Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

I

Пройдя шлюзы, конный паром двигался теперь вдоль живописных берегов Котсуолда. Хорнблауэра радовало все: и перспектива вскорости принять под командование новое судно, и незнакомые пейзажи, и необычный способ передвижения. Вдобавок непредсказуемая английская погода решила в середине декабря порадовать ясным солнечным деньком. Несмотря на холод, путешествие было чрезвычайно приятным.

- Позвольте, мэм, - сказал Хорнблауэр.

Мария - она сидела с маленьким Горацио на руках - вздохнула, недовольная, что мужу не сидится на месте, и подвинулась, пропуская его. Он поднялся, пригибаясь под низким потолком каюты первого класса, и вышел на открытую палубу парома. Встав на сундук, он оглядел непривычное судно. Оно имело футов семьдесят в длину и не более пяти в ширину - те же несуразные пропорции он видел у туземных долбленок в Вест-Индии. Осадка едва ли фут - это ясно по тому, как паром несется за скачущими галопом лошадьми со скоростью не меньше восьми узлов. Девяти миль в час, поспешно поправил себя Хорнблауэр. На речных судах скорость измеряют милями в час.

Паром шел из Глостера в Лондон по Темзе и Севернскому каналу. Трясло меньше, чем в дилижансе, и при почти такой же скорости поездка обошлась значительно дешевле - всего пенни за милю в первом классе. Хорнблауэр с Марией и ребенком были единственными пассажирами первого класса. Когда Хорнблауэр расплачивался, паромщик многозначительно скосил глаза на Мариин живот и заявил, что, по-хорошему, им бы следовало заплатить не за одного, а за двух детей. Марию эта бесцеремонность возмутила, других же пассажиров позабавила.

Хорнблауэр, стоя на сундуке, разглядывал берега: серые каменные стены, разгораживающие владенья, серые каменные дома. Судно плавно и почти бесшумно скользило под ритмичный топот конских копыт. Позади расходились волны - Хорнблауэр, обернувшись, видел, как далеко за кормой колышется прибрежный камыш. Паромщик резко забрасывал нос судна на гребень волны и удерживал его в таком положении. Ага, понятно - таким образом он преодолевает влияние турбуленции и сохраняет такую бешеную скорость. Лошадей меняли каждые полчаса, и они делали добрых девять миль в час. Два буксирных конца были привязаны к верхним оконечностям шпангоутов на носу и на корме. Один из паромщиков ехал на задней лошади форейтором, подгоняя переднюю криками и щелканьем бича. На корме сидел другой паромщик, угрюмый, с крюком вместо правой руки; левой он держал румпель и вел судно по извилистому каналу с мастерством, вызывавшим у Хорнблауэра восхищение.

Вдруг конские копыта зацокали по каменной мостовой, и Хорнблауэр лишь в последнюю секунду успел сообразить, что происходит. Лошади, не сбавляя скорости, неслись теперь под низким мостом, едва помещаясь на узком бечевнике между водой и опорой моста. Форейтор прижал голову к лошадиной гриве. Хорнблауэр едва успел соскочить с сундука и присесть. Рулевой громко рассмеялся, видя его замешательство.

- На пароме нужно поворачиваться живо, капитан, - крикнул он. - "Две дюжины кошек тому, кто последний спустится с рея! " У нас в Котсуолде такие штучки не пройдут, а вот вам бы размозжило голову, если бы вы не поторопились.

- Не позволяй ему грубить, Горацио, - послышался из каюты голос Марии. - Вели ему замолчать.

- Это не так просто, дорогая, - ответил Хорнблауэр. - Он - капитан этого судна, я - всего-навсего пассажир.

- Тогда иди сюда, чтоб он не мог тебе грубить.

- Да, дорогая, сейчас.

Хорнблауэр предпочитал сносить насмешки рулевого, лишь бы не упустить возможность посмотреть каналы, за последние тридцать лет преобразившие английскую экономику. А впереди Саппертонский туннель, чудо техники, величайшее достижение современной науки. Его непременно надо увидеть. Пусть рулевой хоть лопнет от смеха. Видимо, это старый матрос, списанный на берег из-за увечья, и ему приятно подтрунивать над флотским капитаном.

Впереди показалось серое здание шлюза. Смотритель открыл ворота. По крику форейтора лошади сбавили скорость. Судно скользнуло вперед, резко замедлившись, как только нос его спустился с гребня волны. Паром вошел в шлюз, однорукий рулевой выпрыгнул на берег, держа трос, проворно набросил его на швартовую тумбу, ловким движением почти остановил судно, и, пробежав вперед, закрепил трос на следующей тумбе.

- Киньте-ка мне этот конец, капитан, - крикнул он, и Хорнблауэр послушно бросил ему носовой швартов. Морские законы действительны и на канале - судно важнее, чем личное достоинство.

Смотритель уже закрывал ворота, а его жена открывала затвор верхних ворот. Вода с шумом ринулась в шлюз. Под ее напором с грохотом захлопнулись нижние ворота, и судно начало подниматься на прибывающей воде. В мгновение ока сменили лошадей, форейтор забрался в седло, и, пока наполнялся шлюз, успел приложиться к маленькой черной бутылочке. Рулевой отцепил тросы - Хорнблауэр принял у него носовой швартов, жена смотрителя толкнула одну створку верхних ворот, а сам смотритель, подбежавший от нижних ворот, другую. Форейтор закричал и щелкнул бичом, паром понесся вперед, рулевой прыгнул на корму - ни одна секунда не пропала даром. Без сомнения, эти каналы - чудо современности, и особенно приятно путешествовать на борту самого быстроходного из паромов - "Королевы Шарлотты". На носу "Королева Шарлотта" несла блестящее лезвие косы, гордый символ своего превосходства. Этим лезвием она перережет буксирный трос любой баржи, которая не успеет уступить ей дорогу. Полсотни крестьянок, сидящих со своими курами, утками, яйцами и маслом в каюте второго класса, едут на рынок аж за двадцать миль, твердо зная, что обернутся одним днем. Удивительно.

Шлюзы шли один за другим, и у каждого форейтор прикладывался к бутылочке, крики его становились все более хриплыми, а бич хлопал все чаще. Хорнблауэр на каждом шлюзе послушно подавал швартов, не обращая внимания на Марию, убеждавшую его этого не делать.

- Дорогая, - сказал Хорнблауэр, - это экономит нам время.

- Но это не дело, - возразила Мария. - Он же знает, что ты флотский капитан.

- Он знает это слишком хорошо, - с кривой усмешкой отвечал Хорнблауэр. - И, в конце концов, мне предстоит принимать командование.

- Как будто ты не можешь подождать! - фыркнула Мария.

Трудно объяснить Марии, что для капитана его корабль - все, и что ни часа, ни минуты не хочет он терять на пути к военному шлюпу, ожидающему его в устье Темзы. Он страстно желал увидеть "Атропу", с той смесью надежды и страха, с какой восточный жених приближается к скрытой покрывалом невесте - хотя это сравнение и не стоит упоминать при Марии.

Они достигли самых верховьев канала - врез становился все глубже и глубже, и стук копыт звонко отдавался в каменных берегах. За этим поворотом должен начаться Саппертонский туннель.

- Стой, Чарли! - заорал вдруг рулевой. В следующую секунду он бросился к кормовому буксирному концу и попытался отцепить его от шпангоута. Все смешалось. На бечевнике слышались крики, лошади ржали и били копытами. Хорнблауэр видел, как передняя лошадь, перепуганная насмерть, бросилась вверх по крутому склону: прямо впереди виднелось сводчатое устье туннеля, и лошади больше некуда было повернуть. "Королева Шарлотта" с размаху врезалась в берег. Женщины из второго класса завизжали. Какое-то время Хорнблауэру казалось, что судно опрокинется. Однако оно выровнялось и остановилось, буксирные тросы провисли, вторая лошадь, запутавшаяся в веревках, ошалело билась и, наконец, высвободилась. Рулевой выскочил на бечевник и намотал кормовой швартов на тумбу.

- Влипли, - сказал он.

С берега, откуда на паром смотрели испуганно ржавшие сменные лошади, сбежал еще один человек. Он взял под уздцы лошадей "Королевы Шарлотты". Форейтор Чарли лежал на бечевнике, лицо его было залито кровью.

- Ну-ка назад! - заорал рулевой на женщин, начавших было выползать из каюты второго класса. - Все в порядке. Назад. Только позволь им вылезти на берег, - добавил он, обращаясь к Хорнблауэру, - их труднее будет собрать, чем их же цыплят.

- Что случилось, Горацио? - спросила Мария, появляясь в дверях каюты первого класса с ребенком на руках.

- Ничего страшного, дорогая, - ответил Хорнблауэр. - Сиди спокойно. Тебе не стоит волноваться.

Он повернулся и увидел, как однорукий рулевой стальным крюком потянул Чарли за куртку, пытаясь приподнять. Голова форейтора безвольно откинулась назад, по щекам текла кровь.

- От Чарли проку не будет, - объявил рулевой, отпуская форейтора. Тот упал. Подходя, Хорнблауэр с трех футов почуял, что из окровавленного рта разит джином. Наполовину оглушен, наполовину пьян. Точнее сказать, и то и другое больше чем наполовину.

- А нам пропихиваться через туннель, - сказал рулевой. - Кто там в сторожке?

- Никого, - ответил конюх. - Все грузовые суда прошли рано утром.

Рулевой присвистнул.

- Придется вам отправляться с нами, - сказал он.

- Вот уж нет. У меня здесь шестнадцать лошадей - восемнадцать с этими двумя. Не могу же я их бросить.

Рулевой выругался, удивив даже Хорнблауэра, слышавшего в своей жизни немало крепких выражений.

- Что значит "пропихиваться" через туннель? - спросил Хорнблауэр.

Рулевой указал крюком на черное сводчатое устье.

- Сами понимаете, капитан, бечевника в туннеле нет, - сказал он. - Так что мы оставляем лошадей тут и проталкиваемся ногами. Мы кладем на нос пару "крыльев" - что-то вроде крамбол. Чарли ложится на одно крыло, я - на другое, головами внутрь, а ногами упираемся в стенки туннеля. Мы вроде как идем ногами по стене, и судно движется, а на южном конце мы опять берем лошадей.

- Ясно, - сказал Хорнблауэр.

- Сейчас я окачу эту сволочь водичкой, - сказал рулевой. - Может очухается.

- Может, - согласился Хорнблауэр. Но вода не произвела ни малейшего действия на Чарли - у того явно было сотрясение мозга. Рулевой снова выругался.

- За вами идет еще одно торговое судно, - сказал конюх. - Здесь оно будет через пару часов. В ответ рулевой разразился потоком брани.

- Нам нужно засветло пойти запруды на Темзе, - сказал он. - Два часа? Если мы отправимся сейчас, мы только-только успеем до темноты.

Он посмотрел на врез канала, на устье туннеля, на болтающих женщин и нескольких дряхлых стариков.

- Мы опоздаем на двенадцать часов, - мрачно заключил он.

"Я на день позже приму командование", - подумал Хорнблауэр.

- Черт возьми, - сказал он. - Я помогу вам пропихаться.

- Спасибо, сэр, - ответил рулевой, подчеркнуто сменив панибратское "капитан" на уважительное "сэр". - Думаете, справитесь?

- Думаю, да, - сказал Хорнблауэр.

- Тогда давайте приладим крылья, - решился рулевой. То были маленькие навесы, отходившие с обеих сторон носа.

- Горацио, - спросила Мария, - что ты там задумал?

Именно это Мария должна была спросить. Хорнблауэр подмывало ответить словами, слышанными им когда-то на "Славе" - "страуса дою" - но он сдержался.

- Помогаю паромщику, дорогая, - спокойно ответил он.

- Ты совсем не думаешь о своем достоинстве, - сказала Мария. Хорнблауэр был женат давно и твердо для себя уяснил: надо выслушать жену и сделать то, что считаешь нужным. Приладив "крылья", они с рулевым и помогавший с берега конюх подтолкнули судно, и оно заскользило к устью туннеля.

- Толкайте, - сказал рулевой, забираясь на левое крыло. Ясно, что легче сохранять небольшую скорость, чем двигаться толчками. Хорнблауэр поспешно устроился на правом крыле. Судно медленно вползало в туннель. Хорнблауэр почувствовал ногами кирпичную облицовку. Упираясь в стену и как бы идя по ней, он толкал судно вперед.

- Крепитесь, сэр, - сказал рулевой - его голова была совсем рядом с головой Хорнблауэра. - Впереди две мили.

Двухмильный туннель, прорубленный в скальных породах Котсуолда! Не зря его называют чудом эпохи. Римляне со всеми их акведуками ничего подобного не построили. Дальше и дальше продвигалось судно вглубь туннеля, темнота сгущалась и стала наконец совершенно непроницаемой - сколько Хорнблауэр ни напрягал глаза, он ничего не мог различить. При входе в туннель женщины принялись болтать, смеяться и кричать, чтоб услышать отраженное от стен эхо.

- Курицы несчастные, - процедил сквозь зубы рулевой.

Теперь все, подавленные темнотой, смолкли - все, кроме Марии.

- Надеюсь, ты не забыл, что на тебе хороший костюм, Горацио, - сказала она.

- Да, дорогая, - ответил Хорнблауэр, радуясь, что она его не видит.

Делом он занимался малодостойным и отнюдь не приятным. Уже через несколько минут он почувствовал, что навес под ним очень жесткий. Потом заболели ноги. Он попытался изменить положение, и тут же понял, что делать это надо осторожно, иначе нарушается плавное движение судна. Рулевой сердито заворчал, поскольку Хорнблауэр не толкнул вовремя правой ногой и паром немного замедлился.

- Толкайте, сэр, - повторил он. Так они и двигались в гипнотическом кошмаре. В кромешной тьме не слышалось ни звука - при такой скорости "Королева Шарлотта" совсем не поднимала волн. Хорнблауэр толкал и толкал. Ноги его ныли. Сквозь подметки башмаков он чувствовал, что кирпич кончился - его ноги упирались в голую скалу, грубо обработанную кирками проходчиков. Это еще усложняло дело.

Он услышал вдалеке негромкий звук, какое-то слабое бормотание, и понял, что уже довольно давно, неосознанно, слушает его. Звук усиливался и постепенно перешел в громкий рев. Хорнблауэр не знал, что это, но, поскольку рулевой явно не волновался, решил не спрашивать.

- Подождите-ка, сэр, - сказал рулевой, и Хорнблауэр, не зная, что думать, перестал толкать. Рулевой, по-прежнему ничего не говоря, завозился рядом. Потом он накрыл их обоих брезентом, так что снаружи остались только ноги. Под брезентом было не темнее, чем снаружи, но очень душно.

- Давайте дальше, сэр, - сказал рулевой, и Хорнблауэр послушно уперся в стену.

Под брезентом непонятный рев казался глуше. Струйка воды громко застучала по брезенту, потом другая, и тут Хорнблауэр понял.

- Вот и он, - сказал рулевой.

Сквозь потолок туннеля пробивался подземный ручей и с ревом низвергался вниз. С оглушительным ревом водопад обрушился на судно, грохоча по крышам кают. Крики женщин потонули в шуме. Давление воды прижимало брезент. Затем поток ослаб, сменился маленькими струйками, и, наконец, остался позади.

