Содержание
«Военная Литература»
Проза войны
Проза войны
11. Бой часов

Нередко время бывает дороже хлеба и патронов. Только не искушенный в солдатской службе новобранец станет раздумывать, мешкать, терять драгоценные минуты в ожидании часа отдыха. Бывалый же фронтовик умеет в мгновенно по команде уснуть, и вступить в бой, едва проснувшись. На коротком привале во время марша он, не мешкая, почистит оружие, пришьет пуговицу, подкрепится сухарем с консервами, зная, что судьба впереди неведома и в любой миг может последовать новый приказ. Умение беречь минуты полезно всякому, кто не склонен бесцельно растрачивать дни своей жизни, а солдату необходимо так же, как и умение метко стрелять.

Когда после овладения Ритценом командир полка приказал экипажу "Рыжего" ожидать прибытия начальника штаба бронетанковых войск армии, танкисты вместе с разведчиками Черноусова тут же обжили кирпичный особнячок на центральной площади.

Первый этаж оборудовали под баню и прачечную, а второй - под комнату отдыха, в большом полупустом зале.

В окна, давно лишенные стекол, а кое-где и рам, выбитых взрывной волной, врывались солнечное тепло и торопливый, пульсирующий говор прифронтовой дороги. В сторону участка прорыва немецкой обороны через город шли батальоны пехоты, двигались артиллерийские дивизионы, ползли тяжелые колонны саперов и транспорты с боеприпасами. На безоблачном небе, словно на огромной голубой чаше, сверкая на солнце, вычерчивали широкие круги два патрульных истребителя.

Аромат весенней свежей зелени смешивался с острым запахом бензина и масла, а рокот автомобильных моторов - с гулом шагов и лязгом оружия. Неслись возгласы и говор, а порой, словно порыв ветра, набегали, разрастались и замирали вдали песни, песни о Катюше, которая выходила на берег; о реке, широкой и глубокой, как Висла, и о Висле, похожей на Волгу; о дымке от папиросы. Слова русские и польские сплетались так, что порой трудно было отличить, кто движется в колонне, кто поет. Солдаты, русские и поляки, заимствовали друг у друга не только махорку и патроны, не только сухари и гранаты, но и слова. Никого не удивляло, если русский спрашивал, например: "Ктура годзина?" [Который час? (польск.)] или покрикивал: "Напшуд, до дьябла!" [Вперед, черт побери! (польск.)], а поляк говорил: "бомбежка" и "картошка". Никто этому не удивлялся, ибо в совместном труде и в совместной борьбе нужен и общий язык.

Расцветали яблони и груши...

А я сподни упрасовать муше...

[а я должен выгладить штаны (польск.)]

- распевал Саакашвили и не по-грузински, и не по-русски, и не по-польски, а на языке, для всех совершенно понятном.

Он стоял у покрытой одеялом доски, положенной одним концом на подоконник, а другим на перевернутый шкаф, в набедренной повязке из клетчатого платка, похожий на шотландца, и гладил брюки большим портновским утюгом на углях. Он то и дело размахивал им по воздуху, раздувая угли, а когда снова принимался за дело, пар клубами вырывался из-под мокрой тряпки.

На клубах пара, как и на воде или на огне, можно гадать, можно узнать по ним будущее, а порой они свиваются так прихотливо, что ясно виден то танк, означающий дружбу, то лес, предсказывающий дальнюю дорогу, то лента из девичьих кос. Однако сегодня, хотя Григорий и брызгал, не жалея воды, ничего не хотело показываться. Сквозняк из окна начисто сдувал пар, и гадания не получалось. Была бы хоть Лидка, можно бы о сердечных делах поболтать. Голодный голодного всегда поймет. Но она где-то при штабе на командирской радиостанции работает. А там офицеров - что патронов в автоматном диске, и один лучше другого...

Григорий брызнул водой, пришпарил утюгом, с остервенением проехался им по штанине. И что это его вдруг так вывело из себя? То ли Черноусов, монотонно стучащий молотком, то ли Томаш, насвистывающий одну и ту же мелодию.

