Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

6

С запада дул штормовой ветер. Невероятно ясная погода, стоявшая последние несколько недель, кончилась, и Атлантика вернулась в обычное свое состояние. Под полностью зарифленными марселями "Отчаянный" боролся с ветром, идя в крутой бейдевинд на левом галсе. Левый борт он подставил огромным валам, беспрепятственно пробежавшим тысячи миль от Канады до Франции. Шлюп качался с бока на бок, потом с носа на корму, потом подпрыгивал и снова кренился на бок. Ветер так сильно давил на его марсели, что он почти не наклонялся влево - кренясь на правый борт, он на миг замирал и возвращался в вертикальное положение. Но хотя бортовая качка и ограничивалась таким образом, корабль подпрыгивал вверх и проваливался вниз на каждой проходившей под днищем волне. Все стоявшие на палубе чувствовали, что давление досок на ноги увеличивается и затем уменьшается всякий раз, как судно поднимается вверх падает вниз. Ветер завывал в такелаже, древесина стонала под постоянно меняющимся напряжением, изгибавшим судно по длине. Но стон этот успокаивал - то был не резкий треск и не беспорядочные шумы. Он говорил, что "Отчаянный" гибок и податлив, а не жесток и хрупок.

Хорнблауэр вышел на шканцы. Он был бледен от морской болезни - изменение качки застало его врасплох. Правда, сейчас ему было совсем не так плохо, как когда они первый раз вышли в Ла-Манш. Он кутался в бушлат и вынужден был за что-нибудь держаться, ибо прежняя привычка к качке еще не восстановилась. Со шкафута появился Буш в сопровождении боцмана. Он козырнул и внимательно огляделся.

- До первого шторма никогда не узнаешь, что может оторваться, сэр, - сказал Буш.

Все, что казалось надежно принайтовленным, в сильную качку обнаруживает опасную склонность смещаться под действием непредсказуемых напряжений. Буш с Вайзом только что закончили долгий осмотр.

- Что-нибудь не в порядке? - спросил Хорнблауэр.

- Только мелочи, сэр, за исключением стоп-анкера. Его заново закрепили.

Буш широко улыбался, глаза его весело горели - его явно радовали и смена погоды, и свист ветра, и новые, связанные с этим, обязанности. Он потер руки и глубоко вдохнул. Хорнблауэр мог бы утешиться воспоминаниями, что и он когда-то радовался непогоде, и даже надеждой, что когда-нибудь будет радоваться вновь, но сейчас эти утешения казались ему напрасными, а надежда - тщетной.

Хорнблауэр взял подзорную трубу и огляделся. Погода на мгновение прояснилась и горизонт отодвинулся. Далеко на правой раковине Хорнблауэр увидел что-то белое, потом, встав покрепче (насколько это ему удалось) поймал это белое в поле зрения подзорной трубы. Это был бурун у Ар Мэн - какое странное бретонское название - самого южного из всех рифов, охраняющих подступы к Бресту. Пока Хорнблауэр смотрел, волна налетела на скалу и накрыла ее целиком.

Белый гребень поднялся ввысь как колоссальная колонна, достиг высоты грот-марселей судна первого класса, затем ветер возвратил его в небытие. Тут на корабль налетел шквал, который принес с собой ливень. Горизонт вновь сомкнулся, и "Отчаянный" опять стал центром крохотного кусочка вздымающегося серого моря. Низкие тучи нависли над самыми верхушками мачт.

Они были так близко от подветренного берега, как только Хорнблауэр отважился подойти. Человек более робкий при первых признаках непогоды отошел бы подальше в море, но в таком случае робкого человека очень скоро снесло бы далеко от места, за которым ему поручено наблюдать, и ему потребовалось бы несколько дней, чтоб вернуться на позицию. А в эти дни мог задуть попутный для французов ветер, и те могли бы двинуться, куда пожелают, незамеченные. Казалось, на карте, помимо параллелей и меридианов, прочерчена еще одна линия, отделяющая безрассудство от разумной смелости, и Хорнблауэр держался у самой границы безрассудства. Теперь - как всегда на флоте - оставалось только ждать и смотреть. Бороться со штормовым ветром, примечая усталыми глазами все его изменения, с трудом идти на север одним галсом, делать поворот оверштаг и с таким же трудом идти на юг другим галсом, лавировать на подступах к Бресту, пока не представится возможность разглядеть получше. То же самое Хорнблауэр делал вчера, то же он будет делать бессчетное число раз, если война все-таки разразится. Он вернулся в каюту, чтобы скрыть новый приступ морской болезни.

Через некоторое время, когда ему немного полегчало, в дверь заколотили.

- Что случилось?

- Впередсмотрящий что-то прокричал с марса, сэр. Мистер Буш велел ему спуститься.

- Иду.

Хорнблауэр вышел на палубу и увидел, как впередсмотрящий перелез на бакштаг и соскользнул по нему на палубу.

- Мистер Карджил, - сказал Буш. - Пошлите другого матроса на его место.

Буш повернулся к Хорнблауэру.

- Я не мог расслышать, что он там кричит, из-за ветра, потому велел ему спуститься. Ну, что ты там увидел?

Впередсмотрящий стоял с шапкой в руках, слегка напуганный необходимостью разговаривать с офицерами.

- Не знаю, важно ли это, сэр, но когда в последний раз прояснилось, я заметил французский фрегат.

- Где? - спросил Хорнблауэр. В последний момент он сдержался, чтоб не произнести эти слова так резко, как намеревался вначале. Ничего не выиграешь, а кое-что и проиграешь, если начнешь орать на этого человека.

- Два румба на подветренной скуле, сэр. Корпуса видно не было, но марсели я разглядел, сэр. Я их знаю.

После обмена приветствиями "Отчаянный" довольно часто встречал "Луару" в Ируазе - это немного походило на игру в прятки.

- Какой у нее курс?

- Она идет в бейдевинд, сэр, под взятыми в два рифа марселями, на правом галсе, сэр.

- Вы совершенно правильно сделали, что доложили. Теперь возвращайтесь на свой пост. Пусть другой матрос останется с вами.

- Есть, сэр.

Матрос двинулся к мачте, и Хорнблауэр посмотрел на море. Горизонт снова сузился. Зачем "Луара" вышла из порта и борется со штормовым ветром? Может быть, ее капитан хочет потренировать матросов в плохую погоду. Нет. Надо быть честным с самим собой - на французов это не похоже. Всем известно, что скаредное французское начальство избегает без нужды трепать суда.

Хорнблауэр заметил, что Буш стоит рядом и ждет, пока к нему обратятся.

- Что вы об этом думаете, мистер Буш?

- Я думаю, прошлой ночью они стояли на якоре в Бэртэнском заливе, сэр.

- Меня это не удивило бы.

Буш имел в виду залив Бэртом, расположенный на обращенной к морю стороне Гуля, где при дующем с запада ветре можно стоять на длинном якорном канате. И, если "Луара" стояла там, она наверняка связалась с берегом. Ее капитан мог получить новости и приказы из Бреста, расположенного всего в десяти милях. Он мог узнать, что война объявлена. Если так, он попытается захватить "Отчаянного" врасплох. В таком случае, разумнее всего было бы повернуть судно оверштаг. Идя на юг правым галсом, "Отчаянный" вышел бы достаточно далеко в море, чтоб не опасаться подветренного берега, и настолько отдалился бы от "Луары", чтоб посмеяться над любой попыткой его преследовать. Но... Все это напоминало Гамлетовские сомнения, то место, где Гамлет говорит: - "Вот в чем вопрос". Ко времени появления Корнваллиса "Отчаянный" может оказаться далеко от своей позиции, и пройдут дни, пока он на нее вернется. Нет, раз так надо рискнуть судном. "Отчаянный" - ничтожный винтик в споре двух огромных флотов. Он дорог Хорнблауэру лично, но сведения, которые ему удастся раздобыть, в сотни паз важнее Корнваллису, чем сам шлюп.

- Мы останемся на прежнем курсе, мистер Буш, - сказал Хорнблауэр.

- Она в двух румбах на подветренной скуле, сэр, - заметил Буш. - Когда она к нам приблизится, мы будем достаточно далеко от нее на ветре.

Хорнблауэр уже это просчитал; если б результат был иным, он уже пять минут назад повернул бы "Отчаянный" оверштаг и сейчас мчался бы к безопасности.

- Снова немного проясняется, сэр, - заметил Буш, оглядываясь по сторонам. В это время с марса снова крикнули:

- Вот она, сэр! Один румб впереди правого траверза!

- Очень хорошо!

Ветер немного утих, и можно было, хотя и с трудом, "переговариваться" между марсовым и палубой.

- Вот она, сэр, - сказал Буш, направляя подзорную трубу. В этот момент "Отчаянный" поднялся на волне, и Хорнблауэр, хотя и неясно, различил марсели "Луары". Они были круто обрасоплены, и он видел в подзорную трубу только узкие полоски. "Отчаянный" был не меньше чем в четырех милях на ветре от нее.

- Смотрите! Она поворачивает оверштаг, сэр! Полоски превратились в прямоугольники, дрогнули и встали. Теперь марсели "Луары" обрасоплены параллельно марселям "Отчаянного" - оба судна идут одним галсом.

- Они повернулись оверштаг, как только заметили нас, сэр. Они по-прежнему играют с нами в прятки.

- В прятки? Мистер Буш, я полагаю, началась война. Трудно было произнести эти слова спокойно, словно между делом, как надлежит человеку с железными нервами: Хорнблауэр старался, как мог. У Буша таких предрассудков не было. Он уставился на Хорнблауэра и присвистнул. Но он смог мысленно повторить тот путь, который только что проделал Хорнблауэр.

- Я думаю, вы правы, сэр.

- Спасибо, мистер Буш. - Хорнблауэр произнес это язвительно, и тут же пожалел о сказанном. Нечестно заставлять Буша расплачиваться за напряжение, которое испытывает его капитан, да и не вяжется с его идеалом непроницаемости обнаруживать это напряжение. Хорошо, что следующий приказ который Хорнблауэр собирался отдать, наверняка отвлечет Буша от полученной обиды.

- Я думаю, нам лучше послать матросов по местам, мистер Буш. Подготовьте корабль к бою, но пушки пока не выдвигайте.

- Есть, сэр!

Буш широко улыбнулся, не скрывая радостного возбуждения. Вот он уже выкрикивает приказы. По всему кораблю засвистели дудки. Барабанщик морской пехоты выбрался из люка. Ему было не больше двенадцати лет, и вся его одежда была в страшном беспорядке. Он не только кое-как вытянулся по стойке "смирно", взбежав на шканцы, он еще напрочь забыл, что его учили высоко поднять палочки над барабаном, прежде чем выбить дробь - так он торопился.

Появился Провс - его боевой пост был на шканцах, рядом с капитаном.

- Она сейчас прямо на правом траверзе, сэр, - сказал он, глядя на "Луару". - Небыстро она поворачивается. Этого и следовало ожидать.

В расчет Хорнблауэра входило и то, что "Отчаянный" будет поворачивать оверштаг быстрее, чем "Луара". Появился Буш и козырнул.

- Корабль к бою готов, сэр.

- Спасибо, мистер Буш.

Вся жизнь флота отразилась в этих секундах - момент решимости, спешка, волнение, а затем - долгое ожидание. Два судна шли в бейдевинд параллельными галсами на расстоянии четырех миль. "Отчаянный" был почти прямо на ветре от "Луары". Эти четыре мили и направление ветра обеспечивали "Отчаянному" неуязвимость. Пока он сохраняет этот разрыв, он в безопасности. Если по какой-нибудь случайности разрыв сократится, сорок восемнадцатифунтовых пушек "Луары" живо с ним разделаются. Он сможет драться в надежде на славу, но не на победу. Подготовить корабль к бою было не более чем жестом; люди погибнут, люди будут жестоко искалечены - но результат будет такой же, как если бы "Отчаянный" покорно сдался на милость неприятеля.

- Кто у штурвала? - спросил Провс, ни к кому в особенности не обращаясь, и зашагал к рулевым. Видимо, он подумал о том же самом.

Враскачку подошел боцман - он обязан был следить за парусами и такелажем, поэтому специального места в бою не имел и вполне мог расхаживать по судну. Но сейчас он держался очень официально. Он не просто козырнул Бушу, он снял шляпу и стоял, держа ее в руках. Ветер трепал его косичку. Видимо, он испрашивал разрешение обратиться.

- Сэр, - сказал Буш. - Мистер Вайз спрашивает от имени матросов, сэр. Началась ли война?

Да? Нет? - Лягушатники знают, а мы - нет. Пока нет, мистер Вайз. - Нестрашно, если капитан признается в своей неосведомленности, когда причина этого вполне очевидна команде. Сейчас, возможно, стоило бы произнести зажигательную речь, но, еще немного подумав, Хорнблауэр решил этого не делать. И все же чутье говорило ему, что нельзя ограничиться одной короткой фразой.

- Всякий, кто полагает, будто свои обязанности в мирное время можно исполнять иначе, чем в военное, рискует, что ему исполосуют спину, мистер Вайз. Передайте это матросам.

Пока достаточно. Провс вернулся и глядел, прищурясь, на такелаж, оценивая, как ведет себя судно.

- Как вы думаете, сэр, мы могли бы поставить грота-стаксель?

Вопрос этот подразумевал многое, но ответ на него мог быть только один.

- Нет, - сказал Хорнблауэр.

Стаксель, возможно, немного прибавил бы "Отчаянному" скорости. Но он очень сильно накренил бы судно, а это, вместе с возросшей площадью парусов, значительно увеличило бы снос в подветренную сторону. Хорнблауэр видел свой корабль в сухом доке, знал обводы его днища и мог оценить максимальный угол, при котором он будет держаться за воду. Эти два фактора следовало уравновесить, а кроме того, включался третий - если увеличить площадь парусов, увеличится и вероятность чему-нибудь оторваться. Любая неприятность - мелкая или крупная, от разорвавшегося троса до упавшей стеньги - оставит беспомощный шлюп под пушками неприятеля.

- Если ветер ослабнет, это будет первый дополнительный парус, который я поставлю, - продолжил Хорнблауэр, чтоб смягчить категоричность своего отказа, потом добавил:

- Замерьте положение "Луары" относительно нас.

- Я это сделал, сэр, - ответил Провс. Хорнблауэр мысленно его похвалил.

- Мистер Буш! Можете отпустить подвахтенных.

- Есть, сэр.

Эта погоня - эта гонка - может затянуться на часы, даже на дни, и незачем раньше времени переутомлять команду. Налетел новый, более сильный порыв ветра, обрызгав палубу дождем. "Луара" исчезла из виду. Лавируя против ветра, "Отчаянный" подскакивал, как бумажный кораблик.

- Интересно, сколько матросов сейчас страдают морской болезнью? - Хорнблауэр выговорил эти отвратительные слова как человек, трогающий больной зуб.

- Я бы сказал, не так много, сэр, - отвечал Буш совершенно бесстрастно.

- Позовите меня, когда "Луару" снова станет видно, - сказал Хорнблауэр. - Позовите меня в любом случае, если будет нужно.

Он произнес эти слова с неимоверным достоинством.

Потребовалось выматывающее физическое усилие, чтоб пройти по палубе в каюту. Дурнота усиливалась из-за того, что палуба прыгала под ногами, из-за того, что койка, на которую он со стоном повалился, раскачивалась из стороны в сторону. Через час его поднял сам Буш.

- Погода проясняется, сэр, - сквозь шум донесся из-за двери голос первого лейтенанта.

- Очень хорошо. Иду.

Когда он вышел, по правому борту уже виднелся темный силуэт. Вскоре совсем прояснилось, и "Луара" стала хорошо видна. Она сильно накренилась, реи круто обрасоплены. Когда она выпрямилась, пушечные порты стали видны так отчетливо, что их можно было сосчитать. Брызги клубились под наветренным бортом, потом она снова накренилась, и на мгновение мелькнуло ее розовато-бурое, покрытое медью днище. Хорнблауэр заметил про себя то, что Провс и Буш одновременно выразили словами.

- Она нас нагоняет! - сказал Буш.

- Она сместилась на целый румб, - сказал Провс. "Луара" движется быстрее "Отчаянного". Все знают, что французские корабелы искуснее английских, и французские суда обычно более быстроходны. В данном конкретном случае это сулило трагедию. Но вот и еще одна новость, еще худшая.

- Я думаю, сэр, - Буш говорил так медленно, словно каждое слово причиняло ему боль, - она еще и нагоняет нас на ветре.

Буш имел в виду, что "Луару" не так сильно сносит ветром, как "Отчаянный", соответственно "Отчаянный" дрейфует к "Луаре", ближе к ее пушкам. Дурное предчувствие резануло Хорнблауэра по сердцу - он понял, что Буш прав. Если ветер не переменится, то раньше или позже, но "Луара" откроет порты и начнет обстрел. Так что самый простой способ уйти от опасности Хорнблауэру заказан. Если б "Отчаянный" был более ходким из двух судов, если б он мог идти круче к ветру, он мог бы сохранять такое расстояние, какое сочтет нужным. Первая линия обороны прорвана.

- Это не удивительно. - Хорнблауэр старался говорить холодно и безразлично, подчеркивая приличествующее капитану достоинство. - Она в два раза больше нас.

Когда лавируешь против ветра, существенную роль играет размер корабля. В маленькое и большое судно ударяют одинаковые волны, но они сильнее сносят маленькое; кроме того, киль большого судна расположен глубже под водой, где волнение меньше.

Три подзорных трубы, как по команде, устремились на "Луару".

- Она немного привелась к ветру, - сказал Буш.

Хорнблауэр видел, как марсели "Луары" на мгновение заполоскали. Французский капитан немного увеличил разрыв, чтоб выиграть несколько ярдов против ветра - имея большую скорость, он мог себе это позволить.

- Да. Сейчас мы опять на одном курсе, - сказал Провс. Французский капитан свое дело знал. Математически, если преследуешь судно против ветра, следует держаться от преследуемого прямо по направлению ветра. Сейчас "Отчаянный" оказался именно в такой позиции относительно "Луары". Последняя, вернувшись на прежний курс, шла в крутой бейдевинд, выиграв у ветра двадцать или тридцать ярдов. Раз за разом сокращая разрыв в направлении ветра на двадцать-тридцать ярдов и постоянно нагоняя, она рано или поздно подойдет к ним достаточно близко.

Все трое опустили подзорные трубы, и Хорнблауэр встретил взгляды своих подчиненных. Они ждали, что же он предпримет.

- Свистать всех наверх, пожалуйста, мистер Буш. Я поверну судно оверштаг.

- Есть, сэр.

Момент был опасный. Если "Отчаянный" откажется приводиться к ветру, как случилось с ним однажды под управлением Карджила, он потеряет скорость, и ветер понесет его, беспомощного, навстречу "Луаре". А при таком ветре паруса могут изорваться в клочья, даже если не оторвется что-нибудь еще более важное. Маневр нужно провести безупречно. Так совпало, что на вахте вновь стоял Карджил. Можно было доверить дело ему, или Бушу, или Провсу. Но Хорнблауэр отлично знал, что, переложив ответственность на другого, он безнадежно уронит себя в собственных глазах, и в глазах команды.

- Я поверну судно, мистер Карджил, - сказал он, необратимо беря ответственность на себя.

Он подошел к штурвалу, огляделся. Он чувствовал, как колотится его сердце, и заметил с мгновенным изумлением, что это ему приятно, что опасность доставляет ему удовольствие. Он заставил себя забыть обо всем, кроме судна. Матросы стояли по местам, все глаза были устремлены на него. Ветер ревел в ушах. Хорнблауэр встал покрепче, глянул на море впереди корабля. Наступил нужный момент.

- Помалу, - проревел Хорнблауэр стоящим у руля матросам. - Руль к ветру.

"Отчаянный" послушался не сразу. Но вот нос его начал поворачиваться.

- Руль на ветер!

Матросы взялись за шкоты и булини передних парусов.

Хорнблауэр следил за судном, как тигр за своей жертвой.

- Шкоты, галсы отдать! - потом опять рулевым: - Руль на борт!

Судно быстро приводилось к ветру.

- Пошел контра-брас! - Матросы были захвачены общим волнением. Булини и брасы отдали, и реи тяжело начали поворачиваться в тот самый момент, когда "Отчаянный" встал против ветра.

- Одерживай! Руль на борт, - выкрикивал Хорнблауэр. "Отчаянный" поворачивался быстро. Скорость была достаточной, чтоб руль хорошо забирал, остановив поворот прежде, чем судно повернется слишком сильно.

- Пошел боковые брасы!

Дело сделано. "Отчаянный" лег на другой галс, не потеряв ни одной лишней секунды, ни одного лишнего ярда и теперь несся вперед, а волны ударяли в его правую скулу. Но времени радоваться не было - Хорнблауэр заспешил к левой раковине, чтоб направить подзорную трубу на "Луару". Она, естественно, поворачивала - теория погони против ветра требует, чтоб преследователь менял галс одновременно с преследуемым. Но "Луара" обречена была немного запаздывать. Догадаться, что "Отчаянный" поворачивает, можно было лишь в тот момент, когда его фор-марсель заполоскал - даже если вся команда "Луары" стояла на местах, готовая к повороту, "Отчаянный" получал двухминутную фору. И теперь, когда "Отчаянный" шел новым галсом, наполнив все паруса, фор-марсель "Луары" еще немного заполаскивал. Она все еще поворачивалась. Чем больше времени будут занимать у нее повороты, тем больше она будет проигрывать гонку.

- Мы увеличили разрыв в направлении ветра, - сказал Провс, глядя в подзорную трубу. - Сейчас мы отрываемся от нее в направлении движения.

"Отчаянный" вернул часть своего бесценного разрыва. Вторая линия обороны Хорнблауэра оказалась надежнее первой.

- Еще раз возьмите азимут, мистер Провс, - приказал Хорнблауэр.

Как только поворот был закончен, вновь начали сказываться исходные преимущества "Луары". Она демонстрировала и свою быстроходность, и свою способность идти круто к ветру. Она переместилась с раковины "Отчаянного" на траверз; после этого она смогла ненадолго привестись и сократить разрыв в направлении ветра. Минуты проносились как секунды, часы как минуты. "Отчаянный" мчался вперед, его команда застыла в напряжении на кренящейся палубе.

- Пора снова поворачивать? - осмелился заметить Буш. Но теоретически правильный момент действительно уходил.

- Мы подождем немного, - сказал Хорнблауэр. - Мы дождемся вот этого шквала.

Шквал налетел, и мир скрылся за плотной завесой дождя. Хорнблауэр отошел от коечных сеток, поверх которых смотрел, и по круто наклоненной палубе подошел к штурвалу. Он взял рупор.

- Приготовиться к повороту оверштаг.

В реве ветра команда едва ли слышала его слова, но все смотрели на него, не отрываясь, и вышколенные матросы не могли спутать приказы. Непросто повернуть судно во время шквала, - ветер налетал порывами, непредсказуемо меняющимися на один-два румба. Но "Отчаянный" так хорошо слушался - пока маневр был точно просчитан по времени - и можно было пойти на этот риск. Легкое изменение ветра грозило потерей скорости, но это можно было преодолеть за счет инерции вращения. Порыв ветра стих, и дождь прекратился в тот самый момент, когда команда круто обрасопила реи. Шквал ушел в сторону, по-прежнему скрывая "Луару".