- Там впереди только один такой, - раздался в душной темноте голос рулевого. - После сухого лета лучше.

- Ты не промок, Горацио? - спросила Мария.

- Нет, дорогая, - отозвался Хорнблауэр. Простой ответ произвел желаемое действие, не давая повода к дальнейшему разговору. Ноги у Хорнблауэра, естественно, промокли, но после одиннадцати лет в море это было ему не в новинку - больше беспокоила усталость. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем по брезенту вновь застучала вода, и рулевой объявил: "Вот и он". Судно проползло под водопадом, и рулевой, со вздохом облегчения, стянул брезент. Хорнблауэр, изогнув шею, увидел что-то далеко впереди. Глаза его давно привыкли к темноте, и в этой-то темноте, невероятно далеко виднелось что-то крохотное, не больше песчинки. Это был дальний конец туннеля. С новой силой Хорнблауэр принялся толкать ногами. Устье приближалось, из песчинки оно превратилось в горошину, приняло полукруглую форму и продолжалорасти. Стало светлее. Наконец Хорнблауэр различил темную поверхность воды, неровности на своде туннеля. Вновь пошла кирпичная облицовка, двигаться стало легче.

- Шабаш, - сказал рулевой, толкнувшись в последний раз.

Хорнблауэр все не мог поверить, что не нужно больше толкать ногами, что они вышли на свет, что на них не обрушатся больше подземные речки не придется опять задыхаться под брезентом. Судно медленно выскользнуло из устья туннеля, и, хотя солнце светило по-зимнему неярко, Хорнблауэр на какое-то время ослеп. Пассажиры громко заговорили - голоса их звучали как грохот воды по брезенту. Хорнблауэр сел и, моргая, огляделся. На бечевнике стоял человек с двумя лошадьми, он поймал брошенный рулевым конец, и вместе они пришвартовали паром к берегу. Здесь сходили многие пассажирки, они начали выбираться наружу со своими кульками и курами. Другие ждали на берегу, готовясь сесть на судно.

- Горацио, - сказала Мария, выходя из каюты первого класса. Маленький Горацио проснулся и тихо ныл.

- Да, дорогая?

Хорнблауэр понял, что Мария заметила беспорядок в его одежде. Он понял, что сейчас она начнет журить его, чистить, опекать с той же материнской заботой, с какой опекает его сына. Только этого ему сейчас не хватало.

- Минуточку, дорогая, с твоего позволения, - сказал он и, неловко ступив на бечевник, присоединился к беседе рулевого и конюха.

- Здесь никого нет, - говорил последний. - И, поверьте мне, до Оксфорда вы никого не найдете.

Рулевой ответил примерно тем же, что и предыдущему конюху.

- Ничего не поделаешь, - философски заметил конюх. - Придется вам ждать грузовое судно.

- Некому править лошадьми? - спросил Хорнблауэр.

- Некому, сэр, - ответил рулевой, и, поколебавшись, спросил: - Ведь вы, небось, не согласитесь править парой лошадок?

- Нет, - поспешно отвечал Хорнблауэр. Вопрос захватил его врасплох. Мысль, что придется, подобно несчастному Чарли, править двумя лошадьми, его испугала, и он не успел этого скрыть. И тут же он понял, как восстановить свое достоинство и одновременно вырваться из-под Марииной опеки: - Но я возьму руль.

- Конечно, сэр, - отвечал рулевой. - Не впервой вам. А с коняшками я управлюсь. Плевать, что у меня эта штуковина железная.

Он посмотрел на стальной крюк, заменявший отсутствующую руку.

- Очень хорошо, - сказал Хорнблауэр.

- Я так благодарен вам, сэр, - сказал рулевой, и в подтверждение своей искренности прибавил несколько непечатных слов. - У меня на это плаванье контракт - два ящика чая, первый китайский урожай. Вы спасли мне несколько фунтов, сэр, и мое доброе имя. Я вам благодарен, как...

И он добавил еще несколько ругательств, долженствующих засвидетельствовать его искренность.

- Хорошо, - сказал Хорнблауэр, - чем раньше мы тронемся, тем раньше будем на месте. Как вас зовут?

- Дженкинс, сэр. Том Дженкинс, рулевой - теперь форейтор. - Он потянул себя за вихор. - Грот-марсовый на "Превосходном", капитан Китс, сэр.

- Очень хорошо, Дженкинс. Тронулись.

Конюх принялся запрягать. Пока Дженкинс разматывал носовой швартов, Хорнблауэр отвязал кормовой и стоял наготове, оставив на тумбе лишь один оборот. Дженкинс неуклюже взобрался в седло и намотал поводья на крюк.

- Горацио! - воскликнула Мария. - О чем ты думаешь?!

- Я думаю, как нам быстрее добраться до Лондона, дорогая, - ответил Хорнблауэр. Тут щелкнул бич, и буксирные тросы натянулись.

Хорнблауэру пришлось с тросом в руке прыгать на корму и хвататься за румпель. Если Мария и продолжала ворчать, он уже ее не слышал. Удивительно, как быстро "Королева Шарлотта" набирает скорость. Лошади перешли на рысь, под носом парома запенился бурун. Теперь лошади скакали легким галопом, и скорость казалась просто фантастической. Разгоряченному воображению Хорнблауэра чудилось, будто теперь, когда он стоит у руля, судно мчится гораздо быстрее, чем прежде, когда он был всего лишь беззаботным пассажиром. Берега проносились мимо. К счастью, в верховьях глубоко врезанный канал шел поначалу почти прямо. Два буксирных конца, привязанные к носу и к корме, удерживали паром параллельно берегу. Хорнблауэру, с его математическим складом ума, нравилось это разумное приложение сил, однако, осторожно двинув румпель, он почувствовал, что ощущение несколько необычное. Он с тревогой глядел на приближающийся поворот, поминутно переводил взгляд с одного берега на другой, желая убедиться, что держится середины канала. А почти сразу за поворотом мост - еще один чертов мост, построенный для экономии. Бечевник исчезал под аркой, и середину быстро суживающегося канала трудно было различить. Мария явно что-то говорила, маленький Горацио отчаянно вопил, но Хорнблауэру было не до них. Он повернул руль и вписался в поворот. Копыта передней лошади уже стучали по брусчатке. Господи! Он взял слишком круто. Дернул в другую сторону. Опять слишком круто! Повернул румпель обратно и выровнял судно, как раз в ту минуту, когда оно уже входило в узкое место. Паром развернулся, даже быстрее, чем нужно - корма с грохотом ударилась о кирпичную облицовку канала. Однако вдоль борта были положены толстые канаты - очевидно, именно на такой случай - и они смягчили удар. Пассажиры даже не попадали со скамеек, а вот Хорнблауэр, согнувшийся под аркой моста, чуть не полетел лицом вниз. Думать некогда. Маленький Горацио, видимо, шлепнулся на палубу при ударе и теперь вопил громче прежнего, но и об этом думать некогда - канал снова изгибается. Щелк, щелк, щелк, щелк - это Дженкинс хлопает бичом, подгоняя лошадей - неужели ему все еще мало? Из-за поворота появился встречный паром. Он двигался неторопливо, влекомый одной лишь лошадью. Хорнблауэр понял, что Дженкинс четырежды щелкнул бичом, подавая сигнал, чтоб их пропустили. Оставалось надеяться, что владелец баржи подчинится сигналу. Тот сидел на лошади и, приблизившись к "Королеве Шарлотте", резко натянув поводья, свернул с бечевника. Его жена круто повернула руль, и баржа по инерции вильнула к водорослям противоположного берега. Канат, тянущийся от лошади к барже, провис на бечевнике до земли, остальная его часть довольно глубоко погрузилась в воду. Лошади Дженкинса проскакали над канатом, Хорнблауэр направил паром в узкий промежуток между баржей и бечевником. Он догадывался, что у берега мелко, и что хозяйка баржи, полагаясь на опыт рулевого, оставила ему минимум свободного места. Нужно пройти почти вплотную к барже. Хорнблауэр был близок к панике.

Право руля - одерживай. Лево руля - одерживай. Он командовал себе, как командовал бы рулевому на своей шлюпке, однако в его смятенном мозгу вспышкой пронеслось: он не может полагаться на свои неуклюжие руки так, как полагался бы на опытного рулевого. Паром вошел в промежуток между баржей и берегом. Корма все еще поворачивалась, и Хорнблауэр в последний момент повернул руль, выравнивая ее. Баржа пронеслась мимо - женщина крикнула что-то, приветствуя Хорнблауэра, и осеклась на полуслове увидев за рулем "Королевы Шарлотты" незнакомца. До Хорнблауэра доносился звук ее голоса, но слов он не разобрал - ему некогда было вникать.

Баржа осталась позади, и Хорнблауэр перевел дыхание. Теперь он улыбался - все хорошо в этом лучшем из миров, хорошо вести паром на скорости девять миль в час по каналу Северн. Но Дженкинс снова кричал - они приближались к шлюзу. Дженкинс замедлил скорость. Шлюзовые ворота были открыты, смотритель стоял наготове. Хорнблауэр направил паром в шлюз. Задача облегчалась тем, что скорость "Королевы Шарлотты" резко упала, как только впереди нее прошла поднятая ее же носом волна. Хорнблауэр схватил кормовой швартов и спрыгнул на берег. Чудом не упал. Швартовая тумба в десяти футах впереди - он добежал до нее, накинул петлю и затянул. Теоретически надо было бы почти остановить паром, дать ему войти в шлюз и остановить окончательно у следующей тумбы, но трудно было ожидать от Хорнблауэра, что это удастся ему с первой попытки. Он позволил тросу скользить сквозь руки, а потом потянул, но слишком резко. Трос и тумба заскрипели, "Королева Шарлотта" развернулась, ударилась о противоположный берег и застряла на полпути в шлюз. Подбежала жена смотрителя, наклонилась, выровняла нос судна, ухватила носовой швартов, перекинула его через крепкое плечо, и протащила судно последние десять ярдов. Минуты две были потеряны зря. Мало того. Паром миновал уже верховья, этот шлюз был спускной, а Хорнблауэр оказался начисто к этому не подготовлен. Совершенно неожиданно для него "Королева Шарлотта" резко ухнула вниз - это открыли передние ворота. Вода стала быстро убывать, и Хорнблауэр еле-еле успел вытравить кормовой швартов, не то судно зависло бы на нем.

- Эге, приятель, плоховато ты управляешься с паромом, - сказала жена смотрителя. У Хорнблауэра уши вспыхнули от стыда. Он сдал экзамены по навигации и судовождению, он часто вел в непогоду огромный линейный корабль. И весь его опыт почти бесполезен в Глостершире - или, может быть, это уже Оксфордшир. В любом случае, вода спустилась, ворота открыты, буксирные концы натянулись. Хорнблауэру пришлось поспешно перепрыгнуть шесть футов, отделяющих его от кормы, не забыв прихватить кормовой швартов. Ему это удалось, хотя и без особого изящества, и он услышал за спиной искренний смех смотрительши. Она что-то говорила, но он уже не слушал - надо было хвататься за румпель править под приближающийся мост. А он-то, платя за проезд воображал себе беспечную жизнь паромщиков!

О, небо и земля! Мария пробралась через каюту второго класса и теперь стояла рядом.

- Почему ты позволяешь этим людям грубить? - вопрошала она. - Почему не сказал им, кто ты?

- Дорогая... - начал Хорнблауэр и замолк. Если Мария не понимает, как глупо капитану не справиться с каким-то паромом, то убеждать ее бессмысленно. Кроме того, ему некогда пререкаться.

- И вообще, все это ни к чему, дорогой, - продолжала Мария. - Зачем тебе так унижаться? Зачем вся эта спешка?

Хорнблауэр обогнул изгиб и поздравил себя с тем, что уже неплохо управляется с румпелем.

- Почему ты не отвечаешь? - говорила Мария. - Обед ждет, а маленький Горацио...

Ее голос звучал голосом совести - собственно этим он и был.

- Мария! - рявкнул Хорнблауэр. - Марш в каюту! В каюту, я говорю! Вернись в каюту.

- Но, дорогой!..

- В каюту!

Хорнблауэр уже орал - приближалась еще одна баржа, и ему некогда было деликатничать.

- Какой ты жестокий, - сказала Мария. - Ты забываешь, что я...

Жестокий, возможно, но занятый, это точно. Хорнблауэр повернул руль, Мария поднесла платок к глазам и метнулась - насколько может метнуться женщина на сносях - обратно в каюту второго класса. "Королева Шарлотта" ловко проскользнула между баржей и берегом. У Хорнблауэра даже осталось время взмахом руки ответить на приветствие хозяйки баржи. Он даже успел пожалеть о том, как обошелся с Марией, но лишь на минуту. Надо было вести паром.

II

Было еще довольно светло, когда они вошли в долину Темзы, и Хорнблауэр, глядя направо, видел, как бежит рядом небольшая еще речушка - собственно, не такая уж небольшая, поскольку стояла зима и уровень воды был довольно высок. С каждым поворотом и с каждым шлюзом канал все ближе подходил к реке. Наконец паром достиг Инглешома. Впереди виднелась колокольня Лечлейдской церкви. Здесь канал соединялся с рекой. У последнего шлюза Дженкинс остановил лошадей и подошел к Хорнблауэру.

- Теперь нам предстоит пройти три запруды на реке, - сказал он.

Хорнблауэр не имел ни малейшего представления, на что они похожи, и хотел бы узнать, прежде чем придется их "проходить", но и невежество выказывать не хотелось. У Дженкинса хватило такта понять эти затруднения, во всяком случае, он объяснил.

- Это плотины на реке, сэр, - сказал он, - зимой вода высокая, и затворы со стороны бечевника постоянно держат открытыми. Там водопад футов пять-шесть.

- Пять-шесть? - в изумлении повторил Хорнблауэр.

- Да, сэр. Около того. Но это не настоящий водопад, если вы меня понимаете, сэр. Просто порог.

- И мы должны его пройти?

- Да, сэр. Это довольно легко - наверху, по крайней мере.

- А внизу?

- Внизу, ясное дело, водоворот, сэр. Но если вы будете держать руль прямо, коняшки вас вытянут.

- Я буду держать руль прямо, - сказал Хорнблауэр.

- Конечно, сэр.

- Но за каким дьяволом там эти запруды?

- Они поддерживают уровень воды для мельниц и для навигации, сэр.

- Почему же тогда не сделали шлюзов?

Дженкинс развел руками.

- Не знаю, сэр. Ниже Оксфорда уже шлюзы. С этими запрудами одна морока. Иной раз, чтоб втащить на них старушку "Шарлотту", приходилось запрягать аж по шесть лошадей.

Хорнблауэр, обдумывая тему запруд, не дошел еще до вопроса, как паром преодолевает их на обратном пути - ему было немного неприятно, что он не спросил об этом сам. Он с мудрым видом кивнул.

- Понятно, - сказал он. - Ну хорошо, сейчас нас это не касается.

- Да, сэр, - сказал Дженкинс. Он указал вперед. - Первая запруда в полумиле за Лечлейдским мостом. В ней отверстие с левой стороны. Вы его не пропустите.

