Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

XVII

Так Хорнблауэр оставил "Славу". Он получил вожделенное повышение, и теперь у него было много дел: надо было подготовить "Возмездие" к плаванию и организовать небольшую, только что набранную команду. Буш иногда видел его и смог уже на трезвую голову поздравить с эполетом. Эполет на левом плече был отличительным признаком капитан-лейтенанта, одного из тех счастливцев, для кого боцманматы свистят в дудки, когда он поднимается на борт, и кто может с надеждой глядеть в будущее, ожидая назначения капитаном. Буш называл его "сэр", и даже в первый раз это не показалось ему неестественным.

За последние несколько недель Буш узнал много такого, чего не замечал за все годы своей службы. Эти годы прошли в море, среди морских опасностей, среди постоянно меняющихся ветра и погоды, больших глубин и мелей. Он служил на линейных кораблях, где на неделю в море приходилось лишь несколько минут боя, и постепенно утвердился в мысли, что главное требование к флотскому офицеру - опыт практического судовождения. Разбираться в бесчисленных деталях управления судном, не только уметь вести его под парусами, но и знать все мелкие, однако важные хитрости, касательно тросов и канатов, помп и солонины, сухой гнили и Свода Законов Военного Времени - вот и все, что нужно. Но теперь он узнал, что не менее важны и другие качества: смелая и в то же время осторожная инициатива, мужество не только телесное, но и душевное; тактичное умение заставить и начальство, и подчиненных делать, что считаешь нужным, изобретательность и сообразительность. Военный флот должен воевать, и командовать им должны воины.

И хотя осознание всего этого примирило Буша с возвышением Хорнблауэра, по иронии судьбы он немедленно погрузился с головой в мелкие дела самого низменного свойства. Он вступил в борьбу с миром насекомых: пленные испанцы за шесть дней пребывания на борту заразили судно всевозможными паразитами. Блохи, вши и клопы расплодились повсюду; на деревянном судне, набитом людьми, да к тому же в тропиках, они благоденствовали. Пришлось обрить головы и прожарить койки. В отчаянной попытке одолеть клопов заново красили древесину - и каждый раз безуспешно - через два дня клопы появлялись вновь. Даже тараканы и крысы, всегда обитавшие на судне, казалось, размножились и стали вездесущими.

По несчастному стечению обстоятельств пик его озлобления совпал с выплатой призовых денег за захваченные в Самане суда. Сто фунтов, которые надо потратить, двухдневный отпуск, предоставленный ему Когсхилом, и Хорнблауэр свободен в это же самое время. Эти два безумных дня Хорнблауэр с Бушем посвятили тому, чтобы потратить по сто фунтов на сомнительные удовольствия Кингстона. Два диких дня и две диких ночи, после которых Буш вернулся на "Славу" помятый и шатающийся, мечтая поскорее оказаться в море и прийти в себя. А когда он вернулся из первого плавания под командованием Когсхила, Хорнблауэр пришел попрощаться.

- Я отплываю завтра утром с береговым бризом, - сказал он.

- Куда, сэр?

- В Англию, - сказал Хорнблауэр.

Буш присвистнул. Некоторые в эскадре не видели Англии лет по десять.

- Я вернусь, - сказал Хорнблауэр. - Конвой в Даунс. Депеши Адмиралтейскому совету. Забрать ответ и проследовать назад. Обычный тур.

Действительно, это был обычный тур для военного шлюпа. "Возмездие" с его восемнадцатью пушками и дисциплинированной командой могло сразиться почти с любым капером, при своей скорости и маневренности оно могло охранять торговые суда лучше, чем линейный корабль или даже фрегаты, сопровождавшие более крупные конвои.

- Ваше назначение будет утверждено, сэр, - сказал Буш, кидая взгляд на Хорнблауэров эполет.

- Надеюсь, что так, - сказал Хорнблауэр.

Утвердить пожалованное главнокомандующим назначение было чистой формальностью.

- Если только они не заключат мир, - заметил Хорнблауэр.

- Это исключено, сэр, - сказал Буш.

Судя по ухмылке Хорнблауэра, он тоже не верил в возможность мира, хотя доставленные из Англии двухмесячной давности газеты и намекали туманно на какие-то намечающиеся будто бы переговоры. Пока Бонапарт, неумный, честолюбивый и неразборчивый в средствах стоит у власти, пока ни один из спорных вопросов между двумя странами не разрешен, никто из военных не поверит, что переговоры могут привести даже к перемирию, не то что к постоянному миру.

