-алой славе погружалось в воду багровое солнце. Скоро ночь.

- Пора им сдаваться. Дьявол, почему они не сдаются? - говорил Буш, пока бортовые залпы обрушивались на беспомощного врага, прочесывая его палубу с носа до кормы. Хорнблауэр знал ответ. Корабль под командованием Креспо и флагом Эль Супремо не сдастся. Он видел, как плещет в дыму золотая звезда на синем поле.

- Задай им жару, ребята, задай им жару! - кричал Джерард.

Дистанция сократилась, и теперь он предоставил канонирам стрелять независимо. Каждый орудийный расчет заряжал и палил так быстро, как только мог. Пушки разогрелись и при каждом выстреле подпрыгивали на лафетах, мокрые банники шипели в раскаленных жерлах, из них валил пар. Темнело. Вновь стали видны вспышки пушек, из жерл высовывались длинные оранжевые языки. Высоко над быстро бледнеющей полосой заката проступила и ярко засияла первая звезда.

Бушприт "Нативидада", сломанный, повис над нижней частью форштевня. Потом в полумраке упала и бизань-мачта, сбитая пролетевшим сквозь все судно ядром.

- Теперь-то они должны сдаться, клянусь Богом! - сказал Буш.

После Трафальгара Бушу пришлось командовать трофейным испанским судном, и сейчас он вспоминал, как выглядит изувеченный в бою корабль - сбитые с лафетов пушки, груды убитых и раненых перекатываются по кренящейся палубе, повсюду горечь, боль и обреченность. Словно отвечая ему, с носа "Нативидада" блеснула вспышка и раздался грохот. Какие-то беззаветные храбрецы талями и правилами развернули пушку так, что она била прямо по курсу, и теперь стреляли по угадывающейся в темноте "Лидии".

- Всыпь им, ребята, всыпь! - орал Джерард, осатаневший от усталости и напряжения.

Ветер нес "Лидию" на качающийся остов. С каждой секундой дистанция сокращалась. Когда их не ослепляли вспышки, Хорнблауэр и Буш различали в темноте фигурки людей на палубе "Нативидада". Теперь те стреляли из ружей. Вспышки разрывали темноту, и Хорнблауэр слышал, как пуля ударилась в поручень рядом с ним. Ему было все равно. Он ощущал непомерную усталость.

Ветер налетал резкими порывами и все время менял направление. Трудно было, особенно впотьмах, определить, насколько сблизились корабли.

- Чем ближе мы подойдем, тем скорее их прикончим, - заметил Буш.

- Да, но так мы скоро на них налетим, - сказал Хорнблауэр.

Он принудил себя к новому усилию.

- Велите матросам приготовиться отражать абордаж, - сказал он и пошел туда, где гремели две шканцевые карронады правого борта. Орудийные расчеты так увлеклись, так загипнотизированы были монотонностью своей работы, что Хорнблауэру не сразу удалось привлечь их внимание. Он отдавал приказы, они стояли, обливаясь потом. Карронаду зарядили картечью, извлеченной из запасного ящика под гакабортом. Теперь канонирам оставалось ждать, склонившись у пушек, пока корабли сойдутся еще ближе. Пушки на главной палубе "Лидии" по-прежнему извергали огонь. С "Нативидада" неслись угрозы и оскорбления. Ружейные вспышки освещали толпу людей на баке - те ждали, пока корабли сойдутся. И все же борта столкнулись неожиданно, когда внезапное сочетание ветра и волн резко бросило один корабль на другой. Нос "Нативидада" с душераздирающим треском ударил "Лидию" в середину борта, впереди бизань-мачты. С адскими воплями команда "Нативидада" бросилась к фальшборту. Канониры у карронад схватились за вытяжные шнуры.

- Ждите! - крикнул Хорнблауэр.

Его мозг работал, как счетная машина, учитывая ветер, волны, время и расстояние. "Лидия" медленно поворачивалась. Хорнблауэр заставил орудийные расчеты правилами вручную развернуть карронады. Толпа у фальшборта "Нативидада" ждала. Две карронады оказались прямо против нее.

- Пли!

Карронады выплюнули тысячу ружейных пуль прямо в плотно сгрудившихся людей. Минуту стеяла тишина, потом на "Лидии" оглушительно прокатилось "ура!". Когда ликование стихло, слышны стали стоны раненых - ружейные пули прочесали полубак "Нативидада" от борта до борта.

Какое-то время два корабля оставались вплотную друг к ругу. На "Лидии" еще больше десятка пушек могли стрелять по "Нативидаду". Они палили, почти касаясь жерлами его носа. Ветер и волны вновь развели корабли. Теперь "Лидия" была под ветром и дрейфовала от качающегося остова. На английском судне стреляли все пушки, с "Нативидада" не отвечала ни одна. Смолкла даже ружейная стрельба.

Хорнблауэр вновь поборол усталость.

- Прекратите огонь, - крикнул он Джерарду. Пушки замолчали.

Хорнблауэр посмотрел в темноту, туда, где переваливался на волнах громоздкий корпус "Нативидада".

- Сдавайтесь! - крикнул он.

- Никогда! - донесся ответ. Хорнблауэр мог бы поклясться, что это голос Креспо - высокий и пронзительный. Креспо добавил пару нецензурных оскорблений.

На это Хорнблауэр мог с полным правом улыбнуться. Он провел свой бой и выиграл его.

- Вы сделали все, что требуется от храброго человека! - прокричал Хорнблауэр.

- Еще не все, капитан, - слабо донеслось из темноты. Тут Хорнблауэр кое-что заметил - дрожащий отсвет над громоздким носом "Нативидада".

- Креспо, дурак! - закричал он. - Ваш корабль горит! Сдавайтесь, пока не поздно!

- Никогда!

Пушки "Лидии", почти прижатые к борту "Нативидада", забросили горящие пыжи в разбитую в щепки древесину. Сухое, как трут, деревянное судно воспламенилось, и огонь быстро разгорался. Он уже ярче, чем несколько минут назад: скоро весь корабль охватят языки пламени. Хорнблауэр первым делом обязан позаботиться о своем судне, отвести его в безопасность - когда огонь доберется до картузов на палубе или до порохового погреба, "Нативидад" взорвется вулканом горящих обломков.

- Мы должны отойти от него, мистер Буш. - Хорнблауэр говорил сухо, чтоб скрыть дрожь в голосе. - Эй, к брасам!