- Мы их перехитрили! - с удовлетворением произнес Буш. Он злорадно представлял себе, как "Луара" мчится на прежнем галсе, когда "Отчаянный" благополучно лег на другой и быстро увеличивает разрыв.

Они наблюдали, как шквал бежит по пенистому серому морю в сторону Франции. Потом они увидели неясный силуэт. Он постепенно вырисовывался все четче.

- Тысяча... - воскликнул Буш. Он был настолько ошарашен, что не закончил ругательства. Из-за шквала возникла "Луара". Она преспокойно шла тем же галсом, что и "Отчаянный", разрыв нимало не увеличился.

- Этот трюк мы больше пробовать не будем, - сказал Хорнблауэр. Он попытался улыбнуться, не разжимая губ.

Французский капитан явно не дурак. Он видел, что "Отчаянный" оттягивает поворот до последнего, и упредил его. Он повернулся одновременно с ним. Вследствие этого он очень мало потерял при повороте, и уже успел это наверстать. Да, он опасный противник. Это один из самых талантливых капитанов во французском флоте. Было несколько капитанов, отличившихся за время прошлой кампании, правда, вследствие превосходящей мощи британского флота к концу войны почти все они оказались в плену, но Амьенский мир освободил их.

Хорнблауэр отвернулся от Буша и Провса. Он попытался пройти по круто накренившейся палубе и подумать, что из этого вытекает. Ситуация опасная, опаснее некуда. Ветер и волны неуклонно приближают "Отчаянного" к "Луаре". Как раз тогда, когда Хорнблауэр попытался пройтись по палубе, он почувствовал, как корабль необычно вздрогнул - это была "бродячая волна", возникающая в результате необычной комбинации ветра и волн, и она ударяла в борт "Отчаянного", как таран. "Бродячая волна" набегала каждые несколько секунд, снижая скорость "Отчаянного" и снося его по ветру. Такие же волны набегали и на "Луару", но, при ее размерах, не так на нее влияли. Вместе с другими силами природы они неуклонно уменьшали разрыв между двумя судами.

Предположим, он решится на ближний бой. Нет, об этом он уже думал. У него хороший корабль и вышколенная команда, но при таком ветре эти преимущества практически сведутся на нет тем, что "Луара" обеспечит более устойчивую опору для орудий. У "Луары" в два раза больше пушек и в два раза более тяжелые ядра. Это неразумный риск. На мгновение Хорнблауэр представил себя занесенным в будущую историю. Он может прославиться как первый британский капитан, павший жертвой французов в нынешней войне. Вот так слава! Несмотря на холодный ветер, к щекам его прилила горячая кровь: он представил себе бой. Ужасы являлись длинной чередой, как короли в "Макбете". Он подумал о смерти. Он подумал о плене - это он уже испытал в Испании и лишь чудом вырвался на свободу. Прошлая война длилась десять лет - эта может продлиться столько же. Десять лет в тюрьме! Десять лет другие офицеры будут добывать себе славу и отличия, богатеть на призовых деньгах, он же будет гнить в тюрьме, постепенно превращаясь в дряхлого безумца, забытый всеми, даже Марией. Он предпочел бы умереть, как предпочел бы смерть увечью. По крайней мере (жестоко заметил он про себя) так он думает сейчас. Возможно, встань он перед выбором, он начал бы цепляться за жизнь - умирать он не хотел. Он пытался внушить себе, что не боится смерти, что ему просто жаль упустить все интересное и приятное, возможно, ожидающее его в жизни. И тут же запрезирал себя, зная, что просто не хочет видеть жестокую истину - он боится.

И тут он встряхнулся. Он в опасности, и сейчас не время копаться в своих чувствах. Сейчас требуются решимость и изобретательность. Прежде, чем повернуться к Бушу и Провсу, он постарался сделать безучастное лицо.

- Мистер Провс, - сказал он. - Принесите ваш журнал. Давайте взглянем на карту.

В черновом журнале были отмечены все перемены курса, ежечасные замеры скорости, и с их помощью можно рассчитать - или прикинуть - теперешнее положение судна, исходя из той точки вблизи Ар Мен, откуда они тронулись в путь.

- Мы сместились на целых два румба под ветер, - горестно произнес Провс. Пока они сидели в штурманской рубке, его длинное лицо все вытягивалось и вытягивалось. Хорнблауэр тряхнул головой.

- Не больше полутора. И отлив помогает нам последние два часа.

- Надеюсь, вы правы, сэр, - сказал Провс.

- Если я не прав, - ответил Хорнблауэр, орудуя параллельными линейками, - нам придется придумать другой план.

Отчаяние ради отчаяния раздражало Хорнблауэра в других - он слишком хорошо знал это чувство.

- Еще два часа, - сказал Провс, - и мы окажемся под пушками француза.

Хорнблауэр пристально посмотрел на Провса, и под этим взглядом Провс наконец исправил свое упущение, запоздало прибавив "сэр". Хорнблауэр не собирался допускать отклонений от дисциплины, какой бы критической не была ситуация - он слишком хорошо знал, к чему это ведет. Добившись своего, он не стал больше заострять на этом внимание.

- Как вы видите, мы можем пройти Уэссан на ветре, - объявил он, глядя на линию, которую только что прочертил на карте.

- Возможно, сэр, - сказал Провс.

- С запасом, - продолжал Хорнблауэр.

- Я не сказал бы, что с запасом, сэр, - возразил Провс.

- Чем ближе, тем лучше, - сказал Хорнблауэр. - Но это зависит не от нас. Мы не можем больше терять ни дюйма в направлении ветра.

Он уже не раз думал об этой возможности, о том, чтобы обойти Уэссан так близко, как "Луара" это сделать не сможет. Тогда "Отчаянный" оставит "Луару" позади, как кит, отскобливший о камень морской желудь - идея занятная, но при теперешнем направлении ветра неосуществимая.

- Но даже если мы можем обойти Уэссан, сэр, - настаивал Провс, - я все равно не вижу, что мы от этого выигрываем. Мы раньше окажемся на расстоянии выстрела.

Хорнблауэр положил карандаш. Он чуть было не сказал:

"Может быть вы посоветуете во избежание хлопот спустить флаг сию же минуту, мистер Провс?", но в последний момент вспомнил, что упоминание о возможной капитуляции, даже в качестве упрека, противоречило бы Своду Законов Военного Времени. Вместо этого он решил наказать Провса, ничего не сообщив ему о своих планах - это тоже неплохо, потому что план может провалиться, и тогда придется отступать на следующую линию обороны.

- Время покажет, - резко сказал он, вставая со стула. - Мы нужны на палубе. Время поворачивать оверштаг.

Они вышли на палубу. Ветер ревел по-прежнему, все так же летели брызги. Вот и "Луара" прямо по направлению ветра - она снова взяла круче, сокращая драгоценный разрыв. Матросы работали у помп - в такую погоду приходилось по полчаса из каждых двух откачивать воду, проникающую через швы.

- Мы повернем судно, мистер Провс, как только отработают помпы.

- Есть, сэр.

Где-то впереди Уэссан и возможность избавиться от "Луары", но для этого придется еще минимум дважды менять галс, каждый раз рискую ошибиться, подставить корабль и себя врагу. Хорнблауэр не отрывал глаз от горизонта. Надо еще ни обо что не споткнуться. Он заставил себя выполнить маневр так же безупречно, как в предыдущие разы, и не позволил себе испытать по этому поводу ни малейшего облегчения.

- В этот раз мы выиграли у него целый кабельтов, сэр, - сказал Буш, глядя как "Луара" легла на правый галс на траверзе "Отчаянного".

- Нам может не всякий раз так везти, - заметил Хорнблауэр. - Но мы сделаем этот галс коротким и проверим.

На правом галсе он удаляется от своей цели - когда они лягут на левый галс, надо будет задержаться на нем значительно дольше, но сделать это будто ненароком. Если он сможет провести Буша, значит, проведет и французского капитана.

Матросы, видимо, получали удовольствие от этого состязания. Они простодушно увлеклись борьбой с ветром и тем, что выжимают из "Отчаянного" всю возможную скорость. Они не могли не видеть, что "Луара" выигрывает гонку, но это их не волновало - они смеялись и шутили, глядя на нее. Они не догадывались об опасности, вернее, смотрели на нее сквозь пальцы. Они верили, что их спасет удачливость британского флота или неповоротливость французского. Или умение их капитана - если бы они не верили в него, то испугались бы куда сильнее.

Время поворачивать снова. Хорнблауэр выполнил маневр, и, только закончив его, заметил с удовлетворением, что совершенно забыл свою нервозность, так он увлекся.

- Мы быстро сближаемся, сэр, - все так же мрачно заметил Провс. В руках у него был секстан, и он только что замерил угол между направлением на верхушку мачты "Луары" и на ватерлинию.

- Я вижу это сам, спасибо, мистер Провс, - буркнул Хорнблауэр. При такой качке глазу можно доверять не меньше, чем любым инструментальным наблюдениям.

- Это моя обязанность, сэр, - сказал Провс.

- Я очень рад, что вы исполняете свои обязанности, мистер Провс. - Хорнблауэр произнес это таким тоном, как если бы сказал "ко всем чертям ваши обязанности", что тоже было бы нарушением Свода Законов Военного Времени.

"Отчаянный" мчался на север, не отклоняясь от своего курса. Шквал налетел на него, ослепив. Рулевые отчаянно налегали на штурвал, силой заставляя судно уваливаться под ветер при самых сильных порывах, и кладя штурвал к ветру, чтоб удержать судно круто, когда ветер отходил на румб. Налетел последний порыв, хлопая полами Хорнблауэрова сюртука. Он трепал штанины рулевых, так что непосвященный, взглянув, как рулевые размахивают руками и как треплются их штанины, решил бы, будто они танцуют какой-то странный ритуальный танец. Как обычно, стоило шквалу пройти, все глаза бросились отыскивать "Луару".

- Посмотрите! - завопил Буш. - Посмотрите, сэр! Мы его-таки обдурили!

"Луара" повернулась оверштаг. Она только что установилась на правом галсе. Французский капитан перехитрил сам себя. Он решил, что "Отчаянный" ждет шквала, чтоб повернуться, и поспешил его упредить. Хорнблауэр внимательно наблюдал за "Луарой", французский капитан наверняка вне себя от ярости, что так опростоволосился на глазах у команды. Это может повлиять на его дальнейшие решения, Это может даже заставить его нервничать. Если и так, пока он этого не проявил.

Он как раз собирался выбрать булини, но нашел быстрое и разумное решение. Чтобы еще раз повернуться оверштаг, ему пришлось бы выждать некоторое время на прежнем курсе, пока корабль наберет скорость. Вместо этого он использовал инерцию вращения, положил руль на подветренный борт, развернул судно через фордевинд, так что оно на мгновение подставило ветру корму и наконец легло на левый галс. Сделано это было хладнокровно и точно, но "Луара" значительно отстала.

- Целых два румба позади траверза, сэр, - сказал Провс.

- И его значительно снесло ветром, - добавил Буш.

Главный выигрыш, заключил про себя Хорнблауэр, наблюдая за "Луарой", состоит в том, что теперь возможным и желательным становится длинный галс к северу, необходимый для осуществления его плана. Он может достаточно долго идти левым галсом, не вызывая подозрений у французского капитана.

- Дайте ему немного спуститься под ветер, - крикнул Хорнблауэр рулевым. - Прямо руль!

Гонка возобновилась, оба судна неслись вперед, борясь с нестихающим ветром. Хорнблауэр видел, под каким диким углом наклонились мачты "Луары" - ее реи едва не касались воды. Он знал, что "Отчаянный" кренится точно так же, может быть, даже круче. Сама палуба, на которой он стоял, наклонилась под невероятным углом - Хорнблауэр гордился, что к нему так быстро вернулась привычка к качке. Он легко сохранял равновесие, выпрямив одну ногу, согнув другую и наклоняясь вбок, а затем выпрямляясь почти так же уверенно, как Буш. И морская болезнь немного отпустила - нет, какая жалость, что он о ней вспомнил - в этот же самый момент ему пришлось подавить спазм.

- Делая такие длинные галсы, мы даем ей шанс, сэр, - проворчал Провс, жонглируя подзорной трубой и секстаном. - Она быстро нас нагоняет.

- Стараемся, как можем, - ответил Хорнблауэр. Теперь в подзорную трубу он неплохо видел "Луару". Этим он и занялся, чтоб отвлечься от морской болезни. Когда он уже собирался опустить подзорную трубу, намереваясь дать глазам передохнуть, он увидел кое-что новое. Пушечные порты по подветренному борту, казалось, изменили форму. Продолжая смотреть, Хорнблауэр увидел, как из одного порта, потом из другого, потом по всему ряду высунулись пушечные дула. Невидимая орудийная прислуга налегала на тали, чтоб втащить громоздкие орудия по круто наклоненной палубе.

- Они выдвинули пушки, сэр, - сказал Буш. Он мог бы этого не говорить.

- Да.

Пока незачем следовать примеру "Луары". "Отчаянному" пришлось бы выдвигать пушки подветренного борта. Это увеличило бы крен, помешало бы идти круто к ветру. При таком крене шлюп мог бы черпануть воду открытыми портами. А кроме того, даже при самом высоком угле подъема, орудия почти все время будут наклонены вниз, и, как бы точно не рассчитывали время канониры, толку не будет.

Впередсмотрящие что-то кричали с фор-марса, потом один из них перелез на ванты и сбежал вниз.

- Почему не спускаешься по бакштагу, как пристало моряку? - спросил Буш, но Хорнблауэр его оборвал.

- В чем дело?

- Земля, сэр, - выговорил матрос. Он промок до нитки. Вода текла с него ручьями, и ветер тут же подхватывал капли.

- Где?

- На подветренной скуле, сэр.

- Сколько румбов? Матрос задумался.

- Все четыре будут, сэр. Хорнблауэр взглянул на Провса.

- Это должен быть Уэссан, сэр. Мы обойдем его с хорошим запасом.

- Я должен в этом убедиться. Вам лучше подняться на мачту, мистер Провс.

- Есть, сэр.

Провсу не повредит, если он проделает утомительный путь на марс.

- Скоро она откроет огонь, сэр, - сказал Буш, имея в виду "Луару", а не удаляющуюся спину Провса. - Пока у нас никаких шансов ответить. Быть может, на другом галсе, сэр.

Буш готов был драться со сколь угодно превосходящим противником, и не догадывался, что Хорнблауэр не намерен ложиться на другой галс.

- Посмотрим, когда время придет, - сказал Хорнблауэр.

- Она открывает огонь, сэр.

Хорнблауэр резко повернулся, как раз вовремя, чтобы увидеть клуб дыма, потом второй, третий и так далее по всему борту "Луары". Через секунду ветер развеял их. Это было все. Ни звука не донеслось против ветра, и даже не видно было, куда упали ядра.

- Большое расстояние, сэр, - заметил Буш.

- Что ж, он может потренировать орудийную прислугу, - сказал Хорнблауэр.

Он видел в подзорную трубу, как орудийные жерла исчезли в борту "Луары" - пушки вдвинули для перезарядки. Все было словно не взаправду: и бесшумный бортовой залп, сознание того, что "Отчаянный" под обстрелом, и мысль о том, что сам он в любую минуту может погибнуть вследствие удачного попадания.

- Я думаю, он надеется на удачное попадание, сэр, - сказал Буш теми же словами, которыми Хорнблауэр подумал, и это еще усилило ощущение нереальности.

- Естественно. - Хорнблауэр принудил себя ответить. Ему показалось, что голос его звучит со стороны.

Если французу не жалко пороха и ядер, он может стрелять и с такого расстояния, в надежде повредить такелаж "Отчаянного" и таким образом остановить его. Хорнблауэр понимал все это достаточно четко, но так, словно он смотрит на чьи-то чужие приключения.

На шканцы спустился Провс.

- Мы обойдем Уэссан с запасом в четыре мили, сэр, - сказал он. Брызги, летящие из-под носа судна, промочили его точно так же, как и матроса. Он взглянул на "Луару". - Я полагаю, сэр, у нас нет шансов спуститься под ветер.

- Конечно, нет, - сказал Хорнблауэр. Если б он попробовал это сделать, в надежде, что "Луара" не сможет последовать за ним из опасения сесть на мель, то вынужден был бы принять ближний бой гораздо раньше, чем добился бы желаемого результата. - Как скоро мы поравняемся с землей?

- Меньше, чем через час, сэр. Может, через полчаса. С минуты на минуту ее можно будет увидеть отсюда.

- Да! - воскликнул Буш. - Вот она, сэр! Глядя вперед, Хорнблауэр различил крутой берег Уэссана. Теперь все три вершины треугольника - Уэссан, "Отчаянный" и "Луара" - ему видны. Можно переходить к следующему шагу. Однако придется еще долго оставаться на прежнем курсе и выдерживать бортовые залпы "Луары", нравится ему это или нет. Что за дурацкая мысль, кому понравится, что его обстреливают. Хорнблауэр направил подзорную трубу на Уэссан, примечая, как судно движется относительно острова. И тут он кое-что увидел краешком глаза. Секунды две потребовались ему, чтоб сообразить, что же собственно он увидел - это были два всплеска, разделенные сотней футов в пространстве и десятой долей секунды во времени. Ядро рикошетом отлетело от гребня одной волны и погрузилось в другую.

- Неторопливо они стреляют, сэр, - сказал Буш. Хорнблауэр посмотрел на "Луару" в тот самый момент, когда следующий клуб дыма появился из ее борта - ядра он не увидел. Потом появился следующий клуб.

- Я думаю, у них есть наводчик, который ходит от пушки к пушке, - сказал Хорнблауэр.

Если это так, то наводчику каждый раз приходится ждать, пока судно накренится в нужную сторону. Конечно, скорость стрельбы получается небольшая, но учитывая, сколько времени требуется на перезарядку пушек, не намного меньшая, чем при бортовом залпе.

- Сейчас уже можно расслышать выстрелы, сэр. Звук разносится по воде.

Это был некрасивый короткий хлопок, следующий за каждым клубом дыма.

- Мистер Буш. - Хорнблауэр говорил медленно, чувствуя, как закипает в нем волнение. - Я думаю, вы знаете свои вахтенные и боевые расписания наизусть. Я в этом уверен.

- Да, сэр, - просто ответил Буш.

- Я хочу... - Хорнблауэр еще раз проверил, где находится "Луара". - Я хочу, чтоб у брасов и булиней стояло достаточно матросов, чтоб как следует управлять судном. Но я хочу, чтоб у пушек по одному борту стояли полные орудийные расчеты.

- Это непросто, сэр.

- Невозможно?

- Почти, сэр. Но я управлюсь.

- Тогда я хочу, чтоб вы этим занялись. Поставьте расчеты у пушек левого борта, пожалуйста.

- Есть, сэр. Левого борта.

Во флоте обычно повторяют приказы, чтоб избежать недоразумений, однако в голосе Буша прозвучал едва уловимый вопрос - левый борт был обращен в сторону от врага.

- Я хочу... - продолжал Хорнблауэр все так же медленно. - Я хочу, чтоб пушки левого борта были выдвинуты в тот момент, когда мы повернем оверштаг, мистер Буш. Я отдам приказ. Потом я хочу, чтоб их моментально вдвинули обратно и закрыли порты. Это я тоже прикажу.

- Есть, сэр. Вдвинуть их снова.

- Потом матросы должны перебежать на правый борт, выдвинуть пушки и приготовиться открыть огонь. Вам понятно, мистер Буш?

- Д-да, сэр.

Хорнблауэр снова посмотрел на "Луару" и на Уэссан.

- Очень хорошо, мистер Буш. Мистеру Карджилу понадобятся четыре матроса для особого поручения, но остальных можете расставлять.

Путь назад отрезан. Если его расчеты не верны, он выставит себя дураком перед всей командой. Кроме того, он будет мертв или в плену. Но сейчас он был напряжен, как струна, и боевой дух закипал в нем, как и тогда, когда он брал на абордаж "Славу". Наверху что-то взвизгнуло, так резко, что даже Буш на секунду замер. Трос как по волшебству разошелся в воздухе надвое, верхний конец горизонтально плескал в воздухе, нижний свесился за борт и трепался там. Это было самое удачное пока попадание французов - ядро пролетело в двадцати футах над палубой "Отчаянного".

- Мистер Вайз! - закричал Хорнблауэр в рупор. - Прикажите заменить фал!

- Есть, сэр.

Дух озорства овладел Хорнблауэром, и он поднял рупор.

- Мистер Вайз! Если вы сочтете это уместным, можете сообщить матросам, что война началась!

Как и ожидал Хорнблауэр, по всему судну грянул хохот, но больше шутить было некогда.

- Позовите мистера Карджила. Появился Карджил. Его круглое лицо выглядело озабоченным.

- Я не собираюсь выговаривать вам, мистер Карджил. Я выбрал вас для ответственного поручения.

- Да, сэр?

- Договоритесь с мистером Бушем, пусть он даст вам четырех матросов покрепче. Встаньте с ними на полубаке возле кливер-фала и кливер-шкотов. Очень скоро я начну поворачивать оверштаг, потом передумаю и вернусь на прежний галс. Так что вам понятно, что от вас требуется. В тот момент, когда я подам сигнал вы раздернете кливер-шкоты и затем бысто выберете их на левую. Я должен быть уверен, что вы поняли.

Прошло несколько секунд, пока Карджил переваривал план. Потом он ответил: - Да, сэр.

- Я рассчитываю, что вы не дадите нам потерять ветер, мистер Карджил. Здесь вам придется положиться на свое суждение. Как только корабль повернется, снова уберите кливер. Вы можете это сделать?

- Да, сэр.

- Очень хорошо, приступайте. Провс стоял рядом, напряженно вслушиваясь. Казалось, его длинное лицо стало еще длиннее.

- Это вы из-за ветра ушами хлопаете, мистер Провс? - рявкнул Хорнблауэр, не в настроении кого-либо щадить. Не успев произнести эти слова, он тут же о них пожалел, но времени загладить их не было.

"Луара" была прямо под ветром, за ней - Уэссан. Момент наступил - нет, лучше выждать еще минуту. Просвистело ядро и тут же раздался треск. В фальшборте с наветренной стороны появилась дыра: ядро пролетело над палубой и пробило дыру наружу. Стоявший у пушки матрос тупо смотрел на левую руку - его ранило отлетевшим куском древесины, и кровь уже капала на палубу.

- Приготовиться к повороту оверштаг! - закричал Хорнблауэр.

Он должен одурачить французского капитана, уже показавшего, что он не дурак.

- Следите за французом, мистер Провс. Докладывайте мне все, что он делает. Рулевой, руль немного под ветер. Совсем немного. Помалу. Руль на ветер!

Фор-марсель заполоскал. Каждая секунда была на счету, и все же приходилось ждать, пока француз начнет поворачивать.

- Он положил руль под ветер, сэр! Он поворачивает. Сейчас наступил момент - собственно, он уже прошел - когда по расчетам французского капитана "Отчаянный" должен лечь на другой галс, дабы избежать обстрела. Француз попытается повернуть в тот же момент.

- Ну, рулевой. Руль на подветренный борт. Шкоты, галсы отдать!

"Отчаянный" встал носом против ветра. Несмотря на короткую задержку, он все еще хорошо слушался руля.

- Мистер Буш!