- Удачи в любом случае, сэр, - сказал Буш, и эти слова не были простой формальностью.

Они пожали руки и расстались. О чувствах Буша к Хорнблауэру говорит то, что ранним серым утром следующего дня он выкатился из койки и поднялся на палубу посмотреть, как "Возмездие", похожее под своими марселями на призрак, с лотовым на русленях обогнуло мыс, подгоняемое береговым бризом.

Буш проводил корабль взглядом: жизнь на флоте несет с собой много разлук. Сейчас нужно было воевать с клопами.

Одиннадцать недель спустя эскадра лавировала против пассата в проливе Мона. Ламберт привел ее сюда с двоякой целью, которую преследует любой адмирал - тренировать корабли и охранять важный конвой на одном из самых опасных отрезков его путешествия. Холмы Санто-Доминго были скрыты сейчас за горизонтом к западу, но столовая возвышенность Моны виднелась впереди. С такого расстояния она казалась скучной и однообразной. С правого борта видна была маленькая сестренка Моны, Монита, обнаруживающая сильное семейное сходство.

Дозорный фрегат, шедший впереди, подал сигнал.

- Вы слишком медлительны, мистер Трюскот, - заорал Буш на сигнального мичмана. С ними иначе нельзя.

- "Вижу парус на норд-осте", - прочел сигнальный мичман, держа у глаза подзорную трубу.

Это могло означать что угодно - от авангарда французской эскадры, вырвавшейся из Бреста, до торгового судна.

Сигнал пошел вниз и тут же появился новый.

- "Вижу дружественный парус на норд-осте", - прочитал Трюскот.

Тут налетевший дождевой шквал скрыл горизонт, и "Славе" пришлось немедленно спуститься под ветер. Дождь барабанил по палубе кренящегося корабля, потом ветер резко переменился, вышло солнце, шквал миновал. Буш занялся тем, чтобы вернуть "Славу" на ее место, ровно в двух кабельтовых за кормой идущего впереди судна. Все три корабля составляли кильватерную колонну, "Слава" - последняя, флагман - первый. Теперь парус был уже виден на горизонте. В подзорную трубу Буш сразу различил, что это военный шлюп. Он подумал было, уж не "Возмездие" ли так быстро обернулось, но со второго взгляда стало ясно, что это не оно. Трюскот прочел номер и посмотрел в списке.

- "Клара", военный шлюп, капитан Форд, - объявил он.

Буш знал, что "Клара" отплыла в Англию с депешами за три недели до "Возмездия".

- "Клара" флагу", - продолжал Трюскот, - "Имею депеши".

Она быстро приближалась.

По фалам флагмана побежали цепочки черных шаров которые наверху превратились во флажки.

- "Всем кораблям", - читал Трюскот с заметным волнением в голосе. Это означало, что сейчас "Слава" получит приказ. - "Лечь в дрейф".

- Грот-марса-брасы! - закричал Буш. - Мистер Эббот! Мое почтение капитану, и эскадра ложится в дрейф.

Эскадра привелась к ветру и мягко покачивалась на волнах. Буш наблюдал, как шлюпка с "Клары", приплясывая, двинулась к флагману.

- Пусть команда остается у брасов, мистер Буш, - сказал капитан Когсхил. - Я думаю, мы двинемся, как только вручат депеши.

Но Когсхил ошибся. Буш видел в подзорную трубу, как офицер с "Клары" поднялся на борт флагмана, но минуты шли за минутами, а флагман так и лежал в дрейфе, эскадра все так же покачивалась на волнах. Вот по фалам флагмана вновь побежали цепочки черных шаров.

- "Всем кораблям", - прочел Трюскот. - "Капитанам явиться на борт флагмана".

- Гичку к спуску! - заорал Буш.

Новость, из-за которой адмирал пожелал немедленно лично увидеться с капитанами должна быть важной или, по меньшей мере, необычной. Может, французский флот прорвал блокаду, может, Северный Союз опять показал норов. Может, возобновилась болезнь короля. Это может быть что угодно, ясно только, что это не пустяк. Ламберт не стал бы без причины терять драгоценное время, позволяя всей эскадре дрейфовать к подветренному берегу. Наконец ветер донес пронзительный свист дудок на флагмане. Буш поспешил поднести к глазу подзорную трубу.

- Один спускается, - сказал он.

Гички одна за другой отошли от флагмана, и теперь оба лейтенанта видели приближающуюся к ним шлюпку и своего капитана на корме. Бакленд пошел встретить его. Когсхил коснулся треуголки, вид у него был ошарашенный.