"Лидия" развернулась и в бейдевинд пошла прочь от пылающего остова. Буш и Хорнблауэр неотрывно смотрели на него. Они уже видели языки пламени, вырывающиеся из разбитого носа - алый отблеск отражался в волнах. Внезапно огонь погас, словно задули свечу. Ничего не было видно в темноте, лишь бледные гребни волн. Море поглотило "Нативидад" прежде, чем его уничтожил огонь.

- Затонул, клянусь Богом! - воскликнул Буш, перегибаясь через борт.

Несколько секунд длилось молчание. В ушах Хорнблауэра все еще звучало последнее "Никогда". И все же очнулся он, вероятно, первым. Он развернул судно и вернулся к тому месту, где затонул "Нативидад". Он послал Хукера на тендере поискать уцелевших - только тендер и остался из всех шлюпок. Гичка и ялик были разбиты в щепки, доски от барказа плавали в пяти милях отсюда. Подобрали несколько человек: двух вытащили матросы на русленях "Лидии", шестерых подобрал тендер - и все. Команда "Лидии" встретила их приветливо. Они стояли в свете фонаря, вода ручьями текла с лохмотьев и тусклых черных волос. Они испуганно молчали; один даже попытался было сопротивляться, словно продолжая последний яростный бой "Нативидада".

- Ничего, мы еще из них сделаем марсовых, - с натужной веселостью сказал Хорнблауэр.

Усталость его достигла такой степени, что он говорил, как во сне. Все окружающее - корабль, пушки, мачты, паруса, крепкая фигура Буша - все было призрачным, реальной была лишь усталость, да боль в затылке. Он слышал свой голос как бы со стороны.

- Так точно, сэр, - сказал боцман.

Все перемелется, что попадет на жернова королевского флота. Гаррисон готов был делать матросов из любого человеческого материала - собственно, этим он и занимался всю свою жизнь.

- Какой курс мне задать, сэр? - спросил Буш, когда Хорнблауэр вернулся на шканцы.

- Курс? - отрешенно повторил Хорнблауэр. - Курс? Не верилось, что бой окончен, "Нативидад" потоплен и на тысячи миль вокруг нет ни одного неприятельского судна. Трудно было осознать и то, что "Лидия" в серьезной опасности, что монотонно лязгающие помпы не успевают откачивать проникающую в пробоины воду, что под днищем все еще протянут парус и судно крайне нуждается в починке.

Мало-помалу Хорнблауэр понял, что должен открыть новую страницу в истории "Лидии", составить новые планы. Выстроилась уже целая очередь, ожидающая его приказов - Буш, боцман и плотник, артиллерист и болван Лаури. Хорнблауэру пришлось вновь напрячь усталый мозг. Он оценил силу и направление ветра, так, словно решал отвлеченную нучную проблему, а не занимался делом, за двадцать лет в море ставшим его второй натурой. Он устало спустился в каюту, посреди неимоверного разрушения нашел разбитый ящик с картами, и уставился в изорванный планшет.

Надо как можно скорее сообщить об одержанной победе в Панаму - это очевидно. Может быть, там можно будет и починить судно. Впрочем, Хорнблауэр не ждал многого от этого неприютного рейда, особенно памятуя, что в городе желтая лихорадка. Значит, надо вести потрепанное судно в Панаму. Он проложил курс на мыс Мала, до предела напрягая мозг, сообразил, что ветер попутный, и поднялся наверх с готовыми приказами. Тут он обнаружил, что ожидавшая его толпа рассеялась, словно по волшебству. Буш разогнал всех - как, неизвестно. Хорнблауэр сказал Бушу курс. Тут рядом материализовался Полвил с плащом и стульчиком. Сил возражать у Хорнблауэра не было. Он покорно дал закутать себя в плащ и почти без чувств рухнул на стульчик. Последний раз он сидел двадцать один час назад. Полвил принес и еду, но Хорнблауэр не стал даже глядеть на нее. Он не хотел есть - он хотел только спать.

На какую-то секунду он проснулся - он вспомнил о леди Барбаре, задраенной вместе с ранеными в темной и душной утробе судна. Но тут же расслабился. Проклятая бабенка пусть сама о себе позаботится - она вполне в состоянии это сделать. Теперь ничто не имело никакого значения. Он снова уронил голову на грудь. В следующий раз его разбудил собственный храп, но ненадолго. Он спал и храпел, не слыша грохота, который поднимала команда, силившаяся вновь сделать "Лидию" похожей на боевой корабль.

XVIII

Разбудило Хорнблауэра солнце - оно встало над горизонтом и засияло ему прямо в глаза. Он заерзал, заморгал и сперва попытался, как ребенок, закрыть глаза рукой, чтобы снова уснуть. Он не знал, где он, и не хотел знать. Потом он начал припоминать события вчерашнего дня, бросил старания уснуть и вместо этого постарался проснуться. Как ни странно, сперва он вспомнил подробности сражения, но не мог вспомнить, что "Нативидад" затонул. Когда эта картина вспыхнула в его памяти, он проснулся окончательно.

Он встал и мучительно потянулся - все тело ныло от вчерашней усталости. Буш стоял подле штурвала. Его серое, заострившееся лицо казалось в ярком свете неестественно старым. Хорнблауэр кивнул ему, Буш козырнул в ответ.

Голова его под треуголкой была обмотана грязной белой тряпицей. Хорнблауэр заговорил было с ним, но все его внимание захватило судно. Дул хороший бриз - ночью он наверно, поменял направление, поскольку "Лидия" шла те перь в самый крутой бейдевинд.

Были подняты все обычные паруса. Бывалый глаз Хорнблауэра приметил многочисленные сплесни как на бегучем так и на стоячем такелаже. Временная бизань-мачта стояла вроде надежно, но в каждом из ее парусов было по меньшей мере по дыре - на иных и все десять. От этого корабль походил на оборванного бродягу. Сегодня первым делом надо будет заменить паруса - такелаж пока обождет.