Черешняк сидел босиком на корточках в углу, подле висевшей на гвозде конфедератки ротмистра и отыскавшегося вещмешка. С унылой миной он пришивал пуговицу, орудуя похожей на шило иголкой и толстой, вдвое сложенной нитью в три локтя длиной. Перед тем как сделать очередной стежок, ему приходилось вытягивать правую руку до отказа, но зато была уверенность, что пришито на сей раз будет крепко.

Томаш шил и размышлял о несправедливости судьбы. Вот, например, хорошая гармонь пропала, а никуда не годные сапоги, оставленные им возле дома в тылу у врага, не пропали. Так и стояли на прежнем месте все время, пока он пробирался через линию фронта, и даже, когда пехота наступала, никто их не тронул, не говоря уж о том, что не разорвало их гранатой. А ведь пропади сапоги - что делать, боевые потери, - ему, ясно, выдали бы новые: не ходить же солдату босиком. А пусть бы и не выдали, он и сам по праву отобрал бы у первого встречного фрица, отобрал бы по праву военного времени. А как же иначе? Где это видано, чтобы на войне какой-то там фриц топал в целых сапогах, а ты голыми пятками сверкал.

Рядом на табуретке в рубашке с засученными рукавами сидел Черноусов. Зажав между колен перевернутый на спинку стул и надев на одну его ножку, словно на сапожницкую лапу, сапог, он прибивал оторванный каблук, ритмично стуча молотком. Наконец старшина снял сапог, осмотрел его и, облегченно вздохнув, протянул Томашу:

- Носи, до победы недалеко, должен выдержать.

Увы, надежде старшины закончить на этом сапожницкие упражнения не суждено было сбыться: с другой стороны один из его разведчиков, худенький, щуплый паренек, уже протягивал вперед босую ногу и подсовывал еще один сапог - аккуратный, изящный, с мягким голенищем.

- Вот черт! - Старшина поперхнулся, едва не проглотив зажатые в углу рта гвозди. - Да сколько у вас ног?

- Две, - предварительно удостоверившись, ответил разведчик и добавил, указывая на аккуратный сапожок; - Это Марусин. Я ей свой отдал пойти с Янеком погулять.

Старшина улыбнулся, но тут же грозно зашевелил усами и указал на связку уже починенных раньше сапог.

- А это что! - Расплодились, как тараканы.

- Что такое таракан? - спросил Черешняк, подтягивая короткие голенища.

- Таракан? - переспросил Саакашвили и пожал плечами. - Забыл, как это называется по-польски... Ну знаешь, черный такой, шесть ног, быстро бегает и очень вредный.

- А, знаю, - рассмеялся Томаш, - у нас в партизанском отряде такая загадка была. Это эсэсовец на лошади.

- Неправильно! - рассердился Григорий. - Зачем насекомое обижаешь? Я сейчас вспомню, по-польски это похоже на название одной пустыни... Кызыл-Кум, Кара-Кум, Кара-мух?

- Люх, - уточнил Черешняк. - Не "мух", а "люх".

Сзади, за его спиной, басовито забили часы. Томаш нахмурился, вздохнул и с досадой принялся снова пришивать пуговицу. Саакашвили и Черноусов обменялись понимающими взглядами, покосились на заряжающего и тоже вернулись к прерванным занятиям.

А часы продолжали бить размеренно и чинно, с продолжительными паузами. Затихал уже девятый удар металлического гонга, когда из-за закрытой двери донесся голос Еленя:

- Дорогу, союзники!

Все с любопытством взглянули в сторону двери. С минуту никто не показывался, потом лязгнула щеколда и в дверь просунулась нога. У Густлика, как видно, были заняты обе руки, и он пытался поддеть и открыть дверь носком сапога. Наконец он предстал в дверном проеме, потный, сияющий, с растрепанными от ветра волосами, и, опершись о косяк, остановился, чтобы дать всем возможность полюбоваться добытым трофеем.