Хорнблауэр горячо надеялся, что это так и будет. Он занял свое место на корме, схватился за руль в твердой решимостью скрыть сомнения и помахал смотрителю шлюза - он приноровился править паромом, и, даже проходя ворота, мог отвлекаться на пустяки.

Они вылетели на поверхность реки - течение было довольно сильное, и Хорнблауэр приметил водоворот у выхода из шлюза, но лошади скакали быстро, и паром легко его проскочил.

Впереди Лечлейдский мост, а в полумиле за ним, по словам Дженкинса, запруда. Несмотря на холод, ладони Хорнблауэра, сжимавшие руль, вспотели. Ему стало совершенно ясно, что проходить запруду, не имея ни малейшего опыта - чистая авантюра. Он предпочел бы не испытывать судьбу, но вынужден был править под арку моста - лошади заплескали по воде, доходившей им до бабок - а потом уже поздно было идти на попятный. Поперек реки темнела полоска запруды, с левой стороны отчетливо различалось отверстие. Поверхность реки за плотиной была скрыта от глаз. Вода стремительно неслась в отверстие, туда же устремлялся плывущий по реке сор, словно публика к единственному выходу из театра. Хорнблауэр направил судно к середине отверстия. От волнения у него перехватило дыхание. Он почувствовал, как накренилось судно - нос пошел вниз, корма вверх. Теперь они летели вниз, вниз. Там, где кончался порог, вода с обеих сторон закручивалась в водоворот, но судно по инерции двигалось быстро, и потому хорошо слушалось руля. Хорнблауэр почувствовал мгновенное искушение просчитать математическую сторону дела, но у него не было на это ни времени, ни по-настоящему сильного желания. Нос судна рассек водоворот, поднимая фонтан брызг: паром закачался, но буксирные тросы вновь повлекли его вперед. Две секунды напряженной работы рулем, и вот они уже миновали водоворот. Паром заскользил по блестящей, покрытой клочьями пены, но ровной воде, и Хорнблауэр громко рассмеялся. Все это было просто, но так захватывающе, что он позабыл осудить себя за прежние сомнения. Дженкинс обернулся в седле и помахал в ответ.

- Горацио, ты должен пообедать! - крикнула Мария. - Ты оставил меня одну на весь день.

- Мы скоро будем в Оксфорде, дорогая, - ответил Хорнблауэр. Он старался не подать виду, что напрочь позабыл о существовании жены и ребенка.

- Горацио!..

- Совсем скоро, дорогая, - сказал Хорнблауэр.

Зимний вечер сгущался над пашней и лугом, над остриженными ивами, стоящими по колено в воде, над одинокими сельскими домиками и сараями. Хорнблауэру хотелось, чтоб это никогда не кончалось. Это было счастье. Бурная радость сменилась умиротворением, как гладкая поверхность воды сменила водоворот. Вскоре он вернется в иную жизнь, вновь окунется в мир войны и жестокости - мир, который он оставил в устье Северна и вновь встретит в устье Темзы. Как символично, что именно здесь, в сердце Англии, на середине своего пути, он на мгновение достиг вершины счастья. Неужели и коровы на лугу, и бегущие меж деревьев ручейки - тоже кусочек его счастья? Возможно, но не обязательно. Счастье исходило из него самого, и зависело от еще более неуловимых причин. Хорнблауэр как божественную поэзию впитывал вечерний воздух. Тут он заметил, что Дженкинс, обернувшись, указывает вперед бичом. Момент ушел.

Дженкинс указывал на следующую запруду. Нисколько не волнуясь, Хорнблауэр взял курс на нее, провел паром в отверстие, почувствовал, как накренилось судно, как убыстрилось его движение, блаженно оскалился, летя вниз, достиг водоворота и провел судно через него без малейших колебаний. Дальше, дальше в сгущающейся темноте. Мосты; еще плотина - к радости Хорнблауэра, последняя (Дженкинс не зря говорил, что проходить их надо засветло) - деревни, церкви. Совсем стемнело, он замерз и устал. Мария опять вышла на корму, и он поговорил с ней сочувственно, даже посетовал, что до Оксфорда так далеко. Дженкинс зажег фонари - один на хомуте передней лошади, другой на задней луке седла, в котором ехал сам. Хорнблауэр с кормы "Королевы Шарлотты" видел, как пляшут на бечевнике огоньки - они указывали ему повороты, и все же судно дважды задевало прибрежный камыш. Оба раза у Хорнблауэра екало сердце. Было совсем темно, когда судно вдруг замедлилось, буксирные тросы провисли. По тихому окрику Дженкинса Хорнблауэр направил паром к освещенному фонарями причалу. Умелые руки подхватили концы и пришвартовали судно. Пассажиры хлынули на причал.

- Капитан... сэр? - сказал Дженкинс.

Сейчас он произнес слово "капитан" совсем не так, как при первом знакомстве. Тогда оно звучало панибратски, теперь он обращался, как матрос к своему капитану.

- Да? - сказал Хорнблауэр.

- Это Оксфорд, сэр, здесь смена.

В дрожащем свете фонарей Хорнблауэр увидел двух людей, на которых указывал Дженкинс.

- Значит, теперь я могу пообедать? - спросил он с легкой иронией.

- Да, сэр, прошу простить, что из-за меня вам пришлось так долго оставаться без обеда. Сэр, я у вас в долгу. Сэр...

- Все в порядке, Дженкинс, - сказал Хорнблауэр поспешно. - У меня были свои причины торопиться в Лондон.

- Спасибо, сэр, и...

- Далеко отсюда до Лондона?

- Сто миль до Брентфорда, сэр, по реке. Вы успеете туда к рассвету. Как будет прилив, Джим?

- В самом начале, - сказал сменщик. - Там вы сможете нанять лодку и через час будете на ступенях Уайт-холла, сэр.

- Спасибо, - сказал Хорнблауэр. - Тогда я прощаюсь с вами, Дженкинс.

- До свидания, сэр, и спасибо вам, вы настоящий джентльмен.

Мария стояла на носу парома, и даже в темноте Хорнблауэр чувствовал, что она его не одобряет. Однако когда она заговорила, по ее словам это было незаметно.

- Я раздобыла тебе горячий ужин, Горацио, - сказала она.

- Отлично, клянусь Богом! - воскликнул Хорнблауэр. На причале девушки и мальчишки продавали путешественникам еду. Внимание Хорнблауэра привлек крепкий паренек с тележкой, на которой лежал бочонок, очевидно с пивом. Хорнблауэр ощутил, что пить хочет гораздо сильнее, чем есть.

- Вот чего мне надо, - сказал он. - Дай-ка мне кварту.

- У меня только пинты, сэр, - ответил парень.

- Тогда две пинты, бестолочь.

Хорнблауэр, не переводя дыхания, осушил деревянную кружку и принялся за вторую. Тут он вспомнил про свои манеры. Ему так хотелось пить, что он совсем о них позабыл.

- Хочешь пива, дорогая? - спросил он Марию.

- Наверно, я не отказалась бы от пол-пинты, - ответила Мария. Хорнблауэр мог бы заранее угадать, что Мария сочтет уместным для леди пить пиво пол-пинтами.

- У меня только пинты, сэр, - упрямо повторил паренек.

- Хорошо, дай леди пинту, а я допью, - сказал Хорнблауэр. Он почти опорожнил вторую кружку.

- Все на борт! - закричал новый рулевой. - Все на борт!

- С вас шиллинг, сэр, - сказал парень.

- Восемь пенсов за кварту пива! - возмутилась Мария.

- Недорого, - сказал Хорнблауэр. - На, держи! С беспечной веселостью он дал мальчику полкроны, и тот, прежде чем сунуть монету в карман, радостно подкинул ее в воздух. Хорнблауэр взял из рук Марии кружку, опорожнил ее и отдал мальчику.

- Все на борт!

Хорнблауэр шагнул на паром и аккуратно помог спуститься Марии. Неожиданно для себя он обнаружил, что на борту "Королевы Шарлотты" появилось еще несколько пассажиров первого класса. Двое или трое мужчин и шесть женщин сидели в освещенной лампой каюте, маленький Горацио спал в уголке. Мария смутилась - она хотела поговорить о семейных делах, но стеснялась посторонних. Она зашептала, указывая на сидящих с каменными лицами незнакомцев, давая понять, что если б не они, сказала бы куда больше.

- Ты дал этому мальчику два шиллинга шесть пенсов, дорогой, - говорила она. - Зачем?

- Это было чистое безумие, дорогая, - легкомысленно ответил Хорнблауэр. Он был очень близок к правде.

Мария вздохнула, глядя на своего необъяснимого мужа, который сначала швыряется деньгами, а затем во всеуслышание заявляет, что безумен.

- А вот и ужин, - сказала она. - Я его купила, пока ты разговаривал с этими людьми. Надеюсь, он еще горячий. Ты весь день ничего не ел, а хлеб и мясо, которые я взяла с собой, уже наверняка зачерствели.

- Я готов съесть все, что у тебя есть, и даже больше, - сказал Хорнблауэр. Если не считать кварты с лишком пива, желудок его был совершенно пуст.

Мария указала на деревянные тарелки, стоящие на скамейке рядом с маленьким Горацио.

- Ложки и вилки я достала наши, - объяснила она. - А тарелки мы оставим на пароме.

- Отлично, - сказал Хорнблауэр.

На каждой тарелке лежало по две колбаски и гороховый пудинг. От пудинга еще шел пар. Хорнблауэр сел, поставил тарелку на колени и принялся за еду. Колбаски, естественно, оказались говяжьи, если вообще не бараньи или даже козьи или конские, и сделаны были, похоже, из одних хрящей. Хорнблауэр искоса взглянул на Марию, с явным удовольствием поглощавшую свою порцию. За сегодняшний день он доставил ей столько огорчений и просто не мог огорчить ее еще раз, иначе он просто выбросил бы колбаски за борт, может, рыбы с ними справятся. Но раз это невозможно, он мужественно попытался их съесть. К тому времени, как он принялся за вторую колбаску, стало ясно, что это уже свыше его сил. Левой рукой он вытащил носовой платок.

- Сейчас мы будем проходить первый шлюз, - сказал он Марии, правой рукой указывая в окно. Мария выглянула, Хорнблауэр схватил колбаску носовым платком и сунул в карман. Он поймал взгляд пожилого джентльмена напротив. Тот был одет в пальто, закутан шарфом, шляпу низко надвинул на глаза и из-под бровей неодобрительно следил за каждым движением Хорнблауэра. Видя, как недоброжелательное любопытство сменилось на лице пожилого джентльмена полным изумлением, Хорнблауэр подмигнул ему - не заговорщицки, нет, он и не пытался сделать вид, будто каждый день набивает карманы жирными горячими колбасками. Он просто хотел отбить у пожилого джентльмена охоту обсуждать или даже обдумывать это из ряда вон выходящее деяние. После этого Хорнблауэр принялся доканчивать гороховый пудинг.

- Ты так быстро ешь, - сказала Мария. - Ты испортишь себе желудок.

Сама она отчаянно сражалась со своими колбасками.

- Я так голоден, что съел бы лошадь, - объявил Хорнблауэр. - Сейчас я примусь за обед, независимо от того, черствый он или нет.

- Я очень рада, - сказала Мария. - Дай я...

- Нет, дорогая. Сиди спокойно. Я сам о себе позабочусь. Хорнблауэр достал сверток.

- Превосходно, - сказал он с набитым ртом. Он всячески старался загладить свою вину. Чем больше он съест, чем больший проявит аппетит, тем ей будет приятнее. Даже такой пустяк, что он сам достал себе еду, порадовал ее сверх всякой меры. Так легко сделать ее счастливой; так легко обидеть.

- Мне очень жаль, что мы сегодня мало общались, дорогая, - сказал он. - Я чувствую, как много потерял. Но если б я не помог вести судно, мы бы до сих пор сидели перед Саппертонским туннелем.

- Да, дорогой, - сказала Мария.

- Я так хотел, чтобы мы вместе любовались красотами природы, - сказал Хорнблауэр, внутренне содрогаясь от собственного лицемерия. - Надеюсь, тебе и отсюда было хорошо видно.

- Видно, но с тобой мне было бы куда интереснее, - ответила Мария, бесконечно растроганная его вниманием. Она обвела взглядом сидящих в каюте женщин, надеясь прочесть в их глазах зависть.

- Малыш хорошо себя вел? - спросил Хорнблауэр. - Он съел свою кашку?

- Всю, - гордо отвечала Мария, глядя на спящего ребенка. - Он иногда начинал капризничать, но сейчас спит как ангел.

- Будь он года на два постарше, - сказал Хорнблауэр - как бы ему было интересно! Он бы помогал с тросами, и я поучил бы его, как держать руль.

Говоря это, Хорнблауэр не лицемерил.

- Он и сейчас всем интересовался, - сказала Мария.

- А как его сестренка? - спросил Хорнблауэр. - Хорошо себя вела?

- Горацио! - Мария была немного шокирована.

- Надеюсь, дорогая, она не безобразничала? - сказал Хорнблауэр, улыбаясь ее смущению.

- Нет, конечно, - согласилась Мария. Паром проскользнул в шлюз. Хорнблауэр услышал сзади скрип закрываемых ворот.

- Ты явно не справляешься с колбасками, дорогая, - сказал он. - Давай я их выкину, а ты поешь лучше хлеба с мясом, оно действительно очень вкусное.

- Но, дорогой...

- Я настаиваю.

Он взял обе тарелки и вышел в темноту. В одну секунду он ополоснул обе тарелки за бортом, в следующую - выкинул колбаску из кармана. С мокрыми тарелками он вернулся к Марии - она была одновременно восхищена и сконфужена, что ее муж снизошел до столь низменного занятия.

- Темно, ничего не увидишь, - сказал он (паром уже вышел из шлюза). - Мария, дорогая, когда ты поужинаешь, я постараюсь устроить тебя на ночь как можно удобнее.

Он склонился над спящим ребенком, Мария убирала остатки ужина.

- Ну, дорогая.

- Не надо, Горацио. Пожалуйста, Горацио. Я тебя прошу...

- Ночью шляпка тебе ни к чему. Сними ее. На скамейке хватит для тебя места. Ноги положи сюда. И туфли ни к чему. Молчи, пожалуйста. Теперь надо придумать подушку. Подойдет этот мешок. Так удобно? Укройся плащом, тебе будет теплее. Ну вот, спи спокойно, дорогая.

Хорнблауэр действовал ласково, но настойчиво, не давая Марии возражать. Она пролежала целых две минуты, прежде чем открыла глаза и спросила мужа, как же устроится он сам.

- Мне будет очень удобно, дорогая, я ведь старый путешественник. Закрой глаза и спи, дорогая.

Хорнблауэру было вовсе не удобно, хотя он помнил и худшие ночи, в открытых шлюпках, например. Поскольку Мария с мальчиком занимали почти всю скамейку, ему пришлось сидеть, как и всем остальным пассажирам. В тесной каюте было душно от чадящей лампы и дыхания нескольких человек. Ноги у Хорнблауэра затекли, поясница болела, сидеть не шевелясь было тесно и неудобно. Но в конце концов это всего лишь одна ночь. Он сунул руки в карманы. Паром щел вниз по реке сквозь темноту, останавливался в шлюзах, мягко стукался о стенки и вновь трогался в путь. Реку между Оксфордом и Лондоном Хорнблауэр совсем не знал, и потому не догадывался, где он сейчас. Но они идут вниз по реке, приближаются к его новому кораблю.