Лишь потом, разобравшись с погодой, курсом и состоянием парусов, Хорнблауэр опытным взглядом окинул палубу. Со стороны бака доносился монотонный перестук помп. Вода из них текла чистая, белая - явный признак, что она поступает так же быстро, как ее откачивают. На подветренном переходном мостике длинным-предлинным рядом лежали убитые, каждый завернут в свою койку. Хорнблауэр. вздрогнул, когда увидел, как длинен этот ряд. Собравшись с силами, он пересчитал трупы. Их было двадцать четыре - и четырнадцать похоронили вчера. Кто-то из этих мертвецов вчера мог быть - да и наверняка был - тяжелораненым, но если мертвецов тридцать восемь, значит раненых внизу не меньше семидесяти. Всего получалось больше трети команды. Он думал, кто они, чьи изуродованные лица скрываются под парусиной.

Мертвых на палубе было больше, чем живых. Буш, похоже, отослал вниз почти всю команду, десяток матросов управлялся с парусами и штурвалом. Очень разумно; за вчерашние сутки все наверняка вымотались до предела, а ведь пока не найдут и не заделают пробоины, каждому седьмому придется стоять у помп. Матросы спали вповалку на главной палубе под переходными мостиками. Немногие нашли в себе силы натянуть койки (им еще повезло, что их койки уцелели); остальные лежали, где упали, головами друг на друге или на менее удобных предметах, вроде рымболтов или задних пушечных осей.

По-прежнему виднелись многочисленные свидетельства вчерашнего боя, кроме зашитых в койки трупов и плохо смытых темных пятен на белых досках. По палубе в разных направлениях шли борозды и выбоины, там и сям торчали острые щепки. В бортах были дыры, кое-как завешенные парусиной, косяки портов были черны от пороха; из одного торчало восемнадцатифунтовое ядро, наполовину застрявшее в дубовом брусе. Но с другой стороны, проделана титаническая работа - от уборки мертвых до крепления пушек. Если б команда не была такой усталой, "Лидия" через две минуты могла бы снова принять бой.

Хорнблауэру стало стыдно, что все это сделали, пока он дрых на стульчике. Он подавил раздражение. Похвалить Буша значит признать собственные упущения, но надо быть справедливым.

- Очень хорошо, мистер Буш, очень, - сказал он, подходя к первому лейтенанту. Природная робость вместе со стыдом заставили его говорить высокопарно: - Изумляюсь и радуюсь, какую огромную работу вы проделали.

- Сегодня воскресенье, сэр, - просто ответил Буш. Действительно, воскресенье - день капитанского смотра. По воскресеньям капитан обходит корабль, заглядывает повсюду, проверяет, в надлежащем ли порядке содержит судно первый лейтенант. По воскресеньям корабль метут и украшают, ходовые концы тросов складывают в бухты, матросы в лучшей одежде выстраиваются по-дивизионно, проходит богослужение, читают "Свод законов военного времени". По воскресеньям проверяется служебное соответствие каждого первого лейтенанта на флоте Его Британского величества.

Чистосердечное признание заставило Хорнблауэра улыбнуться.

- Воскресенье или нет, - сказал он, - вы потрудились на славу, мистер Буш.

- Спасибо, сэр.

- Я не премину отметить это в своем рапорте.

- Я не сомневался в этом, сэр.

Усталое лицо Буша осветилось. В награду за успешный одиночный бой первого лейтенанта обычно производили в капитан-лейтенанты; для такого человека, как Буш, не имеющего ни связей, ни влиятельных родственников, это - единственная надежда получить вожделенный чин. Однако слишком озабоченный собственной славой капитан мог представить в рапорте, будто одержал победу не столько благодаря, сколько вопреки первому лейтенанту - прецеденты такие были.

- Когда об этом услышат в Англии, будет много шуму, - сказал Хорнблауэр.

- Еще бы, сэр. Не каждый день фрегату удается потопить линейный корабль.

Некоторое преувеличение - назвать "Нативидад" линейным кораблем. Лет шестьдесят назад, когда он строился, его еще могли счесть годным для боя в кильватерном строю, но времена меняются. И все равно, заслуга "Лидии" очень велика. Только сейчас Хорнблауэр начал осознавать, насколько велика эта заслуга, и соответственно воспрянул духом. Есть, однако, еще один критерий, по которому британская публика склонна оценивать морские сражения, и даже Адмиралтейская коллегия нередко руководствуется им же.

- Сколько убитых и раненых? - жестко спросил Хорнблауэр, высказывая то, о чем оба сейчас подумали. Он говорил жестко, чтоб в словах его не прозвучала человеческая жалость.

- Тридцать восемь убитых, сэр, - сказал Буш, вынимая из кармана грязный клочок бумаги. - Семьдесят пять раненых. Четверо пропавших. Пропали Харпер, Даусон, Норт и негр Грэмп, сэр - все они были в барказе, когда тот затонул. Клэй был убит в первый день...

Хорнблауэр кивнул: он помнил безголовое тело на шканцах.

- ... Джон Саммерс, помощник штурмана, Генри Винсент и Джеймс Клифтон, боцманматы, убиты вчера. Дональд Скотт Гэлбрейт, третий лейтенант, лейтенант морской пехоты Сэмюэль Симмондс, мичман Говард Сэвидж и еще четыре уорент-офицера ранены вчера.

- Гэлбрейт? - переспросил Хорнблауэр. Эта новость помешала ему задуматься, какая же будет награда за список потерь в сто семнадцать имен, если до него командовавших фрегатами капитанов возводили в рыцарское достоинство за восемьдесят убитых и раненых.

- Очень плохо, сэр. Обе ноги оторваны выше колен. Гэлбрейту выпала участь, которой Хорнблауэр страшился для себя. Потрясение вернуло Хорнблауэра к его обязанностям.

- Я немедленно спущусь к раненым, - сказал он, но тут же одернул себя и внимательно посмотрел на первого лейтенанта. - Как вы сами, Буш? Вы выглядите неважно.

- Со мной все отлично, сэр, - запротестовал Буш. - Я часок отдохну, когда Джерард придет меня сменить.

- Ладно, как хотите.

Под палубой, в кубрике, было как в Дантовом "Аду". В темноте поблескивали четыре масляных лампы, красновато-желтый, пробегавший по палубным бимсам свет, казалось, лишь сгущал тени. Было нестерпимо душно. К обычным запахам застоявшейся воды и корабельных припасов добавилась вонь от тесно лежащих раненых, от коптящих ламп, едкий пороховой дым, так и не выветрившийся со вчерашнего дня.

Было невыносимо жарко: жар и вонь ударили Хорнблауэру в лицо. Через пять минут он взмок, словно его окунули в воду - такой горячий и влажный был воздух.