На наветренной стороне открыли пушечные порты, орудийная прислуга, напрягаясь, втягивала пушки по круто наклоненной палубе. "Бродячая волна" ударила в борт, перелилась через нижние косяки портов, и захлестнула палубу по колено. Однако француз не мог не видеть высунувшеся в пушечные порты дула.

- Он поворачивает оверштаг, сэр! - доложил Провс. - Он отдал брасы!

Нужно убедиться наверняка.

- Пошол контра-брас! Сейчас самый опасный момент.

- Он пересек линию ветра. Его фор-марсель поворачивает.

- А-а-атставить!

Изумленная команда замерла, и Хорнблауэр завопил в рупор:

- Перебрасопить все обратно! Быстро! Рулевой. Руль лево на борт! Мистер Карджил!

Хорнблауэр взмахнул рукой, и кливер взлетел по штагу. Давление ветра на кливер, приложенное к бушприту, неминуемо повернет судно. Карджил и его матросы вручную тянули угол паруса влево. Наклон был как раз достаточный, чтоб ветер давил на кливер в нужном направлении. Достаточный ли? Да! "Отчаянный" повернулся обратно, нисколько не обидевшись на прежнее недолжное обращение. Волны, ударявшие прямо в его нос, прокатывались по полубаку. Корабль поворачивался все быстрее и быстрее. Карджил и его матросы убирали кливер, сыгравший такую важную роль в операции.

- Брасы! Сейчас мы встанем по ветру. Приготовиться! Рулевой, одерживай! Мистер Буш!

Орудийная прислуга налегла на тали и вдвинула пушки. Отрадно было видеть, что Буш сдерживает взволнованных матросов и проверяет, надежно ли они закрепили пушки. Со стуком захлопнулись порты, матросы побежали к правому борту. Теперь, когда "Отчаянный" повернулся, Хорнблауэр мог снова видеть "Луару", но Провс, в соответствии с приказом, по-прежнему докладывал:

- Она потеряла ветер, сэр.

Хорнблауэр едва ли смел на это надеяться. Он рассчитывал, что сможет проскочить под ветер, возможно, обменявшись бортовыми залпами. Теперешняя ситуация представлялась ему слишком хорошей, чтобы осуществиться. "Луара" беспомощно болталась на волнах. Ее капитан слишком поздно заметил маневр "Отчаянного". Вместо того, чтоб лечь на другой галс, набрать скорость и снова повернуть, он попытался последовать примеру "Отчаянного" и вернуться на прежний курс. Но с неопытной командой и без тщательной подготовки эта затея с треском провалилась.

Хорнблауэр видел, как "Луара" рыскнула от ветра и повернулась обратно, отказываясь, подобно испуганной лошади, вести себя разумно. А "Отчаянный" с попутным ветром летел ей навстречу. Обострившимся от возбуждения взглядом Хорнблауэр измерял быстро сокращающееся расстояние между кораблями.

- Мы их поприветствуем, мистер Буш! - закричал он. Никакого рупора не требовалось - ветер дул прямо в сторону кормы. - Канониры! Не стреляйте, пока не увидите в прицел его грот-мачту!

"Пистолетный выстрел" по старой традиции идеальное расстояние для бортового залпа, даже "половина пистолетного выстрела", двадцать или тридцать ярдов. Правый борт "Отчаянного" проходил возле самого правого борта "Луары", но по правому борту "Отчаянного" пушки были заряжены, выдвинуты и готовы стрелять, а "Луара" являла взору ряд пустых портов - неудивительно, когда ее команда в таком смятении.

Шлюп поравнялся с "Луарой". Громыхнула пушка ? 1. Рядом с ней стоял Буш, он и скомандовал: "Пли!". Очевидно, он намеревался двигаться вдоль батареи, стреляя из каждой пушки по очереди, но "Отчаянный" слишком быстро мчался с попутным ветром. Остальные пушки нестройно грохотали. Хорнблауэр видел, как щепки полетели из борта "Луары", видел, как в нем появилась дыра. Идя по ветру, "Отчаянный" почти не испытывал бортовой качки. Килевая качка оставалась, но ни один хладнокровный канонир не промахнется с расстояния в пятнадцать ярдов.

В борту "Луары" открылся один-единственный пушечный порт - французы запоздало пытались выдвинуть пушки. Шканцы "Отчаянного" поравнялись со шканцами фрегата. Хорнблауэр видел суетящуюся толпу, и ему показалось, что он даже различил французского капитана. В этот момент рядом с Хорнблауэром громыхнула карронада, и он чуть не подпрыгнул от неожиданности.

- Картечь поверх ядра, сэр, - сказал канонир, с ухмылкой поворачиваясь к Хорнблауэру. - Милое дело.

Сто пятьдесят ружейных пуль, заключенных в патроне картечи, пройдутся по палубе "Луары", как метла. Все стоявшие на палубе морские пехотинцы скусили новые патроны и запустили в дула шомпола - должно быть, они тоже стреляли, но Хорнблауэр этого не заметил. Буш снова оказался рядом.

- Все ядра попали! - выкрикнул он, задыхаясь. - Все до единого!

Занятно было видеть Буша в таком волнении, но Хорнблауэру все еще было не до пустяков. Он оглянулся на "Луару" - та по-прежнему лежала без движения. Очевидно, бортовой залп вновь поверг ее команду в полное смятение. А вот и Уэссан, черный и зловещий.

- Два румба влево, - скомандовал Хорнблауэр рулевым. Разумный человек не станет подходить ближе к берегу.

- Может, мы приведемся к ветру и добьем ее, сэр? - спросил Буш.

- Нет. Несмотря на боевую горячку, Хорнблауэр принял это разумное решение. Хотя оставшийся без ответа бортовой залп и давал ему преимущество, "Отчаянный" был все-таки слишком слаб, чтоб добровольно ввязываться в поединок с "Луарой". Если б "Луара" потеряла мачту, Хорнблауэр попытался бы. Сейчас корабли разошлись уже на милю - за то время, что он будет лавировать обратно, неприятель оправится и будет готов к встрече. Как раз в этот момент "Луара" наконец повернулась: она снова управляема. Ничего не выйдет.

Матросы, как обезьяны, возбужденно болтали и приплясывали на палубе от волнения. Хорнблауэр взялся за рупор.

- Молчать!

Воцарилась тишина. Все глаза устремились на него. Как ни странно, это его не смутило. Он зашагал по палубе, прикидывая расстояние до Уэссана, видневшегося теперь на правой раковине, и до "Луары", идущей по ветру. Он подождал, почти решился и еще подождал, прежде чем отдать приказ.

- Руль на ветер! Мистер Провс, будьте любезны, обстените грот-марсель.

Они были в самом начале Ла-Манша. "Луара" на ветре, а под ветром - ничем не ограниченный путь к спасению. Если "Луара" бросится за ним в погоню, он заманит ее в пролив. Погоня в кильватер, да еще в сгущающейся темноте почти не сулила Хорнблауэру опасности, "Луара" же рисковала наскочить на мощное подразделение британского флота. Поэтому Хорнблауэр выжидал, положив "Отчаянный" в дрейф, на случай если француз не сможет побороть искушение. Потом он увидел, как реи "Луары" повернулись. Она легла на правый галс. Она возвращается к Бресту. Французский капитан поступил разумно. Но для всего мира, для всей команды "Отчаянного" - да и для всех на "Луаре", кстати - это означает, что "Отчаянный" вызвал ее на бой, а она поспешила поджав хвост, укрыться в безопасности. При виде этого команда шлюпа недисциплинированно закричала "ура". Хорнблауэр снова взялся за рупор.

От усталости и напряжения голос его хрипел. В момент победы наступила реакция. Хорнблауэр вынужден был остановиться и подумать, заставляя себя сосредоточиться, прежде чем отдать следующий приказ. Он повесил рупор на стропку, повернулся к Бушу - два незапланированных движения выглядели крайне драматично в глазах команды, во все глаза смотревшей на капитана и ожидавшей, что же он скажет.

- Мистер Буш! Вы можете отпустить подвахтенных, будьте так любезны.

Последние слова дались значительным усилием воли.

- Есть, сэр.

- Закрепите пушки и отпустите людей с постов.

- Есть, сэр.

- Мистер Провс! - Взглянув на Уэссан, Хорнблауэр прикинул, насколько их снесло ветром. - Положите судно в бейдевинд на левый галс.

- В бейдевинд на левый галс. Есть, сэр.

Строго говоря, это был последний приказ, который Хорнблауэру оставалось отдать. В эту самую секунду он может отдаться своей усталости. Но желательно, а точнее необходимо, добавить еще несколько слов.

- Нам придется лавировать обратно. Позовите меня, когда будет меняться вахта. - Произнося эти слова, Хорнблауэр мысленно представлял себе, что они для него означают. Он может упасть на койку, вытянуть усталые ноги, дать напряжению постепенно схлынуть, отдаться усталости, осознать, что в течение часа или двух ему не придется принимать никаких решений. И тут он с изумлением пришел в себя. Он понял, что все еще стоит на шканцах, и все глаза устремлены на него. Он знал, что должен сказать несколько впечатляющих слов. Он знал, что это необходимо - он должен удалиться достойно, как какой-нибудь несчастный актер удаляется за занавес. Для этих простых матросов его слова будут наградой за усталость. Они смогут вспоминать и пересказывать эти слова месяцы спустя. Эти слова - и уже поэтому стоит их сказать - помогут матросам сносить тяготы блокадной жизни. Хорнблауэр двинул усталые ноги в сторону каюты и остановился там, где больше всего матросов могли услышать его слова, чтоб повторить их потом.

- Мы возвращаемся, чтоб следить за Брестом. - Мелодраматическая пауза. - "Луара" или не "Луара".

7

Хорнблауэр обедал в тесной штурманской рубке. Солонина видимо, была из новой бочки - у нее был особый привкус не скажешь, что неприятный. Наверно, ее солили на другом провиантском складе, с другим количеством соли. Хорнблауэр обмакнул кончик ножа в горчицу. Горчицу он одолжил - выпросил - в кают-компании, и чувствовал себя виноватым. К этому времени кают-компанейские запасы наверняка истощились - с другой стороны, сам он вышел в море вообще без горчицы, из-за того, что женился и готовился к плаванью одновременно.

- Войдите! - крикнул Хорнблауэр в ответ на стук. Вошел Каммингс, один из "молодых джентльменов", волонтеров первого класса, "королевских учеников", которых Хорнблауэру в спешке всучили вместо опытных мичманов.

- Меня послал мистер Пул, сэр. Новый корабль присоединился к Прибрежной эскадре.

- Очень хорошо. Иду.

Был солнечный летний день. Несколько кучевых облаков оживляли однообразную голубизну неба. Лежа в дрейфе под обстененным крюйселем, "Отчаянный" почти не кренился - так далеко от берега слабый восточный ветер почти не поднимал волн. Хорнблауэр, выйдя на шканцы, сначала обвел подзорной трубой побережье. Шлюп находился в самом устье Гуля, и внутренний рейд был отсюда отчетливо виден. С одной стороны виднелись Капуцины, с другой - Пти Мину, "Отчаянный" же был между ними. Как и в дни мира, но теперь уже по необходимости, он держался на расстоянии чуть больше пушечного выстрела от батарей, расположенных в этих двух точках. Посреди Гуля торчали рифы - самый крайний из них - Поллукс, за ним Девочки, а на внутреннем рейде стоял французский флот, вынужденный сносить беспрестанный дозор "Отчаянного", зная превосходящую мощь Ла-Маншского флота, лежавшего прямо за горизонтом.

В его-то сторону Хорнблауэр и посмотрел, закончив осматривать побережье. Основная часть Ла-Маншского флота, чтобы скрыть свою силу, оставалась вне пределов видимости - даже Хорнблауэр не знал точно его численность. Но прямо на виду, всего в трех милях мористее, лежала в дрейфе Прибрежная эскадра, мощные двухпалубные корабли, готовые в любой момент прийти на помощь "Отчаянному" и двум фрегатам, "Наяде" и "Дориде", если французы вздумают напасть на этих докучливых соглядатаев. Раньше этих линейных кораблей было три, а сейчас Хорнблауэр видел, как к ним, идя в крутой бейдевинд, приближается четвертый. Хорнблауэр машинально взглянул на Пти Мину. Как он и ожидал, крылья расположенного на мысе семафора двигались: вертикали к горизонтали, потом опять к вертикали. Наблюдатели сигналили французскому флоту, что к Прибрежной эскадре присоединилось четвертое судно - они замечали любое, даже незначительное перемещение кораблей и тут же докладывали о нем, так что в ясную погоду французский адмирал получал известие уже через несколько минут. Это страшно мешало британцам и помогало каботажным судам постоянно проникать в Брест через пролив Ра. Что-то надо предпринять против этой семафорной станции.

Буш выговаривал Форману, которого терпеливо - вернее, нетерпеливо - обучал обязанностям сигнального офицера.

- Вы что, все еще не можете прочесть позывные? - спрашивал Буш.

Форман направил подзорную трубу на линейный корабль - он все еще не научился держать другой глаз открытым, но не смотреть им. В любом случае, не так уж просто читать флажки, особенно когда ветер дует прямо от одного корабля к другому.

- Семьдесят девять, сэр, - сказал, наконец, Форман.

- Хоть раз вы прочли правильно, - удивился Буш. - Посмотрим, что вы будете делать дальше.

Форман щелкнул пальцами, вспоминая, что нужно делать, и заспешил к сигнальной книге на нактоузе. Как только он начал листать страницы, подзорная труба выскользнула у него из-под мышки и со стуком упала на палубу. Кое-как он исхитрился ее поднять и найти нужное место. Он повернулся к Бушу, но тот большим пальцем показал на Хорнблауэра.

- "Тоннан"{4}, сэр, - сказал Форман.

- Ну, мистер Форман, вы знаете, как надо докладывать. Доложите по форме и как можно полнее.

- "Тоннан", сэр. Восемьдесят четыре пушки. Капитан Пелью. - Каменное лицо Хорнблауэра и его суровое молчание подстегнуло Формана, и он вспомнил, что еще должен был сказать: - Присоединился к Прибрежной эскадре.

- Спасибо, мистер Форман, - крайне официально произнес Хорнблауэр, но Буш снова заорал на Формана, да так громко, словно тот стоял на баке, а не в трех ярдах от него.

- Мистер Форман! "Тоннан" сигналит! Быстрее! Форман бросился назад и поднес к глазу подзорную трубу.

- Наши позывные! - сказал он.

- Это я видел пять минут назад. Читайте сигнал. Форман пристально посмотрел в подзорную трубу, потом заглянул в книгу, и еще раз проверил себя, прежде чем снова посмотреть на разъяренного Буша.

- Там говорится "пришлите шлюпку", сэр.

- Конечно. Вы должны знать все основные сигналы наизусть, мистер Форман. Вы потратили очень много времени. Сэр, "Тоннан" сигналит, чтоб мы прислали шлюпку.

- Спасибо, мистер Буш. Подтвердите и изготовьте шлюпку.

- Есть, сэр. Подтвердить! - Через секунду Буш снова вскипел. - Не этот фал, бестолковый... бестолковый молодой джентльмен. "Тоннан" не увидит этого сигнала за крюйсе-лем. Поднимите его на ноке грот-марселя.

Буш поглядел на Хорнблауэра и беспомощно развел руками. Отчасти он показывал этим, что отказывается чему-либо научить непонятливых юных подчиненных, отчасти же этот молчаливый жест выражал его чувства, вызванные тем, что ему пришлось, зная вкусы Хорнблауэра, назвать Формана "молодым джентльменом", вместо того, чтоб употребить словечко покрепче. Потом он обернулся и стал смотреть, как Камингс спускает шлюпку. Многое можно было сказать в защиту системы, при которой молодых людей беспрестанно дергали и ругали при исполнении обязанностей. Хорнблауэр не соглашался с расхожим мнением, что молодые люди становятся лучше от дерганья и ругани, но он знал, что так они быстрее изучат свои обязанности, а в один из ближайших дней Форману, быть может, предстоит читать и передавать сигналы в дыму и сражении, среди убитых и раненых, или Камингсу спускать шлюпку перед операцией по захвату вражеского судна.

Хорнблауэр вспомнил свой недоеденный обед.

- Позовите меня, когда вернется шлюпка, пожалуйста, мистер Буш.

Черносмородинное варенье кончалось. Хорнблауэр, горестно созерцая, как пустеет последний горшочек, заметил про себя, что пристрастился-таки к черной смородине. За сорок дней в море кончились и масло, и яйца. Следующие семьдесят один день, пока не кончатся корабельные припасы, ему скорее всего придется жить на матросском довольствии - солонина, горох, сухари. Сыр дважды в неделю и пудинг на нутряном жире по воскресеньям. В любом случае, можно вздремнуть, пока не вернется шлюпка. Хорнблауэр мог спать спокойно (нелишняя предосторожность, на случай если обстоятельства заставят его бодрствовать ночью), полагаясь на мощь британского флота хотя в каких-то пяти милях находятся двадцать тысяч врагов каждый из которых мог бы его убить.

- Шлюпка подошла к борту, сэр.

- Очень хорошо, - сонно ответил Хорнблауэр. Шлюпка была нагружена по самый планширь. Матросам нелегко было грести до "Отчаянного" - чистое невезенье что они под парусами шли к "Тоннану" налегке, а обратно гребли против ветра с грузом. Из шлюпки раздавались странные звуки.

- Что за черт? - спросил сам себя Буш, стоявший рядом с Хорнблауэром.

Шлюпка была нагружена мешками.

- В любом случае, это свежая пища, - сказал Хорнблауэр.

- Спустите подъемный гордень с грота-рея! - закричал Буш.

Форман поднялся на борт, чтобы доложить:

- Сыр, капуста, картошка, сэр. И бычок.

- Свежее мясо, клянусь Богом! - воскликнул Буш. Человек шесть матросов налегли на гордень, и мешок за мешком начал подниматься на палубу. Когда шлюпка очистилась, видна стала бесформенная масса, опутанная сеткой - она-то и издавала странные звуки. Под нее пропустили стропы и подняли на палубу - это оказался жалкий бык-недомерок. Он еле-еле мычал. Испуганный глаз смотрел сквозь веревочную сетку. Когда Форман закончил докладывать, Буш повернулся к Хорнблауэру.

- "Тоннан" привез из Плимута двадцать четыре быка для флота, сэр. Это наша доля. Если мы зарежем его завтра, сэр, и оставим денек повисеть, в воскресенье можно будет его зажарить, сэр.

- Да, - сказал Хорнблауэр.

- Кровь можно будет вытереть с палубы, пока она не засохнет, сэр. Об этом нечего и беспокоиться. У нас будет требуха, сэр! Язык!

- Да, - сказал Хорнблауэр.

Он все еще видел перепуганный насмерть глаз. Энтузиазм Буша был неприятен Хорнблауэру, поскольку сам он испытывал прямо противоположное. Его живому воображению явственно представилась сцена убийства, и ему вовсе не хотелось мяса, полученного таким способом. Пришлось сменить тему.

- Мистер Форман! Никаких сообщений из флота?

Форман виновато вздрогнул и, запустив руку в карман, вытащил объемистый пакет. Он побледнел, увидев гневное лицо Хорнблауэра.

- Никогда так не поступайте, мистер Форман! Депеши прежде всего! Вас следует проучить.

- Позвать мистера Вайза, сэр? - спросил Буш. Боцманская трость могла бы жестоко поплясать по согнутому над казенной частью пушки Форману. Хорнблауэр увидел безумный ужас на лице волонтера. Мальчик был почти так же перепуган, как бык - видимо, он боится телесного наказания. Этот страх Хорнблауэр разделял. Он пять долгих секунд смотрел в молящие отчаянные глаза, чтоб урок усвоился.

- Нет, - сказал он наконец. - Это мистер Форман будет помнить всего один день. Я заставлю его вспоминать это целую неделю. Семь дней не давать мистеру Форману спиртного. Тот, кто попробует угостить его своим, будет лишен спиртного на четырнадцать дней. Проследите за этим пожалуйста, мистер Буш.

- Есть, сэр.

Хорнблауэр вытащил пакет из безжизненных рук Формана и отвернулся с заметным презрением. Четырнадцатилетнему мальчику не повредит, если его лишить на неделю крепкого напитка.

В каюте Хорнблауэру пришлось достать перочинный нож, чтоб вскрыть пакет, зашитый в просмоленую парусину. Сначала из пакета выпала картечь. За столетия во флоте выработалась определенная традиция - просмоленая парусина защищала содержимое от морской воды, если депеши приходилось перевозить в шлюпке в штормовую погоду, а картечь клали, чтоб пакет утонул, если возникнет опасность попасть в руки неприятеля. В пакете было три официальных письма и толстая стопка личных. Хорнблауэр поспешно вскрыл официальные. Первое было подписано "У. Корнваллис, вице-адм.". Оно было написано как обычно и извещало об изменениях в эскадре. Капитан сэр Эдвард Пелю, К. Б., как старший офицер, принимает командование Прибрежной эскадрой. "Вам предписывается" исполнять приказы вышеупомянутого капитана сэра Эдварда Пелью и относиться к нему с полным вниманием, как к представителю главнокомандующего. Второе письмо было подписано "Э. Пелью, капитан". Состояло оно из трех сухих строчек, подтверждавших, что Пелью считает теперь Хорнблауэра своим подчиненным. Третье письмо вместо официального "сэр" начиналось так:

Мой дорогой Хорнблауэр,

Большой радостью было для меня узнать, что Вы служите под моим началом. То, что я узнал о Ваших недавних действиях, укрепило меня во мнении, которое я составил еще тогда, когда Вы были лучшим моим мичманом на старом добром "Неустанном". Я с большим интересом отнесусь к любым вашим соображениям по поводу возможных способов нанести вред французам и досадить Бонапарту.

Ваш искренний друг Эдвард Пелью.

Письмо было действительно очень лестное, дружеское и согревающее. И впрямь, согревающее - Хорнблауэр, сидя с письмом в руках, почувствовал, как кровь быстрее побежала по жилам, как в мозгу зашевелились мысли, как, стоило подумать о семафорной станции на Пти Мину, начала оформляться идея, как начали прорастать зерна будущего плана. В парниковой атмосфере разгоряченного Хорнблауэрова мозга идеи быстро пошли в рост. Не отдавая себе отчета, Хорнблауэр начал подниматься со стула - только прохаживаясь по палубе он мог продумать план до конца и найти выход для закипающего внутри волнения. Но он вспомнил про остальные письма в пакете - нельзя повторять ошибку Формана. Часть писем была адресована Хорнблауэру - одно, два, три... шесть писем, написанных одним почерком. Он не сразу сообразил, что это письма от Марии - странно, что он не узнал почерк своей жены. Хорнблауэр уже собирался вскрыть их, когда снова себя одернул. Все остальные письма адресованы не ему, а членам команды, наверняка ожидающим их с нетерпением.

- Позовите мистера Буша! - крикнул Хорнблауэр.

Когда Буш появился, Хорнблауэр отдал ему письма, не говоря ни слова, да тот и не стал этого ждать, видя, как глубоко капитан погрузился в чтение, даже не поднял головы.