Какая удача, что он получил это назначение! Не фрегат, конечно, но все же большой - двадцать две пушки - шлюп, такой каким командует капитан, а не капитан-лейтенант. Это - лучшее, на что может надеяться человек, еще месяц назад числившийся шестьсот первым из шестиста двух капитанов в списке. Колдекот, прежний капитан "Атропы", подорвал свое здоровье, снаряжая ее в Детфорде, и Хорнблауэра спешно вызвали на замену. Приказы пришли в тот самый день, когда Англия узнала о победе Нельсона при Трафальгаре. С этого момента никто ни о чем, кроме Нельсона и Трафальгара, не думал. Вся страна праздновала победу над Вильневом и скорбела о гибели Нельсона. Нельсон - Трафальгар - Нельсон - Трафальгар - без них не обходилась ни одна колонка в газете, ни один случайный разговор на улице. Отличия и награды лились рекой. Объявили, что Нельсона будут хоронить с почестями. Флоту раздавали титулы и повышения. Восстановили чин адмирала Красного Флага, и двадцать капитанов, старших в списке, произвели в это звание. Два капитана погибли при Трафальгаре, еще двое умерли - теперь Хорнблауэр стал пятьсот семидесятым. В то же время щедро повышали лейтенантов и капитан-лейтенантов. В списке прибавился сорок один новый капитан - отрадно сознавать, что ты старше сорока двух капитанов. Однако это значит, что шестьсот девятнадцать капитанов претендуют на места - а столько не способен предоставить даже огромный Королевский флот. По крайней мере сто (а то и все сто пятьдесят) капитанов останутся на половинном жаловании, в запасе. Это разумно. Во-первых, среди капитанов есть старые и больные, во-вторых, в запасе остаются те, кто доказал свою негодность к службе.

Если только у них нет высокопоставленных друзей. Если такие друзья найдутся, на половинном жалованье останется не имеющий покровителей неудачник. Влиятельных друзей у Хорнблауэра не было, и, хотя он только что поздравлял себя с удачей, прежде то и дело убеждался в своей невезучести. Вот и сейчас: он готовится принять под командование судно, которое снарядил другой; он не знает никого из офицеров и матросов - этого было вполне достаточно, чтоб возбудить обычные его мрачные опасения.

Мария вздохнула и повернулась на другой бок. Хорнблауэр наклонился и поправил на ней плащ.

III

Ранним зимним утром в Брентфорде было холодно, сыро и неуютно. Маленький Горацио беспрерывно скулил, Мария, усталая и измученная, стояла рядом с Хорнблауэром, глядя, как ее чемодан и два его сундучка выгружают из парома.

- Далеко до Детфорда, дорогой? - спросила она.

- Порядком, - ответил Хорнблауэр. Между Брентфордом и Детфордом лежит весь Лондон, а река, по которой им предстоит путешествовать, постоянно изгибается туда и сюда. Они запоздали, и приливное течение будет им навстречу.

Лодочники наперебой предлагали свои услуги.

- Лодку, сэр? Парные весла, сэр? Обычные весла, сэр?

- Обычные, - сказал Хорнблауэр.

За лодку с двумя гребцами придется заплатить вдвое больше, чем за услуги одного гребца с парными веслами, но, памятуя о приливном течении, стоит пойти на такую трату. Хорнблауэр помог Марии с ребенком забраться на кормовое сиденье и проследил, как грузят багаж.

- Давай, Билл. Весла на воду, - сказал загребной, и лодка заскользила по серой воде.

- Ox, - выговорила Мария, немного испуганная. Весла скрипели в уключинах, лодка плясала на волнах.

- Говорят, наш старый король, когда убили Нельсона, немного повредился в уме, - сказал загребной, указывая в сторону Кью. - Вот здесь он живет, сэр. Там дворец.

- Да, - кивнул Хорнблауэр, не в настроении обсуждать короля, Нельсона, и вообще кого-либо.

Ветер дул с запада - при восточном ветре волны были бы больше, и лодка двигалась бы еще медленнее, так что есть свои плюсы даже у этой серой погоды.

- Суши весла, Гарри, - сказал баковый, и лодка начала огибать поворот.

- Ш-ш, миленький. Тебе не нравится гадкая лодка? - сказала Мария маленькому Горацио, который явно выказывал свое недовольство,

- Наверно мальчуган замерз, - предположил загребной.

- Наверно, - согласилась Мария.

Лодочник и Мария, к радости Хорнблауэра, ушли в разговор. Он смог отдаться своим мыслям, надеждам и опасениям - последние преобладали - связанным с ожидавшим его в устье реки кораблем. Через час-два он сможет подняться на борт. Незнакомый корабль, незнакомые офицеры, незнакомые матросы.

- А здесь живет герцог, мэм. - Лодочник старался перекричать маленького Горацио. - А там, за деревьями, дворец епископа.

Мария впервые в Лондоне - удачно, что им попался разговорчивый лодочник.

- Смотри, какие хорошенькие домики, - говорила Мария, покачивая ребенка на коленях. - Смотри, какие хорошенькие лодочки.

Дома стояли все плотнее, лодка проходила мост за мостом, движение на реке становилось оживленней. Хорнблауэр вдруг понял, что они на окраине Лондона.

- Вестминстер, мэм, - сказал лодочник. - Я когда-то работал тут на перевозе, пока не построили мост. Теперь с каждого проходящего берут по полпенса, а честных лодочников оставили без заработка.

- Да уж, - сочувственно сказала Мария. Она успела позабыть, что должна вести себя, как жена капитана.

- Ступени Уайтхола мэм, а это Стрэнд.

В те горькие дни, когда Хорнблауэр остался не у дел и ходил в Адмиралтейство просить места, он часто, брал лодку до ступеней Уайтхола.

- Собор Святого Павла, мэм.

Теперь они в Лондонском Сити. Хорнблауэр чувствовал запах угольного дыма.

- Суши весла, Гарри, - снова сказал баковый, оглядываясь через плечо. Лодки, лихтеры и баржи шли по реке густым потоком. Впереди виднелся Лондонский мост.

- Греби, - сказал баковый, и оба гребца налегли на весла, пробираясь под мост между другими лодками. Под низкой аркой река, зажатая опорами, текла быстро и вновь замедлялась, выходя на свободу.

- Господи! - воскликнула Мария. Им открылся вид на величайший порт мира. Одни корабли стояли на якоре, другие разгружались, и лишь посередине оставался узкий проход. Угольные бриги из северных графств, рамсгейтские траулеры, каботажные суда, корабли с зерном и над всем этим - серая громада Тауэра.

- Темзу за Лондонским мостом стоит посмотреть, - сказал загребной. - Даже сейчас, когда война.

Обилие торговых судов лучше чего-либо иного свидетельствует о неуспехе Бонапарта в его войне с Англией. Англию не завоевать, пока ее флот господствует на море, удушая Европу и обеспечивая процветание британской торговли.

За купеческими судами стоял на якоре военный корабль без стеньг. Матросы в люльках красили снаружи борта. На носу корабля высилась грубая деревянная фигура - женщина в тунике, покрашенная алой и белой краской. В коряво вырезанных руках она держала большие позолоченные ножницы, и по ним-то Хорнблауэр догадался, что это за судно раньше даже, чем насчитал в борту одиннадцать пушечных портов, раньше, чем лодка прошла под кормой и он прочел название - "Атропа"{1}.

Он смотрел на нее, силясь побороть волнение, и примечал дифферент, обводы, унтер-офицера на вахте - все, что можно было приметить за эти недолгие минуты.

- "Атропа", двадцать два, - сказал рулевой, заметив интерес Хорнблауэра.

- Мой муж - ее капитан, - гордо сказала Мария.

- Вот как, сэр? - загребной взглянул на Хорнблауэра с уважением, польстившим Марии.

Лодка поворачивала - вот Детфордская бухта и Детфордский пирс.

- Суши весла! - сказал баковый. - Греби! Шабаш! Лодка заскрежетала о причал. Путешествие из Глостера кончилось. Нет, не совсем, решил Хорнблауэр, выбираясь из лодки. Еще столько хлопот впереди - найти жилье, перевезти туда багаж, устроить Марию - и лишь потом он сможет отправиться на корабль. Жизнь - это целая вереница неприятных обязанностей. Под пристальным взглядом Марии Хорнблауэр расплатился с лодочником. К счастью, к ним сразу подошел отиравшийся у пристани паренек и предложил свои услуги. Он раздобыл тележку и погрузил на нее багаж. Хорнблауэр, поддерживая под локоть Марию с ребенком на руках, повел ее по пирсу.

- Поскорее бы снять туфли, - сказала Мария. - И переодеть маленького Горацио. - Сейчас, сейчас, мой хороший.

К счастью, до "Георга" оказалось недалеко. Толстуха-хозяйка, встретившая их на пороге, сочувственно оглядела Марию, провела их в комнату и тут же послала служанку за горячей водой и полотенцами.

- Сейчас, мой сладенький, - успокаивала хозяйка маленького Горацио.

- Ox, - сказала Мария, садясь на кровать и стаскивая туфли.

Хорнблауэр стоял у двери, ожидая, пока внесут сундуки.

- Скоро вам рожать, мэм? - спросила хозяйка. В следующую секунду они с Марией уже беседовали о повитухах и всеобщей дороговизне - последнюю тему затронула Мария, желавшая поменьше заплатить за комнату. Слуга с парнишкой принесли багаж и поставили в комнате, прервав разговор двух женщин. Хорнблауэр торопливо вытащил из кармана ключи и встал на колени у сундука.

- Горацио, дорогой, - сказала Мария, - мы обращаемся к тебе.

- А... что? - рассеянно спросил Хорнблауэр через плечо.

- Хотите чего-нибудь горяченького, сэр, пока готовится завтрак? - предложила хозяйка. - Пунша? Чашечку чая?

- Нет, спасибо, - ответил Хорнблауэр.

Он уже открыл сундук и лихорадочно распаковывал вещи.

- Неужели ты не можешь подождать до завтрака, дорогой? - спросила Мария. - Тогда я все разберу сама.

- Боюсь, что нет, мэм, - ответил Хорнблауэр, не поднимая головы.

- Твои лучшие рубашки! Ты их помнешь! - возмутилась Мария.

Хорнблауэр вытаскивал из-под них мундир. Положив его в другой сундучок, он принялся искать эполет.

- Ты собираешься на корабль! - воскликнула Мария.

- Конечно, дорогая, - сказал Хорнблауэр.

Хозяйка уже вышла, и разговаривать можно было свободно.

- Но ты должен сначала позавтракать! - убеждала Мария.

Хорнблауэр заставил себя согласиться.

- Ладно, пять минут на завтрак, после того, как я побреюсь, - сказал он.

Он разложил мундир на кровати, хмурясь, что тот помялся, развязал лакированную коробку, вынул треуголку, потом скинул сюртук, лихорадочно развязал шейный платок и снял чулки. Маленький Горацио вновь принялся жаловаться на свою горькую жизнь.

Пока Мария успокаивала ребенка, Хорнблауэр развязал мешочек с туалетными принадлежностями и вытащил бритву.

- Я снесу Горацио вниз и дам ему хлеба с молоком, дорогой, - сказала Мария.

- Да, дорогая, - ответил Хорнблауэр сквозь пену. В зеркало он поймал отражение Марии, и оно мигом вернуло его к действительности. Мария жалобно смотрела ему в затылок. Он отложил бритву и стер полотенцем пену.

- Ни одного поцелуя со вчерашнего дня! - сказал он. - Мария, милая, тебе не кажется, что ты мной пренебрегаешь?

Она упала в его объятья, глаза ее увлажнились, но нежность в его голосе побудила ее улыбнуться.

- Я считала, что это ты мной пренебрегаешь, - прошептала она.

Она положила руки ему на плечо, прижала его к своему отяжелевшему телу и пылко поцеловала.

- Я думал о своих обязанностях, - сказал Хорнблауэр,

- В ущерб всему остальному. Ты меня простишь?

- Простить тебя! - Она улыбалась сквозь слезы. - Не говори так, милый. Делай, что знаешь. Я твоя, я твоя.

Хорнблауэр, целуя ее, чувствовал, как в душе его волной поднимается искренняя нежность - счастье, целая жизнь человеческого существа зависит от его терпения и такта. Он не до конца вытерся - на лице у Марии была пена.

- Любимая, - сказал он, - ты лучшее, что у меня есть. Он целовал ее, чувствуя себя неверным мужем и лицемером, и думал о качающейся на якорях "Атропе". Однако он не зря сдерживал нетерпение - маленький Горацио снова закричал, и Мария первая разорвала объятья.

- Бедный зайчик! - сказала она, подходя к ребенку. Склонившись над ним, она обернулась и улыбнулась мужу.

- Я должна позаботиться, чтоб обоих моих мужчин покормили.

Хорнблауэр кое-что должен был ей сказать, но сказать тактично, и некоторое время подбирал слова.

- Милая, - начал он, - я не против, пусть весь свет видит, что мы целовались, но боюсь, ты засмущаешься.

- Господи! - воскликнула Мария, когда до нее дошел смысл его слов. Она заспешила к зеркалу и стерла с лица пену. Потом подхватила ребенка и сказала:

- Пойду спущусь, прослежу, чтоб побыстрей приготовили завтрак.

Она улыбнулась бесконечно счастливой улыбкой, и, выходя из комнаты, послала воздушный поцелуй. Хорнблауэр снова намазал лицо пеной. Его переполняли мысли об "Атропе", о жене, о сыне и ребенке, которому еще предстоит родиться. Вчерашнее мимолетное счастье было позабыто. Возможно, не имея причин печалиться, он мог бы и сегодня чувствовать себя счастливым, но это, увы, не было ему дано. Позавтракав, он нанял наконец лодку и отправился на корабль. Сидя на корме, он поправил треуголку и приспустил с правого плеча плащ, чтоб виден был эполет - отличительный знак капитана с менее чем трехлетним стажем. Похлопав по карману, убедился, что приказы на месте, и выпрямился, стараясь изобразить достоинство. Он легко мог вообразить, что творится сейчас на "Атропе" - вахтенный штурманский помощник заприметил треуголку и эполет, посыльные побежали к первому лейтенанту, фалрепных и боцманматов срочно вызвали наверх, и при вести о том, что капитан скоро поднимется на борт, всех охватило беспокойное любопытство.

- Эй, на лодке! - окрикнули с корабля. Лодочник вопросительно поглядел на Хорнблауэра и, получив утвердительный кивок, заорал во всю луженую глотку:

- "Атропа!"

Теперь на корабле окончательно убедились, что прибыл их капитан.

- Подведите лодку к борту, - сказал Хорнблауэр. "Атропа" имела ровную, без надстроек, палубу и низкую осадку - нетрудно было дотянуться до бизань-русленя.

Лодочник деликатно кашлянул.

- Вы не забудете расплатиться, сэр? - спросил он, и Хорнблауэру пришлось искать в кармане монетку.

Он шагнул на руслень, стараясь не злиться из-за своей забывчивости. Поднимаясь на палубу в свисте дудок, он приветственно поднес руку к полям треуголки, но, как ни старался подавить волнение, видел лишь расплывчатые пятна вместо лиц.