Виноградная лоза с листьями величиной с мужскую ладонь, старательно вырезанными из дерева, вилась у него по плечам, по бокам до самого пояса. Среди веток и листьев блестел латунный диск с римскими цифрами и стрелками, а чуть выше массивные дверцы прикрывали дупло, из которого в любой миг могли выпорхнуть горластые кукушки и оповестить время. Венчала все это декоративная доска, на которой недоставало только фамильного герба бывшего владельца. Никто не вымолвил ни слова, и Елень, уверенный, что все онемели от восторга, решил сам дать необходимые пояснения.

- Музыкантов в этом Ритцене не оказалось. Я, Томчик, обшарил с полета домов, а то и больше, заглянул в десяток лавчонок, и нигде ничего. Тут мне и пришла ценная идея... Гляньте, хлопцы, на эти часы... С музыкой! С кукушками и с музыкой...

Черешняк встал, швырнул на вещмешок мундир и шило, не боясь, что спутаются нитки, однако, вместо того чтобы броситься с распростертыми объятиями к Еленю, только покачал головой и, облокотившись о подоконник, отвернулся к окну.

Елень шагнул вперед, дверь за ним захлопнулась.

- Ты что уставился, как на покойника? - набросился он на Саакашвили. - Часов, что ли, никогда не видал?

- Густлик, дорогой, - отозвался Григорий и, поставив утюг на одеяло, подошел к приятелю, - неоригинальный ты человек.

- Какой?

Прежде чем Григорий успел ответить, раздался звучный троекратный удар гонга, и в комнату со стены полилась мелодия штраусовского вальса. Продолжая сжимать в руках принесенное "чудо часовой техники", Густлик поднял голову и теперь только увидел развешанные на крюках и гвоздях часы: простые ходики, часы с боем, с органом, с колокольчиками и курантами; круглые и овальные; с римским циферблатом и с арабским. Все они тикали, размахивали маятниками, и все показывали разное время.

- Эти принес гвардии старшина Черноусов, - тоном музейного гида стал объяснять и показывать Григорий. - Эти - его разведчики, а те, что сверху, - я. Гармошку никто не нашел, и поэтому все...

Не стихла еще мелодия вальса, как из объятий Густлика, тарахтя крыльями, выскочила деревянная птица в во все горло провозгласила: "ку-ку!"

- Возьми! Бери, а то шмякну об пол! - разозлился Елень.

"Ку-ку!" - пронзительно вскрикнула вторая.

Саакашвили подхватил "гнездо" с бойкими кукушками, повесил на гвоздь и хотел остановить. Но едва он подтянул вверх гирю, как вся махина вырвалась у него из рук и бешеным галопом поскакала вперед, оглушительно тикая и кукуя на ходу.

В этот не самый подходящий момент в дверях появился человек в гражданском костюме, с красной повязкой на рукаве и постучал в притолоку.

- Обер-ефрейтор Кугель! - представился он, приложив руку к фетровой шляпе. - Заместитель коменданта города по гражданским делам.

Шлепнув ладонью по деревянному циферблату, Елень усмирил кукушек и при виде немца приосанился, приняв вид, подобающий солдату победоносной армии.

- Вползай, - разрешил он прибывшему. - Как с розами?

- Розы? - Немец сделал печальный жест, потом немного оживился. - Сирень цветет около кирпичного завода, там высоко - и вода не дошла. Немножко есть людей. Старик, ребенок, женщина.

- Заботься о них. Да смотри кабель больше не рви, а то во второй раз спуску тебе не будет. - Густлик подсунул ему кулак под нос.

- Хорошо, - поспешил согласиться Кугель. - Теперь нужно только соединять кабель, восстанавливать, ремонтировать. В ратуше уже убирают, вот-вот часы пойдут...

- С этим можешь не торопиться, - буркнул Елень.

- Я умею быть благодарным, - произнес немец. - Велел вот принести для вас подарок на память, а потом что-то скажу.

Он отступил в сторону, дал знак своим сопровождающим, и те втащили на лямках, перекинутых через плечо, как и пристало профессиональным носильщикам, большой продолговатый предмет, завернутый в скатерть.