Хорнблауэр прочел (и не один раз), что он - любимейший муж Марии. Первые два письма сообщали, как она тоскует по своему ангелу, как счастлива она была два дня их совместной жизни, как волнуют ее опасности, которым подвергается ее герой, и как важно менять носки, если они промокнут. Третье письмо было отправлено из Плимута. Мария узнала, что Ла-Маншский флот базируется здесь, и решила переехать, на случай, если Долг Службы приведет "Отчаянного" в порт, а также, как заметила она сентиментально, чтоб быть поближе к своему возлюбленному. Она проделала путь до Плимута на каботажном судне, впервые вверив себя Соленой Пучине (и постоянно думая о своем бесценном). Глядя на далекий берег, она лучше поняла чувства обожаемого мореплавателя. Теперь она благополучно устроилась на квартире у почтенной женщины, вдовы боцмана.

Четверное письмо начиналось непосредственно с самых радостных, самых важных новостей для ее желанного. Мария и не знала, как написать об этом самому любимому, самому обожаемому кумиру. Их супружество, и без того сладостное, будет еще и благословенно, во всяком случае, Мария это подозревает. Хорнблауэр поспешно вскрыл пятое письмо, пробежал глазами торопливую приписку, в которой Мария сообщала, что совсем недавно узнала о Лаврах, которыми увенчал себя ее Непобедимый Воитель в поединке с "Луарой", и что она надеется, он не подвергает себя опасности большей, чем необходимо для его Славы. Новость подтверждалась. Мария теперь была уверена, что ей выпадет счастье дать жизнь ребенку ее идеала. Шестое письмо подтверждало предыдущие. Ребенок родится на Рождество или на Новый Год. Хорнблауэр, скривив губы, отметил про себя, что в последних письмах больше внимания уделялось благословенному прибавлению семейства, чем желанному-но-недостижимому сокровищу. В любом случае, Мария была преисполнена надежды, что ангелочек, если он будет мальчиком, станет копией своего прославленного отца, а если девочкой, унаследует его мягкий характер.

Такие вот новости. Хорнблауэр сидел, глядя на шесть разбросанных по столу писем, и мысли его были в таком же беспорядке. Возможно, чтоб не сразу осознать произошедшее, он мысленно задержался на двух письмах, которые написал Марии - адресованные в Саутси, они не скоро до нее доберутся. Письма были довольно сухие и прохладные. Это надо будет исправить. Надо будет написать нежное письмо, полное восторгов по поводу полученного известия, вне зависимости от того, действительно ли он в восторге - этого Хорнблауэр понять не мог. Он настолько погрузился в профессиональные проблемы, что эпизод с женитьбой казался ему почти нереальным. Все это было так недолго, и даже тогда он так сильно был занят подготовкой к плаванью, что трудно было поверить в вытекающее из этого долговременное супружество. Однако полученное известие означало, что последствия будут еще более долговременными. Ни за что в жизни Хорнблауэр не мог бы сейчас сказать, радуется он или нет. Несомненно, ему будет жаль ребенка, если он - или она - унаследует его злосчастный характер. Чем больше ребенок будет на него похож - внешне или внутренне - тем больше он будет его жалеть. Но так ли это? Нет ли чего-то лестного, чего-то согревающего в мысли о том, что его собственные черты повторятся в другом человеке? Как трудно быть честным с самим собой.

Теперь, отвлекшись от сегодняшних обстоятельств, од мог отчетливей вспомнить медовый месяц. В его воображении возникла Мария, ее слепое обожание, ее чистосердечная вера что она не может любить так сильно, не встречая в ответ столь же горячей любви. Нельзя, чтоб она обнаружила истинную природу его чувств к ней, это было бы слишком жестоко. Хорнблауэр потянулся за пером и бумагой. К действительности его вернуло привычное раздражение из-за того, что перо было из левого крыла. Перья из левого гусиного крыла дешевле, чем из правого, потому что когда пишешь, они, вместо того, чтоб, как положено, располагаться вдоль руки, норовят попасть прямо в глаз. Но очинено оно было безукоризненно, и чернила еще не загустели. Хорнблауэр мрачно приступил к работе. Частично это было литературным упражнением - "Сочинение на тему о безграничной любви" - и все же... все же... Хорнблауэр поймал себя на том, что улыбается. Он чувствовал в себе нежность, чувствовал, как она течет по руке в перо. Он даже готов был признать, что он не настолько хладнокровный и черствый человек, каким себя воображал.

Заканчивая, Хорнблауэр в поисках синонимов к словам "жена" и "ребенок" наткнулся взглядом на письма от Пелью. У него перехватило дыхание. Он мгновенно вернулся мысленно к своим обязанностям, к человекоубийственным планам, к суровым реалиям окружающего мира. "Отчаянный" мягко покачивался на слабых волнах, но сам факт, что он лежит в дрейфе, означал многое: со стороны Бреста дует попутный ветер, и в любой момент крик с марса может известить, что французский флот готов в дыму и грохоте сражаться за морское владычество. И у Хорнблауэра есть планы - перечитывая последние строчки своего письма к Марии, он никак не мог сосредоточиться, ибо все время мысленно представлял себе карту Брестского залива. Ему пришлось взять себя в руки, чтоб закончить письмо к Марии с тем же вниманием, с каким начал. Он заставил себя закончить, перечитать и сложить письмо, потом крикнул часовому. Появился Гримс с зажженной свечой, чтоб запечатать письмо. Закончив эту утомительную процедуру, Хорнблауэр с явным облегчением потянулся за чистым листом бумаги.

Е. В. шлюп "Отчаянный", в море, одна лига к северу от Пти Мину. 14 мая 1803 г. Сэр,...

Конец медоточивым фразам, конец неловким попыткам действовать в совершенно непривычной ситуации. Не приходилось больше обращаться (как во сне) к "милому спутнику в предстоящих счастливых годах". Теперь Хорнблауэр занялся делом, которое хотел и умел делать, а для формулировок ему достаточно было припомнить сухие и неприкрашенные фразы бесчисленных официальных писем, написанных прежде. Он писал быстро и почти без остановок - как ни странно, план окончательно созрел именно тогда, когда мысли были заняты Марией. Он исписал лист, перевернул, исписал до половины вторую сторону, изложив план во всех подробностях.

Внизу он написал:

Почтительно представляю на рассмотрение Ваш покорный слуга Горацио Хорнблауэр.

Потом написал адрес:

Капитану сэру Э. Пелью, К. Б. Е. В. С. "Тоннан"

Запечатав второе письмо, он взял оба письма в руку. В одном была новая жизнь, в другом - смерть и страдания. Какая причудливая мысль - гораздо важнее, одобрит ли Пелью его предложения.

8

Хорнблауэр лежал на койке, пытаясь убить время. Он предпочел бы уснуть, но сон не приходил. В любом случае, лучше отдохнуть, ибо ночью ему понадобятся силы. Если б он, поддавшись порыву, поднялся на палубу, то не только утомил бы себя понапрасну, но и обнаружил бы перед подчиненными свое волнение. Поэтому он постарался по возможности расслабиться, лежа на спине и положив руки под голову - доносившиеся с палубы звуки рассказывали ему, как идет корабельная жизнь. Прямо у него над головой указатель компаса в палубном бимсе рассказывал о малейших изменениях курса лежащего в дрейфе "Отчаянного". Их можно было сопоставлять с игрой света, пробивавшегося сквозь кормовые окна. Окна были занавешены, и проникавшие сквозь занавески лучи плавно скользили по каюте. Большинство капитанов занавешивали - и обивали - свои каюты веселеньким ситцем, а кто побогаче и штофом, но у Хорнблауэра занавески были из парусины. Они были из самой тонкой парусины, ? 8, какую только можно было найти на корабле, и висели всего два дня. Хорнблауэр смотрел на них с удовольствием. Это был подарок ему от кают-компании - Буша, Провса, Уоллеса (врача) и Хьюфнила (баталера).

Несколько дней назад Буш обратился к Хорнблауэру с загадочной просьбой, чтоб ему разрешили зайти в капитанскую каюту в отсутствие капитана. Когда Хорнблауэр вернулся, он обнаружил у себя депутацию, а каюту - преображенной. Здесь были занавески и подушки (набитые паклей), а также покрывало на койку, все в красных и синих розах с зелеными листочками, нарисованных корабельной краской неизвестным художником из матросов. Хорнблауэр в изумлении оглядывался по сторонам, не в силах скрыть удовольствие. Сейчас не время было хмуриться или принимать суровое выражение лица, как сделали бы девять капитанов из десяти, если б их кают-компания позволила себе такую вольность. Хорнблауэр неловко поблагодарил, но самое большое удовольствие испытал лишь потом, когда внимательно и трезво проанализировал ситуацию. Они сделали это не в шутку, не в глупой попытке завоевать его расположение. Хорнблауэр должен был поверить в невероятное, принять как факт, что они сделали это из любви к нему. Удовлетворение мешалось в душе Хорнблауэра с чувством вины, но то, что они на это решились, было странным, но непреложным свидетельством, что "Отчаянный" сплотился в единый боевой организм.

Гримс постучал в дверь и вошел.

- Меняют вахту, сэр, - сказал он.

- Спасибо. Иду.

Шквал свистков и крики унтер-офицеров, отдававшиеся по всему судну, делали слова Гримса несколько излишними, но Хорнблауэр должен был вести себя так, будто только что проснулся. Он затянул шейный платок и надел сюртук, сунул ноги в башмаки и вышел на палубу. Буш стоял на шканцах с карандашом и бумагой.

- Семафор сигналил, сэр, - доложил он. - Два длинных сообщения в 16.15 и в 16.30. Два коротких в... Вот опять, сэр.

Длинные крылья семафора резко двигались в воздухе.

- Спасибо, мистер Буш. - Достаточно было знать, что семафор сигналил. Хорнблауэр взял подзорную трубу и направил ее в сторону моря. На фоне безоблачного неба четко видны были силуэты кораблей Прибрежной эскадры. Солнце, клонившееся к горизонту, было таким ярким, что на него невозможно было смотреть, но эскадра располагалась значительно севернее.

- "Тоннан" сигналит, сэр, но это сигнал 91, - доложил Форман.

- Спасибо.

Согласно договоренности, сигналы "Тоннана", начинающиеся с девяносто одного, следовало оставлять без внимания - их поднимали для того, чтоб ввести в заблуждение французов на Пти Мину: надо было убедить их, что Прибрежная эскадра готовит какую-то крупную операцию.

- Вот и "Наяда", сэр, - сказал Буш.

Под малыми парусами фрегат полз к северу со своей позиции, откуда он наблюдал за заливом Камарэ. Он направлялся к большим кораблям и "Дориде". Солнце коснулось моря - небольшие изменения во влажности воздуха порождали неожиданные фокусы рефракции, так что покрасневший диск слегка менял форму.

- Они спускают барказ, сэр, - заметил Буш.

- Да.

Солнце наполовину ушло в море, а оставшуюся половину рефракция увеличила чуть не вдвое. Света хватало, чтоб наблюдатель с хорошей подзорной трубой на Пти Мину - а такой там наверняка имелся - разглядел приготовления, ведущиеся на палубе "Дориды" и больших кораблей. Солнце зашло. Там, где оно погрузилось в море, отсвечивало золотом крохотное облачко. На глазах у Хорнблауэра оно порозовело. Сумрак сгущался.

- Пошлите матросов к брасам, пожалуйста, мистер Буш. Наполните грот-марсель и положите судно на правый галс.

- Правый галс. Есть, сэр.

"Отчаянный" в сгущающейся ночи двинулся вслед за "Доридой" к большим кораблям и мысу Сен-Матье.

- Вот семафор опять, сэр.

- Спасибо.

Света едва хватало на то, чтоб различить движущиеся крылья семафора - они докладывали о последних перемещениях британской эскадры, двинувшейся к северу и ослабившей свою хватку на юге.

- Надо идти как можно медленнее, - сказал Хорнблауэр рулевым. - Главное, чтоб французы не догадались, что мы задумали.

- Есть, сэр.

Хорнблауэр нервничал - он не хотел сильно удаляться от прохода Тулинг. Он направил подзорную трубу на Прибрежную эскадру. За ней на горизонте оставалась узенькая красная полоска, на фоне которой силуэты линейных кораблей казались совершенно черными. Красная полоска быстро таяла, и над ней появилась Венера - Пелью ждал до последнего. Пелью не только человек с железными нервами - он еще никогда не склонен недооценивать врага. Наконец-то. Черные прямоугольники марселей сузились, заколебались и вновь расширились.

- Прибрежная эскадра привелась к ветру, сэр.

- Спасибо.

Небо совсем почернело, марсели были уже не видны. Пелью в точности рассчитал время. Французы на Пти Мину подумают, что Пелью, глядя на скрытый темнотой восток, счел свои корабли невидимыми и привелся к ветру, не подозревая, что его маневр заметен наблюдателю, смотрящему на запад. Хорнблауэр огляделся. Глаза его болели, и он, взявшись за коечную сетку, закрыл их, чтоб они отдохнули. Потом снова открыл. Было темно. Там, где когда-то сияло солнце, лучилась Венера. Люди, стоящие вокруг, были почти неразличимы. Появились одна-две самых ярких звезды. Сейчас тот неизвестный наблюдатель на Пти Мину потерял "Отчаянного" из виду. Хорнблауэр сглотнул, взял себя в руки, и ринулся в бой.

- Убрать марсели и брамсели!

Матросы бегом бросились наверх. В ночной тишине отчетливо слышалось, как дрожат ванты под ногами пятидесяти бегущих людей.

- Мистер Буш, поворот через фордевинд, пожалуйста.

Курс зюйд-тень-вест.

- Зюйд-тень-вест, сэр.

Скоро пора будет отдавать следующий приказ.

- Спустить брам-стеньги!

Сейчас должна проявиться сноровка, полученная на учениях. В полной темноте без сучка без задоринки матросы выполняли то, что когда-то было лишь утомительным упражнением.

- Поставьте фор- и грот-стеньги-стаксели. Поставить токовые паруса.

Хорнблауэр подошел к нактоузу.

- Как судно слушается руля под этими парусами? Прошло немного времени, пока невидимый рулевой легонько повернул штурвал туда и обратно.

- Неплохо, сэр.

- Очень хорошо.

Хорнблауэр изменил силуэт "Отчаянного" как только мог. С косыми парусами, с гротом и без брам-стеньг в темноте и опытный моряк не узнает его с первого, даже со второго взгляда. Хорнблауэр в слабом свете нактоуза посмотрел на карту, сосредоточился на ней, и понял, что это излишне. Два дня он изучал ее, запоминая именно это место. Она так прочно отпечаталось в его памяти, что, казалось, он не забудет ее до смертного часа - который может наступить сегодня же. Хорнблауэр поднял голову и обнаружил, что даже после такого слабого света ничего не видит в темноте. Больше он на карту смотреть не будет.

- Мистер Провс! С этого момента можете поглядывать на карту, когда сочтете нужным. Мистер Буш! Выберите двух матросов, которые по вашему мнению лучше других управляются с лотом, и пришлите их ко мне.

Когда в темноте возникли двое матросов, Хорнблауэр коротко приказал: - Встаньте на грот-русленях с обеих бортов. Постарайтесь как можно меньше шуметь. Не бросайте лот, пока я не прикажу. Выберите лини и оставьте по четыре сажени. Наша скорость относительно воды три узла, и, когда начнется прилив, мы почти не будем смещаться относительно дна. Держите пальцы на линях и говорите, что чувствуете. Я поставлю матросов, чтоб передавать ваши сообщения. Ясно?

- Так точно, сэр.

Пробили четыре склянки - конец второй собачьей вахты.

- Мистер Буш, я хочу, чтоб колокол больше не бил. Можете подготовить корабль к бою. Нет, подождите минутку, пожалуйста. Вложите в пушки по два ядра и выдвиньте их. Вставьте подъемные клинья и опустите пушки как можно ниже. После того, как матросы займут свои посты, я не хочу слышать ни звука. Ни слова, ни шепота. Если какой-нибудь дурак уронит на палубу правило, он получит две дюжины кошек. Ни звука.

- Есть, сэр.

- Очень хорошо, мистер Буш. Приступайте. Пока матросы занимали посты, открывали пушечные порты и выдвигали пушки, слышался шум, потом все смолкло. Все были готовы, от артиллериста в пороховом погребе до впередсмотрящего на фор-салинге. "Отчаянный" плавно шел к югу с ветром в одном румбе позади траверза.

- Одна склянка первой вахты, сэр, - прошептал Провс переворачивая песочные часы. Час назад начался прилив, Еще через полчаса каботажные суда, укрывающиеся под защитой батареи Камарэ, снимутся с якоря. Нет, это они делают уже сейчас. Они будут верповаться или идти на веслах, чтоб с приливом миновать опасный проход Тулинг, обогнуть мыс и войти в Гуль. Главное для них - добраться до Девочек, а оттуда приливное течение уже вынесет их к Брестскому рейду. Там французский флот с нетерпением ожидает прибытия тросов и парусины.

На севере же, в Пти Мину, как легко мог вообразить Хорнблауэр, царила суматоха. Перемещения Прибрежной эскадры не могли остаться без внимания. Зоркие наблюдатели на французском берегу сообщили начальству о неумело скрываемых приготовлениях к атаке. Четыре линейных корабля и два больших фрегата могли собрать для высадки - даже не обращаясь за помощью к основному флоту - более тысячи человек. Численность французских артиллеристов и пехотинцев почти вдвое больше, но войска эти распределены на пяти милях вдоль берега и могут не устоять перед неожиданной атакой в неожиданном месте и ночной темноте. Здесь же, с дальней стороны мыса Сан-Матье, укрылись под защитой батарей каботажные суда. От батареи до батареи проползли они сотни миль, потратив на это недели. Теперь они затаились по бухточкам и заливчикам, ожидая случая проделать самый последний, самый опасный отрезок пути - до Бреста. Угроза приближающейся эскадры заставит их понервничать - то ли британцы планируют высадку, то ли - операцию по захвату каботажных судов, то ли брандеры, то ли бомбардирские суда, то ли даже эти новомодные ракеты. Но по крайней мере сосредоточение британских сил на севере оставляет без надзора юг, о чем должна была доложить сигнальная станция на Пти Мину. Каботажные суда в Камарэ - называемые по-французски chasse-marees, то есть "охотники за приливами" - смогут воспользоваться случаем и с высокой водой пройти безумно опасный проход Тулинг. Хорнблауэр надеялся, вернее, был совершенно уверен, что никто не видел, как "Отчаянный" вернулся, чтоб перекрыть этот путь. Осадка у "Отчаянного" на шесть футов меньше, чем у фрегатов, едва ли больше, чем у крупного шас-маре, а его появление среди мелей и рифов Тулинга будет полной неожиданностью.

- Две склянки, сэр, - прошептал Провс. Сейчас приливное течение имеет наибольшую скорость, четыре узла. Вода поднялась на целых тридцать футов и устремилась в проход Тулинг, вокруг скал Каунсил, в Гуль. Матросы вели себя хорошо - лишь дважды самые непоседливые принимались болтать и тут же замолкали, строго осаженные унтер-офицерами.

- Коснулся дна справа, сэр, - послышался шепот, и почти сразу: - Коснулся дна слева, сэр.

У лотовых получалось по двадцать четыре фута между лотом и поверхностью воды, но при движении судна даже тяжелый лот немного да относится назад. Значит, всего футов шестнадцать - пять футов в запасе.

- Передайте: "Какое дно?"

Через десять секунд вернулся ответ: - Песок, сэр.

- Мы должны быть сейчас за скалами Каунсил, сэр, - прошептал Провс.

- Да. Рулевой, один румб вправо.

Хорнблауэр смотрел в подзорную трубу ночного видения. Линия берега едва угадывалась. Да, вот и слабый белый отблеск, прибой, разбивающийся о скалы Каунсил. Шепот:

- Каменистое дно, сэр, и немного мелеет.

- Очень хорошо.

С правого борта Хорнблауэр тоже различал что-то белое. Это прибой возле дикого сплетения скал и мелей за проходом Тулинг - Корбэн, Трепье и другие. Дул слабый ночной бриз.

- Передайте: "Какое дно?"

Ответа пришлось подождать, но вот наконец:

- Каменистое, сэр. Но мы почти не смещаемся относительно дна.

Значит скорость "Отчаянного" почти равна скорости поднимающегося прилива. Судно зависло в темноте всего в ярде над дном, приливное течение проносится мимо, ветер же гонит его вперед. Хорнблауэр просчитал в уме.

- Рулевой, два румба влево.

Просчитывать надо очень тщательно - реи "Отчаянного" обрасоплены круто, и стаксель уже дважды начинал предостерегающе хлопать.

- Мистер Буш, идите к левому грот-русленю, потом вернетесь и доложите.

Какая чудесная ночь: благоуханный ветер шепчет в такелаже, звезды сияют, ласково бормочет прибой.

- Мы двигаемся надо дном, сэр, - прошептал Буш. - Дно каменистое, лот с левого борта под судном.

Это следствие того, что "Отчаянный" дрейфует боком.

- Три склянки, сэр, - доложил Провс.

Вода высокая, каботажные суда могут пройти мели Ругаста и войти в фарватер. Теперь уже скоро: прилив продолжается не более четырех с половиной часов, и каботажные суда не станут мешкать - во всяком случае, на это Хорнблауэр полагался, излагая Пелью план, рассчитанный на безлунную ночь и прилив, приходящийся на этот самый отрезок времени. Но все еще может кончиться позорным провалом, даже если "Отчаянный" не напорется на камень.

- Смотрите, сэр! Смотрите! - прошептал Буш. - Один румб впереди траверза!

Да. Над темной поверхностью воды возник сгусток темноты. Более того: всплески весел. Более того: другие темные пятна за ним. По последним разведывательным данным в Камарэ сосредоточилось пятьдесят каботажных судов, и они скорее всего двинулись все вместе.

- Спускайтесь на батарею правого борта, мистер Буш. Предупредите орудийную прислугу. Ждите моего приказа, а потом чтоб все выстрелы до единого попали в цель.

- Есть, сэр.

Несмотря на все предосторожности, "Отчаянный" будет куда заметнее, чем шас-маре. Сейчас они уже должны бы его заметить, разве что слишком увлеклись навигационными проблемами. Ага! Вот с ближайшего шас-маре закричали, затем один за другим последовали окрики и предупреждающие возгласы.

- Открывайте огонь, мистер Буш!

Яркая вспышка в темноте, рвущий уши грохот, запах порохового дыма. Еще вспышка, еще грохот. Хорнблауэр схватился за рупор, готовый, если понадобится, перекричать грохот. Но Буш вел себя превосходно. Орудийные расчеты не теряли головы, и пушки стреляли одна за одной по мере того, как канониры их наводили. Пушки опущены, каждая заряжена двумя ядрами. Хорнблауэру казалось, что он слышит крики с поражаемых ядрами каботажных судов, но пушки стреляли так часто, что грохот звучал беспрерывно. Ветер разносил по судну пороховой дым. Хорнблауэр отклонился в сторону, стараясь увидеть за дымом. Грохот не смолкал, беспрестанно скрежетали пушечные катки, канониры выкрикивали приказы. Вспышка осветила тонущее совсем рядом каботажное судно - его палуба была уже вровень с водой. Видимо, полдюжины ядер пробили его тонюсенький борт. Сквозь шум пробился крик лотового:

- Один из этих к нам лезет!