Таким же плотным, как воздух, был шум. Слышны были обычные корабельные звуки - скрип и стон древесины, шептание такелажа, передаваемое через руслени, гул моря за бортом, плеск переливающейся в трюме воды, монотонное лязганье помп, отдающееся в обшивке. Но все это звучало лишь аккомпаниментом к шумам кокпита, где семьдесят пять раненых стонали, рыдали, вскрикивали, ругались и блевали. Вряд ли грешники в аду находятся в условиях более ужасающих или терпят большие муки.

Хорнблауэр нашел Лаури. Тот стоял в темноте и ничего не делал.

- Славу Богу, вы пришли, сэр, - сказал он. По голосу его было ясно, что с этого момента он всю ответственность целиком и полностью перекладывает на плечи капитана.

- Сделайте обход вместе со мной и доложите, - коротко приказал Хорнблауэр. Все это было глубоко ему неприятно, однако обратиться в бегство, как подсказывал инстинкт, он не мог, хоть и был на корабле практически всемогущ. Дело надо было делать, и Хорнблауэр знал: раз Лаури доказал свою никчемность, никто лучше него самого дела этого не сделает. Он подошел к ближайшему раненому и в изумлении отпрянул. Он увидел леди Барбару: дрожащий свет фонаря освещал ее классические черты. Она стояла на коленях рядом с раненым и губкой вытирала ему лицо.

Хорнблауэр был изумлен, шокирован. Лишь много лет спустя Флоренс Найтингейл доказала, что женщины могут и должны ухаживать за ранеными. Для человека со вкусом невыносимо было даже помыслить, что женщина может работать в больнице. "Сестры милосердия" трудились там ради спасения души. Вечно пьяные старухи помогали роженицам и иногда ухаживали за больными. Но с ранеными дело имели исключительно мужчины - мало того, мужчины, ни на что иное не годные, которых принуждали к этому, как принуждали чистить уборные - ввиду их полной никчемности или в наказание. Хорнблауэра едва не стошнило, когда он увидел, что леди Барбара касается грязных тел, крови, гноя и блевотины.

- Не делайте этого! - хрипло выговорил он. - Уходите отсюда. Идите на палубу.

- Я уже начала, - сказала леди Барбара безразлично. - И не уйду, пока не закончу.

Ее тон исключал всякие возражения. Точно так же она могла бы сказать, что у нее простуда, которую придется терпеть, пока она не кончится.

- Тот джентльмен, который здесь за главного, - продолжала она, - не знает своих обязанностей.

Леди Барбара не считала, что ухаживать за ранеными благородно. Для нее это было занятие еще более низменное чем штопка или готовка (и тем и другим изредка, по необходимости, утруждала она в путешествиях свои длинные пальцы). Однако она нашла дело - дело, которое исполняется недолжным образом, дело, которое никто лучше нее сделать не может, при том, что для блага королевской службы надлежит его делать хорошо. Она приступила к этому делу с той же самоотверженностью, с тем же небрежением к своим удобствам и вниманием к мелочам, с какими один ее брат управлял Индией, а другой - сражался с маратхи{8}.

- У этого человека, - продолжала леди Барбара, - щепка под кожей. Ее надо немедленно извлечь.

Она указала на волосатую и татуированную матросскую грудь. Под татуировкой был огромный черный синяк от грудины до правой подмышки. Подмышечные мускулы явственно выпирали под кожей. Леди Барбара положила на них пальцы, матрос застонал и задергался. Когда сражаются между собой деревянные суда, раны от щепок составляют значительную часть ранений. Зазубренные куски древесины нельзя извлечь через то же отверстие, через которое они вошли. В данном случае щепка прошла вдоль ребер, разрывая и увеча мышцы, и в конце концов оказалась под мышкой.

- Вы готовы? - спросила леди Барбара несчастного Лаури.

- Ну, мадам...

- Если вы этого не сделаете, сделаю я. Не глупите же.

- Я прослежу за этим, леди Барбара, - вмешался Хорнблауэр. Он готов был пообещать что угодно, лишь бы она ушла.

- Очень хорошо, капитан.

Леди Барбара встала с колен, но явно не собиралась удалиться, как пристало даме. Хорнблауэр и Лаури переглянулись.

- Ну, Лаури, - хрипло сказал Хорнблауэр. - Где ваши инструменты? Эй, Вилкокс, Гудзон. Принесите ему чарку. Ну, Вильямс, мы сейчас вынем из тебя эту щепку. Тебе будет больно.

Хорнблауэр с трудом сдерживал гримасу отвращения и страха. Он говорил отрывисто, чтобы скрыть дрожь в голосе. Все это было ему отвратительно. Вильяме хоть и крепился, но корчился, пока ему делали надрез. Вилкокс и Гудзон ухватили его за руки и придавили к палубе. Он протяжно заорал, когда из него вытаскивали длинный черный кусок дерева, потом обмяк и потерял сознание, и уже не стонал, когда Лаури неумело сшивал иглой края надреза.

Губы леди Барбары были плотно сжаты. Она следила, как Лаури безуспешно пытается перевязать рану, потом без единого слова шагнула вперед и взяла тряпье из его рук. Мужчины зачарованно следили, как она, одной рукой крепко держа Вильямса под спину, другой обернула бинт вокруг его тела и прочно привязала к ране быстро краснеющую ветошь.

- С ним пока все, - сказала леди Барбара, вставая. Хорнблауэр провел в духоте кокпита два часа, обходя раненых вместе с Лаури и леди Барбарой, однако часы эти были совсем не так мучительны, как могли бы быть. Едва ли не сильнее всего тяготился он собственной беспомощностью, и вот, неосознанно переложил часть ответственности на леди Барбару. Она продемонстрировала такие несомненные способности и такое бесстрашие, что явно именно ей, и никому другому, следовало поручить раненых. Когда Хорнблауэр обошел всех, и пять только что умерших вынесли наружу, он посмотрел на нее в дрожащем свете крайней в ряду лампы.

- Не знаю, как и благодарить вас, мэм, - сказал он. - Я обязан вам не меньше, чем любой из этих раненых.

- Не стоит благодарностей, - отвечала леди Барбара, пожимая тонкими плечами. - Дело должно быть сделано.

Много-много лет спустя ее брат-герцог сказал: "Королевское правительство будет и дальше исполнять свои обязанности" в точности тем же тоном. Ближайший к ним матрос махнул перевязанной рукой.