- Что это, гроб или шкаф? - спросил Елень.

- Шкаф, - радостно осклабился бывший обер, помогая ровнее устанавливать в углу комнаты принесенный предмет. - Шкаф, а внутри...

- Шнапс, - подсказал Густлик.

- Нет. - Кугель приподнял угол скатерти и стал под ней копаться. - Чтобы время шло хорошо, - добавил он таинственно, а потом одним движением, словно открывая памятник, сбросил скатерть... с больших кабинетных часов. Весело звякнув, они стали бить так громко, будто хотели разбудить весь мир:

Это уже было слишком даже для флегматичного Еленя. Не в силах овладеть собой, он перекинул автомат со спины на грудь, подскочил вплотную к гостю и яростно прошипел:

- Катись колбасой!

- Их ферштее нихт! - наморщил брови Кугель и переспросил: - Колбаса? А сыр надо?

- Сгинь, мигом! - во весь голос заорал Густлик, занося руку, но на полпути задержал ее и замер, вытянувшись по стойке "смирно".

В комнату в черном танкистском комбинезоне вошел генерал. Усталым движением он стащил с головы шлем, открыв лоб, совсем белый по сравнению с запыленным и загорелым лицом.

Кугель и два его помощника проскользнули между штабными офицерами и автоматчиками охраны, поняв, что тут сейчас не до них.

Две-три секунды царило неловкое молчание. Черноусов ждал, что поляки сами отдадут рапорт своему командиру, но потом, когда начали мерно и чинно бить кабинетные часы, подаренные обер-ефрейтором, и он и Елень одновременно выступили вперед:

- Товарищ генерал...

- Гражданин генерал... - переплелись их голоса. Верх одержал мощный бас силезца: - Группа советских разведчиков и экипаж танка "Рыжий" находятся...

Густлик умолк, подыскивая подходящую формулировку. Воспользовавшись наступившей паузой, неожиданно вмешался Саакашвили и тихим, грустным голосом, совсем не по-уставному произнес:

- Нет больше "Рыжего"... Остались мы без брони над головой...

- Я знаю, - спокойно ответил генерал и, указывая на дым, валивший от одеяла из-под раскаленного утюга, добавил: - А сейчас останешься еще и без штанов.

Григорий схватил утюг, плеснул, водой из котелка на тлеющее одеяло.

- Потеряли мы машину. Дело было так... - начал было рассказывать Густлик, но, услышав за спиной мелодичные серебряные звуки музыкальной шкатулки, наигрывающей менуэт, сбился и умолк.

- Я знаю, - выручил его генерал. - В сложной ситуации вам встретился немецкий капитан, указавший направление отхода. Этот же капитан два часа спустя обо всем доложил нам по радио.

- Вот черт... - буркнул Елень и, скрывая удивление, подтвердил: - Так точно, гражданин генерал.

- А где командир танка?

Черноусов выступил на полшага вперед и доложил:

- Он с Марусей пошел в город искать гармонию.

- Между ними давно уже гармония...

- Гармошку Черешняка, - пояснил Густлик. - Ту, что осталась от Вихуры. Пропала она.

- Напомните сержанту Косу, что он до сих пор не представил мне рапорта.

- Какого рапорта?

- Письменного. Он знает. У нас была с ним беседа на эту тему, когда его из контрразведки доставили...

Генерал умолк, и в наступившей тишине явственно раздалось тиканье обер-ефрейторского подарка и, что совсем уж некстати, бешеный галоп густликовского "чуда техники", выстреливающего секунды со скоростью пулемета. Однако генерал, казалось, не услышал, или, вернее, не заметил этих звуков, занятый своими мыслями.

- Товарищ механик, - обратился он к старшему по званию из танкистов, и Саакашвили, отставив утюг, вытянулся по стойке "смирно". - В четырнадцать часов я ввожу в бой маневренную танковую группу с рубежа пять километров западнее Ритцена. В одиннадцать пятнадцать всему экипажу быть в сборе.