Какой-то отчаянный пловец добрался до шлюпа. Хорнблауэр знал, что с пленными Буш разберется. С правого борта виднелись новые черные силуэты, новые мишени. Трехузловый бриз нес шас-маре, "Отчаянный" же, подгоняемый ветром, шел против течения. Даже налегая на весла, французы не смогут преодолеть прилив. Повернуть назад они тоже не могут. Они могли бы свернуть вбок, но с одной стороны скалы Каунсил, с другой - Корбэн, Трепье и целый узел рифов вокруг них. "Отчаянный" как бы повторял приключения Гулливера - он был великаном в сравнении с карликами - шас-маре, как прежде он был лилипутом в сравнении с исполинской "Луарой". Прямо на левой раковине Хорнблауэр увидел несколько крошечных вспышек. Это батарея Тулинг, в двух тысячах ярдов отсюда. С такого расстояния пусть себе палят на здоровье, целя на вспышки пушек. "Отчаянный" - движущаяся мишень, кроме того, французы боятся попасть в каботажные суда, и это тоже мешает им стрелять. При таких условиях стрельба в темноте - пустая трата пороха и ядер. Форман обезумевшим от волнения голосом орал орудийному расчету шканцевой карронады:

- Он налетел на скалу. Стой - эта мертвая! Хорнблауэр обернулся: каботажное судно без сомнения напоролось на скалу, и, значит, стрелять по нему незачем. Он мысленно одобрил Формана, который, несмотря на молодость и волнение, не терял головы, хотя и воспользовался лексиконом крысиных боев.

- Четыре склянки, сэр, - послышался в темноте голос Провса. Это напомнило Хорнблауэру, что и ему не следует терять головы. Трудно было думать и рассчитывать, еще труднее мысленно держать перед глазами карту, но делать это было надо. Хорнблауэр осознал, что дальше в сторону берега "Отчаянный" двигаться не может.

- Поверните судно через фордевинд... мистер Провс, - сказал Хорнблауэр. Он с небольшим опозданием вспомнил про официальное обращение, и оно прозвучало не вполне естественно. - Положите судно на левый галс.

- Есть, сэр.

Провс схватил рупор, и где-то в темноте послушные матросы побежали к шкотам и брасам. Когда "Отчаянный" поворачивался, в фарватере возникла еще одна черная тень.

- Le me rends! Le me rends! - послышался голос. Кто-то на каботажном судне пытался сдаться до того, как бортовой залп разнесет его корабль в куски. Течение развернуло судно, и оно стукнулось о борт "Отчаянного". В следующую секунду оно уже было в безопасности. Капитуляция оказалась преждевременной - суденышко миновало шлюп и исчезло в темноте.

- На грот-русленях! - закричал Хорнблауэр. - Бросать лот!

- Две сажени! - последовал ответный крик. Сейчас под килем "Отчаянного" всего шесть дюймов, но он удаляется от опасности - удаляется от одной опасности и приближается к другой.

- К пушкам левого борта! Бросать лот с правого борта! Не успел "Отчаянный" установиться на новом курсе, как впереди возникло еще одно суденышко. В мгновенной тишине Хорнблауэр слышал, как Буш приказывает орудийным расчетам левого борта приготовиться. Потом громыхнули пушки. Все окутал дым, и в дыму раздался крик лотового:

- Метка три!

Дым и лот говорили каждый о своем.

- Три с половиной!

- Ветер отходит, мистер Провс. Следите за компасом.

- Есть, сэр. Пять склянок, сэр.

Прилив почти достиг максимума - еще один фактор, который нельзя упускать из виду. Расчет левой шканцевой карронады развернул орудие до предела. Хорнблауэр, обернувшись, увидел за кормой каботажное судно. В темноте блеснули две вспышки, и тут же под ногами у Хорнблауэра послышался треск. На шас-маре установлены пушки, и эти игрушечные пушечки дали бортовой залп. По крайней мере одно ядро угодило в цель. Хоть пушечки и игрушечные, но даже четырехфунтовое ядро способно пробить тонкий борт "Отчаянного". Карронада громыхнула в ответ.

- Возьмите немного круче к ветру, - сказал Хорнблауэр, одновременно прислушиваясь к крикам лотовых. - Мистер Буш. Приготовиться у пушек левого борта, когда мы приведемся.

- Цельсь! - закричал Буш. Прошло несколько напряженных секунд. - Пли!

Пушки выстрелили почти одновременно, и Хорнблауэру почудилось - хотя он был почти уверен, что неправ - будто он слышит треск, с которым ядро ударило в корпус шас-маре. Но уж крики-то услышал наверняка, хотя ничего не видел в дыму. Но сейчас не время об этом думать. Остается всего полчаса до конца прилива. Больше каботажных судов ждать не приходится - теперь они не смогли бы обогнуть скалы Каунсил до отлива. Пора выводить шлюп из этого опасного места. Прилива еле-еле хватит на то, чтоб выйти отсюда, и даже сейчас они запросто могут самым постыдным образом сесть на мель и остаться в свете дня под пушками батареи Тулинг.

- Время распрощаться, - сказал Хорнблауэр Провсу.

Он вдруг осознал, что от перенапряжения несет чепуху. Ему еще долго придется держать себя в руках. Сесть на мель в конце прилива куда опаснее, чем в начале. Хорнблауэр глотнул и ценой огромного усилия внутренне собрался.

- Я поведу судно, мистер Провс, - сказал он и взялся за рупор.

- На брасы! Команде поворачивать судно! Еще один приказ, и рулевые положили судно на другой галс. Провс у нактоуза проверял курс. Теперь придется нащупывать путь среди подстерегающих в темноте опасностей. Беззаботные матросы начали было весело болтать, но резкий окрик Буша заставил их смолкнуть. На корабле стало тихо, как в церкви.

- Ветер с заката отошел на три румба, сэр, - доложил Провс.

- Спасибо.

Ветер дул чуть позади траверза и управлять "Отчаянным" было легко, но теперь приходилось полагаться на интуицию, не на расчет. Надо было в прилив двигаться среди мелей, едва закрываемых высокой водой. Хорнблауэр искал дорогу ощупью, руководствуясь показаниями лота, еле различимыми очертаниями берега и отмелей. Штурвал постоянно поворачивался то в одну, то в другую сторону. В какую-то безумно опасную секунду корабль начало сносить, однако Хорнблауэр в последний момент успел повернуть его.

- Стояние прилива и отлива, сэр, - доложил Провс.

- Спасибо.

Стоячая вода, если не вмешается какой-нибудь из многочисленных непредвиденных факторов. Уже несколько дней дул слабый, но устойчивый ветер с юго-востока. Это тоже надо принять во внимание.

- Метка пять! - крикнул лотовый.

- Слава Богу! - пробормотал Провс.

Впервые за всю ночь у "Отчаянного" полных двенадцать футов под килем, но ему по-прежнему угрожают подводные скалы.

- Один румб вправо, - приказал Хорнблауэр.

- Глубже шести!

- Мистер Буш! - Надо сохранять спокойствие. Нельзя показывать облегчение, вообще никаких человеческих чувств, хотя внутри закипало, несмотря на полное изнеможение, идиотское желание рассмеяться. - Попрошу вас любезно закрепить пушки. После этого можете отпустить матросов с боевых постов.

- Есть, сэр.

- Я должен поблагодарить вас, мистер Провс, за вашу весьма квалифицированную помощь.

- Меня, сэр? - Провс невнятно забормотал что-то самоуничижительное. Хорнблауэр мог вообразить, как движется в темноте удивленное худощавое лицо. Он оставил его бормотание без ответа.

- Можете положить судно в дрейф, мистер Провс. Мы не хотим на заре оказаться под пушками Пти Мину.

- Нет, сэр, конечно, нет, сэр.

Все в порядке. "Отчаянный" вошел в Тулинг и благополучно из него вышел. Каботажные суда на юге получили урок, который не скоро забудут. Сейчас стало видно, что ночь совсем не такая темная, и вовсе не из-за того, что глаза привыкли к темноте. Лица виднелись белыми неясными пятнами. Глядя назад, Хорнблауэр различал низкие холмы Келерна, темные на фоне светлеющего неба. Пока Хорнблауэр смотрел, вершины их посеребрились. Он совсем забыл, что скоро взойдет луна - ведь на это он указывал в письме к Пелью. Ущербная луна поднялась над вершинами холмов и засияла над проливом. Поставили брам-стеньги, марсели, убрали стаксели.

- Что это за шум? - спросил Хорнблауэр, имея в виду глухой стук где-то на баке.

- Плотник заделывает пробоину от ядра, - объяснил Буш. - Последний из французов продырявил нам правый борт выше ватерлинии.

- Кто-нибудь ранен?

- Нет, сэр.

- Очень хорошо.

Для того, чтоб задать вопрос и вежливо закончить беседу потребовалось еще одно усилие воли.

- Теперь я могу быть уверен, что вы не заблудитесь, мистер Буш, - сказал Хорнблауэр. Он не мог не пошутить, хотя и чувствовал, что делать этого не следует. Матросы обстенили грот-марсель. "Отчаянный" тихо и мирно лег в дрейф. - Поставьте обычную вахту, мистер Буш. И проследите, чтоб меня позвали в восемь склянок полуночной вахты.

- Есть, сэр.

Впереди четыре часа отдыха. Обессиленные тело и мозг жаждали покоя - скорее даже забытья. Не позже чем через час после рассвета надо будет отослать Пелью рапорт о ночных событиях, а чтоб составить его, потребуется не меньше часа. И надо воспользоваться случаем написать Марии, чтоб отправить письмо на "Тоннан" вместе с рапортом. На письмо Марии уйдет больше времени, чем на рапорт. Тут Хорнблауэр вспомнил кое-что еще. Еще одно усилие.

- Да, мистер Буш!

- Сэр?

- Во время утренней вахты я пошлю шлюпку на "Тоннан". Если кто-нибудь из офицеров - или из матросов - захочет отправить письмо, он может воспользоваться случаем.

- Есть, сэр. Спасибо, сэр.

Хорнблауэр вошел в каюту. Требовалось еще одно усилие, чтоб стянуть башмаки, но появление Гримса избавило его от хлопот. Гримс стащил с него башмаки, снял сюртук, развязал галстук. Хорнблауэр позволил ему это сделать - он слишком устал даже для того, чтобы смущаться. Секунду он с наслаждением шевелил пальцами в носках, потом бросился на койку, полуничком, полунабок, положив под голову руки, и Гримс накрыл его одеялом.

Это была далеко не самая удобная поза, что Хорнблауэр и обнаружил, когда Гримс затряс его. Все мускулы болели и даже холодная морская вода, которую Хорнблауэр плеснул себе в лицо, не прояснила ему голову. Хорнблауэру пришлось бороться с последствиями долгого напряжения, как другому - с последствиями запоя. Но надо было собраться с духом и начать водить своим пером для левши.

Сэр,

В соответствии с Вашими инструкциями от 16-го числа сего месяца, 18-го числа сего месяца я проследовал...

Последний абзац пришлось оставить до той поры, пока рассвет не покажет, что же в нем нужно писать. Хорнблауэр отложил письмо и взял чистый лист. Он долго кусал кончик пера, прежде чем написал хотя бы обращение, и, выведя "Дорогая моя жена", снова принялся его кусать. Когда вошел наконец Гримс, Хорнблауэр с облегчением вздохнул.

- Мистер Буш приветствует вас, сэр, и сообщает, что скоро рассвет.

Теперь можно закончить письмо. А теперь, дорогой мой... - в поисках ласкового слова Хорнблауэра заглянул в Мариино письмо -

... ангел, долг принуждает меня вновь подняться на палубу, и я должен закончить письмо, еще раз выражая...

- опять взгляд в письмо -

... глубочайшую любовь к моей дорогой жене, возлюбленной матери горячо ожидаемого ребенка.

Твой любящий муж Горацио

Он поднялся на палубу. Быстро светало.

- Обрасопьте грот-марсель по ветру, пожалуйста, мистер Янг. Мы немного пройдем к зюйду. Доброе утро, мистер Буш.

- Доброе утро, сэр.

Буш уже смотрел на юг в подзорную трубу. Быстро светало, и, приблизившись к месту вчерашнего поединка, они вскоре увидели, что хотели.

- Вот они, сэр! Господи, сэр... один, два, три... вот еще два на скалах Каунсил. А вот что-то в фарватере - похоже на остов - держу пари, это тот самый, которого мы потопили.

В брезжущем утреннем свете они увидели разбросанные на мелях останки каботажных судов, дорого заплативших за попытку прорвать блокаду.

- Все продырявлены и залиты водой, сэр, - сказал Буш. - Никакой надежды спасти.

Хорнблауэр уже формулировал про себя последний абзац рапорта.

"Я имею основания полагать, что не менее десяти каботажных судов были потоплены или сели на мель в ходе стычки. Этот счастливый результат..."

- Целое состояние пропало, сэр, - проворчал Буш. - Кругленькая сумма призовых денег там на скалах.

Без сомнения это так, но в те короткие секунды, пока шла стычка, не могло быть и речи о захвате судов. Долгом "Отчаянного" было уничтожить все, что удастся, а не наполнить пустой кошелек его капитана - для этого пришлось бы посылать шлюпки, а в результате половина каравана благополучно скрылась бы.

Хорнблауэр не успел ответить. Гладкая поверхность воды на правом траверзе вдруг взорвалась тремя фонтанами брызг - ядро рикошетом пролетело над водой и, наконец, исчезло в кабельтове от "Отчаянного". Подняв подзорные трубы, Буш и Хорнблауэр увидели облако дыма, окутавшее батарею Тулинг.

- Стреляй, стреляй, мусью Лягушатник, - сказал Буш. - Дело уже сделано.

- Не вредно было бы убедиться, что мы вне досягаемости - заметил Хорнблауэр. - Поверните судно оверштаг, пожалуйста.

Он изо всех сил пытался копировать полное безразличие Буша к обстрелу, убеждая себя, что не трусость, а лишь благоразумие заставило его увести судно подальше, чтоб его случайно не поразило двадцатичетырехфунтовое ядро. И все равно он презирал себя.

Но все-таки кое с чем Хорнблауэр мог себя поздравить. Он придержал язык, когда речь зашла о призовых деньгах. Он чуть было не обрушился гневно на всю эту систему, глубоко, по его мнению, порочную, на то, как эти деньги зарабатываются и выплачиваются. Но он сдержался. Буш и без того считал его чудаком, а если б он выболтал свое отношение к системе призовых денег, Буш счел бы его не просто эксцентричным. Буш счел бы его безумцем, вольнодумцем и революционером, опасным подрывателем устоев.

9

Хорнблауэр стоял у борта, готовый спуститься в поджидающую его шлюпку. Он сказал, что полагалось говорить в таких случаях:

- Мистер Буш, вы принимаете командование.

- Есть, сэр.

Хорнблауэр вспомнил, что надо оглядеться по сторонам. Взгляд его скользнул по фалрепным. На них были белые перчатки, которые по поручению Буша специально для этого церемониала сплели крючками из белой бечевки умельцы-матросы. Французы называют этот вид рукоделия "кроше". Хорнблауэр пробежал глазами по боцманматам, высвистывающим на дудках прощальный салют, потом перелез через борт. Свист дудок смолк в тот самый момент, когда ноги его коснулись банки, так невысоко "Отчаянный" возвышался над водой - церемониал требовал, чтоб салют прекращался в тот момент, когда голова отбывающего офицера поравняется с палубой. Хорнблауэр с трудом перебрался на корму - шляпа, перчатки, шпага, плащ мешали ему - и рявкнул Хьюиту, чтоб тот отваливал. Багор отцепили, две пары мускулистых рук выбрали фалы, на мачте поднялся рейковый парус с гиком. Как странно было сидеть почти вровень с водой и видеть совсем близко зеленоватые волны. Уже больше восьми недель Хорнблауэр не покидал корабля.

Шлюпка шла в бакштаг. Хорнблауэр обернулся на лежащий в дрейфе шлюп, профессиональным взглядом окинул его обводы, примечая, словно сторонний наблюдатель, относительную высоту мачт, расстояние между ними, наклон бушприта. Ему было хорошо известно, как это судно ведет себя под парусами, но всегда можно узнать что-нибудь еще. Впрочем, не сейчас - сильный порыв ветра накренил шлюпку, и Хорнблауэр вдруг почувствовал себя неуверенно. Волны, для корабля незаметные, в крохотной шлюпке казались гигантскими. Она не только кренилась - она взмывала вверх и падала вниз самым неприятным образом. После устойчивой, надежной палубы "Отчаянного", к чьим движениям Хорнблауэр с такими муками привык, новая обстановка и все эти подпрыгивания выбивали из колеи, тем более, что он нервничал, мучаясь неизвестностью. Он с трудом сглотнул, перебарывая коварно подстерегавшую его морскую болезнь. Чтобы отвлечься, он сосредоточил внимание на "Тоннане", к которому они медленно - слишком медленно - приближались.

На грот-брам-стеньге "Тоннана" вместо обычного узкого вымпела, как на других судах, развивался широкий брейд-вымпел - знак, что его капитан обладает властью и над другими кораблями, кроме собственного.

Пелью не только приблизился к верху капитанского списка - всем было ясно, что, достигнув адмиральского чина, он сразу получит высокое назначение. Многие вице-адмиралы Ла-Маншского флота смертельно завидовали, когда его назначили командовать Прибрежной эскадрой.

К правому борту "Тоннана" подошла шлюпка. Покрашенная в белый и красный цвета, она совсем не походила на те будничные шлюпки, которыми снабжает флот Морское Министерство. Хорнблауэр различил на матросах белую с красным форму. Это шлюпка какого-нибудь щеголя-капитана, а скорее всего даже адмирала. Хорнблауэр видел, как на борт "Тоннана" поднялся кто-то в эполетах и с орденской лентой. Тут же над водой засвистели дудки и что-то противно загрохотало в ушах - это заиграл оркестр. В тот же момент на верхушки фор-стеньги взвился белый военно-морской флаг. Вице-адмирал белого флага! Это может быть только сам Корнваллис.

Хорнблауэр понял, что коротким приказом "Все капитаны" его позвали не просто приятно провести время. В отчаянии взглянул он на свою поношенную форму, о которой вспомнил в эту самую минуту, распахивая плащ, чтоб виден стал эполет на левом плече - жалкая медяшка, оставшаяся еще с тех времен, когда его в первый раз, два года назад, назначили капитан-лейтенантом, да так потом и не утвердили. Хорнблауэр отчетливо видел, как вахтенный офицер, опустив подзорную трубу, отослал четырех из восьми фалрепных, дабы простой капитан-лейтенант не разделил ненароком вице-адмиральских почестей. Нарядный катер отошел в сторону, и шлюпка заняла его место. Несмотря на морскую болезнь, Хорнблауэр забеспокоился: надлежащим ли образом управляется шлюпка, делает ли она честь его кораблю. Однако беспокойство это тут же сменилось новым - надо было взбираться на борт. "Тоннан" имел две палубы, и хотя значительный завал борта и облегчал дело, неуклюжему Хорнблауэру, обремененному шляпой, шпагой и плащом, нелегко было взбираться с достоинством. Кое-как влез он на палубу, кое-как, превозмогая волнение и робость, вспомнил отсалютовать караулу.

- Капитан Хорнблауэр? - спросил вахтенный офицер. Он узнал Хорнблауэра по эполету на левом плече - тот был единственным капитан-лейтенантом во всей Прибрежной эскадре, может быть даже во всем Ла-Маншском флоте. - Этот молодой джентльмен вас проводит.

После тесной палубы "Отчаянного" палуба "Тоннана" казалась невероятно просторной. "Тоннан" нес не семьдесят четыре, как обычное двухпалубное судно, а все восемьдесят четыре пушки, и по размеру вполне соответствовал трехпалубному. Он остался напоминанием о тех временах, когда французы строили огромные корабли в надежде не умением и дисциплиной, а грубой силой превозмочь семидесятичетырехпушечные английские суда. О провале этой затеи лучше всего говорил поднятый на "Тоннане" английский военно-морской флаг.

Большие кормовые каюты перестроили для Пелью в единую анфиладу. Это была роскошь неимоверная. Сразу за часовыми начинались ковры - вильтонские ковры, в которых беззвучно утопали ноги. Это была прихожая. Вестовой в белоснежно-белых штанах принял у Хорнблауэра плащ, шляпу и перчатки.

- Капитан Хорнблауэр, сэр, - объявил молодой джентльмен, распахивая дверь.

Палубный бимс располагался на высоте шести футов.

Пелью, привыкший к этому, шагнул вперед, не наклоняя головы, Хорнблауэр же, хоть и был пять футов одиннадцать дюймов росту, инстинктивно пригнулся.

- Рад видеть вас, Хорнблауэр, - сказал Пелью. - По-настоящему рад. Мне так много надо вам сказать, в письмах этого не напишешь. Но я должен вас представить. С адмиралом, насколько я понимаю, вы уже знакомы.

Хорнблауэр пожал Корнваллису руку, пробормотав те же вежливые фразы, которыми только что приветствовал Пелью. Зазвучали имена, известные всякому, кто читал в "Вестнике" отчеты о морских победах: Гриндэл с "Принца", Марсфилд с "Минотавра", лорд Герни Полэт с "Устрашающего" и несколько других. Хорнблауэр почувствовал себя ослепленным, хотя и вошел со света. Один из офицеров тоже носил единственный эполет, но на правом плече. Это означало, что он достиг славного капитанского чина, и ему не хватает лишь трех лет стажа, чтобы нацепить второй эполет. Если ему суждена долгая жизнь, он со временем доберется и до неизмеримых адмиральских высот. Он был настолько же выше капитан-лейтенанта, насколько капитан-лейтенант выше младшего лейтенанта.

Хорнблауэр сел на предложенный стул, инстинктивно сдвинув его назад. Ему, как самому младшему, - неизмеримо младшему - хотелось привлекать как можно меньше внимания. Каюта была отделана какой-то дорогой материей - штофом, догадался Хорнблауэр - цвета мускатного ореха с синевой. Это ненавязчивое сочетание было необычайно приятно для глаз. Яркий свет, лившийся сквозь большое кормовое окно, вспыхивал на качающихся серебряных лампах. В шкафу стояли книги, большей частью в хороших кожаных переплетах, но Хорнблауэр приметил также зачитанные номера "Спутника моряка" и адмиралтейские публикации по французскому побережью. В дальнем конце каюты располагались два больших предмета, так тщательно задрапированные, что непосвященный ни за что не угадал бы в них восемнадцатифунтовые карронады.

- Чтоб убрать все это перед боем, у вас должно уходить не меньше пяти минут, сэр Эдвард, - сказал Корнваллис.

- Четыре минуты десять секунд по секундомеру, сэр, - отвечал Пелью, - чтоб снести все вниз, включая переборки.

В этот момент вошел еще один вестовой, тоже в ослепительно белых штанах, и прошептал что-то на ухо Пелью, словно вышколенный дворецкий в герцогском замке. Пелью поднялся.

- Обед, джентльмены, - объявил он. - Позвольте мне вас проводить.

Вестовой распахнул дверь в переборке, и все увидели столовую. Длинный стол был покрыт белой штофной скатертью, серебро сверкало, бокалы искрились, вестовые в белых штанах выстроились в ряд у переборки. Не возникало сомнений, кому куда садиться - каждый капитан Королевского флота с самого своего назначения, естественно, внимательно штудировал капитанский список. Хорнблауэр и капитан с одним эполетом направились к дальнему концу стола, но тут Пелью всех остановил.

- По предложению адмирала, - объявил он, - на сегодня мы откажемся от обычного порядка. Вы найдете свои имена на карточках возле ваших мест.