- Да здравствует ейная милость! - прохрипел он. - Гип-гип-ура!

Кое-кто из страдальцев присоединился к нему - печальный хор, слившийся со стонами и хрипами остальных. Леди Барбара неодобрительно помахала рукой и повернулась к капитану.

- Им нужен воздух, - сказала она. - Можно это устроить? Помню, брат говорил мне, что смертность в бомбейских госпиталях снизилась, когда там стали проветривать. Быть может, тех, кого можно двигать, перенести на палубу?

- Я это устрою, мэм, - сказал Хорнблауэр. Просьба леди Барбары подкреплялась тем контрастом который он ощутил, выйдя на палубу. Тихоокеанский ветер несмотря на палящее солнце, после спертой духоты кубрика освежал, как шампанское. Хорнблауэр велел немедленно спустить вниз парусиновые вентиляционные шланги, убранные на время боя.

- Кое-кого из раненых, мистер Рейнер, - сказал он затем, - лучше вынести на палубу. Найдите леди Барбару Велели и спросите, кого именно.

- Леди Барбару Велели, сэр? - удивленно и бестактно переспросил Рейнер. Он был еще не в курсе последних событий.

- Вы меня слышали, - буркнул Хорнблауэр.

- Есть, сэр, - поспешно отвечал Рейнер и нырнул вниз, боясь еще чем-нибудь разозлить капитана.

Так что когда команда "Лидии" выстроилась по дивизионам, и с некоторым запозданием, после погребения мертвых, прошло воскресное богослужение, по обе стороны главной палубы раскачивались койки с ранеными, а из вентиляционных шлангов приглушенно доносились жуткие стоны.

XIX

И вновь "Лидия" шла вдоль тихоокеанского побережья Центральной Америки. Розовато-серые вулканические пики проплывали на востоке, изредка у их подножия проглядывала сочная зеленая полоска. Море было синее, и небо было синее, летучие рыбки шныряли над поверхностью воды, оставляя на ней мимолетные борозды. Но днем и ночью, не переставая, двадцать человек работали на помпах, удерживая "Лидию" на плаву, а остальные, кто мог работать, все свободное от сна время занимались починкой.

За две недели, прошедшие до того, как они обогнули мыс Мала, список раненых значительно поредел. Некоторые уже выздоравливали. Многомесячный тяжелый труд на море закалил их тела, и раны, смертельные для людей физически более слабых, исцелялись быстро. Шок и потеря крови избавили корабль от других; теперь дело довершала гангрена, грозная Немезида, столь часто настигавшая людей с открытыми ранами в те, незнавшие антисептиков, времена. Каждое утро у борта корабля повторялась одна и та же церемония: два, три, а то шесть парусиновых кулей сбрасывали в синие воды Тихого океана.

Туда же отправился и Гэлбрейт. Он пережил шок; пережил истязания, которым подверг его Лаури, когда, по настоянию леди Барбары, решился обработать пилой и ножом клочья мяса и раздробленные кости, прежде бывшие ногами. Он лежал бледный, ослабевший, но, казалось, быстро шел на поправку. Лаури уже похвалялся успехами в хирургии и ловкостью, с какой перетянул артерии и обработал культи. Потом, внезапно, проявились роковые симптомы и пять дней спустя, после счастливого забытья, Гэлбрейт умер.

В эти дни Хорнблауэр и леди Барбара очень сблизились. Леди Барбара до конца безнадежно боролась за жизнь Гэлбрейта, боролась яростно, не щадя себя, однако не проявляя внешне никаких чувств. Казалось, она просто делает неприятное, но нужное дело. Хорнблауэр тоже бы так думал, если б как-то случайно не увидел ее лицо. Она сидела подле Гэлбрейта, а он держал ее руки и говорил с ней, принимая за свою мать. Умирающий юноша лихорадочно бормотал по-шотландски (он перешел на родной язык, как только начал бредить), сжимал ее руки, не отпускал, а она говорила с ним ласково, успокаивала. Так ровен был ее голос, так естественна манера, что Хорнблауэр обманулся бы, если б не видел муки на ее лице.

Хорнблауэр неожиданно тяжело перенес смерть Гэлбрейта. Он всегда считал, что лишь использует людей и счастливо избавлен от человеческих привязанностей. Его удивили горечь и жалость, вызванные смертью Гэлбрейта, удивило, что голос его дрожал и глаза наполнились слезами, когда он читал заупокойную службу, и что его передернуло при мысли о том, что творят акулы с телом под синей поверхностью Тихого океана. Он ругал себя за непростительную слабость, убеждал, что всего лишь жалеет об утрате толкового подчиненного, но так и не убедил. В гневе на себя он еще жестче подгонял матросов, занятых починкой, однако теперь, на палубе или за обеденным столом, встречался глазами с леди Барбарой без былого предубеждения. Между ними возник намек на взаимопонимание.

Хорнблауэр видел леди Барбару редко. Иногда они обедали вместе, всегда в присутствии одного-двух офицеров, но он по большей части был занят своими обязанностями, она - уходом за ранеными. У обоих не было времени, а у него - так и сил, чтобы любезничать, как ни склоняли к этому теплые тропические вечера. А после того, как они вошли в Панамский залив, у Хорнблауэра еще прибавилось хлопот, начисто исключивших возможность каких-либо ухаживаний.

Только слева по курсу появились Жемчужные острова, и "Лидия" в крутой бейдевинд двинулась к Панаме, до которой оставался всего день пути, как над горизонтом с наветренной стороны возник уже знакомый люггер. Завидев "Лидию", он изменил курс и направился к ней. Хорнблауэр курса не менял. Его окрыляла перспектива вскорости оказаться в порту, пусть далеко не лучшем и охваченном желтой лихорадкой. На нем уже начинало сказываться постоянное напряжение, требовавшееся, чтобы удержать "Лидию" на плаву.

Люггер лег в дрейф в двух кабельтовых от фрегата, и через несколько минут подтянутый офицер в сверкающем мундире вновь поднялся на палубу "Лидии".

- Доброе утро, капитан, - сказал он с глубоким поклоном. - Надеюсь, Ваше Превосходительство в добром здравии?

- Спасибо, - сказал Хорнблауэр.

Испанский офицер с любопытством огляделся. "Лидия" являла многочисленные следы недавнего боя - койки с ранеными дополняли картину. Хорнблауэр заметил, что испанец явно настороже, будто не желает говорить о чем-то, прежде чем не выяснит неких важных обстоятельств.