Часы с маятником, случайно заведенные Григорием, как раз показали одиннадцать, и над самой головой командира, выскакивая из резной виноградной листвы, наперебой хрипло закуковали кукушки.

Генерал удивленно взглянул на часы.

- Ерунда. Вам надо их сверить. - Он повернул голову и увидел стену, увешанную часами. - Это что еще такое? Мародерство!

Деревянная птаха прокуковала последний раз и юркнула в свое убежище. В комнате воцарилась тишина. Нарушил ее Томаш своим спокойным звучным голосом:

- Они же не золотые, и такие здоровенные, что их не утащишь. Они просто взяты в плен, гражданин генерал.

- В плен, говоришь? - задумался командир. - Возвращают время, украденное войной... Ну ладно, - махнул он рукой и напомнил: - Буду здесь в четверть двенадцатого.

Танкисты стояли еще по стойке "смирно", провожая офицеров штаба армии, когда из-за двери осторожно выглянул Кугель.

- Господин унтер-офицер, - робко обратился он к Еленю.

- Подслушиваешь?

- Нет.

- Что тебе?

- Кое-что сказать.

- О часах?

- Нет. На кирпичном заводе прячется один немец. Он бежал из концлагеря на заводе боеприпасов в Крейцбурге...

- Слушайте, что я вам скажу! - воскликнул Саакашвили, до этого задумчиво хмуривший брови.

- Подожди, - прервал его Елень и повернулся к обер-ефрейтору. - Пусть не боится. Дай ему поесть и что-нибудь из одежды. - Густлик, похлопывая Кугеля по спине, легонько вытолкал его из комнаты: ему любопытно было послушать, что хочет сказать Григорий.

- Вы слышали, генерал сказал: танковую маневренную группу. Значит, нам дадут танк.

- Горит, - показал Густлик на утюг, из-под которого снова валил густой дым.

- Пускай горит, доска толстая, - махнул рукой Григорий.

Схватив в правую руку саблю, а в левую свои недоглаженные брюки и размахивая ими, как флагом, он пустился по комнате вприсядку.

- Гамарджвеба! Победа! Звыченство! - выкрикивал он на всех известных ему языках.

- Нет, нас, наверное, возьмут как десант, - покачал головой Томаш.

Слова Черешняка подействовали на Григория как ушат холодной воды. Он остановился и умолк. Потом нехотя залил водой тлеющую доску, поставил на мокрое дерево утюг и, прыгая на одной ноге, стал натягивать брюки.

Густлик тоже было помрачнел, насупился, но его природный оптимизм скоро взял верх.

- Как прикажут, так и будет, - махнул он рукой. - Только война идет к концу, людей становится меньше, а танков все больше, так что могут и дать.

- Нужно Янека поскорее найти, - напомнил Саакашвили.

- И Марусю, - добавил Черноусов.

- А то, гляди, начнут думать, как сделать, чтобы после войны людей было больше, тогда скоро их не жди, - рассмеялся Густлик. - Где вот только их искать?

- Как это где? - не отзываясь на шутку, ответил старшина. - За городом, где зелени много. Немец говорил, что рядом с кирпичным заводом сирень цветет.

С рассвета, после того как был захвачен Ритцен и кончилось наводнение, они не теряли времени даром, и теперь перспектива возвращения на передовую не застала их врасплох. Все успели уже вздремнуть после трудов бессонной ночи, и никто не захотел оставаться в доме. На поиски Янека отправились все трое.

В центре городка трактор, сотрясаясь от натуги, стаскивал с улиц во дворы разбитые орудия, а многочисленные группы, сформированные Кугелем, сметали с тротуаров битое стекло и груды штукатурки, разбирали развалины разрушенного бомбой дома. Войска неудержимым потоком все еще катились на запад, в сторону поросших лесом холмов.

Боковые же улочки были пустынны и не носили никаких следов войны. Шаги танкистов отдавались негромким эхом. В железных скобах под воротами, в окнах и на трубах торчали шесты, палки, жерди, а на них развевались полотенца, наволочки, простыни, удостоверяя шелестом белого полотна, что захваченный город не намерен оказывать сопротивления. Кое-где в окнах мелькали порой бледные лица, торопливо отступавшие в полумрак квартир.