Все лихорадочно бросились искать карточки со своими именами; Хорнблауэр оказался между лордом Генри Полэтом и Хоузером с "Прославленного".

- Я предложил сэру Эдварду сделать так, - говорил Корнваллис, небрежно берясь за спинку стула, - потому что мы вечно сидим рядом с соседями по капитанскому списку. Хочется разнообразия, особенно на блокадной службе.

Наконец он сел, остальные последовали его примеру. Хорнблауэр хоть и держался начеку, опасаясь нарушить приличия, не удержавшись, мысленно прибавил строчку к правилам морского церемониала (аналогично строке об офицерской голове, поравнявшейся с главной палубой): "как только адмиральский зад коснется сидения стула".

- Пелью хорошо кормит, - сказал лорд Генри, с энтузиазмом оглядывая блюда, которыми вестовые уставили стол. Самое большое блюдо водрузили как раз перед ним. Под массивной серебряной крышкой оказался великолепный пирог. Верхушку пирога выполнили в виде замка с башенкой, а в башенку воткнули палочку с бумажным английским флагом.

- Изумительно! - воскликнул Корнваллис. - Сэр Эдвард, что в подвалах этого замка? Пелью грустно покачал головой.

- Говядина и почки, сэр. Говядину пришлось тушить несколько часов. Мясо нашего корабельного быка оказалось по обыкновению слишком жестким для простых смертных и годилось к употреблению только перетушенным. Так что для пирога я решил облагородить его бычьими почками.

- А мука?

- Мне прислали мешок с провиантского склада, сэр. К несчастью, он, естественно, полежал в трюмной воде. Наверху осталось немножко неподмоченной муки, как раз для пирога.

Пелью указал на серебряные хлебницы, наполненные грабельными сухарями, как бы говоря, что при более благоприятных обстоятельствах они были бы полны свежими булочками.

- Я уверен, это необычайно вкусно, - сказал Корнваллис. - Лорд Генри, можно побеспокоить вас просьбой отрезать мне кусочек, если у вас хватит решимости разрушить это великолепное сооружение?

Полэт взялся за нож и вилку, а Хорнблауэр задумался над тем странным обстоятельством, что сын маркиза накладывает графскому сыну пирог из казенной говядины и испорченной муки.

- Перед вами свиное рагу, капитан Хоузер, - сказал Пелью. - По крайней мере, так это называет мой шеф-повар. Боюсь, оно еще солонее, чем обычно, из-за горьких слез, которые бедняга над ним пролил. Единственная живая свинья в Ла-Маншском флоте принадлежит капитану Дерхему, а он ни за какие деньги не соглашается мне ее уступить. Пришлось моему бедному шеф-повару довольствоваться солониной.

- По крайней мере пирог у него удался на славу, - заметил Корнваллис. - Он просто волшебник.

- Я нанял его во время мира, - сказал Пелью, - а когда началась война, увез с собой. По боевому расписанию он наводящий на правом борту нижней пушечной палубы.

- Если он целит также хорошо, как готовит, - произнес Корнваллис, поднимая бокал, - то... поражение французам! Офицеры, одобрительно загудев, выпили.

- Свежие овощи! - воскликнул лорд Генри в экстазе.

- Цветная капуста!

- Ваша доля сейчас находится на пути к вашему кораблю, Хорнблауэр, - сказал Корнваллис. - Мы стараемся вас не забывать.

- "Отчаянный", как Урия Хеттеянин, на передовой сражения, - заметил мрачный капитан, сидевший в дальнем конце стола. Кажется, фамилия его была Коллинз.

Хорнблауэр мысленно поблагодарил Коллинза за эти слова. Они, словно яркая вспышка, высветили перед ним то, что он прежде не осознавал: он лучше будет на сокращенном рационе, но на передовой, чем вместе со всей эскадрой и со свежими овощами.

- Молодая морковь! - продолжал лорд Генри, поочередно заглядывая в каждое блюдо. - А это что? Глазам своим не верю!

- Шпинат, лорд Генри, - сказал Пелью. - Горох и фасоль еще, к сожалению, не поспели.

- Изумительно!

- Как вам удалось так раскормить цыплят, сэр Эдвард? - спросил Гриндэл.

- Все дело в корме. Это тоже секрет моего шеф-повара.

- В интересах общества вы должны его раскрыть, - сказал Корнваллис. - Как правило, страдающие морской болезнью цыплята плохо прибавляют в весе.

- Хорошо, сэр, коли вы просите. На этом судне команда шестьсот пятьдесят человек. Каждый день опорожняются тринадцать пятидесятифунтовых мешков из-под сухарей. Весь секрет в том, как обращаться с этими мешками.

- Но как же? - воскликнули разом несколько голосов.

- Прежде чем вынимать сухари, надо постучать по мешкам и потрясти их. Не так, чтоб сухари понапрасну крошились, но все же довольно сильно. Потом быстро вынимаем сухари, и вот! - на дне каждого мешка оказывается множество жучков и личинок, вытряхнутых из привычных убежищ и не успевших обрести новые. Поверьте мне, джентльмены, ни на чем цыплята не жиреют так быстро, как на откормленных сухарями жучках. Хорнблауэр, ваша тарелка все еще пуста. Угощайтесь.

Хорнблауэр как раз собирался положить себе курятины, но последние слова Пелью почему-то отбили у него аппетит. Пирог с говядиной пользовался большим успехом и почти уже исчез, а Хорнблауэр знал, что младшему офицеру лучше не перехватывать у старших вторую порцию. Свиное рагу с луком стояло на дальнем конце стола.

- Я попробую вот это, сэр, - сказал он, указывая на стоявшее перед ним нетронутое блюдо.

- Хорнблауэр всех нас заткнул за пояс, - заявил Пелью. - Этим лакомством мой шеф-повар особенно гордится. К нему вам понадобится картофельное пюре, Хорнблауэр.

На блюде лежало что-то вроде студня с темными комочками. Хорнблауэр отрезал умеренно большой кусок. Это было действительно необычайно вкусно. Порывшись в памяти, Хорнблауэр пришел к заключению, что темные комочки, должно быть, трюфели - он знал о них понаслышке, но никогда не пробовал. Картофельное пюре не походило на то, что ему доводилось есть на борту корабля или в дешевой английской харчевне. Оно было приготовлено мастерски - если ангелы едят картофельное пюре, им следует обращаться за ним к шеф-повару Пелью. Особенно вкусно было есть его со шпинатом и молодой морковью - и того и другого Хорнблауэр жаждал безмерно, - а вместе со студнем получалась и вовсе пища богов. Хорнблауэр заметил, что набросился на еду как голодный волк, и одернул себя, но, оглядев собравшихся, успокоился: остальные тоже ели с волчьим аппетитом. Разговор стих, и лишь редкие фразы мешались со стуком ножей и вилок:

- "Вина, сэр?" - "Ваше здоровье, адмирал", - "Не передадите ли вы мне лук, Гриндэл", - и так далее.

- Почему вы не пробуете галантин, лорд Генри? - спросил Пелью. - Вестовой, чистую тарелку лорду Генри.

Вот так Хорнблауэр узнал, как называется студень, который он ел. К нему придвинулось блюдо с рагу, и он положил себе от души; стоявший позади вестовой в мгновение ока переменил тарелку. Хорнблауэр насладился дивным вареным луком, плававшим в божественном соусе. Потом стол как по волшебству очистился, и появились новые блюда - пудинг с изюмом и коринкой, двухцветное желе (пришлось потратить немало усилий, чтоб выварить говяжьи ножки и затем уварить бульон до желатина).

- На пудинг муки не хватило, - извиняющимся тоном произнес Пелью, - но на камбузе что-то соорудили из сухарных крошек.

Это "что-то" было превосходно. К нему подали сладкий соус, приправленный миндалем. Хорнблауэр поймал себя на мысли, что если он когда-нибудь сделается капитаном и разбогатеет, ему придется тратить уйму времени и сил на покупку деликатесов. А от Марии в этом проку не будет, мрачно подумал он. Он все еще думал о Марии, когда стол вновь очистился.

- Кэрфильский, сэр? - прошептал голос ему на ухо. - Уэнслдэльский? Красный Чеширский?

Это предлагали сыры. Хорнблауэр выбрал наугад - названия ничего не говорили ему - и сделал эпохальное открытие, что Уэнслдэльский сыр и марочный портвейн - пара божественных близнецов, Кастор и Полукс, триумфально завершающие славную процессию. Отяжелевший от еды и двух бокалов вина - больше он себе не позволил - Хорнблауэр гордился своим открытием, затмевающим Колумба и Кука. Почти одновременно он сделал еще одно открытие, весьма его позабавившее. На стол поставили изящные серебряные чаши для мытья рук. Последний раз Хорнблауэр видел нечто подобное еще будучи мичманом, на обеде у губернатора Гибралтара. В каждой плавал кусочек лимонной кожуры, но, споласкивая губы, Хорнблауэр обнаружил, что вода в них - обычная морская. Это его чем-то даже успокоило.

Голубые глаза Корнваллиса смотрели прямо на него. - Тост за короля, - произнес адмирал. Хорнблауэр вынырнул из розового блаженного тумана. Надо взять себя в руки, как тогда, когда он уводил судно от преследования "Луары". Надо выбрать подходящий момент привлечь внимание собравшихся. Он встал и поднял бокал, во исполнение древнего ритуала, согласно которому тост за короля провозглашает младший из присутствующих офицеров.

- Джентльмены, за короля, - сказал он.

- За короля! - хором подхватили офицеры, а некоторые добавили еще "Храни его Бог!" или "Долгих лет правления!". Потом все сели.

- Его Высочество герцог Кларенс, - сказал лорд Генри, - как-то говорил мне, что, служа на флоте, так часто стукался головой о палубный бимс - вы ведь знаете, он высокого роста - поднимая бокал за своего отца, что всерьез подумывал обратиться к Его Величеству с просьбой позволить Королевскому Флоту в виде особой привилегии пить за августейшее здоровье сидя.

В другом конце стола Эндрюс, капитан "Флоры", продолжал прерванный разговор.

- По пятнадцать фунтов призовых денег на брата получили мои матросы, и мы были в Каусендском заливе, готовы к отплытию. Женщины уже покинули корабль, поблизости не было ни одной маркитантской лодки, и вот мои ребята - не забывайте, речь идет о простых матросах - так и остались со своими пятнадцатью фунтами на человека.

- То-то они порадуются, когда представится наконец возможность их прокутить, - сказал Марсфилд.

Хорнблауэр быстро прикинул в уме. На "Флоре" должно быть около трехсот матросов, они разделили между собой четвертую часть призовых денег. Одну четвертую получил капитан, значит Эндрюсу в результате какой-то удачной операции досталось около четырех с половиной тысяч фунтов. Возможно, операция эта была вполне безопасной, возможно, не стоила ни единой жизни - Эндрюс мог просто захватить в море французское торговое судно. Хорнблауэр с горечью вспомнил последнее письмо Марии и подумал, на что он сам употребил бы четыре с половиной тысячи фунтов.

- Весело будет в Плимуте, когда вернется Ла-Маншский флот, - сказал Эндрюс.

- Я кое-что хотел бы объяснить вам, джентльмены, - вмешался в разговор Корнваллис. Говорил он ровным, бесцветным тоном, и его добродушное лицо было совершенно бесстрастно. Все глаза обратились на него.

- Ла-Маншский флот не вернется в Плимут, - сказал Корнваллис. - Сейчас мы должны это обсудить.

Воцарилось молчание. Корнваллис явно ждал ответной реплики. Ее подал мрачный Коллинз.

- А как быть с водой, сэр? С провиантом?

- Это все нам пришлют.

- И воду, сэр?

- Да. Я приказал построить четыре водоналивных судна. Они доставят нам воду. Провиантские суда - еду Каждый новый корабль, присоединяющийся к эскадре, будет привозить свежую пищу, овощи, живой скот, сколько сможет взять. Это спасет нас от цинги. Я не отпущу ни одно судно для возобновления запасов.

- Значит, мы до зимних штормов не увидим Плимут?

- И после тоже, - сказал Корнваллис. - Ни одни корабль, ни один капитан не войдет в Плимут без моего приказа. Должен ли я объяснять таким опытным офицерам, почему?

Хорнблауэру, как и всем другим, причина была очевидна. Ла-Маншский флот может укрыться где-нибудь, когда задуют юго-западные штормовые ветра, поскольку при таком направлении ветра французский флот не сможет выйти из Бреста. Но Плимутский залив для этого не подходит - восточный ветер сможет задержать там британский флот на несколько дней, для французов же этот ветер будет попутным. Немало и других причин. Болезни, например - каждый капитан знает, что команда тем здоровее, чем дольше она находится в море. И дезертирство. Кутежи на берегу серьезно подрывают дисциплину.

- Но шторма, сэр? - спросил кто-то. - Нас вынесет из Ла-Манша.

- Нет, - решительно ответил Корнваллис. - Если нас вынесет, место встречи в Торском заливе. Там мы и встанем на якорь.

Послышалось смущенное перешептывание. Торский залив мало пригоден для стоянки - практически не защищен с запада - зато с переменой ветра эскадра сможет выйти в море и обойти Уэссан прежде, чем неповоротливый французский флот минует Гуль.

- Значит, никто из нас не ступит на английский берег до конца войны, сэр? - спросил Коллинз.

Корнваллис улыбнулся.

- Не надо так говорить. Все вы и каждый в отдельности сможет сойти на берег... - Говоря, он улыбался все шире, - в следующую минуту после того, как на него ступлю я сам.

Все засмеялись, если и недовольно, то во всяком случае не без восхищения. Хорнблауэр, внимательно следивший за разговором, вдруг что-то понял. Вопросы и замечания Коллинза оказывались на удивление кстати. Хорнблауэр заподозрил, что слышал заранее подготовленный диалог, и подозрение это укрепилось, когда он вспомнил, что Коллинз - первый капитан Корнваллиса, начальник штаба, как сказали бы французы. Хорнблауэр снова посмотрел на Корнваллиса. Он не мог не восхищаться адмиралом, чье внешнее простодушие скрывало такую ловкость. Хорнблауэр мог поздравить себя с тем, что он, младший офицер среди капитанов с большим стажем, выдающимися заслугами и благородным происхождением, разгадал секрет. Он испытал приступ самодовольства - чувства для него непривычного и очень приятного.

Самодовольство вкупе с марочным портвейном на время помешали ему осознать все вытекающие из слов адмирала следствия. Вдруг все переменилось. Новая мысль бросила его в пучину отчаяния. Он физически почувствовал то же, что испытывал, когда идущий в крутой бейдевинд шлюп взбирался на волну и, кренясь, резко падал вниз. Мария! Он обнадежил ее обещанием скорой встречи. На "Отчаянном" осталось воды и провианта всего дней на пятнадцать; свежую провизию ему доставят, но с водой (так он думал) дело иное. Он был уверен, что время от времени будет заходить в Плимут за водой, провиантом и топливом. Теперь Мария не увидит своего мужа во все время беременности. И сам он (Хорнблауэр удивился, насколько сильно его это огорчило) будет лишен радости видеть ее в это время. И еще: придется написать ей и объяснить, что он не сдержит свое обещание, что они никак не смогут увидеться. Он причинит ей страдание. Мало того, ей станет ясно, что ее кумир - человек, который не может, или не хочет, держать слово.

От этих переживаний, от мысленно возникшего перед ним образа Марии, Хорнблауэра отвлек звук собственного имени - говорили о нем. Почти все присутствующие смотрели в его сторону. Хорнблауэру пришлось судорожно шарить в памяти, пытаясь сообразить, о чем же шел разговор, пока он был погружен в свои мысли. Кто-то - может быть, сам Корнваллис - сказал, что собранная им на французском побережье информация была очень полезна. Но даже под угрозой смерти Хорнблауэр не мог бы вспомнить, что же говорилось дальше. И вот он сидел под взглядами собравшихся капитанов, озираясь в изумлении, которое пытался скрыть под напускным бесстрастием.

- Мы все интересуемся источниками вашей информации, Хорнблауэр, - подсказал Корнваллис, очевидно повторяя сказанное прежде.

Хорнблауэр отрицательно замотал головой, категорически отказываясь отвечать. Он сделал это прежде, чем успел проанализировать ситуацию, прежде, чем успел облечь свой категорический отказ в любезные слова.

- Нет, - сказал он, подкрепляя свой жест. Народу много; ничто, сказанное в такой большой компании, не останется тайной. Ловцы сардин и омаров, с которыми он имел тайные сношения, которых он подкупал английским - точнее, французским - золотом, будут без промедления схвачены и казнены, если до французских властей что-нибудь дойдет. Никогда и ничего он больше от них не узнает. Хорнблауэр ни в коем случае не желал разглашать свои секреты. С другой стороны - каждый из сидевших вкруг него капитанов может серьезно повлиять на его карьеру. К счастью, он уже категорически - категоричней некуда - отказался отвечать, и за это надо благодарить Марию. Хватит думать о Марии, нужно придумывать, как смягчить свои резкие слова.

- Это гораздо серьезнее, чем секрет выкармливания цыплят, сэр, - сказал он и в порыве вдохновения переложил ответственность на вышестоящего. - Я не стану раскрывать свои операции, кроме как по прямому приказу.

Его чувства, напряженные до предела, уловили сочувствие в ответной реакции Корнваллиса.

- Я уверен, в этом нет нужды, Хорнблауэр, - сказал Корнваллис, поворачиваясь к остальным. Показалось Хорнблауэру, что, прежде чем повернуться, адмирал легонько ему подмигнул. Или нет? Хорнблауэр не знал.

Разговор перешел на обсуждение предстоящих действий, и Хорнблауэр вдруг ощутил в общей атмосфере нечто, вызвавшее у него жгучую обиду. Эти боевые офицеры, капитаны линейных судов, охотно оставляли подробности разведывательных операций младшему, едва ли достойному их высочайшего внимания. Они не будут марать белые аристократические пальцы - если ничтожный капитан-лейтенант ничтожного шлюпа согласен этим заниматься, они, так и быть, с презрением оставляют это ему.

Презрение было однако взаимным. Боевые капитаны занимают свое место в общей системе, но место это не такое уж важное. Каждый может быть боевым капитаном, хотя для этого он должен сдерживать сердцебиение и успокаивать сотрясающую тело дрожь. Что-то вроде этого Хорнблауэр испытывал и сейчас, хотя опасности не было никакой. Марочный портвейн, вкусный обед, мысли о Марии и обида на капитанов образовали адскую смесь, и смесь эта закипала в нем. К счастью, из бурлящей смеси выкристаллизовались одна за другой целая череда идей. Они соединились в логическую цепь. По тому, как прихлынула к щекам горячая кровь, Хорнблауэр мог предсказать рождение плана - так Макбетовская ведьма чуяла приближение злодея по тому, что у нее зачесались пальцы. Вскоре план оформился, созрел, и Хорнблауэр почувствовал себя спокойным и хладнокровным - такая ясность наступает в голове, когда минует приступ лихорадки - может быть, так оно и было?

Для осуществления плана требовалась темная ночь, половина прилива и предрассветный час - все это природа, следуя своим неизменным законам, рано или поздно предоставит. Еще требовались удача, решимость и быстрота, но это составные части любого плана. Еще он включал возможность провала, но какой же план ее не включает? Требовался также человек, в совершенстве владеющий французским, и Хорнблауэр, хладнокровно взвесив свои способности, понял, что он на это не годится. Нищий французский эмигрант, с успехом учивший юного Хорнблауэра языку и манерам (а также музыке и танцам, совершенно безуспешно), так и не добился сносного произношения от своего абсолютно немузыкального питомца. Грамматически Хорнблауэр говорил безупречно, но никто никогда не примет его за француза.

К тому времени, когда пора было расходиться, Хорнблауэр все окончательно продумал и постарался в нужный момент оказаться рядом с Коллинзом.

- Кто нибудь в Ла-Маншском флоте говорит по-французски превосходно, сэр? - спросил он.

- Вы сами говорите по-французски, - ответил Коллинз.

- Не настолько, насколько надо, сэр, - сказал Хорнблауэр скорее изумленный, чем польщенный осведомленностью Коллинза. - Я мог бы найти дело для человека, который говорит по-французски в точности как француз.

- Есть такой Котар, - произнес Коллинз, задумчиво потирая подбородок. - Лейтенант на "Мальборо". Он с острова Гернси. Говорит по-французски, как француз, - я так понимаю, говорил на нем в детстве. Зачем он вам нужен?

- Адмиральский катер у борта, сэр, - доложил Пелью запыхавшийся посыльный.

- Сейчас я не успею вам рассказать, сэр, - сказал Хорнблауэр. - Я могу изложить план сэру Эдварду. Но все будет без толку, если не найдется человек, в совершенстве владеющий французским.

Капитаны уже стояли на переходном мостике. Коллинз, в соответствии с этикетом, должен был спуститься в катер прежде Корнваллиса.

- Я отправлю Котара к вам, - поспешно сказал Коллинз, - вы сможете на него посмотреть.

- Спасибо, сэр.

Корнваллис уже благодарил хозяина и прощался с остальными капитанами. Коллинз ненавязчиво и в то же время на удивление быстро проделал то же самое и исчез за бортом. Корнваллис последовал за ним, провожаемый традиционными почестями - почетный караул, оркестр, фалрепные. В то же, время с верхушки фор-стеньги спустили его флаг. Адмирал отбыл, и гичка за гичкой стала подходить к борту, сверкая свежей краской, с командой, разодетой в пошитую за капитанский счет форму. Капитан за капитаном исчезал за бортом, строго в порядке старшинства. Наконец подошла неприглядная шлюпочка с "Отчаянного". Ее матросы были в том, что им выдали на вещевом складе в день поступления на судно.

- До свидания, сэр, - сказал Хорнблауэр, протягивая Пелью руку.

Пелью пожал сегодня столько рук, столько произнес прощальных слов, что Хорнблауэр постарался распрощаться как можно короче.

- До свидания, Хорнблауэр, - сказал Пелью, и Хорнблауэр поспешно отступил назад, отдавая честь. Дудки свистели, пока его голова не поравнялась с главной палубой, а потом он рискованно прыгнул в шлюпку - в перчатках, в шляпе и со шпагой - и все это было старое и заношенное.

10

- Пользуюсь случаем, мистер Буш, - сказал Хорнблауэр, - повторить то, что уже говорил. Мне очень жаль, что вам не представляется возможность отличиться.

- Ничего не поделаешь, сэр. Такова служба, - произнес голос из темноты напротив Хорнблауэра. Слова были философские, но в голосе звучала горечь. Это - часть общего безумия войны: Буш огорчен, что ему не позволили рискнуть жизнью, а Хорнблауэр, которому этот риск предстоит, вынужден Буша утешать, говорить спокойным официальным тоном, словно нисколько не волнуется - словно нисколько не боится.

Хорнблауэр достаточно хорошо разбирался в себе и знал: если случится чудо, если придет приказ, запрещающий ему лично участвовать в предстоящей вылазке, он почувствует облегчение - облегчение и радость. Но это было абсолютно невозможно - в приказе четко говорилось, что "высадкой должен командовать капитан "Отчаянного" Горацио Хорнблауэр". Почему, объяснялось в предыдущем абзаце - "...так как лейт. Котар старше лейт. Буша". Котара невозможно было назначить командиром десанта, набранного из матросов чужого судна; не мог он служить под началом офицера с меньшим стажем. Единственным выходом из тупика было назначить командиром Хорнблауэра. Пелью, писавший эти приказы в тишине своей великолепной каюты, походил в этот момент на валькирию из скандинавской легенды, приобретшей недавно в Англии странную популярность - он был вершителем судеб. Росчерк его пера мог означать, что Буш останется жить, а Хорнблауэр погибнет.