- Мир, - сказал он.

Ветер донес до них крики "ура" с флагмана - видимо, там новость объявили команде, и только эти крики и придавали хоть какую-то реальность словам капитана.

- Мир, сэр? - переспросил Бакленд.

- Да, мир. Предварительные условия подписаны. В следующем месяце послы встретятся в Париже и обговорят условия, но это мир. Все военные действия прекращаются - должны прекратиться во всех частях света сразу по прибытии новостей.

- Мир! - повторил Буш.

Девять лет планету сотрясала война, суда горели и люди истекали кровью от Манилы до Панамы, на востоке и на западе. Бушу трудно было поверить, что теперь он будет жить в мире, где люди не палят друг по другу из пушек. Следующие слова Когсхила продолжили его последнюю мысль.

- Государственные корабли Французской, Батавской и Итальянской Республик надлежит приветствовать салютом, как иностранные военные суда.

Бакленд присвистнул. Значит, Англия признала революционные республики, с которыми так долго сражалась. Еще вчера произнести слово "республика" было чуть ли не изменой. Теперь капитан мимоходом употребил его в официальном сообщении.

- А что будет с нами, сэр? - спросил Бакленд.

- Это мы узнаем со временем, - ответил Когсхил. - Но флот будет сокращен до размеров мирного времени. Это значит, что девять кораблей из десяти спишут команду.

- О, Господи, - сказал Бакленд.

На корабле впереди них кричали "ура!"

- Общий сбор, - сказал Когсхил. - Надо сообщить новость.

Матросы "Славы" обрадовались, услышав новость. Они так же неудержимо кричали "ура!", как матросы двух других кораблей. Для них это означало близкий конец жестокой дисциплины и невероятных тягот. Свобода, возвращение домой. Буш глядел вниз на море восторженных лиц и размышлял, что же означает эта новость для него. Свободу, может быть; но она означала жизнь на половинное лейтенантское жалованье. Вот этого он никогда прежде не испытывал: в ранней юности поступив на флот мичманом (мирный флот он почти не помнил), Буш за девять лет войны лишь дважды был в коротком отпуске. Он был не слишком уверен, что его привлекают новые перспективы, открывающиеся в будущем. Он глянул в сторону флагмана и заорал на сигнального мичмана.

- Мистер Трюскот! Вы что, сигналов не видите?! Занимайтесь своим делом, не то вам худо будет, мир там или не мир.

Несчастный Трюскот поднес трубу к глазам.

- "Всем кораблям", - прочел он. - "Построиться в кильватерную колонну на левом галсе".

Буш взглядом спросил у капитана разрешения приступать.

- Команду к брасам! - закричал Буш. - Обрасопить грот-марсель! Живей, живей, лентяи! Мистер Коп, где ваши глаза? Еще разок нажать на грота-брасы с наветренной стороны! Господи! Помалу! Стой!

- "Всем кораблям", - читал Трюскот в подзорную трубу. "Слава" набирала скорость и пристраивалась в кильватер идущего впереди судна. - "Последовательно поворачиваться оверштаг".

- К повороту! - закричал Буш.

Он следил, как движется идущее впереди судно. У него оставалось еще время - прикрикнуть на вахтенных, недостаточно быстро встававших на свои места.

- Лентяи неповоротливые! Кое-кто из вас скоро попляшет на решетчатом люке!

Идущее впереди судно закончило поворот, и "Слава" приближалась к его белому следу.

- К повороту! - кричал Буш. - Шкоты передних парусов! Руль под ветер!

"Слава" тяжеловесно развернулась и легла на правый галс.

- "Курс зюйд-вест-тень-вест", - прочел Трюскот следующий сигнал.

Зюйд-вест-тень-вест. Адмирал взял курс на Порт-Ройал. Буш мог догадаться, что это первый шаг к сокращению флота. Солнце было теплое и приятное. "Слава" шла на фордевинд по синему-синему Карибскому морю. Она идет хорошо, можно пока не заполаскивать крюйсель. Это - хорошая жизнь. Буш не мог заставить себя поверить, что скоро она кончится. Он попытался представить себе зимний день в Англии, зимний день, когда нечего делать. Нет корабля, чтоб его вести. Половинное жалование. Сестры Буша получают половину его жалования, значит, ему не на что будет жить, не только нечего делать. Холодный зимний день. Нет, он просто не мог себе этого представить, и бросил даже пытаться.

Дальше