Друзья свернули в проулок, держа направление на трубу кирпичного завода, и неожиданно встретились с нестарым еще человеком, толкавшим перед собой детскую коляску, нагруженную пакетами, свертками и объемистым мешком фасоли. Немец сделал было движение, словно собираясь все бросить и бежать, но, поняв, видимо, что шансов у него мало, пересилил себя и продолжал идти навстречу, низко опустив голову.

Танкисты с любопытством смотрели на его зеленый свитер и серые штатские брюки, заправленные в новенькие армейские сапоги. Свитер и сапоги либо только что были выданы, либо просто украдены с военного склада.

- Мой размер, - на глаз определил Черешняк, когда встречный поравнялся с ним.

Мужчина отпустил ручку, и коляска с разгона прокатилась еще несколько метров. Вытянувшись по стойке "смирно", немец медленно поднял руки. Теперь только друзья заметили, что вместо правой руки от локтя у него кожаный протез на металлических шинах.

- Если брать, так бери, - буркнул Елень.

- Нет, - решил Черешняк, - дохожу в старых.

Не оглядываясь больше на инвалида, они пошли дальше.

- Интересно, скольких он расстрелял, прежде чем потерял руку? - спросил Григорий и, не ожидая ответа, сам тут же добавил: - А может, и не расстреливал...

Мостовая кончилась, и вдоль рва мимо большого сада они вышли на окраину города. Дальше тянулся пустырь, поросший редким кустарником и сначала полого, а потом все круче поднимавшийся вверх. На склоне рыжели заросшие бурьяном печи, серела крыша сушилки и торчала труба, изгрызенная снарядами.

Приятели остановились среди яблонь, покрытых лопнувшими бледно-розовыми почками, готовыми вот-вот совсем распуститься. Густлик, выступив на шаг вперед, стал осматривать в бинокль местность и сразу же на фойе рыжеватой поляны заметил овчарку.

- Старшина правильно говорил, - произнес он, обращаясь к друзьям. - Шарик здесь, - значит, и хозяева недалеко.

Положив руки на автомат, он широким шагом двинулся вверх по склону. За ним, в нескольких шагах по обе стороны, следовали Григорий и Томаш. Один просматривал местность справа, другой - слева, прикрывая ведущего, - эта привычка сохранится еще долго после войны. Когда-нибудь в будущем сын или дочь обратят на это их внимание, а они улыбнутся смущенно и обратят все в шутку, ибо фронтовые привычки становятся смешными в мирное время.

В апреле 1945 года шла еще война, но здесь, на окраине Ритцена, было тихо и спокойно. Звуки боя долетали сюда приглушенные расстоянием, а движение на шоссе отсюда слышалось, как шум далекой реки.

- Пан плютоновый, - проговорил Черешняк после некоторого раздумья.

- Я же разрешил называть меня по имени, - обернулся Елень.

- У меня такой вопрос, что лучше по званию.

- Ну, что тебе?

- Если бы мы не так спешили вперед, меньше бы людей погибло, а?

- Неправильно, - горячо возразил Саакашвили. - Если фрица не гнать, то он через километр зароется в окопы, нашвыряет мин, и опять его выкуривай... Надо гнать, пока не опомнится.

- Это одно, - поддержал его Елень. - А другое дело - в лагерях и тюрьмах томятся люди. Что ни час, то смерть новые тысячи косит. - Он задумался на минуту и вспомнил: - Кугель говорил, что здесь на заводе какой-то узник прячется, бежавший из лагеря...

Они подошли к Шарику, который давно уже поглядывал в их сторону, махал хвостом, но с места не трогался.

- Где Янек? Где Маруся? - спросил Григорий.

Пес заскулил и ткнул носом в палку: ведено, мол, караулить, так что с места сойти не может.

- Ну, я это возьму. - Густлик поднял палку. - Теперь пошли?