Но у дела была и другая сторона. Хорнблауэр неохотно признался себе, что его не порадовало бы, если б командовать десантом назначили Буша. Задуманная операция требовала быстроты и точности, на которые Буш мог оказаться неспособен. Как ни странно, Хорнблауэр радовался, что командует он сам. По его мнению, радость эта была одним из проявлений слабых сторон его характера.

- Вы хорошо помните приказы на время до моего возвращения, мистер Буш? - спросил Хорнблауэр. - И на случай, если я не вернусь?

- Да, сэр.

Упоминая, словно между прочим, о своей возможной гибели, Хорнблауэр почувствовал, как по спине пробежал холодок. Через час он может превратиться в застывший обезображенный труп.

- Тогда я пойду подготовлюсь сам, - сказал он с притворно беззаботным видом.

Не успел он войти в каюту, как появился Гримс.

- Сэр! - сказал Гримс.

Хорнблауэр обернулся. Гримсу было немногим больше двадцати, он был худощав и возбудим. Сейчас лицо его было бледно (капитанский вестовой мало времени проводил на палубе под солнцем), губы сильно дрожали.

- В чем дело? - резко спросил Хорнблауэр.

- Не берите меня с собой, сэр! - выкрикнул Гримс. - Я ведь не нужен вам, сэр, ведь правда, сэр?

Хорнблауэр опешил. За долгие годы службы он ни с чем подобным не сталкивался. Это трусость; при желании это можно даже расценить как бунт. За пять последних секунд Гримс совершил преступление, карающееся даже не кошками, а виселицей. Хорнблауэр смотрел на него в упор, не в состоянии произнести ни слова.

- От меня не будет никакого проку, сэр, - выговорил Гримс. - Я... я могу вскрикнуть!

Это серьезно. Хорнблауэр, отдавая приказы к предстоящей вылазке, назначил Гримса своим посыльным и адъютантом. Сделал он это особо не раздумывая - он был весьма небрежным вершителем судеб. Теперь он получил урок. Перепуганный насмерть человек может погубить всю операцию. Но в первых словах, которые Хорнблауэр произнес звучали прежние его мысли.

- Я могу повесить тебя, клянусь Богом!

- Нет, сэр! Нет, сэр! Пожалуйста, сэр... - Гримс был на грани обморока. Еще немного и он рухнул бы на колени.

- Бога ради... - начал Хорнблауэр.

Он почувствовал омерзение, не к трусости, а к неспособности ее скрыть. Потом Хорнблауэр спросил себя, какое он имеет право презирать трусость. Потом он подумал о благе службы, потом... Нельзя терять время на все эти банальные рассуждения.

- Хорошо, - рявкнул он. - Ты останешься на борту. Заткни пасть, болван!

Гримс хотел было рассыпаться в благодарности, но слова Хорнблауэра заставили его замолчать.

- Я возьму Хьюита со второй шлюпки. Позови его.

Минуты бежали, как всегда перед ответственной операцией. Хорнблауэр пропустил пояс в петли на ножнах абордажной сабли и застегнул его. Шпага будет мешаться, задевать за все, - для того, что он задумал, абордажная сабля куда сподручнее. Он еще раз обдумал, брать ли пистолет, и решил не брать. Пистолет иногда полезен, но в данном случае это серьезная помеха. Для сегодняшней операции было подготовлено более тихое оружие - длинная колбаса из парусины, с петлей для запястья, наполненная песком. Хорнблауэр положил ее в правый карман.

Явился Хьюит. Надо было быстро объяснить ему, что от него потребуется. Косой взгляд, которым Хьюит наградил Гримса, явственно выражал его чувства, но сейчас не было времени говорить об этом - с Гримсом можно будет разобраться позднее. Хорнблауэр показал Хьюиту содержимое узелка, первоначально предназначавшегося Гримсу - кремень и огниво на случай, если погаснет потайной фонарь, промасленное тряпье, быстрый и медленный огнепроводный шнуры, фальшфейеры. Хьюит внимательно все осмотрел и взвесил на руке мешочек с песком.

- Очень хорошо. Идите, - сказал Хорнблауэр.

- Сэр! - начал Гримс умоляющим тоном, но Хорнблауэр не мог и не хотел его слушать.

На палубе было темно, и Хорнблауэру пришлось подождать, пока привыкнут глаза.

Офицер за офицером докладывали о готовности. - Вы точно помните, что должны будете сказать, мистер Котар?

- Да, сэр.

Котар ничуть не походил на возбудимого француза. Его спокойствие удовлетворило бы любого начальника.

Морские пехотинцы, доставленные на борт вчера ночью, весь день провели в тесноте под палубами, скрытые от подзорных труб Пти Мину.

- Спасибо, капитан Джонс. Вы уверены, что ни одно ружье не заряжено?

- Да, сэр.

Надо, чтоб ни выстрела не прозвучало до тех пор, как поднимется тревога. Орудовать придется штыком, прикладом, мешочком с песком - однако для этого нужно было, чтоб все ружья оставались незаряженными.

- Первый отряд десанта погружен в рыбачье судно, сэр, - доложил Буш.

- Спасибо, мистер Буш. Очень хорошо. Мистер Котар, можете приступать.

Суденышко для ловли омаров, захваченное поздно вечером у изумленных рыбаков, покачивалось рядом. Взятая в плен команда находилась в трюме - изумление их было вызвано нарушением нейтралитета, которым в продолжение бесконечных войн пользовались рыбаки. Эти люди хорошо знали Хорнблауэра, нередко продавали ему за золото часть своего улова. Обещание вернуть судно позднее едва ли их успокоило. Теперь суденышко покачивалось рядом, и Котар за Хьюитом, а Хорнблауэр за Котаром спустились в него. Восемь человек сидели на корточках на дне, где обычно лежали верши для омаров.

- Сандерсон, Хьюит, Блэк и Даунс, берите весла. Остальные держитесь ниже планширя. Мистер Котар, сядьте, пожалуйста, напротив моих коленей.

Хорнблауэр подождал, пока все устроятся. Черный силуэт лодки должен выглядеть в темноте как обычно. Наконец все было готово.

- Отваливай, - сказал Хорнблауэр.

Первый раз весла черпанули воду слишком глубоко, второй раз получше, и наконец лодка заскользила гладко. "Отчаянный" остался позади. Они шли на рискованное предприятие, и Хорнблауэр слишком хорошо знал, что сам в этом виноват. Если б ему не втемяшилась в голову эта идея, они могли бы мирно спать на борту; завтра люди, которые могли бы жить, будут мертвы по его вине.

Он отбросил эти мрачные мысли и немедленно вынужден был поступить так же с мыслями о Гримсе. Гримс может подождать до их возвращения, и Хорнблауэру незачем сейчас из-за него беспокоиться. И все же, даже сосредоточившись на управлении рыбачьим суденышком, Хорнблауэр чувствовал как текут на заднем плане его сознания эти мысли - так обсуждая план, постоянно слышишь краем уха корабельные шумы. Он думал, как команда "Отчаянного" будет обращаться с Гримсом. Хьюит, оставляя судно, наверняка поделился этой историей с приятелями.

Хорнблауэр, держа руку на румпеле, правил к северу, на Пти Мину. Дотуда миля с четвертью, и, если он промахнется мимо крохотного причала, вся экспедиция кончится позорным провалом. Ориентировался он по неясным очертаниям крутых холмов на северном берегу Гуля; вглядываясь в них на протяжении всех этих трех недель, он хорошо их запомнил. Главным ориентиром был обрыв в четверти мили к западу от семафора, где в море впадала речушка. Поначалу приходилось держать на этот обрыв, но через несколько секунд Хорнблауэр уже различил громаду семафора, который смутно вырисовывался на фоне темного неба. Дальше было просто. Весла скрипели в уключинах, то и дело слышались всплески; темные волны, мерно вздымавшие и опускавшие лодку, казались отлитыми из черного стекла. Не надо было подкрадываться тихо и незаметно, напротив, рыбачье суденышко должно вести себя так, будто оно тут на вполне законном основании.

У подножия обрыва была маленькая пристань, рассчитанная на половину прилива. Ловцы омаров имели обыкновение высаживать здесь двух-трех человек с лучшей частью улова. Поставив на головы корзины с дюжиной живых омаров, они бежали по дороге через холмы в Брест, чтобы поспеть к открытию рынка, на случай если прилив или ветер задержат лодку. Хорнблауэр, неоднократно наблюдавший все это с безопасного расстояния из ялика, узнал столько подробностей, сколько не смог бы выудить из бесед с рыбаками. Правда, что именно говорилось на пристани, он слышать не мог.

Вот и причал. Хорнблауэр крепче сжал румпель. С дальнего конца пристани послышался громкий голос часового:

- Qui va la?

Хорнблауэр толкнул Котара коленом. В этом не было необходимости - тот готов был отвечать.

- "Камилла", - откликнулся он по-французски и продолжил: - Судно для ловли омаров. Капитан Кийен.

Лодка подошла к причалу: наступил критический момент, от которого зависело все. Блэк, дюжий баковый старшина, знал, что ему надлежит делать, как только представится возможность. Котар заговорил со дна лодки:

- У меня есть омар для вашего офицера. Хорнблауэр, вставая и хватаясь за причал, едва видел в темноте склонившегося к лодке часового. Тут же Блэк кинулся на него, как пантера, следом Даунс и Сэндфорд. Хорнблауэр видел мелькание теней, но не слышал ни звука - ни единого звука.

- Все в порядке, сэр, - сказал Блэк.

Хорнблауэр с тросом в руке кое-как на четвереньках выбрался на скользкий причал. Блэк держал в руках безжизненное тело часового. Мешок с песком - тихое оружие: могучий удар по шее ничего не подозревающего человека, и готово. Часовой даже не выронил ружья. Блэк опустил часового - тот был без сознания или убит, неважно - на склизкие камни причала.

- Если он подаст голос, перережете ему глотку, - сказал Хорнблауэр.

Все шло по плану и одновременно как в страшном сне. Хорнблауэр, накидывая выбленочный узел на швартовую тумбу, обнаружил, что лицо его по-прежнему искажено звериным оскалом. Котар был уже рядом с ним; Сандерсон пришвартовал лодку спереди.

- Идемте.

Причал был длиной всего несколько ярдов: в дальнем конце, откуда начиналась дорога на батарею, должен стоять второй часовой. Из лодки передали пару пустых корзин, Блэк и Котар поставили их на головы и двинулись вперед, Котар в середине, Хорнблауэр слева и Блэк справа, чтоб тот мог размахнуться правой рукой, в которой держал мешочек с песком. Вот и часовой. Вместо строго "кто идет?" он приветствовал их шуткой. Котар заговорил об омаре - это была принятая, хоть и неофициальная плата офицеру. Разговор был вполне обычный, пока Блэк не бросил корзину и не размахнулся мешочком с песком. Все трое бросились на часового, Котар вцепился ему в горло, Хорнблауэр с остервенением лупил мешочком, стараясь не промахнуться. Через мгновение все было кончено. Хорнблауэр огляделся в темноте. Он, Блэк и Котар были острием клина, пробившим кольцо французской обороны. Теперь пришло время забить сам клин. Позади них находились полдюжины матросов, сгрудившиеся в рыбачьей лодке, а за теми - семьдесят морских пехотинцев в шлюпках "Отчаянного".

Они оттащили второго часового на причал и оставили с двумя матросами, которым поручено было присматривать за лодкой. Теперь у Хорнблауэра было восемь человек. Он повернулся лицом к крутой дороге, которую до того видел лишь в подзорную трубу с палубы шлюпа. Хьюит шел за ним: запах горячего металла и жира говорил Хорнблауэру, что потайной фонарь еще горит. Дорога была крутая и каменистая, и Хорнблауэру приходилось все время быть начеку. Особенно спешить было не к чему, и, хотя они и находились в кольце часовых, где мирные жители ходят совершенно спокойно и беспрепятственно, шумно спотыкаться и привлекать излишнее внимание не стоило.

Дорога постепенно выполаживалась. Наконец, она стала совсем ровной; здесь ее под прямым углом пересекала другая дорога.

- Стой! - прошептал Хорнблауэр Хьюиту, но сам прошел еще пару шагов, прежде чем остановиться. Надо было дать Хьюиту время предупредить остальных - если остановиться слишком резко, идущие сзади могут налететь друг на друга.

Это действительно была вершина. С палубы "Отчаянного" ее видно не было; даже когда шлюп находился далеко отсюда в Ируазе, и даже с грот-брам-стеньги заглянуть сюда было невозможно. Хорошо видна была громада семафора и кусок крыши под ней, но ниже ничего разглядеть не удавалось. Из разговоров с рыбаками Хорнблауэр тоже ничего не выяснил.

- Ждите! - прошептал он и осторожно шагнул вперед, вытянув перед собой руки. Вдруг они коснулись деревянного частокола - это была обычная ограда, никакое не военное заграждение. А вот и ворота, обычные ворота с деревянной щеколдой. Очевидно, семафор особо не охранялся - ограда и ворота были лишь вежливым предупреждением для непрошенных посетителей. Да и незачем было его охранять, здесь, за французскими береговыми батареями.

- Хьюит! Котар!

Они подошли к нему, и все трое принялись вглядываться в темноту.

- Что-нибудь видите?

- Похоже на дом, - прошептал Котар. Двухэтажное здание: на нижнем этаже окна, выше что-то вроде платформы. Видимо, здесь живет обслуживающий персонал. Хорнблауэр осторожно нажал на щеколду, она четко подалась. Раздался какой-то звук, Хорнблауэр напрягся. И тут же успокоился - это прокричал петух. Послышалось хлопанье крыльев. Обслуживающий персонал держит кур, а петух закричал раньше времени. Медлить больше нечего. Хорнблауэр шепотом приказал отряду подойти к воротам. Пора: морские пехотинцы уже должны были пройти полпути до батареи. Он готов был отдать последний приказ, как вдруг замер. В то же мгновение Котар вцепился ему в плечо. Два окошка осветились; несмотря на расширенные зрачки, нападающие ясно увидели весь дом.

- Вперед!

Они побежали - Хорнблауэр, Котар, Хьюит и двое с топорами впереди, четверо с ружьями следом за ними. Дорожка вела прямо к двери. Та была закрыта на деревянную щеколду, которую Хорнблауэр лихорадочно попытался отодвинуть. Дверь не поддавалась - она была заперта изнутри. Когда щеколда заскрипела, из дома послышался испуганный крик. Кричала женщина! Крик был хриплый и громкий, но без сомнения женский. Стоящий рядом с Хорнблауэром матрос размахнулся топором, чтоб ударить в дверь, но тут другой матрос топором разбил окно и прыгнул внутрь, Котар за ним. Женский крик перешел в визг. Дверь распахнулась, и Хорнблауэр ворвался в дом.

Свеча освещала странную сцену. Еще светлее стало, когда Хьюит открыл потайной фонарь и повел лучом по кругу. Большие деревянные балки были установлены под углом в сорок пять градусов, как подпорки у мачты. Рядом помещалась деревенская мебель: стол, стулья, тростниковый коврик на полу, печка. Посреди комнаты стоял Котар со шпагой и пистолетом, в углу визжала женщина. Она была очень толстая, черные волосы торчали спутанным клубком. На ней была одна ночная рубашка, едва прикрывавшая колени. В дальней стене открылась дверь, появился бородатый мужчина, тоже в рубашке, из-под которой торчали волосатые ноги. Женщина по-прежнему визжала, но Котар громко заговорил по-французски, размахивая пистолетом - видимо, незаряженным - и она смолкла, не столько, возможно, из-за котаровых угроз, сколько из чисто женского любопытства. Она пялилась на незванных гостей, для приличия делая вид, что прикрывает руками грудь.

Надо было быстро принимать решение - ее крики могли всех всполошить, да наверняка и всполошили. Вдоль толстого бревна, составлявшего мачту семафора, шла лестница, над ней был люк. Наверху должен располагаться механизм приводящий в движение крылья семафора. Бородатый человек в рубашке, должно быть, телеграфист, вероятно, штатский, и они с женой живут там же, где работают. Удачное устройство платформы позволило им соорудить под ней жилье.

Хорнблауэр пришел сюда, чтоб сжечь семафор, и сожжет, пусть даже это означает разрушить мирное жилище. Его отряд уже собрался в комнате, двое матросов появились из спальни, куда, по-видимому, проникли через другое окно. Хорнблауэру пришлось остановиться и чуть задуматься. Он собирался драться с французскими солдатами, а оказалось, что он уже овладел семафором. И тут еще эта женщина. Но он уже пришел в себя и смог привести в порядок свои мысли.

- Кто с ружьями, выходите наружу, - приказал он. - Встаньте к ограде и сторожите. Котар, поднимитесь наверх. Снесите сюда все сигнальные книги, какие найдете. Вообще, любые бумаги. Быстро - даю вам две минуты. Вот фонарь. Блэк, найдите что-нибудь для этой женщины. Сойдет что-нибудь с кровати. Потом выведите этих двоих и сторожите. Хьюит, вы готовы поджечь?

У Хорнблауэра мелькнула мысль, что парижский "Монитор" поднимет страшный шум по поводу того, как плохо обращались с женщиной распущенные британские моряки, но это неизбежно, как бы они ни деликатничали. Блэк накинул женщине на плечи ветхое одеяло и вытолкнул обоих на улицу. Хьюит остановился и задумался. Ему никогда прежде не приходилось поджигать дома, и он должен был сообразить, как это делается.

- Здесь, - быстро сказал Хорнблауэр, указывая на основание мачты. Вместе с Хьюитом он придвинул к нему мебель и поспешил в спальню, чтобы вытащить мебель и оттуда.

- Принесите тряпки! - крикнул он. Котар спустился по лестнице, одной рукой прижимая стопку книг.

- Поджигайте, - приказал Хорнблауэр. Странно было делать все это так хладнокровно.

- Попробуйте печку, - предложил Котар. Хьюит откинул задвижку на печной дверце, но она была слишком горячей, чтоб за нее взяться. Тогда он стал спиной к стене, ногами уперся в печку и напрягся - печка упала и покатилась, раскидывая уголья по полу. Но Хорнблауэр уже выхватил горсть фальшфейеров из узелка Хьюита - свеча еще горела, и он поджег запалы. Первый запал затрещал, потом фальшфейер рассыпался снопом искр. Сера, селитра и немного пороха - то, что надо. Хорнблауэр сунул горящую гильзу в промасленное тряпье, зажег другую и бросил, зажег еще одну.

Сцена была адская. Странный голубой свет озарил комнату, потом все окутал дым, в ноздри ударил запах горящей серы. Фейерверк трещал, шипел и грохотал. Хорнблауэр все поджигал запалы и разбрасывал гильзы в комнате и в спальне. Хьюит в порыве вдохновения схватил с полу коврик и бросил на горящее промасленное тряпье. Тростник сразу затрещал, рассыпался желтыми искрами.

- Хорошо горит! - сказал Котар.

Языки пламени с горящей циновки лизали деревянные подпорки. На грубой деревянной поверхности тоже заплясали огоньки. Хорнблауэр, Котар и Хьюит смотрели зачарованно. Здесь, на каменистом водразделе, не может быть ни колодца, ни ручья, так что если огонь как следует разгорится, его уже не потушишь. Стена, разделявшая комнату и спальню, уже пылала в двух местах, где Хорнблауэр сунул в щели фальш-фейеры. Вдруг в одном из них огонь полыхнул на два фута вверх, послышался громкий треск, ливнем посыпались искры.

- Идем! - сказал Хорнблауэр.

На улице воздух был чист и свеж. Они моргали ослепшими от пламени глазами и спотыкались о кочки. Воздух пронизывал слабый свет, первые проблески наступающего дня. Хорнблауэр увидел массивную фигуру толстухи, завернутой в одеяло - она как-то странно рыдала, с промежутками в одну-две секунды издавая гортанный звук, как при глотании. Кто-то опрокинул курятник, и весь двор, казалось, был заполнен квохчущими курами. Дом пылал изнутри. Было уже достаточно светло, и Хорнблауэр отчетливо видел на фоне неба громаду семафора с неестественно повисшими крыльями. От нее отходили восемь толстых канатов, привязанных к забитым в скалу стойкам. Эти канаты удерживали мачту под напором штормовых атлантических ветров, а стойки заодно служили подпоркой покосившемуся частоколу. Возле дома было трогательное подобие садика: небольшие клумбочки, землю для которых, вероятно, принесли на себе из долины, несколько анютиных глазок, несколько кустиков лаванды, две чахлые герани, на одну из которых кто-то уже нечаянно наступил башмаком.

И все-таки свет был еще совсем слабый - пламя, охватившее домик, было куда ярче. Хорнблауэр увидел, как подсвеченный пламенем дым повалил из стены второго этажа, и в тот же миг меж разошедшихся досок полыхнуло пламя.

- Там наверху было дьявольское хитросплетение веревок, блоков и рычагов, - сказал Котар. - Сейчас от него мало что осталось.

- Никто этого уже не починит. А от морских пехотинцев пока нет вестей. Пошли, ребята.

Хорнблауэр готов был сразиться с неприятелем, если тот появится раньше, чем семафор как следует разгорится. Это не понадобилось, так хорошо повернулось дело. Даже слишком хорошо - все расслабились, и понадобилось несколько минут, чтоб собрать матросов. После этих минут безделья казалось, что торопиться некуда и незачем. Они вышли в ворота. Над морем лежала легкая дымка. Марсели "Отчаянного" - грот-марсель обстенен - видны были куда лучше его корпуса, серой жемчужины в жемчужном тумане. Толстая женщина стояла в воротах. Одеяло свалилось с ее плеч, она без всякого стыда размахивала руками и выкрикивала ругательства.

Справа, из мглистой долины, в которую они собирались спускаться, послышались звуки какого-то музыкального инструмента, трубы или горна.

- Это их побудка, - заметил Котар, следовавший за Хорнблауэром по пятам.

Не успел он это сказать, как зазвучали другие горны. Секунды две спустя прогремел ружейный выстрел, потом прокатилась барабанная дробь, потом еще барабаны забили тревогу.

- Это наши пехотинцы, - сказал Котар.

- Да, - коротко ответил Хорнблауэр. - Идемте. Ружейные выстрелы означали, что дела у отряда, двинувшегося на штурм батареи, пошли не так гладко. Часового на батарее надо было убрать тихо. Теперь поднялась тревога. Проснулся караул - человек двадцать вооруженных людей - а следом поднимается и основной отряд. В деревне расположился на постой артиллерийский взвод. Хотя артиллеристы, вероятно, не очень хорошо управляются с ружьями и штыками, но в это же время пробуждается ото сна пехотный батальон. Еще не успев все это так четко продумать, Хорнблауэр приказал матросам бежать и сам побежал по отходившей вправо к батарее дороге. Раньше, чем они взбежали на водораздел, у него был готов новый план.

- Стой!

Котар и матросы остановились.

- Заряжай!

Они скусили патроны, насыпали порох на полку и в дула пистолетов и ружей, засунули туда же смятую бумагу от патрона, сверху выплюнули пули, дослали все шомполами.