- Джон Джонс, первый лейтенант, - послышался голос. - Добро пожаловать, сэр.

Новые имена, новые лица. Хорнблауэр не различал лиц, не слышал имен. Он подавил желание сглотнуть и не без труда обрел голос.

- Пожалуйста, соберите команду, мистер Джонс.

- Свистать всех наверх! Свистать всех наверх!

Крик разнесся по всему кораблю, засвистели и завыли дудки. Зашлепали ноги, послышались приглушенные голоса. Шкафут заполнило людское море, но Хорнблауэр от волнения не различал лиц.

- Команда собралась, сэр.

Хорнблауэр поднес руку к полям шляпы - он догадывался, что Джонс козырнул, хотя не видел этого - вынул приказы и принялся читать:

"Приказы членов Адмиралтейского совета во исполнение указаний Верховного Адмирала Великобритании и Ирландии, флота Его Величества капитану Горацио Хорнблауэру. Сим предписывается..."

Он прочел приказы, сложил их и убрал карман. Теперь он законный капитан "Атропы", и лишь трибунал - или парламент - могут его сместить. С этого момента ему идет полное жалованье капитана шестого класса. И, как ни странно, с этого же момента туман перед его глазами начал понемногу рассеиваться. Он взглянул на скуластое, до синевы выбритое лицо Джонса.

- Прикажите команде разойтись, мистер Джонс.

- Есть, сэр.

Сейчас уместно было бы произнести речь; собственно, этого от него ждут. Но речи Хорнблауэр не приготовил, и решил воздержаться, рассчитывая, что произведет таким образом впечатление человека холодного, жесткого и практичного. Он повернулся к ожидавшим его лейтенантам - теперь он различал их лица, лица людей, на которых ему придется опираться ближайшие несколько лет - но имен напрочь вспомнить не мог. Он их действительно не слышал.

- Спасибо, джентльмены, - сказал он. - Я не сомневаюсь, вскорости мы познакомимся поближе.

Офицеры козырнули и пошли прочь, все, кроме Джонса.

- Вас ждет адмиралтейское письмо, сэр, - сказал тот.

Адмиралтейское письмо! Приказы! Ключ к будущему - сейчас Хорнблауэр узнает, какая его ожидает судьба. Письмо может направить "Атропу" в Китай, в Гренландию или в Бразилию. Хорнблауэр почувствовал, как волнение, не успев схлынуть, вновь охватывает его. Он опять подавил желание сглотнуть.

- Спасибо, мистер Джонс. Я прочту его, как только будет возможно.

- Желаете спуститься вниз?

- Спасибо.

Капитану на "Атропе" отводилось, как Хорнблауэр и ожидал, совсем немного места: две малюсенькие каюты, одна для работы, другая для сна. Они были такие крохотные, что даже не разделялись переборкой - между ними предполагался занавес, но занавеса тоже не было. Вообще ничего не было - ни койки ни стола, ни стула. Колдекот, покидая судно, все забрал с собой. Это не удивительно, но очень неудобно. В каюте было темно и душно, зато корабль недавно из сухого дока, не успел еще пропитатася разнообразными запахами - все впереди.

- Где приказы? - спросил Хорнблауэр. От сдерживаемого волнения он говорил резко.

- У меня в столе. Сейчас принесу.

Хорнблауэр, стоя под небольшим световым люком, нетерпеливо ждал, пока вернется Джонс. Получив приказы, он минуту помедлил. Наступил переломный момент. Вчерашнее путешествие длилось дольше, но по сути это было то же: промежуток времени между двумя периодами жизни. В следующие несколько секунд "Атропа" неизбежно начнет преображаться из бездействующего корабля на Темзе в боевой корабль на море - впередсмотрящие на марсах, пушки готовы к бою, опасности, приключения и смерть за горизонтом - если не ближе. Хорнблауэр сломал печать - "нечистый", запутавшийся в канате - адмиралтейский якорь, самая неподобающая эмблема для правящей морями нации. Подняв глаза, он встретил взгляд Джонса - первый лейтенант с волнением ожидал услышать, что же им предстоит. Хорнблауэр подумал, что следовало отослать Джонса прежде, чем он сломает печать, но было уже поздно. Он прочел вступительные строчки - первые несколько слов он мог бы угадать не глядя.

Сим предписывается, сразу по получении нижеследующих приказов...

Сейчас. Хорнблауэр еще полсекунды помедлил.

... явиться в Геральдическую Коллегию к Генри Паллендеру, эсквайру, помощнику герольда и носителю голубой мантии...

- Силы небесные! - воскликнул Хорнблауэр.

- Что такое, сэр? - спросил Джонс.

- Еще не знаю, - отвечал Хорнблауэр.

... для обсуждения с ним порядка проведения подготовки к погребальной процессии по Темзе с телом покойного вице-адмирала лорда виконта Нельсона.

- Вот, оно что, - сказал Хорнблауэр.

- Что, сэр? - спросил Джонс, но Хорнблауэру было не до него.

Сим уполномочиваем Вас принять под свое командование всех офицеров, матросов и королевских морских пехотинцев, задействованных в вышеупомянутой процессии, а также все суда, шлюпки и барки, принадлежащие лондонским магистратам, Вестминстеру и городским торговым компаниям. Вы уполномочены издавать приказы, кои для должного проведения процессии необходимы будут. Вам предписывается, по согласованию с вышеупомянутым Генри Паллендером, эск., соблюсти выполнение требований, сим церемониалом предусмотренных. Купно же на вас возлагается строжайшая обязанность тщательнейшим образом учесть приливно-отливные движения и погодные условия, дабы не только церемониал был соблюден, но и ни коего ущерба не было причинено вышеупомянутым шлюпкам, баркам и судам, а также их командам и пассажирам.

- Пожалуйста, сэр.

Пожалуйста, сэр. Мысли Хорнблауэра вернулись в каюту.

- Приказы адресованы лично мне, - сказал он. - Впрочем, ладно, читайте, если хотите.

Джонс, двигая губами, прочел приказы и поднял на Хорнблауэра удивленный взгляд.

- Так судно остается здесь, сэр? - спросил он.

- Естественно. С этого момента оно - флагман погребальной процессии, - сказал Хорнблауэр. - Мне немедленно потребуется шлюпка. Да, еще перо и бумага, чтоб написать записку жене.

- Есть, сэр.

- Проследите, чтоб в шлюпке был надежный унтер-офицер. Она долго пробудет у берега.

- Есть, сэр. У нас каждый день бегут.

Естественно, матросы бегут: корабль стоит на реке, мимо шныряют бесчисленные лодки, да и вплавь до берега добраться нетрудно, а там уже рукой подать до лондонского Сити, где беглеца не сыщешь. А с лодок украдкой продают спиртное. Хорнблауэр пробыл на борту целых десять минут и еще ничего не разузнал о том, что живо его волновало - насколько "Атропа" укомплектована офицерами и матросами, чего недостает из снаряжения, каково состояние судна. Все эти вопросы придется отложить на потом, и заниматься ими в промежутках между новыми странными обязанностями. Даже на то, чтоб обставить каюту, потребуется время, а времени сейчас нет. Вчера Хорнблауэр узнал из газет, что тело Нельсона в Hope, и ждут попутного ветра, чтоб перевезти его в Гринвич. Время поджимает.

Итак, переходный период закончился. Если б Хорнблауэру предложили с тысячного раза угадать содержание приказов, он бы не угадал. Можно было бы посмеяться, но ему было не до шуток. И все же он рассмеялся. Мистер Джонс растерянно посмотрев на него, счел своим долгом последовать примеру капитана и подобострастно захихикал.

IV

- Черные бриджи? - изумленно переспросил Хорнблауэр.

- Естественно. Черные бриджи, черные чулки и траурные повязки, - торжественно произнес мистер Паллендер.

Он был немолод. Седые волосы, обрамляющие внушительных размеров лысину, были собраны на затылке в хвостик и перевязаны черной лентой, бледно-голубые старческие глаза слезились, а кончик длинного носа не то покраснел от холода, не то всегда был такой.

Хорнблауэр записал, что понадобятся черные бриджи, чулки и повязки, про себя же отметил, что все это, неизвестно, на какие деньги, придется раздобыть и для себя.

- Предпочтительно было бы, - продолжал мистер Паллендер, - чтоб процессия прошла через Сити в полдень. Тогда у населения будет довольно времени собраться, а подмастерья успеют поработать с утра.

- Этого я обещать не могу, - сказал Хорнблауэр. - Все будет зависеть от приливно-отливных течений.

- От течений, капитан Хорнблауэр? Не забывайте, речь идет о церемонии, к которой глубокий интерес проявляют двор и лично Его Величество.

- И все же она будет зависеть от приливно-отливных течений, - сказал Хорнблауэр. - И от ветра тоже.

- Вот как? Его Величество будет крайне недоволен, если к его идее отнесутся без должного внимания.

- Понимаю, - сказал Хорнблауэр.

Он хотел было заметить: хоть Его Величество и правит волнами, приливы и отливы столь же неподвластны его воле, как неподвластны были его знаменитому предшественнику, королю Кануту{2}, но решил воздержаться. Мистер Паллендер вряд ли захочет смеяться над ограниченностью королевской власти. Хорнблауэр счел за лучшее принять торжественный тон мистера Паллендера.

- Поскольку дата церемонии еще не назначена, - сказал он, - можно будет выбрать наиболее благоприятный в отношении прилива день.

- Думаю, да, - неохотно согласился мистер Паллендер. Хорнблауэр отметил на листке, что надо будет как можно скорее справиться с таблицей приливов.

- Лорд-мэр, - продолжал мистер Паллендер, - лично присутствовать не будет. Он пришлет представителя.

- Ясно.

Хорошо хоть, что не придется отвечать за особу лорд-мэра, но утешение слабое - на церемонию прибудут восемь старших адмиралов и за них отвечать придется.

- Вы категорически отказываетесь от бренди? - спросил мистер Паллендер, легонько подталкивая графин.

- Да, спасибо.

Хорнблауэр не имел ни малейшего желания пить бренди в первой половине дня, зато теперь он узнал, отчего у мистера Паллендера красный нос. Мистер Паллендер отхлебнул, потом продолжал:

- Теперь касательно пушечных салютов... По пути следования процессии в пятнадцати пунктах будут установлены пушки, и они должны будут салютовать с минутными интервалами - Его Величество лично будет слушать, чтоб салют был точно выверен во времени. Хорнблауэр записывал. В процессии примут участие тридцать восемь шлюпок и барок. Их надо собрать в коварном устье Темзы у Гринвича, выстроить по порядку, провести к ступеням Уайтхолла и распустить, передав тело почетному караулу, который будет сопровождать его к Адмиралтейству - там оно пролежит ночь перед заключительным шествием к собору св. Павла.

- Не могли бы вы сказать мне, сэр, - спросил Хорнблауэр, - что представляют из себя эти церемониальные барки?

И тут же пожалел о своем вопросе. Мистер Паллендер изумился, как это можно не знать церемониальных барок, но напрасно Хорнблауэр пытался разузнать у него, как эти барки ведут себя в неспокойных водах, или хотя бы сколько у них весел. Хорнблауэр понял, что чем раньше он испытает одну из этих барок в сходных с требуемыми условиях, засекая время на каждом участке пути, тем лучше. Он исписывал лист за листом, а мистер Паллендер излагал самое важное - порядок следования шлюпок, состав участников (вся Геральдическая Коллегия, включая герольдмейстера и самого мистера Паллендера, герцоги королевской крови и адмиралы, главный плакальщик и сопровождающий его паж, специальные служители, идущие за гробом и поддерживающие концы покрова, семья усопшего). Посадка в шлюпки и высадка на берег перечисленных особ должна сопровождаться почестями, соответствующими их сану.

- Спасибо, сэр, - сказал Хорнблауэр наконец, собирая записи. - Я немедленно начну приготовления.

- Премного вам обязан, сэр, - сказал мистер Паллендер. Хорнблауэр удалился.

Предстоящая операция требовала не меньшей тщательности, чем высадка Аберкромби на египетское побережье{3} - только тому не осложняли дело приливы. Тридцать восемь шлюпок с командой и гребцами, почетные караулы, плакальщики и официальные лица - под командованием Хорнбла-уэра окажется не менее тысячи офицеров и матросов. А когда он получил наконец церемониальную барку из рук рабочих, прилаживавших к ней гербы, то вовсе приуныл. Это оказалась большая неуклюжая посудина, не намного меньше и ничуть не маневреннее грузового лихтера. Сиденья для двенадцати гребцов располагались на открытом баке, а все пространство от середины судна до кормы занимал огромный закрытый балдахином помост. Барка, предназначенная для перевозки Тела (мистер Паллендер явно поизносил это слово с большой буквы) и вовсе сверху донизу убрана плюмажами - она подхватит ветер, как грот фрегата. На эту барку надо будет определить самых сильных гребцов - а под балдахином на всякий случай спрятать замену. Но, поскольку барка будет возглавлять процессию, важно не перестараться. Нужно точно рассчитать время - вверх по реке с приливом, чтоб прибыть к ступеням Уайтхола в точности ко времени стояния прилива и отлива - тогда требуемые маневры можно будет провести с наименьшим риском, и двинуться обратно с отливом, отпуская по дороге барки и команду.

- Дорогой, - сказала ему Мария (разговор происходил в спальне). - Мне кажется, ты меня не слушаешь.

- Извини, дорогая. - Хорнблауэр оторвался от разложенных перед ним бумаг. Он продумывал, как обеспечить основательный завтрак для тысячи людей, которые в течение всего последующего дня вряд ли смогут подкрепиться.

- Я рассказывала тебе, что сегодня поговорила с повитухой. Она произвела на меня хорошее впечатление. С завтрашнего дня она свободна. Живет она на соседней улице так что не придется поселять ее у нас. Это очень кстати - ты ведь знаешь, как у нас мало денег, Горацио.

- Да, дорогая, - сказал Хорнблауэр. - Черные бриджи еще не приносили?

Переход от ожидаемых родов к черным бриджам был для Хорнблауэра совершенно естественным - через деньги - но Мария увидела в этом только его бесчувственность.

- Неужели тебе бриджи важнее, чем твой ребенок? - воскликнула она. - Или чем я?

- Любимая, - сказал Хорнблауэр. Чтоб успокоить ее, пришлось положить перо и встать. - Мне о стольком приходится думать. Не могу выразить, как меня это огорчает.

Он ничуть не кривил душой. Не только весь Лондон - вся Англия будет наблюдать за процессией. Оплошности ему не простят. Но пришлось взять Марию за руки и утешить.

- Дорогая, - сказал он, с улыбкой глядя ей в глаза, - ты для меня - все. Для меня нет в мире ничего, важнее тебя.

- Хотела бы я в это верить, - сказала Мария. Он крепче сжал ее руки и поцеловал их.

- Что мне сказать, чтобы ты поверила? - спросил он,

- Что я люблю тебя?

- Мне было бы приятно это услышать, - сказала Мария.

- Я люблю тебя, дорогая, - сказал он, но поскольку она так и не улыбнулась, добавил: - Я люблю тебя даже сильнее, чем новые черные бриджи.

- Ox! - сказала Мария.