- Я вижу, - сказал испанец, - что ваше великолепное судно недавно принимало участие в сражении. Надеюсь, Вашему Превосходительству сопутствовала удача?

- Мы потопили "Нативидад", если вы об этом, - рубанул Хорнблауэр.

- Потопили, капитан?

- Да.

- Он уничтожен?

- Да.

Лицо испанца ожесточилось. Хорнблауэр сперва подумал, что сразил его вестью о вторичном поражении, нанесенном английским кораблем испанскому, вдвое более мощному.

- В таком случае, - сказал испанец, - я должен передать вам письмо.

Он сунул руку в нагрудный карман, но как-то неуверенно - позже Хорнблауэр сообразил, что у него было два письма, одно в одном кармане, другое в другом, разного содержания. Одно надлежало вручить, если "Нативидад" уничтожен, другое - если он еще опасен. Письмо, которое испанец наконец извлек на свет, было не то чтобы коротким, но очень сжатым, что по контрасту с многословной вычурностью испанского официального стиля означало неприкрытую грубость. Хорнблауэр понял это, как только сломал печать и прочел первые фразы.

В письме сообщалось, что вице-король Перу официально запрещает "Лидии" бросать якорь или заходить в любой порт Испанской Америки, вице-королевства Перу, вице-королевства Мексики и провинции Новая Гранада.

Хорнблауэр перечел письмо, и тоскливый перестук помп напомнил ему об остроте навалившихся на него проблем. Он подумал о потрепанном, текущем судне, о больных и раненых, об усталой команде и быстро тающих запасах, о мысе Горн и четырех тысячах миль, которые предстоит пройти по Атлантике. Мало того, он вспомнил, что Адмиралтейские приказы помимо всего прочего предписывали ему открыть Испанскую Америку для британской торговли и поискать водный путь через перешеек.

- Вам известно содержание письма, сударь?- спросил он.

- Да, сударь.

Испанец говорил надменно, даже заносчиво.

- Можете вы объяснить столь недружественное поведение вице-короля?

- Не имею полномочий, сударь, объяснять действия моего начальства.

- И вместе с тем, они крайне нуждаются в объяснениях. Я не понимаю, как цивилизованный человек может бросить на произвол судьбы союзника, который сражался за него и единственно по этой причине нуждается в помощи.

- Вас никто не звал сюда, сударь. Сражаться не пришлось бы, если б вы оставались во владениях своего короля. Южное Море принадлежит Его Католическому Величеству, и мы не потерпим здесь незванных гостей.

- Я понял, - сказал Хорнблауэр.

Он догадался, что испанское правительство, узнав о проникшем в Тихий океан британском фрегате, послало в Испанскую Америку новые приказы. Испанцы во что бы то ни стало хотят сохранить монополию в Америке, ради этого они готовы даже оскорбить союзника в разгар борьбы с самым могущественным деспотом Европы. Испанцам в Мадриде за присутствием "Лидии" в Тихом океане мерещится нашествие британских торговцев, вслед за которым оскудеет приток золота и серебра, от которого испанское правительства всецело зависит, и, что самое страшное - проникновение ереси в ту часть мира, которая на протяжении веков оставалась верной Папе. Неважно, что Испанская Америка бедна, измучена болезнями и плохим управлением, что весь прочий мир страдает из-за ее закрытости в то время, как вся европейская торговля подорвана континентальной блокадой{9}.

В минутном озарении Хорнблауэр предвидел, что мир не потерпит этого безграничного эгоизма, что вскоре, при всеобщем одобрении, Испанская Америка сбросит испанское иго. Позже, если ни Испания, ни Новая Гранада не прорежут канал, кто-нибудь другой сделает это за них. Ему хотелось сказать об этом испанцу, но помешала врожденная осторожность. Как ни плохо с ним обошлись, откровенная грубость ничего ему не даст. Куда более сладкая месть - оставить свои мысли при себе.

- Очень хорошо, сударь, - сказал он. - Передайте своему начальству мои приветствия. Я не зайду ни в один порт на испанском материке. Пожалуйста, передайте Его Превосходительству мою самую горячую благодарность за проявленную им любезность и ту радость, с которой я воспринял новое свидетельство добрых отношений между правительствами, подданными которых мы имеем честь доводиться.

Испанский офицер пристально посмотрел на него, но лицо Хорнблауэра, когда тот склонился в любезном поклоне, было совершенно непроницаемо.

- А теперь, сударь, - продолжал Хорнблауэр сухо, - я должен, к своему величайшему сожалению, распрощаться с вами и пожелать вам счастливого пути. У меня много дел.

Испанцу было обидно, что его так бесцеремонно выпроваживают, но ни к чему, из того что Хорнблауэр сказал, придраться было нельзя. Оставалось только вернуть поклон и спуститься за борт. Как только он оказался в шлюпке, Хорнблауэр повернулся к Бушу.

- Пока корабль пусть остается в дрейфе, мистер Буш, - сказал он.

"Лидия" тяжело переваливалась с боку на бок. Капитан возобновил прерванную прогулку. Он расхаживал взад и вперед по шканцам, а те из офицеров и матросов, кто догадался, что в письме были дурные вести, искоса поглядывали на него. Взад и вперед, взад и вперед ходил Хорнблауэр, между платформами карронад по одну сторону и рымболтами по другую, а плывущий в нагретом воздухе перестук помп неотступно напоминал о необходимости срочно принять решение.

Прежде всего, даже прежде, чем думать о состоянии судна, надо было уяснить для себя, как обстоят дела с водой и провиантом - каждый капитан обязан позаботиться об этом в первую очередь. Шесть недель назад он заполнил кладовые и бочки, но с тех пор он лишился четверти команды. В крайнем случае, даже если чиниться придется долго, припасов хватит, чтоб дотянуть до Англии, тем более, что огибать мыс Горн с востока всегда быстрее, чем запада. К тому же теперь не надо будет таиться, значит, можно зайти на Св. Елену, Сьерра-Леоне или в Гибралтар.

Это большое облегчение. Можно посвятить все мысли судну. Чиниться надо. В таком состоянии "Лидия" не выдержит штормов у мыса Горн - она течет, как сито, временная мачта, парус под днищем. В море этого не поправить, порты закрыты. Придется поступить, как старинные буканьеры - как поступали Дрейк, Энсон и Дампир в этих же самых водах - найти укромную бухту и там кренговать судно. На материке, где испанцы освоили все пригодные для стоянки бухты, это будет непросто. Значит, нужен остров.