- Котар, берите тех, кто с ружьями, и заходите с фланга. Остальные за мной.

Вот и большая батарея. Четыре тридцатидвухфунтовые пушки выглядывают из амбразур в изогнутом парапете. За ними строй морских пехотинцев, их красные мундиры отчетливо видны в свете наступающего дня. Отстреливающийся от них французский отряд виден только по ружейным вспышкам и облачкам дыма. Неожиданное появление Котара заставило французов немедленно отступить.

С внутренней стороны парапета капитан Джонс в красном мундире и еще четыре пехотинца пытались взломать дверь; рядом с ними валялся узелок, такой же, как у Хьюита. Позади них лежали двое мертвых морских пехотинцев - один из них был убит выстрелом в лицо. Джонс взглянул на Хорнблауэра, но тот не стал тратить времени на разговоры.

- Отойдите. Топоры!

Дверь была сделана из прочного дерева и окована железом, но защищать она должна была только от воров, и подразумевалось, что ее будет охранять часовой. Под ударами топоров она быстро поддалась.

- Все запальные отверстия забиты, - сказал Джонс. Это только малая часть дела. Железный прут, забитый в запальное отверстие пушки, выведет ее на время из строя, но оружейник, работая сверлом, за час приведет ее в порядок. Хорнблауэр поднялся на ступеньку и глянул через парапет - французы готовились к новой атаке. Матросы тем временем просунули в образовавшуюся дыру ручку топора и орудовали ей как рычагом. Блэк ухватился за край доски и рванул ее на себя. Еще несколько ударов, и в двери образовалась дыра, в которую можно было пролезть.

- Пойду я, - сказал Хорнблауэр. Он не может доверить это Джонсу. Он не может доверить это никому, он должен идти сам. Он схватил моток быстрогорящего огнепроводного шнура и протиснулся в дыру. Сразу за дверью начинались деревянные ступени, но этого он ждал и вниз не полетел. Согнувшись под низким потолком, он стал наощупь искать дорогу. Площадка, поворот, еще ступеньки - гораздо темнее - и наконец его вытянутая рука коснулась саржевой занавески. Он откинул ее и осторожно шагнул вперед. Темнота была непроглядная. Он в пороховом погребе. Здесь артиллеристы ходят в матерчатых тапочках, потому что подбитые гвоздями башмаки могут высечь искру и поджечь порох. Он осторожно ощупал руками вокруг себя. Одна рука коснулась целой стены картузов, саржевых мешочков, наполненных порохом, другая нащупала бочку. Это пороховая бочка - рука его резко отдернулась, словно коснувшись змеи. Сейчас не время для подобных глупостей - кругом смерть.

Хорнблауэр вытащил саблю. Скалясь в темноте от обуревавших его чувств, он дважды вонзил клинок в стену картузов. Наградой ему было шуршание хлынувшего водопадом пороха. Он хотел подготовить надежное пристанище для запала. Шагнув в сторону, он проткнул саблей другой картуз. Отмотав огнепроводного шнура, он крепко привязал конец к рукояти сабли, а потом погрузил ее в кучу пороха на полу. Может быть, вся эта тщательность и ни к чему, ведь малейшей искры достаточно, чтоб взорвался порох. Осторожно, очень осторожно, чтоб не сдвинуть рукоятку, он принялся разматывать шнур, отступая назад, прошел за занавеску, по ступенькам, за угол. Свет, проникавший в дыру, ослепил его, он заморгал, протискиваясь наружу и продолжая разматывать шнур.

- Отрежь! - коротко приказал он.

Блэк выхватил нож и разрезал шнур там, где Хорнблауэр ему показал.

Быстрый огнепроводный шнур горит скорее, чем может уследить глаз - весь он, до самого порохового погреба, сгорит меньше чем за секунду.

- Отрежь мне ярд этого! - сказал Хорнблауэр, указывая на медленный огнепроводный шнур.

Этот шнур тщательно проверен. В безветренную погоду он горит со скоростью тридцать дюймов в час, дюйм за две минуты. Хорнблауэр не собирался давать этому ярду гореть час с лишком. Он слышал ружейные выстрелы, слышал рокотавшие за холмом барабаны. Нужно сохранять спокойствие.

- Отрежь еще кусок и зажги!

Пока Блэк исполнял приказ, Хорнблауэр связал медленный и быстрый огнепроводные шнуры и проверил, что они соединены прочно. Кроме этого, он должен был держать в голове ситуацию в целом.

- Хьюит, - крикнул он, поднимая голову. - Слушай внимательно. Сейчас ты побежишь к отряду морских пехотинцев, которые с лейтенантом за водоразделом. Скажи им, что мы скоро возвращаемся, и они должны прикрыть наше отступление к шлюпкам. Понял?

- Есть, сэр.

- Тогда беги.

Хорошо, что это дело не пришлось поручать Гримсу. Запалы были крепко связаны, и Хорнблауэр огляделся по сторонам.

- Принесите сюда убитого!

Ни о чем не спрашивая, Блэк подтащил к двери мертвое тело. Хорнблауэр сначала хотел положить камень, но труп до всех отношениях лучше. Он еще не застыл, и его рука безвольно легла на быстрый шнур сразу за узлом - всю слабину Хорнблауэр убрал в пролом. Убитый скроет от глаз запал. Если французы появятся слишком рано, это позволит выиграть несколько драгоценных секунд - в тот момент, когда пламя достигнет быстрого шнура, он вспыхнет под рукой мертвеца, и пламя побежит к пороху. Чтобы заглянуть в пороховой погреб, французам придется оттащить с дороги мертвое тело, и шнур под собственной тяжестью соскользнет вниз - это даст еще пару секунд. Может быть, горящий конец свалится внутрь по ступенькам, может быть - прямо в пороховой погреб.

- Капитан Джонс! Предупредите всех, чтоб они были готовы отступить. Немедленно, пожалуйста. Блэк, дай мне горящий запал.

- Позвольте мне, сэр.

- Заткнись.

Хорнблауэр взял тлеющий шнур и раздул его поярче. Потом взглянул на лежащий на земле шнур, наметил место в полутора дюймах от узла - здесь было черное пятнышко, которое годилось в качестве метки. Полтора дюйма. Три минуты.

- Взбирайся на парапет, Блэк. Кричи, чтоб они бежали. Кричи!

Блэк заорал, и Хорнблауэр прижал тлеющий шнур к черному пятнышку. Через две секунды он оторвал его - шнур горел в двух направлениях: к лишнему концу и к узлу, где в полутора дюймах был привязан быстрый огнепроводный шнур. Убедившись, что шнур горит, Хорнблауэр вскочил на ноги и вспрыгнул на парапет.

Морские пехотинцы двигались гурьбой, за ними Котар и матросы. Полторы минуты - нет, уже минута. Французы были на расстоянии ружейного выстрела.

- Стоит поторопиться, Котар! Они перешли на рысь.

- Спокойно, спокойно! - орал Джонс. Он боялся, что, если его люди бросятся бежать от противника, вместо того чтоб дисциплинированно отступить, то они впадут в панику, но всему свое время. Пехотинцы побежали, Джонс понапрасну орал и размахивал шпагой.

- Бежим, Джонс! - крикнул Хорнблауэр, обгоняя его, но Джонса охватила боевая лихорадка, и он продолжал выкрикивать французам угрозы, в одиночку стоя лицом к неприятелю.

Тут это случилось; земля содрогнулась под ногами, люди зашатались, оглушенные взрывом, небо почернело. Хорнблауэр обернулся. Столб дыма поднимался вверх, все выше и выше, наполненный черными обломками. Потом столб рассыпался, превратился в гриб. Что-то с грохотом упало в десяти ярдах от них, щебенка полетела во все стороны. Что-то просвистело в воздухе, огромное, описавшее в воздухе дугу. Неминуемо, неотвратимо падало оно - полутонный каменный свод порохового погреба - прямо на Джонса в его красном мундире. Упав, каменная махина еще проехалась по нему, словно специально решив окончательно раздавить погребенное под ней жалкое существо. Хорнблауэр и Котар в зачарованном ужасе глядели, как глыба остановилась в шести футах от них.

Для Хорнблауэра труднее всего было сохранить в этот момент самообладание, точнее вернуть его. Он стряхнул с себя гипнотическое оцепенение.

- Идем.

Ему по-прежнему нужно мыслить ясно. Перед ними лежал склон, спускающийся к пристани. Отряд морских пехотинцев, посланный вместе с лейтенантом охранять фланг, отступил на эту позицию и отстреливался от наступавших французов. Те были в синих мундирах с белыми отворотами - это пехотинцы, а не артиллеристы, как на батарее. За ними виднелась длинная, быстро приближающаяся пехотная колонна. Десятка два барабанов выбивали бодрый ритм - pas de charge, быстрый шаг.

- Спускайтесь к шлюпкам, - приказал Хорнблауэр матросам и пехотинцам, которых привел с батареи, потом повернулся к лейтенанту.

- Капитан Джонс мертв. Приготовьтесь бежать, как только они доберутся до причала.

- Да, сэр.

За спиной Хорнблауэра, обращенной к врагу, послышался резкий звук, словно ударили о дерево топором. Хорнблауэр обернулся. Котар шатался, его шпага и книги упали на землю. Тут Хорнблауэр заметил, что левая рука Котара болтается в воздухе, словно подвешенная на нитке. Хлынула кровь - пуля раздробила ему плечевую кость. Он начал падать, но один из матросов, неуспевших отступить к шлюпкам, подхватил его.

- Аа... а... а! - Котар судорожно глотал воздух, уставясь на Хорнблаузра изумленными глазами.

- Мне очень жаль, что вы ранены, - произнес Хорнблауэр потом обратился к матросу: - Отведите его в шлюпку.

Котар правой рукой указывал на землю, и Хорнблауэр приказал другому матросу:

- Подберите эти бумаги и тоже идите к шлюпкам. Но Котар не успокоился.

- Моя шпага! Моя шпага!

- Я позабочусь о вашей шпаге, - сказал Хорнблауэр. Эти абсурдные представления о чести укоренились так глубоко, что даже в подобных обстоятельствах Котар никак не мог оставить шпагу на поле битвы. Подбирая шпагу, Хорнблауэр вспомнил, что сам он - без сабли. Матрос собирал книги и бумаги.

- Помогите мистеру Котару спуститься, - сказал Хорнблауэр и, вспомнив, добавил: - Намотайте ему платок на руку выше раны и туго затяните. Ясно?

Котар, поддерживаемый другим матросом, уже спускался по дороге. При ходьбе рука его раскачивалась, причиняя нестерпимую боль. При каждом его шаге до Хорнблауэра доносилось все то же душераздирающее "аа... а... а!".

- Вот и они! - сказал лейтенант морской пехоты. Французы, видя близкую подмогу, осмелели и перешли в наступление. Быстро взглянув вниз, Хорнблауэр увидел, что остальные уже на причале; суденышко для ловли омаров, полное людьми, как раз отваливало.

- Прикажите своим людям бежать, - сказал Хорнблауэр. Как только пехотинцы побежали, побежал он сам.

Это была отчаянная гонка по скользкому, крутому склону. Позади вопили бегущие вдогонку французы. Но вот и отряд прикрытия - как Хорнблауэр заранее приказал - тринадцать морских пехотинцев с "Отчаянного" под предводительством сержанта. Они построили бруствер поперек причала - это тоже Хорнблауэр приказал заранее, предвидя теперешнее поспешное отступление. Бруствер, наспех сооруженный из валунов и наполненных камнями бочек, не доходил даже до груди. Бегущие пехотинцы гурьбой перепрыгивали через него. Хорнблауэр, бежавший последним, собрался и прыгнул, оступился на дальней стороне и чудом удержался на ногах.

- Пехотинцы с "Отчаянного"! Построиться вдоль бруствера! Остальные, в шлюпки!

Двенадцать пехотинцев встали у бруствера на колени, Двенадцать ружей легло на бруствер. При виде их бегущие французы заколебались.

- Цельтесь ниже! - хрипло выкрикнул лейтенант.

- Идите грузите своих людей в шлюпку, мистер Как-вас-там, - резко сказал Хорнблауэр. - Скажите, чтоб барказ был готов к тому времени, как вы отвалите в яле.

Французы снова наступали. Хорнблауэр оглянулся и увидел, как последний пехотинец, а за ним и лейтенант спрыгнули с причала.

- Ну, сержант. Давайте.

- Пли! - скомандовал сержант.

Залп был хорош, но сейчас некогда было им восхищаться.

- Идемте! - крикнул Хорнблауэр. - В барказ! Под тяжестью прыгнувших в него морских пехотинцев барказ немного отошел в сторону, и Хорнблауэру надо было перескочить около ярда черной воды. Ноги его коснулись планширя, и он полетел вперед на тесно сгрудившихся людей. К счастью, он догадался бросить котарову шпагу, и она, никого не поранив, упала на дно шлюпки. Багры и весла уперлись в причал, Хорнблауэр тем временем пробирался на корму. Он чуть не наступил Котару на лицо - тот без сознания лежал на дне шлюпки.

Весла заскрипели в уключинах. Шлюпка отошла на двадцать ярдов... на тридцать ярдов... Наконец первые французы с криком выбежали на причал и остановились на краю, приплясывая от гнева. На несколько бесценных секунд они забыли, что у них в руках ружья. Сгрудившиеся в барказе моряки принялись выкрикивать обидные слова. Хорнблауэр почувствовал, как в нем закипает гнев.

- Молчать!

В барказе воцарилась тишина, еще более неприятная, чем выкрики. С причала послышались ружейные выстрелы. Хорнблауэр, глядя через плечо, увидел, как французский солдат опустился на одно колено и тщательно прицелился. Ружейное дуло все укорачивалось и наконец оказалось направлено прямо на Хорнблауэра. Пока он думал, что надо бы броситься на дно шлюпки, прогремел выстрел. Хорнблауэр почувствовал, как сильный удар сотряс все его тело, и с облегчением понял, что пуля застряла в массивном дубовом транце, к которому он прислонился. Он пришел в себя; увидев, что Хьюит хочет протиснуться к нему на корму, он заговорил настолько спокойно, насколько позволяло ему волнение.

- Хьюит! Идите на нос к пушке. Она заряжена картечью. Выстрелите, как только сможете навести, - Потом обратился к гребцам и к сидевшему у румпеля Карджилу; - Руль лево на борт. Правая, табань.

- Левая, табань.

Барказ перестал вращаться. Теперь нос его указывал прямо на причал, и Хьюит, оттолкнув всех, кто находился на носу, хладнокровно смотрел в прицел четырехфунтовой погонной карронады, двигая подъемный клин. Потом он отклонился назад и дернул вытяжной шнур. От отдачи вся шлюпка скакнула кормой вперед, словно напоровшись на камень, густая завеса дыма окутала ее.

- Правая, на воду! Греби! Руль право на борт! - Шлюпка тяжело развернулась. - Левая, на воду!

Девять кусков железа по четверть фунта каждый произвели на причале ужасное действие - кто-то из французов бился в агонии, кто-то лежал неподвижно. У Бонапарта четверть мильона солдат, сейчас их стало на несколько человек меньше. Это не назовешь даже каплей в море, даже молекулой. Теперь барказ был вне досягаемости, и Хорнблауэр повернулся к сидевшему рядом с ним Карджилу.

- Вы неплохо справились с вашей задачей, мистер Карджил.

- Спасибо, сэр.

Хорнблауэр поручил Карджилу высадиться вместе с морскими пехотинцами и обеспечить эвакуацию.

- Но было бы лучше, если б вы сначала отослали барказ, а до последнего момента держали ял. Тогда барказ смог бы прикрыть отступление своей пушкой.

- Я думал об этом, сэр. Но я до самого конца не знал, сколько людей окажется в последней группе. Поэтому я придержал барказ.

- Может быть вы и правы, - недовольно пробурчал Хорнблауэр, но чувство справедливости возобладало. - Вы действительно поступили правильно.

- Спасибо, сэр, - сказал Карджил и, помолчав, добавил: - Мне так хотелось, чтоб вы разрешили мне пойти с вами, сэр.

"Странные у некоторых людей вкусы", - с горечью подумал Хорнблауэр. Действительно, слова странные, учитывая, что у их ног лежит без сознания Котар с перебитой рукой. А Хорнблауэр еще должен успокаивать растревоженные чувства обидчивых молодых людей, рвущихся к славе и к повышению, которое эта слава может им принести.

- Думайте головой, - сказал он, принуждая себя мыслить логически. - Кто-то должен был организовать оборону причала, и именно вы лучше всего подходили для этого.

- Спасибо, сэр, - повторил Карджил с прежней идиотской тоской.

Неожиданная мысль заставила Хорнблауэра обернуться через плечо. Ему пришлось всматриваться, хотя он знал, куда надо смотреть. Очертания холмов изменились. Потом он увидел серый дымок, по-прежнему поднимавшийся над вершиной. Семафора не было. Не было больше громадины следившей за всеми перемещениями Прибрежной эскадры. Опытные британские моряки, такелажники, плотники не смогли бы починить его меньше, чем за неделю. Французам на это понадобится не меньше двух недель, даже трех, по его оценкам.

А вот "Отчаянный" поджидает их, грот-марсель обстенен, как и полтора часа назад. Судно для ловли омаров и ял подошли к правому борту, Карджил направил барказ к левому: при спокойной воде и слабом ветре нет необходимости подводить шлюпку к подветренному борту.

- Шабаш! - сказал Карджил.

Шлюпка скользнула к борту. Сверху, совсем близко, смотрел на них Буш. Хорнблауэр схватился за фалрепы и подтянулся. Как капитан он имел право подниматься первым, этого же требовал долг. Он оборвал бросившегося с поздравлениями Буша.

- Поднимите раненого как можно быстрее, мистер Буш. Пришлите носилки за мистером Котаром.

- Он ранен, сэр?

- Да. - Хорнблауэру не хотелось входить в излишние объяснения. - Вам придется привязать его к носилкам и поднимать на гордене. У него перебита рука.

- Есть, сэр. - Буш понял, что Хорнблауэр не в настроении разговаривать.

- Врач готов?

- Он приступил к работе.

Буш указал на двух раненых, которых подняли с яла и собирались нести вниз.

- Очень хорошо.

Хорнблауэр двинулся к своей каюте - не надо объяснять Бушу, что он должен написать рапорт, не надо извиняться. Как всегда после операции, он жаждал уединиться в тишине каюты, сильнее даже чем мечтал расслабиться и отдохнуть. Но сделав два шага, он снова внутренне напрягся. Это еще не конец. Рано успокаиваться. Он выругался грязными словами, которые так редко употреблял.

Он должен разобраться с Гримсом, причем немедленно. Надо решать, что же делать. Наказать? Наказать человека, за то что он трус? Это все равно что наказать человека за рыжий цвет волос. Хорнблауэр переступил с ноги на ногу, не в состоянии сделать ни шагу. Он пытался принудить свой усталый рассудок к действиям. Наказать Гримса за то, что обнаружил трусость. Это ближе к делу. Гримса это не исправит, но другие матросы не посмеют проявлять трусость. Есть офицеры, которые наказывают не ради дисциплины - нет, они искренно верят, что преступление должно влечь за собой наказание, подобно тому, как грешники должны отправляться в ад. Хорнблауэр не чувствовал в себе той божественной власти, которую полагали само собой разумеющейся другие офицеры.

Однако действовать придется. Он подумал о трибунале. Он будет единственным свидетелем, но трибунал ему поверит. Его слова решат судьбу Гримса, а потом... потом веревка палача или, в крайнем случае, пять сотен кошек. Гримс будет кричать от боли, пока не лишится сознания, его откачают, чтоб на следующий день вновь подвергнуть мучениям, и так день за днем, пока он не превратится в бормочущего, заикающегося дурачка, бессмысленного, бессильного идиота.

Мысль эта вызвала у Хорнблауэра отвращение. Но он вспомнил, что команда уже наверняка догадалась. Быть может, наказание Гримса уже началось, но дисциплину на "Отчаянном" надо сохранять. Хорнблауэр должен исполнять свой долг, он должен платить за то, что он флотский офицер - как терпит морскую болезнь, как рискует жизнью. Надо немедленно посадить Гримса под арест, и, пока Гримс будет сидеть в кандалах, что-то решить. Он шагнул в каюту, не испытывая ни малейшего удовлетворения при мысли об отдыхе.

Он открыл дверь. Проблем не осталось, остался только ужас, дикий ужас. Гримс висел на веревке, продернутой через крюк, на котором крепилась лампа. Он мерно покачивался вместе с кренящимся судном, волоча по палубе колени. Лицо его почернело, язык вывалился - эта жуткая качающаяся вещь на самом деле ничуть не походила на Гримса. У этого человека не хватило смелости принять участие в вылазке, но, когда он все понял, когда команда показала свое к нему отношение, у него хватило решимости на такое - медленно удавиться, спрыгнув с койки.

Из всей команды "Отчаянного" один Гримс, пользуясь положением капитанского вестового, мог обрести требующееся для этого уединение. Он понял, что его ждут кошки или виселица, матросы начали над ним издеваться - какая горькая ирония, что семафорную станцию, на которую он побоялся напасть, охраняли всего лишь беззащитный штатский и его жена.

Шлюп плавно покачивался на волнах, свесившаяся голова и мотающиеся руки покачивались вместе с ним. Хорнблауэр стряхнул охвативший его ужас, принуждая себя мыслить ясно, превозмогая усталость и отвращение. Он подошел к двери - часового еще не поставили, но это простительно, ведь морские пехотинцы только что вернулись на борт.

- Пошлите за мистером Бушем, - сказал он. Через минуту появился Буш и тоже напрягся, увидев качающееся тело.

- Я попрошу вас немедленно убрать это, мистер Буш. Выбросьте его за борт. Похороните. Похороните по-христиански, если хотите.

- Есть, сэр.

Произнеся эту формальную фразу, Буш замолк. Он видел, что Хорнблауэр сейчас еще менее склонен к разговорам, чем несколько минут назад. Хорнблауэр прошел в штурманскую рубку и упал в кресло. Так и сидел он без движения, положив руки на стол. Почти сразу он услышал, как прибыл посланный Бушем отряд, услышал удивленные возгласы и даже смешок, но все мгновенно стихло, стоило матросам понять, что он сразу за дверью. Голоса перешли в хриплый шепот. Что-то упало, потом что-то поволокли по палубе. Хорнблауэр понял, что тела в каюте больше нет.

Он поднялся на ноги и твердым шагом вошел в каюту, как человек, против воли идущий на дуэль. Он не хотел этого, каюта вызывала у него отвращение, но на крохотном суденышке ему некуда было больше идти. Он должен привыкать. Пришлось отбросить жалкую мысль, что можно перебраться в твиндек за перегородку, а сюда переселить, скажем, унтер-офицеров. Это повлекло бы за собой бесконечные неудобства, а главное - бесконечные кривотолки. Он должен жить здесь, и чем больше он будет себя в этом убеждать, тем меньше ему будет этого хотеться. Он так устал, что едва держался на ногах. Он подошел к койке: в мозгу тут же возникла картина, как Гримс стоит на коленях, просунув голову в петлю. Хорнблауэр заставил себя хладнокровно принять эту картину как дело прошлое. Сейчас - это сейчас. Он рухнул на койку в башмаках, с ножнами, не вынув из кармана мешочка с песком. Не было Гримса, чтоб помочь ему раздеться.

Дальше