Опустив к земле нос, ловя четкий запах следа, собака двинулась в сторону трубы и печей, полускрытых неровностью местности.

- Давайте покричим, - предложил Томаш, набирая в легкие воздух.

- Молчи, - остановил его Густлик и добавил с лукавой миной: - Застигнем их врасплох.

Все трое рассмеялись и пригнулись пониже, чтобы Янек не заметил их раньше времени. Бежавший впереди Шарик вдруг остановился и застыл с поднятой передней лапой, словно делал стойку на зверя. Он не издал ни единого звука, только ощетинил на загривке шерсть и яростно оскалил клыки.

Выражение озорного веселья вмиг слетело с лиц танкистов. Пригнувшись к земле, они взвели затворы автоматов. Потом, скрываясь за кустами, осторожно двинулись вперед, пока перед ними не открылся вид на основание трубы и лечь для обжига кирпича.

Там стоял здоровенный детина в сапогах и черных брюках галифе. Сжимая в руке пистолет, он выглядывал из пролома в стене печи и поминутно бросал нетерпеливые взгляды на часы.

Григорий и Томаш вопросительно взглянули на Густлика. Елень прижал палец к губам, а потом широким взмахом руки показал, чтобы они обходили печь с тыла. Сердце у него сжалось в предчувствии беды. "Черт его знает, сколько там в развалинах сидит таких вот с пистолетами".

Затем он вместе с Шариком отступил немного назад и пополз к заводу через заросли сирени.

Со стороны города, с ратуши, донесся глухой, низкий бой часов, пробивших половину одиннадцатого и возвещавших уцелевшим жителям о том, что начался отсчет нового времени.

12. Расставание

Еще тогда, на рассвете, когда она прикрыла ему глаза своими маленькими ладошками, от которых так сладко пахло йодом и свежестью, уже тогда вместе с радостью от встречи он ощутил где-то в глубине души смутную грусть. Он подавил это чувство, забыл о нем, прижав к себе девушку, стройную и гибкую, как лесная лань. Не вспоминал он об этом чувстве и потом, занявшись туалетом, чисткой оружия и обмундирования, но сейчас эта льдинка печали возникла вновь и никак не хотела таять.

Обнявшись, они шли по склону холма, среди кустов, покрытых яркой весенней зеленью. Город, отступая вниз, издали казался привлекательнее, спрятав серые стены домов среди бледно-розовых ветвей садов и прикрывшись красными шапками черепичных крыш. Янек подумал, что где-то там между домами цветут розы обер-ефрейтора Кугеля, и порадовался, что они уцелели; благодаря своевременно принятым мерам напор воды был ослаблен, и это спасло от затопления более удаленные от канала улицы.

Маруся, словно почувствовав, что он думает не о ней, заглянула ему в глаза и остановилась. Янек прижал ее крепче, поцеловал. Губы у нее были словно весенний дождь - ароматные и свежие. Шарик, шнырявший впереди в кустах, тут же вернулся, тявкнул и прыгнул, коснувшись их передними лапами. Высунув кончик розового языка, он протягивал морду то к ней, то к нему: тоже, наверное, хотел поцеловаться.

- Не мешай, Шарик, - попросила Маруся.

Янек поднял с земли палку, сделал вид, что поплевал на нее, и забросил подальше в кусты. Овчарка бросилась за ней, схватила и хотела нести обратно, но ее приковала к месту резкая команда:

- Стеречь!

Шарик присел возле палки, недовольно заскулил, но прижал уши - приказ есть приказ.

Огонек рассмеялась:

- Вот как приказы выполняет.

- Как и мы, - ответил Кос. - Налево, направо, прямо, шагом марш, стой... - невесело закончил он.

Встречались они в последнее время часто: армия, в которую входили разведчики Черноусова, действовала по соседству, примыкая флангом к польской армии. В уставах ничего не говорится о подразделениях, связанных особой дружбой, но на практике командующие фронтами охотно выделяют на соседние участки войска, которым уже приходилось сражаться плечом к плечу, а командующие армиями выделяют на стыки дивизии, имеющие опыт взаимодействия. Знают друг друга члены их штабов, командиры полков, а если есть дружба - легче побеждать и реже поражения.