Ему пришлось продолжать, чтоб наверняка донести до нее свою шутливую нежность.

- Сильнее, чем тысячу черных бриджей, - сказал он.

- Можно ли требовать большего?

Она улыбнулась, высвободила руки и положила их ему на плечи.

- Этот комплимент я должна буду хранить вечно? - спросила она.

- Это всегда будет так, дорогая, - ответил он.

- Ты самый добрый муж на свете. - Говорила она искренно - голос ее дрогнул.

- А ты - самая нежная жена, - сказал он. - Можно мне теперь вернуться к работе?

- Конечно, милый. Конечно. Я такая эгоистка. Но... но, милый, я так тебя люблю. Я так тебя люблю!

- Ну, ну, - сказал Хорнблауэр, похлопывая ее по плечу. Быть может, он переживал не меньше нее, но у него йыли и другие поводы переживать. Если он что-нибудь упустит, готовя церемонию, то останется на половинном жалованье до конца жизни, и будущему ребенку придется жить в бедности. А тело Нельсона уже в Гринвиче. Процессия назначена на послезавтра, когда прилив начнется в одиннадцать, и дел еще невпроворот. Хорнблауэр с облегчением вернулся к недописанным приказам. Еще с большим облегчением отправился он на "Атропу", где тут же с головой окунулся в дела.

- Мистер Джонс, вы меня обяжете, прислав сюда мичманов и штурманских помощников. Мне нужно человек шесть с хорошим почерком.

Каюта стала похожа на школьный класс: мичманы расселись на принесенных из кают-компании табуретках за импровизированными столами с чернильницами и перьями и принялись переписывать составленные Хорнблауэром черновики приказов. Сам Хорнблауэр метался между ними, как белка в колесе, отвечая на вопросы.

- Простите, сэр, я не могу прочесть это слово.

- Простите, сэр, мне начать с красной строки? Это тоже способ кое-что разузнать о своих подчиненных, различить отдельных людей в том, что прежде представлялось ему безликой массой. Одним постоянно требовалась помощь, другие схватывали на лету. Один особенно тупой мичман написал несусветную чепуху.

- Черт возьми, - сказал Хорнблауэр, - неужели хоть один сумасшедший мог бы сказать такое, а тем более написать?

- Я так понял, сэр, - упорствовал мичман.

- Господи, помилуй! - в отчаянии воскликнул Хорнблауэр.

Но у этого мичмана оказался самый красивый почерк, и Хорнблауэр поручил ему писать начало приказов:

Его Величества судно "Атропа", в Детфорде

6 января 1806 года

Сэр,

Властью, данной мне Адмиралтейским советом...

Другие продолжали с этого места, и так выходило быстрее. Наконец было написано девяносто приказов и их копии, к полуночи их разослали. На каждую шлюпку и барку кое-как наскребли матросов и унтер-офицеров, а также питание для них. Всем разослали инструкции: "Вы проследуете семнадцатыми непосредственно за баркой Главнокомандующего военно-морскими силами в Hope и непосредственно перед баркой Благочестивой Компании Рыботорговцев".

В два часа пополуночи Хорнблауэр в последний раз увиделся с мистером Паллендером. Выйдя от него, он зевнул и решил, что сделал все. Нет, впрочем, надо произвести одну замену.

- Мистер Хоррокс, вы со мной и с телом отправитесь на первой барке. Мистер Смайли, вы будете командовать второй баркой, предназначенной для главного плакальщика.

Хоррокс был самым тупым мичманом, Смайли - самым толковым. Вполне естественно, что Хорнблауэр поначалу решил взять с собой Смайли, но, воочию оценив тупость Хоррокса, предпочел приглядывать за ним лично.

- Есть, сэр.

Хорнблауэру показалось, что Смайли рад вырваться из-под непосредственного надзора, и поспешил его огорчить:

- Вашими пассажирами будут четыре капитана и восемь адмиралов, мистер Смайли, - сказал он, - включая Адмирала Флота сэра Питера Паркера и лорда Сент-Винсента.

Радость Смайли мигом улетучилась.

- Мистер Джонс, я попрошу вас к шести часам утра прислать барказ с матросами к Гринвичскому причалу.

- Есть, сэр.

- А сейчас спустите, пожалуйста, мою гичку.

- Есть, сэр.

- До пяти я буду в "Георге". Посыльных отправляйте туда.

У Хорнблауэра оставались и семейные дела: Марии совсем скоро рожать.

Резкий западный ветер свистел в такелаже. Порывистый, отметил про себя Хорнблауэр, выходя на палубу. Если ветер не стихнет, барками нелегко будет управлять. Хорнблауэр спустился в гичку.

- К Детфордскому пирсу, - приказал он рулевому и поплотнее закутался в плащ - после жаркой от свечей, ламп и множества людей каюты ему стало холодно. Он прошел по пирсу и постучался в гостиницу. Окошко рядом с дверью слегка светилось, в его комнате наверху тоже горел свет. Дверь открыла хозяйка.

- А, это вы, сэр. Я думала, повитуха. Я только что послала Дэви за ней. Ваша супруга...

- Дайте пройти, - сказал Хорнблауэр.

Мария в халате ходила по комнате. Горели две свечи, и тени от балдахина над кроватью зловеще двигались по стене. Хорнблауэр вошел.

- Милый! - воскликнула Мария. Хорнблауэр обнял ее.

- С тобой все в порядке, дорогая? - спросил он.

- Да, н-надеюсь.. Это только что началось, - сказала Мария.

Они поцеловались.

- Милый, - сказала Мария, - какой ты добрый, что пришел. Я... я так хотела видеть тебя, пока... пока не пришло время.

- Доброта тут не при чем, - ответил Хорнблауэр. - Я пришел просто потому, что хотел придти. Я хотел тебя видеть.

- Но ты так занят. Ведь процессия сегодня?

- Да, - сказал Хорнблауэр.

- И сегодня же родится наш ребенок. Девочка, дорогой? Или еще один мальчик?

- Скоро узнаем, - сказал Хорнблауэр. Он знал, кого хочет Мария. - Кто бы это не был, мы будем любить ее - или его.

- Будем, - сказала Мария.

Это слово она выговорила с заметным усилием, лицо ее напряглось.

- Как ты, дорогая? - озабоченно спросил Хорнблауэр.

- Всего лишь схватка. - Мария улыбнулась, но Хорнблауэр отлично знал, что улыбка ее вымученная. - Пока они еще идут редко.

- Как бы я хотел тебе помочь! - сказал Хорнблауэр, повторяя то, что говорили до него бесчисленные миллионы отцов.

- Ты помог мне уже тем, что пришел, милый, - ответила Мария.

В дверь постучали, и вошла хозяйка с повитухой.

- Ну, ну, - сказала повитуха. - Значит, началось? Хорнблауэр внимательно оглядел ее. Она была не особенно опрятна, но по крайней мере трезва, и щербатая улыбка казалась доброй.

- Мне надо осмотреть вас, мэм, - сказала повитуха и нрибавила: - Джентльмену придется выйти.

Мария взглянула на мужа, изо всех сил стараясь держаться бодро.

- Мы скоро увидимся, - сказал Хорнблауэр с таким же усилием.

Он вышел из спальни, и хозяйка тут же принялась хлопотать.

- Может выпьете бренди, сэр? Или стаканчик рому, горяченького?

- Нет, спасибо.

- Молодой джентльмен спит. С ним одна из служанок, - объяснила хозяйка. - Он не плакал, совсем не плакал, когда мы сносили его вниз. Такой хорошенький мальчуган, сэр.

- Да, - кивнул Хорнблауэр. Вспомнив о сыне, он улыбнулся.

- Вам лучше пройти в гостиную, сэр, - сказала хозяйка. - Огонь в очаге еще не погас.

- Спасибо, - ответил Хорнблауэр и взглянул на часы.

- Господи, как время бежит.

- С вашей супругой все будет хорошо, - сказала хозяйка с материнской нежностью. - Ручаюсь, это будет мальчик. Я сразу определила - по форме живота.

- Может быть, вы правы, - ответил Хорнблауэр и опять взглянул на часы. Пора одеваться.

- Теперь я вот о чем попрошу вас, - сказал он и замолчал, пытаясь отвлечься от мыслей о Марии и от одолевшей его усталости. Потом начал, загибая пальцы, перечислять, что нужно принести из спальни. Черные бриджи и чулки, эполет, парадную треуголку, шпагу и траурную повязку.

- Я все принесу, сэр. Можете переодеться здесь - в такое время никто вас не побеспокоит.

Она ушла и вернулась с охапкой одежды.

- Надо же, совсем вылетело из головы, что сегодня похороны, сэр, - сказал она. - Всю прошлую неделю только о них и говорили. Вот ваши вещи, сэр.

Она внимательно посмотрела на Хорнблауэра.

- Вам стоит побриться, сэр, - продолжала она. - Если ваша бритва на корабле, можете взять у моего мужа.

Кажется, стоит только упомянуть о детях, в каждой женщине просыпается мать.

- Очень хорошо, - сказал Хорнблауэр. Он переоделся и снова поглядел на часы.

- Мне пора уходить, - сказал он. - Не могли бы вы узнать, можно мне зайти к жене?

- Я и так вам скажу, что нельзя, - ответила хозяйка.

- Вы бы только слышали...

Видимо, чувства Хорнблауэра ясно отразились на его лице, потому что хозяйка поспешно добавила:

- Через час все кончится, сэр. Не могли бы вы подождать?

- Подождать? - повторил Хорнблауэр, снова глядя на часы. - Нет, не могу. Я должен идти.

Хозяйка от свечи на камине зажгла его фонарь.

- Боже милостивый, - сказала она. - Вы прямо как картинка. Но на улице холодно.

Она застегнула верхнюю пуговицу его плаща.

- Не хватало вам простудиться. Ну вот. Главное, не волнуйтесь.

Хороший совет, думал Хорнблауэр, шагая вниз к реке, но самому лучшему совету иногда нелегко последовать. Он увидел свет на шлюпке у причала и какое-то шевеление в ней. Видимо, команда гички поручила кому-то одному поджидать капитана, остальные же примостились вздремнуть, где придется. Им, конечно, тесно и неудобно, но все равно лучше, чем ему. Хорнблауэр, дай ему такую возможность, заснул бы на ватерштаге "Атропы". Он шагнул в гичку.

- Вниз по реке, - приказал он рулевому. На Гринвичской набережной было совершенно темно, январский рассвет еще не думал начинаться. Устойчивый ветер дул с запада. Днем он, вероятно, усилится. На набережной Хорнблауэра остановил громкий окрик.

- Свой, - сказал Хорнблауэр, распахивая плащ, чтоб фонарь осветил его мундир.

- Приблизьтесь и назовите пароль!

- Вечная память, - сказал Хорнблауэр. Он сам выбрал этот пароль - одна из тысячи мелочей, которые надо было предусмотреть вчера.

- Проходите. Все в порядке, - сказал часовой. Это был ополченец - на время, пока тело лежит в Гринвиче, пришлось повсюду расставить часовых, чтоб публика не забредала, куда не положено. Госпиталь был освещен, и оттуда уже слышался шум.

- Губернатор одевается, сэр, - сказал одноногий лейтенант. - Мы ждем, что официальные лица начнут прибывать в восемь.

- Да, - сказал Хорнблауэр. - Я знаю. Он сам составил расписание. Государственные сановники и высшие флотские офицеры прибудут по дороге из Лондона, чтобы сопровождать тело по воде. А вот и само тело, в гробу, помост, на котором стоит гроб, укрыт флагами, трофеями и геральдическими значками. А вот и губернатор, хромающий от ревматизма, его лысина сияет в свете ламп. - Доброе утро, Хорнблауэр.

- Доброе утро, сэр.

- Все готово?

- Да, сэр. Но ветер с запада, и свежий. Он будет сдерживать нас.

- Боюсь, что так.

- Он, конечно, замедлит продвижение процессии, сэр.

- Конечно.

- Раз так, сэр, вы бы премного меня обязали, проследив по возможности, чтоб плакальщики отправились вовремя. Задерживаться нельзя никак.

- Постараюсь, Хорнблауэр. Но я не могу торопить Адмирала Флота. Я не могу торопить лорда Сент-Винсента. Я не могу торопить лорд-мэра - ни даже его представителя.

- Понимаю, это будет очень трудно, сэр.

- Я постараюсь, Хорнблауэр. Но все равно они должны будут позавтракать.

Губернатор указал на соседнюю комнату, где матросы с траурными повязками накрывали на стол под присмотром одноногого лейтенанта. На буфете уже стояли пироги, ветчина, запеченное мясо, на ослепительно белой скатерти - серебряные приборы. На маленьком буфете надежный унтер-офицер расставлял графины и бутылки.

- Хотите подкрепиться? - спросил губернатор. Хорнблауэр взглянул на часы - это уже вошло у него в привычку.

- Спасибо, сэр. У меня есть три минуты. Приятно было поесть, тем более, что он на это совсем не рассчитывал. Приятно было проглотить несколько кусочков ветчины, которые иначе отправились бы в желудок адмирала Паркера. На глазах у изумленного унтер-офицера Хорнблауэр запил ветчину стаканом воды.

- Спасибо, сэр, - сказал он губернатору, - теперь мне пора идти.

- До свиданья, Хорнблауэр. Удачи вам.

На набережной уже начинало светать - достаточно, чтоб, по определению Магомета, отличить черную нитку от белой. Река кишела разнообразными мелкими судами. Ветер Доносил плеск весел и отрывистые морские команды. Вот шлюпка с "Атропы", на корме ее Смайли и Хоррокс, здесь жe дежурные шлюпки. Прибыл еще один отряд матросов.

Начинался горячий денек. Да, горячий. Надо было распределить команду по тридцати восьми шлюпкам, расставить их по порядку, растянув на целую милю. Нашлись дураки, неправильно понявщие приказы, и дураки, вовсе их не понявшие. Хорнблауэр носился на гичке туда-сюда, поминутно вынимая часы, в довершение ко всему, торговцы грогом уже шныряли в своих лодчонках между шлюпками и, очевидно, заключили из-под полы не одну сделку - то там, то сям Хорнблауэр замечал красные носы и дурацкие усмешки. Хоррокс, на погребальной барке, не рассчитал, подходя к причалу - неуклюжее судно, подгоняемое ветром и течением, с громким треском врезалось правой раковиной в причал. Хорнблауэр открыл было рот чтоб выругаться, но сдержался. Если орать по всякому поводу, скоро потеряешь голос. Достаточно было метнуть на несчастного Хоррокса гневный взгляд. Здоровенный детина сник под этим взглядом и тут же принялся орать на гребцов.

Надо признать, что церемониальные барки представляли собой, на взгляд моряка, душераздирающее зрелище. Двенадцати весел с трудом хватало, чтоб удерживать на курсе более чем сорокафутовую посудину, а громадные кормовые каюты действовали, как хорошие паруса. Хорнблауэр оставил Хоррокса мучиться со своей баркой и опять шагнул в гичку. Они прошли вниз по течению, потом вверх. Вроде все в порядке.