Жемчужные острова исключались - Хорнблауэр знал, что они обитаемы и туда часто заходят корабли из Панамы. Мало того, с люггера все еще следили за его действиями. Хорнблауэр спустился вниз и достал карту. Вот остров Койба, мимо него "Лидия" проходила вчера. Карта не сообщала ничего, кроме местоположения, но его явно надлежит обследовать первым. Хорнблауэр проложил курс и снова вышел на палубу.

- Разверните судно оверштаг, пожалуйста, мистер Буш, - сказал он.

XX

Дюйм за дюймом вползал в залив Его Британского Величества фрегат "Лидия". Тендер шел впереди, и Рейнер прилежно замерял глубину. Под последними порывами бриза, раздувавшими порванные паруса, "Лидия" с опаской двигалась по извилистому фарватеру между двух мысов. Мысы эти были скалисты и обрывисты. Один так заходил за другой, что угадать за ними залив мог лишь обостренный крайней нуждой глаз, да и то потому только, что в последнее время сполна использовал возможность изучить особенности прибрежного ландшафта Испанской Америки.

Хорнблауэр оторвал взгляд от фарватера и посмотрел на открывшуюся перед ним бухту. Ее окружали горы, но с дальней стороны берег был не очень крутой, а у кромки воды, над сочной зеленой растительностью угадывался золотистый песок. Значит, дно, какое нужно: пологое, без камней.

- Выглядит весьма подходяще, - сказал Хорнблауэр Бушу.

- Так точно, сэр. Прямо как для нас сделано.

- Можете бросать якорь. Работу начнем немедленно. В маленькой бухте у острова Койба стояла ужасная жара.

Невысокие горы заслоняли ветер и отражали солнечные лучи, фокусируя их в заливе. Только канат загромыхал в клюзе, как Хорнблауэра обдало жаром. Даже неподвижно стоя на шканцах, он сразу взмок. Он мечтал о душе и кратком отдыхе, мечтал полежать до вечерней прохлады, но такой роскоши позволить себе не мог. Время, как всегда, поджимало. Прежде, чем испанцы обнаружат укрытие, надо обеспечить его безопасность.

- Прикажите тендеру вернуться, мистер Буш,- сказал он.

На берегу было еще жарче. Хорнблауэр лично отправился на песчаный пляж, замеряя по пути глубину и изучая образцы грунта, прилипшие к салу на лоте. Это был, без сомнения, песок - здесь можно безопасно вытащить "Лидию" на берег. Он вступил в зеленые джунгли. Тут явно никто не жил, судя по отсутствию дорог в густой растительности. Высокие деревья и подлесок, лианы и ползучие побеги сплетались между собой в беззвучной борьбе за выживание. Диковинные птицы странными голосами перекликались в сумраке ветвей; в ноздри Хорнблауэру ударил запах гниющей листвы. В сопровождении потных матросов с ружьями, он пробился сквозь заросли и вышел туда, где растения уже не могли цепляться корнями за крутые скалы, в залитое солнцем устье залива. Изнемогая от жары и усталости, он вскарабкался по крутому склону. "Лидия" без движения лежала на ослепительно-синей поверхности маленькой бухты. Мыс мрачно высился с противоположной стороны. Хорнблауэр в подзорную трубу внимательно изучил его отвесные склоны.

Прежде, чем "Лидию" можно будет вытащить на берег, прежде, чем плотник и его помощники приступят к починке днища, ее надо облегчить. Прежде, чем положить ее, беззащитную, на бок, надо оградить бухту от возможного нападения. Подготовка к этому уже началась. Основали тали, и двухтонные восемнадцатифунтовки по очереди закачались в воздухе. Если все точно рассчитать и уравновесить, тендер как раз выдерживал вес одной из этих махин. Одну за другой пушки перевезли на берег, где Рейнер и Джерард с матросами уже готовились их устанавливать. Матросы в поте лица расчищали на склонах дороги и, едва покончили с этим, начали талями и тросами втаскивать пушки. За пушками последовали порох и ядра, затем - провиант и вода для гарнизона. После тридцати шести часов изматывающей работы "Лидия" полегчала на сто тонн, а вход в залив был укреплен так, что любой корабль, попытавшийся бы в него войти, оказался бы под навесным огнем двадцати пушек.

Тем временем другие матросы, как проклятые, вкалывали на берегу выше пляжа. Они вырубили часть джунглей, стащили поваленные стволы в грубый бруствер, так что получился небольшой форт. Другой отряд затащил туда бочки с солониной, мешки с мукой, запасной рангоут, пушки, ядра, бочонки с порохом. Теперь "Лидия" пустой скорлупкой качалась на легкой зыби. Матросы натянули себе парусиновые тенты от частых тропических ливней, срубили грубые деревянные хижины для офицеров - и одну для женщин.

Отдавая этот приказ, Хорнблауэр первый и единственный раз показал, что помнит о существовании леди Барбары. В горячке работы, измотанный постоянной непомерной ответственностью, он не имел ни времени, ни желания с ней беседовать. Он устал, влажная жара высосала все его силы, но он, как бы в отместку, упрямо и неоправданно принуждал себя работать все больше и больше. Дни проходили в кошмарной усталости, и минуты, проведенные с леди Барбарой, казались внезапными видениями прекрасной женщины в лихорадочном бреду больного.

Он заставлял матросов работать с рассвета и до заката под палящей жарой, и они с горьким восхищением качали ему вслед головами. Они не сетовали на усилия, которых он от них требовал, это было бы невозможно для британских матросов, руководимых человеком, который сам себя не щадит. Кроме того, они обнаружили характерную черту британских моряков - работать тем веселее, чем более необычна обстановка. Спать на песке вместо гораздо более удобных гамаков, работать на земле, а не на палубе, в густых джунглях, а не на морской шири - все это бодрило их, поднимало их дух.

Жуки-светляки в джунглях, диковинные фрукты, которые приносили им завербованные пленники с "Нативидада", даже надоедливые москиты - все их веселило. Под обрывом рядом с батареей бил родник, так что в кои-то веки матросы пили вволю. Для людей, от которых питьевую воду месяцами охранял часовой, то была роскошь неописуемая.