Хорнблауэр опять вышел на набережную, и, глядя на воду, убедился, что отлив кончился. Поздновато, конечно, но все равно хорошо. Из госпиталя долетел высокий и чистый звук трубы. Немузыкальному уху Хорнблауэра эти звуки не говорили ничего, но достаточно было их услышать. Ополченцы выстроились вдоль дороги от госпиталя до набережной, и из госпиталя выступили сановники, попарно, впереди наименее важные. Шлюпки и барки начали подходить к причалу в обратном порядке номеров - какого труда стоило Хорнблауэру втолковать это унтер-офицерам, командующим шлюпками. Взяв пассажиров, они выстраивались на реке, восстанавливая прежний порядок. Одна или две шлюпки все-таки подошли не в очередь, но сейчас это некогда было исправлять. Сановников, не давая им возразить, теснили в чужие шлюпки. Все более важные лица прибывали на причал.

- Герольды и помощники герольдов, среди них мистер Паллендер. А вот наконец и главный плакальщик - Адмирал Флота сэр Питер Паркер, за ним Блэквуд в качестве пажа несет край мантии, за ним восемь адмиралов, с печальными - как предписывает устав - выражениями лиц. Может быть, лица их печальны и не только по уставу. Хорнблауэр смотрел, как все они сели в свои шлюпки. Прилив начался, течение стало уже заметным. Дорога каждая минута.

Оглушительно громыхнула пушка, и Хорнблауэр от неожиданности вздрогнул. Это начался салют - теперь он не смолкнет, пока тело не положат на временный отдых в Адмиралтействе. Для Хорнблауэра это означало, что тело вынесли из госпиталя. Он помог сэру Питеру Паркеру спуститься в барку. Полковник выкрикнул приказ, солдаты перевернули ружья прикладами вверх и замерли - в течение последних двух дней Хорнблауэр наблюдал, как они отрабатывают это движение. Он тоже перевернул шпагу эфесом вверх, стараясь сделать это по-военному четко. Дня два назад, Мария, зайдя в спальню, застала его за этим упражнением и от души посмеялась. Барка плакальщиков отвалила, и Хоррокс поспешно подвел к причалу свою. Подошел военный оркестр - Хорнблауэру любая музыка казалась невыносимой, но эта, решил он, невыносимей всех. У причала оркестранты свернули направо, открывая дорогу матросам, которые медленным шагом, с низко склоненными головами, тащили орудийный лафет. Монотонно громыхала пушка - уходили бесценные минуты. Лафет придвинули к краю причала. Перегрузить гроб с лафета на барку было непросто. До слуха Хорнблауэра донеслись ругательства руководившего погрузкой унтер-офицера, и он еле сдержал улыбку - так мало грубые слова вязались с торжественной обстановкой. Но гроб благополучно перегрузили, быстро принайтовили, и, пока укладывали венки и флаги, Хорнблауэр подошел к барке. Он заставлял себя идти медленно, склонив голову и сохраняя печальное выражение лица. Шпагу он держал под мышкой эфесом вверх. С тем же печальным лицом он прыгнул на корму, позади навеса.

- Отваливай! - приказал он. Салют гремел не смолкая. Барка отошла от причала. Хоррокс повернул румпель, и она вышла на середину реки. Хорнблауэр, не поднимая головы, искоса взглянул на остальную процессию. Все вроде в порядке. Шлюпки местами растянулись, местами сгрудились - естественно при таком ветре - но когда они выйдут на середину реки, станет легче.

- Не торопитесь пока, - приказал Хорнблауэр Хорроксу, тот передал приказ гребцам. Надо было дать остальным шлюпкам время занять свою позицию.

Хорнблауэру хотелось посмотреть на часы. Мало того, он понял, что придется смотреть на них постоянно, и что он не сможет ежеминутно вытаскивать их из кармана. Основание гроба было совсем близко. Быстрым движением он вытащил часы вместе с цепочкой и привесил на гроб - здесь они и раскачивались, прямо перед его носом. Все хорошо - они задержались на четыре минуты, но в запасе еще одиннадцать.

- Шире гресть, - приказал он Хорроксу. Теперь они огибали поворот. Стоящие на якоре корабли были полны любопытными. Народ толпился и по берегам, несмотря на удаленность от Лондона. Команда "Атропы", как и приказывал Хорнблауэр, выстроилась на реях. Когда процессия приблизилась к "Атропе", громыхнула ближайшая к корме девятифунтовка - она приняла эстафету салюта от пушки в Гринвиче. Пока все хорошо. Из всех неблагодарных обязанностей, которые могут выпасть на долю флотского офицера, эта представлялась Хорнблауэру худшей. Как бы безупречно он ее ни исполнил, получит ли он хоть какую-нибудь благодарность? Нет, конечно. Никто - даже в Адмиралтействе - не задумается о том, сколько труда и хлопот ушло на подготовку самой грандиозной в истории Лондона водной процессии в наименее благоприятных погодных условиях. А вот если что-нибудь пойдет не так, это увидят сотни тысяч глаз, и сотни тысяч уст осудят виновного.

- Сэр! Сэр!

Занавески с задней стороны каюты разошлись, из-за них выглянул озабоченный матрос, один из сменных гребцов. Он так старался привлечь внимание, что даже потянул Хорн-блауэра за черные бриджи.

- Что такое?

- Сэр! Мы получили пробоину! Дьявол! Стоило подумать о неприятностях, как они начали происходить!

- Насколько серьезно?

- Не знаю, сэр. Но вода выше настила. Потому-то мы и узнали. Быстро прибывает.

Значит, это случилось, когда Хоррокс врезался в причал. Отлетела доска. Уже выше настила? Они не доберутся во время до ступеней Уайтхолла. Господи, они могут затонуть посреди реки! Никогда, никогда, никогда Англия не простит человека, без всяких церемоний затопившего тело Нельсона в грязи у Собачьего острова. Выгрузить его на берег и заделать пробоину? Господи, какой это будет позор! Процессия смешается. Без всякого сомнения, они пропустят прилив, и разочаруют тысячи зрителей, не говоря уже о Его Величестве. А на завтра назначена заключительная церемония - перенесение тела из Адмиралтейства в собор св. Павла. Герцоги, пэры, королевская семья, многотысячные войска, сотни тысяч жителей должны участвовать в церемонии и наблюдать ее. Затонуть будет полным крахом. Остановиться будет полным крахом. Нет; он может подойти к берегу и заняться ремонтом, сорвав сегодняшнюю церемонию, зато гроб можно будет доставить в Адмиралтейство ночью и завтрашнее погребение состоится. Карьеру Хорнблауэра это погубит, однако это самая надежная полумера. Нет, нет, нет! Ко всем чертям полумеры!

- Мистер Хоррокс!

- Сэр!

- Я возьму руль. Спускайтесь вниз. Подождите, болван. Выслушайте меня прежде. Оторвите настил и разберитесь с пробоиной. Вычерпывайте воду - шляпами или чем хотите. Найдите пробоину и заткните, чем сумеете - рубашку возьмите у кого-нибудь из матросов. Подождите. Пусть никто не видит, как вы вычерпываете. Выплескивайте вот сюда, между моих ног. Ясно?

- Э... да, сэр.

- Тогда давайте руль. Спускайтесь. И если вы не справитесь, я спущу с вас шкуру, хотя бы это было последним, что я успею в жизни. Спускайтесь.

Хоррокс нырнул за занавески. Хорнблауэр взялся за руль и встал так, чтоб гроб не закрывал ему обзор. Шпагу пришлось выпустить, и, конечно, не удалось сохранить печальное выражение лица, но это было неважно. Западный ветер дул прямо в лоб, навстречу приливу, поднимая волны. Из-под носа барки летели брызги, то одно, то другое весло поднимало фонтан. Быть может, так и пристало возвращаться домой герою, чье тело лежало всего в нескольких ярдах от Хорнблауэра. Они обогнули изгиб реки, свежий ветер с силой ударил в кормовую надстройку, и баржа начала дрейфовать.

- Налегай, что есть мочи! - заорал Хорнблауэр, позабыв про всякую торжественность.

Гребцы сжали зубы и, скалясь от напряжения, налегли на весла, выталкивая упрямую барку вперед. Ветер, дувший прямо навстречу приливу, поднимал вполне солидные волны, и барка подпрыгивала на них, то ныряя носом, то круто идя вверх, кренясь из стороны в сторону словно рыбачий баркас в штормовом море. Трудно было устоять на корме, трудно было удержать курс. И... Когда барка наклонилась носом, Хорнблауэр услышал, как вода шумно переливается вперед.

- Вы до сих пор не оторвали настил, мистер Хоррокс? - Хорнблауэр старался говорить под навес, и вместе с тем не нагибаться на глазах у толпы.

В эту самую минуту раздался треск, и Хоррокс выглянул из-за занавески.

- Он был прочно прибит, - сказал мичман. - Мне пришлось выворачивать его рычагом. Мы здорово осели, и нам в любом случае пришлось бы вычерпывать воду.

С гробом и запасными гребцами они неизбежно должны были осесть глубоко.

- Сколько воды?

- Пожалуй, больше фута, сэр.

- Вычерпывайте!

Не успел Хоррокс исчезнуть за занавеской, как оттуда выплеснули шапку воды, потом еще и еще. Немалая часть ее попала на новые черные бриджи Хорнблауэра. Он ругался про себя, но жаловаться не приходилось. Они подошли к Бермондси. Хорнблауэр взглянул на часы. Они немного задерживаются, но пока ничего страшного. Риск пропустить прилив был гораздо меньше, чем риск затонуть посреди реки. Хорнблауэр в мокрых штанах переступил с ноги на ногу и оглянулся. Процессия не отставала - он видел примерно половину ее, остальная часть еще огибала поворот. Еще один поворот впереди, на этот раз направо. Опять придется идти прямо против ветра.

Так и вышло. Барка снова запрыгала на волнах. В какой-то момент она зарылась носом и по палубе прокатилась масса воды - внутрь налилось не меньше, чем Хоррокс успел вычерпать. Хорнблауэр снова выругался, окончательно позабыв про печальный вид. Он слышал, как вода переливается по дну барки. Но из-за занавески по-прежнему выплескивали воду между - и на - ноги Хорнблауэра. Его уже не беспокоило, что подумает толпа, видя как из погребальной барки вычерпывают воду - любой моряк, а они в толпе наверняка найдутся, объяснит, что при таких волнах приходится вычерпывать без всякой пробоины. Они обогнули изгиб реки - в какую-то минуту показалось, что барка вообще не движется. Но ветер ненадолго стих, и изгиб они обогнули.

- Вы что, не можете заделать пробоину, мистер Хоррокс?

- Это не просто, сэр, - сказал Хоррокс, снова выглядывая из-за занавески. - Доску вдавило внутрь. Нагели еле держат, сэр. Если я нажму слишком сильно...

- Ладно, очень хорошо. Вычерпывайте дальше. Подойти к берегу? Здесь, за Тауэром, было бы самое подходящее место. Нет, ко всем чертям! Никогда. Вычерпывать, вычерпывать. Выбрать такой курс, чтоб наилучшим образом использовать течение и ту небольшую защиту от ветра, которую дают стоящие на якоре корабли - Хорнблауэр с головой ушел в расчеты. Если б у него было время оглядеться, он бы увидел по берегам тысячи зрителей. Если...

Господи, он забыл про Марию! Он ушел, когда она рожала. Может быть - скорее всего - ребенок уже родился. Может быть... может быть... нет, лучше об этом не думать.

Лондонский мост с его низкими арками и коварными водоворотами. Хорнблауэр уже два дня назад убедился, что весла под аркой не помещаются. Нужно точно рассчитать время; к счастью, мост заслоняет от ветра. Хорнблауэр выровнял судно, направил его прямо под арку.

- Налегай! - крикнул он. Барка, подгоняемая течением и усилиями гребцов, понеслась вперед. - Убрать весла!

К счастью, все прошло хорошо. Они проскочили под арку. Ветер налетел, свистя, но они продолжали двигаться вперед. Хорнблауэр на глаз оценивал расстояние. Нос барки, попав в водоворот, начал разворачиваться, но, главное, он уже вышел из-под арки, хотя сам Хорнблауэр оставался под мостом.

- Налегай! - заорал он - здесь, под мостом, можно было не думать, какое впечатление он производит на зрителей.

Весла заскрежетали в уключинах. Течение разворачивало барку, весла тянули ее вперед - наконец, руль начал забирать. Водоворот остался позади. Вода по-прежнему лилась из-за занавески. Бриджи давно промокли до нитки. Хотя вычерпывали быстро, Хорнблауэру не нравилось, как ведет себя барка. Она какая-то ленивая, неповоротливая. Видимо, вода прибывает быстрее, чем ее вычерпывают, и скоро достигнет критической отметки.

- Гребите! - крикнул он, и, оглянувшись, увидел, как барка с главным плакальщиком выскальзывает из-под моста. За поворотом виднелись церкви Стрэнда - ни один потерпевший крушение моряк не испытывал такой радости, видя парус.

- Воды почти до банок, сэр, - сказал Хоррокс.

- Вычерпывайте, черт вас раздери!

Сомерсет-хауз, еще один поворот - тут мель - и ступени Уайтхолла. Хорнблауэр помнил приказы, которые сам и составил после обсуждения с мистером Паллендером. Погребальная барка должна была дойти до Сюррея, чтоб пять следующих подошли к ступеням и выгрузили своих пассажиров. Те должны были выстроиться, и лишь после того погребальная барка подошла бы к пристани и выгрузили гроб. Но не с водой по самые банки! Не на барке, которая вот-вот затонет прямо под ногами! Хорнблауэр обернулся. Смайли стоял на корме второй барки, склонив голову, как и было ему предписано. Но, к счастью, рулевой заметил и привлек внимание Смайли. Хорнблауэр жестами приказал остановиться. Ему пришлось повторить свой жест, лишь после этого Смайли понял и кивнул. Хорнблауэр повернул румпель влево и барка неохотно двинулась к берегу. Надо ее развернуть - нет, при таком ветре и почти полном стоянии прилива лучше подойти к пристани носом против течения реки. Хорнблауэр выровнял руль, оценивая расстояние, и барка подошла к ступеням.

- Суши весла!

Слава Богу, они у причала! Вот и герольд в плаще и при регалиях, рядом с ним флотский офицер, начальник эскорта.

- Сэр! - запротестовал герольд так страстно, как только дозволял ему печальный вид. - Вы нарушили приказ. Вы...

- Заткнитесь! - заорал Хорнблауэр, потом флотскому офицеру: - Быстро сносите гроб на берег.

Гроб снесли настолько быстро, насколько позволяла торжественность обстановки. Хорнблауэр встал рядом с ним, склонив голову, шпагу держа эфесом вверх. Он облегченно вздохнул, увидев из-под опущенных бровей, как барка, освободившись от груза, заметно приподнялась над водой. Не поднимая головы, он быстро выговорил:

- Мистер Хоррокс! Отведите барку вон к тому причалу. Быстро! Найдите брезент, заделайте течь снаружи. Вычерпайте воду. Ну, давайте.

Барка отошла от ступеней. Хоррокс не преувеличивал, говоря, что вода дошла до банок. Смайли, не дожидаясь приказа, подвел к ступеням барку главного плакальщика, и Хорнблауэр, не забывая ступать медленно, отошел с дороги. Один за другим высаживались сэр Питер Паркер с Блэквудом, Корнваллис, Сент-Винсент. Сент-Винсент, на раздутых подагрой ногах, ссутуленный, со склоненной головой, еле дождался, пока выйдет на ступени, и сразу начал браниться, почти не разжимая губ.

- Какого дьявола, Хорнблауэр? - прошипел он. - Вы что, собственных приказов не читали?

Хорнблауэр прошел с ним несколько шагов - ступая медленно и печально.

- Мы получили пробоину, сэр, простите, милорд, - сказал он, тоже почти не разжимая губ. - Мы чуть не затонули. Надо было торопиться.

- Ха! - сказал Сент-Винсент. - Ладно, очень хорошо. Напишите рапорт.

- Спасибо, милорд, - ответил Хорнблауэр.

Он остановился и стоял, склонив голову, с перевернутой шпагой, пока другие плакальщики проходили мимо него. Церемония шла не вполне по намеченному, но она шла. Хорнблауэр пытался стоять, как статуя, хотя ни одной статуе еще не приходилось стоять в мокрых до нитки штанах. Он едва не вздрогнул, вспомнив про Марию. Если б он только знал! И снова чуть не вздрогнул. Часы! Они все еще висели на гробе, который уже поставили на катафалк. Ладно, сейчас никак до них не добраться. И никак не узнать про Марию. В мокрых штанах стоять ему было холодно.

V

Часовой у входа в Адмиралтейство был смущен, но непреклонен.

- Простите, сэр, но приказано никого не пущать, будь он хошь адмирал, сэр.

- Где дежурный унтер-офицер? - спросил Хорнблауэр. Унтер-офицер по крайней мере согласился выслушать.

- У нас приказ, сэр, - тем не менее сказал он. - Никак не могу, поймите меня, сэр.

Ни один флотский унтер-офицер не откажет по своей воле капитану, пусть и с менее чем трехлетним стажем.

Хорнблауэр узнал лейтенанта, проходившего невдалеке.

- Брейсгедл! - окликнул он.

Брейсгедл тоже когда-то был мичманом на "Неустанном", и они с Хорнблауэром пережили вместе немало отчаянных приключений. Теперь он носил лейтенантский мундир с аксельбантами, означавшими его принадлежность к штабу.

- Здравствуйте, сэр, - сказал он, подходя. Они обменялись рукопожатиями и оглядели друг друга, как люди, встретившиеся после долгих лет, проведенных на войне. Хорнблауэр рассказал про часы и спросил разрешения сходить за ними. Брейсгедл сочувственно присвистнул.

- Плохо дело, - сказал он. - Если б не старик Джерви, я бы рискнул. Но это его личный приказ. У меня нет ни малейшего желания до конца своих дней просить милостыню на паперти.

Под "Джерви" Брейсгедл разумел адмирала лорда Сент-Винсента - тот недавно снова стал первым лордом Адмиралтейства. Когда-то он был сэром Джоном Джервисом, чья строгость наводила ужас на весь флот.

- Вы его флаг-адъютант? - спросил Хорнблауэр.

- Именно, - ответил Брейсгедл. - Бывают должности и полегче. Я лично предпочел бы командовать пороховой баржей в аду. Впрочем, это от меня не уйдет. Когда я отслужу срок своего рабства у Джервиса, мне предложат именно эту должность.

- Значит, я должен распрощаться со своими часами, - сказал Хорнблауэр.

- Даже не поцеловавшись с ними на прощанье, - подхватил Брейсгедл. - Зато в будущие годы, посещая склеп в соборе св. Павла, вы сможете взирать на могилу героя с удовлетворением, зная, что часы ваши покоятся вместе с ним.

Это окончательно вывело Хорнблауэра из себя.

- Ваш юмор часто неуместен, мистер Брейсгедл, - сказал он. - Вы, по-видимому, забыли, что между нами существует разница в чине, обязывающая вас, как младшего по званию, к большей почтительности.

Не успел Хорнблауэр договорить, как уже пожалел о сказанном. Он любил Брейсгедла, их по-прежнему связывали воспоминания о пережитых опасностях и о том, как весело балагурили они мичманами. Да, по счастливой случайности он обогнал Брейсгедла по службе. Тем более некрасиво пользоваться этим, чтобы обидеть старого друга - а он несомненно его обидел - единственно, чтобы сорвать на ком-нибудь свою злость.

Брейсгедл вытянулся во фрунт.

- Прошу прощения, сэр, - сказал он. - Я забылся. Надеюсь, вы не сочтете это за обиду, сэр.

Оба офицера некоторое время смотрели друг на друга, потом Брейсгедл встал посвободнее.

- Я еще не сказал, как я сожалею о ваших часах, сэр, - сказал он. - Я искренно вам сочувствую. Честное слово, сэр.

Хорнблауэр хотел было произнести что-нибудь примиряющее, когда за спиной Брейсгедла выросла еще одна фигура - массивная, нескладная, в парадном мундире с золотым шитьем. Из-под густых белых бровей адмирал Сент-Винсент смотрел на двух офицеров. Хорнблауэр козырнул, и Брейсгедл догадался, что начальник - у него за спиной.

- О чем сожалеет этот молодой человек, а, Хорнблауэр? - спросил Сент-Винсент.

Хорнблауэр вкратце объяснил, почти не спотыкаясь в этот раз на слове "милорд".

- Я рад, что мистер Брейсгедл исполняет мой приказ, - сказал Сент-Винсент. - Не то сюда мигом набились бы зеваки. Но вам, капитан Хорнблауэр, я даю персональное разрешение войти.

- Спасибо, милорд. Премного благодарен.

Сент-Винсент заковылял было прочь, но остановился и осмотрел на Хорнблауэра пристальнее, чем прежде. - Вас представляли Его Величеству, молодой Хорнблауэр?

- Нет, сэр... милорд.

- А следовало бы. Каждый офицер должен засвидетельствовать почтение своему королю. Я сам вас представлю.

Хорнблауэр подумал о жене, о новорожденном, о корабле Детфорде. Подумал про мокрый мундир, который придется отутюжить до неимоверной гладкости, прежде чем в нем можно будет показаться при дворе. Подумал о богатых, знатных и могущественных завсегдатаях королевских приемов, и понял, что окажется там не к месту, будет все время сознавать это и потому мучиться. Можно найти предлог и отказаться. Но... но это новое приключение. Препятствия, о которых он только что думал, бросали ему вызов, уклониться от которого не позволяло самолюбие.

- Спасибо, милорд, - сказал он, судорожно ища в памяти подходящие слова. - Большая честь для меня. Буду премного вам обязан.

- Ладно, договорились. Завтра у нас понедельник? Приемы по средам. Я отвезу вас в своем экипаже. Будьте здесь в девять.

- Есть, сэр... милорд.

- Проводите мистера Хорнблауэра внутрь, мистер Брейсгедл, - сказал Сент-Винсент и заковылял прочь.

Брейсгедл провел Хорнблауэра в Адмиралтейство. Часы по-прежнему висели на гробе, там, куда он их повесил. Он с облегчением отцепил их и пошел обратно. У входа он остановился и протянул Брейсгедлу руку. Пока длилось рукопожатие, Брейсгедл смотрел на него, как бы что-то обдумывая.

- Значит до двух склянок дополуденной вахты послезавтра, сэр, - сказал он, с легким ударением на слове "дополуденной".

- Да, тогда и увидимся, - сказал Хорнблауэр. Он пошел к ступеням Уайтхолла, думая о более неотложных делах. Но, начав по привычке продумывать планы на ближайшие два дня, он вспомнил это слово - "дополуденной". Брейсгедл избавил Хорнблауэра от одного лишнего беспокойства - не позднее завтрашнего утра тот начал бы мучиться сомнениями, на утро или на вечер назначил ему Сент-Винсент.

Отлив уже шел: по обе стороны реки виднелись темные полосы грязи. Возле Ламбетской пристани стояла погребальная барка, Хоррокс и его матросы протаскивали под днище брезент. Остальные суденышки, принимавшие участие процессии, были разбросаны повсюду. Хорнблауэр с радостью увидел у ступеней свою гичку. Он шагнул в нее, взял рупор и приступил к следующему делу - распустить суда в соответствии с приказами, которые сам вчера и составил. По-прежнему дул порывистый ветер, но, поскольку шел отлив, сильных волн не было. Единственную новую сложность создавали многочисленные лодочки, заполнившие реку - это любопытные торопились поближе рассмотреть церемониальные барки.

Олдермены и представители городских компаний, герольдмейстеры и адмиралы давно разошлись по домам обедать, и январские сумерки начали сгущаться, прежде чем Хорнблауэр отпустил в Гринвиче последних подопечных и приказал грести к Детфордскому пирсу. Усталый, голодный и замерзший добрался он до "Георга". Этот день казался бы ему целой неделей, если б он не помнил, что только сегодня утром расстался с Марией, у которой начинались родовые схватки.

Первым, кого он встретил в "Георге", был хозяин. Хорнблауэр прежде видел его мельком раз или два - он был совершенно незаметен в доме, где всем заправляла хозяйка.

- Как моя жена? - спросил Хорнблауэр. Хозяин моргнул.

- Не знаю, сэр, - сказал он. Хорнблауэр нетерпеливо повернулся прочь и взбежал по лестнице. Взявшись за ручку двери, он замер. Сердце его отчаянно колотилось. Потом он услышал внутри голоса и открыл дверь. Мария лежала, откинувшись на подушки, повитуха что-то делала у окна. Свеча слабо озаряла лицо Марии.

- Горри! - воскликнула Мария. В голосе ее звучало радостное изумление.

Хорнблауэр взял ее за руку.

- Все в порядке, дорогая? - спросил он.

- Да, - ответила Мария.

Она подставила губы и тут же - не успел он ее поцеловать - повела глазами к плетеной корзине, помещавшейся на столике у кровати.

- Девочка, милый, - сказала она, - наша девочка.

- И прелестная, притом, крошка, - добавила повитуха. Хорнблауэр обошел кровать и заглянул в корзину. Он увидел крошечную фигурку в одеяле - он совсем забыл, до чего же малы новорожденные - и красное сморщенное личико, карикатуру на человеческое лицо. Он внимательно всмотрелся в это личико. Крохотные губки раскрылись и испустили слабый писк - в сравнении с ним крики маленього Горацио, которые Хорнблауэр прекрасно помнил, показался бы басистым ревом.

- Она красавица, - галантно сказал Хорнблауэр. Писк не смолкал, и над краем корзины появились крохотные сжатые кулачки.

- Наша маленькая Мария, - сказала жена. - Я уверена, волосики у нее будут виться.

- Ну, ну, - сердито вмешалась повитуха. Это относилось не к смелому предсказанию, а к тому, что Мария, желая взглянуть на ребенка, начала приподниматься на локте.

- Если она вырастет такой, как ее мать, - сказал Хорнблауэр, - то станет лучшей из всех дочерей. Мария улыбнулась ему и опустилась на подушки.

- Маленький Горацио внизу, - сказала она. - Он видел свою сестренку.

- И как она ему понравилась?

- Он заплакал, когда заплакала она, - ответила Мария.

- Пойду посмотрю, как он, - предложил Хорнблауэр.

- Сходи, пожалуйста, - сказала Мария, однако удержала его рукой. Он, наклонившись, поцеловал ее в тыльную сторону ладони.

- Я безмерно счастлив, что у тебя все хорошо, дорогая, - сказал Хорнблауэр, уходя.

Он спустился в гостиную и стоял, не зная куда идти. Из кухни высунулась хозяйка.

- Маленький джентльмен здесь, сэр, - сказала она. - Заходите, пожалуйста.

Маленький Горацио сидел на высоком стуле. При виде отца он расцвел - ничего более лестного Хорнблауэр в жизни не испытывал - и запрыгал на стуле, размахивая зажатой в кулаке коркой.

- Ах ты! Как заулыбался, что папочка пришел! - сказала хозяйка и заколебалась, прежде чем предложить почти немыслимое: - Ему скоро ложиться, сэр. Хотите пока поиграть с ним, сэр?

- Да, - сказал Хорнблауэр.

- Ну, малыш! - воскликнула хозяйка. - Папочка сейчас с тобой поиграет. Пошли на ручки. Маленькая гостиная сейчас свободна, сэр. Сюда, сэр. Эмили, принеси капитану свечу.

Очутившись на полу, маленький Горацио задумался, выбирая, какой способ передвижения более пристал почти годовалому человеку. На четвереньках, конечно, быстрее. С другой стороны, держась за ножку стула, можно встать. Это он наконец и выбрал, и улыбка, осветившая его лицо, показывала, какое удовольствие ему доставил этот процесс. С неимоверным трудом он повернулся спиной к стулу, выпустил ножку и шагнул к отцу. Закончив шажок, он закачался на широко расставленных ногах, и шагнул снова. До сих пор ему редко удавалось сделать шаг, не шлепнувшись на пол. Этот слог, которые он все время повторяет - похоже на "па" - неужели он пытается сказать "папа"?

Это снова было счастье, мимолетное, неуловимое - смотреть, как маленький сын с лучистой улыбкой идет к тебе неуверенными шажками.

- Иди к папе, - сказал Хорнблауэр, протягивая руки. Улыбка сменилась хитрой гримаской, и на четвереньках маленький Горацио галопом понесся по комнате. Хорнблауэр побежал за ним, подхватил, поднял в воздух. Малыш зашелся от смеха. Простое, чудесное удовольствие - и тут Хорнблауэр, держа брыкающегося ребенка на вытянутых руках, вспомнил, как висел на вантах "Неустанного", когда упала бизань-мачта, а он был на марсе. Его сын тоже узнает опасность и... и страх - позже, когда вырастет. Нет, пусть эта мысль не омрачает теперешнее счастье. Хорнблауэр опустил ребенка на пол, потом снова поднял на вытянутых руках - успех, судя по счастливому хохоту, был сногсшибательный.

Постучавшись, вошла хозяйка.

- Какие мы большие! - сказала она. Хорнблауэр постарался не смутиться, что его поймали за тем, как он явно наслаждается игрой с собственным ребенком.

- Не знаю, что на меня нашло, - сказала хозяйка. - Совсем позабыла спросить, хотите ли вы ужинать.

- Ужинать? - повторил Хорнблауэр. Последний раз он ел в Гринвиче.

- Яичницу с ветчиной? - спросила хозяйка. - Вареного мяса?

- И того, и другого, пожалуйста, - ответил Хорнблауэр.

- Я мигом, - сказала хозяйка. - Позанимайтесь пока с молодым джентльменом.

- Я должен подняться к миссис Хорнблауэр.

- Еще десять минут она без вас проживет, - весело сказала хозяйка.

Яичница с ветчиной божественно благоухала. Эмили понесла маленького Горацио в постель, Хорнблауэр с аппетитом принялся за еду. Яичница, потом холодное мясо с маринованным луком и кружка пива. Еще одно простое удовольствие - наесться вволю и даже немного больше. Обычно он строго следил за собой, к обжорству же относился с презрением, и потому мысль, что он ест слишком много, придавала еде особый аромат. Успешно выполнив сегодня свой долг, он, что редко с ним случалось, мог не волноваться завтрашнем дне, даже зная, что послезавтра идти на прием королю. С Марией все в порядке, и теперь у него есть дочь - дочь, которая станет такой же прелестной, как и сын. Тут он чихнул три раза подряд.

Дальше