Вскоре на песке, подальше от пороховых бочонков, укрытых парусиной и охраняемых часовыми, разложили костры и принялись плавить смолу. Провинившихся не хватало, чтоб нащипать нужное количество пеньки. Пришлось отрядить на это часть команды. "Лидию" положили на бок, и плотник начал приводить в порядок ее днище. Пробоины заделали, разошедшиеся швы проконопатили и просмолили, утраченные листы меди заменили последними из бывших в запасе. Четыре дня бухту оглашал стук молотков, запах горячей смолы от котлов плыл над водной гладью.

Наконец плотник выразил свое удовлетворение, и Хорнблауэр, придирчиво осмотрев каждый фут корабельного днища, вынужден был с ним согласиться. "Лидию" подняли и, не загружая, отверповали к подножию уступа, на котором размещалась батарея - осадка фрегата была так мала, что его удалось подвести вплотную к откосу. Наверху, прямо над палубой "Лидии", Буш укрепил продольные брусья. После многократных мучительных попыток "Лидию" установили на якоре так, чтобы обломок бизань-мачты оказался точно под вертикальным тросом, спущенным Бушем с талей высоко наверху. Тогда выбили удерживающие обломок клинья и выдернули его из "Лидии", словно гнилой зуб.

Это было просто в сравнении с тем, что последовало дальше. Семидесятипятифутовый грота-рей надо было поднять к продольным брусьям и вертикально опустить вниз. Если б он сорвался, то исполинской стрелой пробил бы днище и наверняка потопил судно. Когда рей отвесно встал над степсом бизань-мачты, его дюйм за дюймом начали спускать, пока матросы не загнали его толстый шпор в главную палубу и дальше, сквозь кубрик, где он наконец уперся в степс на кильсоне. Оставалось укрепить его клиньями, натянуть новые ванты, и "Лидия" вновь обрела мачту, способную выдержать шторма у мыса Горн.

"Лидию" вернули на прежнюю стоянку, загрузили бочками с солониной и водой, пушками и ядрами, кроме тех, что еще охраняли вход в залив. Теперь она потяжелела и стала устойчивей, можно было поправить такелаж и заново поднять стеньги. Каждый трос основали заново, заново натянули стоячий такелаж. Наконец "Лидия" стала таким же исправным судном, каким, только что снаряженная, покидала Портсмут.

Только тогда Хорнблауэр позволил себе перевести дух и немного расслабиться. Капитан корабля, который и не корабль вовсе, а запертый в бухте беспомощный остов, не знает ни минуты душевного покоя. Еретик в подвалах инквизиции - счастливец по сравнению с ним. Его окружает зловещая суша, беспрестанно мучает сознание своей беспомощности, а по ночам будит страх перед унизительной осадой. Хорнблауэр, стоя на палубе "Лидии" и довольным взглядом скользя вверх и вниз по радующему глаз такелажу, чувствовал себя так, будто ему только что отменили смертный приговор. Стук помп, отдававшийся в его ушах последние две недели путешествия, совершенно стих, и Хорнблауэр счастливо сознавал, что корабль вполне водонепроницаем, и до самой Англии не надо планировать новых сражений.

В этот самый момент демонтировали одну из батарей, и пушки по одной перевозили в тендере. Уже сейчас на корабле было довольно орудий для бортового залпа, кораблем можно было управлять - теперь все испанцы в Тихом океане ему нипочем. Сознавать это было неимоверно приятно. Хорнблауэр увидел леди Барбару и радостно улыбнулся.

- Доброе утро, мэм, - сказал он, - надеюсь, вы довольны вашей новой каютой?

Леди Барбара улыбнулась в ответ - почти рассмеялась - столь забавный был контраст между этим приветствием и тем оскалом, которым капитан встречал ее в предыдущие дни.

- Спасибо, капитан, - сказал она. - Каюта замечательная. Ваша команда сотворила чудо - столько сделала за такое короткое время.

Безотчетно Хорнблауэр шагнул к ней, взял ее за руки и замер, улыбаясь во весь рот. Леди Барбара почувствовала: одно ее слово, и он пустится в пляс.

- Мы войдем в море еще до темноты, - упоенно сказал он.

Она не могла быть с ним горделивой, как не могла бы быть горделивой с ребенком. Она достаточно знала людей, чтоб не обижаться на его прежнее небрежение, вызванное грузом забот. По правде говоря, он даже нравился ей таким.

- Вы - замечательный моряк, - внезапно сказала она. - Сомневаюсь, что другой королевский офицер сделал бы то, что сделали вы в этом плаванье.

- Я рад, что вы так думаете, мэм, - ответил Хорнблауэр, но чары были разрушены. Ему напомнили о нем самом, и проклятая стеснительность вновь охватила его. Он неловко выпустил ее руки, и на загорелых щеках проступил легкий румянец.

- Я только исполнял мои обязанности, - пробормотал он, глядя в сторону.

- Это могут многие, - сказала леди Барбара, - но немногие - так хорошо. Англия у вас в долгу - я искренно надеюсь, что она этого не забудет.

Ее слова пробудили в мозгу Хорнблауэра мысли, уже нередко его посещавшие. Англия будет помнить только, что поединок с "Нативидадом" был ненужен. Более удачливый капитан узнал бы о союзе между Англией и Испанией прежде, чем передал бы "Нативидад" мятежникам, избежав таким образом всех последующих сложностей, трений и потерь. Бой, в котором на фрегате погибло сто человек, быть может и славен, но ненужный бой, в котором погибло сто человек, совершенно бесславен. Никто и на секунду не задумается, что причиной всему было дословное подчинение приказам и высокое профессиональное мастерство. Его осудят за его же заслуги. Жизнь вновь показалась горькой.

- Извините, мэм, - сказал он, отвернулся от нее и пошел на бак - руководить матросами, которые поднимали из тендера восемнадцатифунтовую пушку.

Леди Барбара посмотрела ему вслед.

- Дай Бог ему счастья, - мягко сказала она. - Он ненадолго стал похож на человека.

В своем вынужденном одиночестве леди Барбара быстро приобрела привычку разговаривать сама с собой, словно единственный житель необитаемого острова. Поймав себя на этом, она тут же замолчала, пошла вниз и громко обрушилась на Гебу, которая допустила какую-то пустяковую оплошность, распаковывая ее гардероб.

Дальше