В этом и таилась причина частых встреч под Варшавой, под Гдыней и в Гданьске, на восточном и западном берегах Одера. Когда армии действовали по соседству, тогда и удавалось встречаться сержанту Косу с Огоньком, хотя, правда, не надолго - на день, на час, на несколько минут. Отсюда и этот холодок грусти при каждой встрече. Того и жди, последует приказ - одному вперед, а другому оставаться на месте.

- Давай сегодня же и напишем, - проговорил Янек, продолжая, видимо, давно начатый разговор. - Сразу как вернемся. Я своему командующему армией, а ты своему.

- Тебе-то проще: попросил разрешение на свадьбу, и все, - ответила она грустно. - А мне надо писать рапорт не только о переводе в другую часть, не только о сиене формы, но и о смене родины.

- Нет, зачем, - возразил он. - Теперь все будет не так, как до войны. Граница теперь не стена, а мост. Ведь и я никогда не забуду ни последних лет, ни Ефима Семеновича, ни избы из кедрачей в Приморье. Будет теперь у нас у каждого по две родины...

- Придется разлучиться со старшиной Черноусовым, а ведь он стал для меня вторым отцом, - продолжала она, не обращая внимания на слова Янека. - На берегах Волги, на выжженных полях, остались женщины и тысячи искалеченных пулями и осколками. Какие бы слова я ни писала в рапорте, они будут значить, что я не хочу вернуться к этим людям.

- Нигде после этой войны, а в Польше особенно, не будет недостатка в людях, которым понадобятся твои добрые руки, твоя помощь, - тихо ответил Янек. - В том, что ты говоришь, конечно, много правды, все верно, но только я не могу теперь представить себе жизни без тебя.

- И я без тебя, - прошептала она.

- Значит, надо писать. Сегодня же.

С минуту они стояли молча. Война приучила их к проблемам, хотя и решаемым ценой жизни или смерти, но однозначным: там враг, здесь друг; там позор, здесь слава; там фашизм, здесь свобода. Логика войны не оставляла места для сомнений, а частности разрешал приказ.

Теперь же им обоим предстояло решать вопрос, касавшийся не столько последних дней войны, сколько грядущих дней мира. А приказ надо было отдать собственному сердцу.

- Улыбнись, - попросила девушка.

Голос и взгляд ее, словно ветерок, согнал тучу с его лица. Он тряхнул головой и, схватив Марусю за руку, потащил за собой по травянистому склону в сторону кирпичного завода. Они бежали, весело смеясь. Огонек слегка прихрамывала: чужой сапог был ей все-таки немного великоват.

Завод встретил их могильной тишиной. Громада изгрызенной снарядами трубы; длинная, заросшая бурьяном печь с зияющим проломом в стене; брошенные тачки и ржавый котел... Оба невольно притихли.

Янек обнял девушку, долго и нежно целовал ее лоб, щеки, губы. Потом она, тыча пальчиком то в себя, то в него - как это делают дети, играя в считалочку, - продекламировала по слогам:

- Я те-бя лю-блю. А ты?

В заброшенной печи раздался какой-то звук. Янек мгновенно обернулся и схватился за рукоятку маузера. По мелкому, как пыль, песку скатывались комочки жженой глины. Янек пожал плечами, сделал шаг вперед и через пролом вытащил из печи серый кирпич:

- Необожженные, пересыхают и лопаются.

- Пойдем обратно. Нам же надо еще сегодня написать рапорта.

- Успеем. Подожди тут минутку. - На обрыве за печью он заметил распустившуюся сирень.

Маруся присела на опрокинутые тачки, сняла с нога взятый напрокат сапог и, старательно вытряхнув из него камешки, стала перематывать портянку.

И вдруг она услышала сзади шорох; хотела обернуться, но не успела: кто-то громадный и сильный одной рукой схватил ее за горло, другой - натренированным движением воткнул в раскрытый в крике рот кляп и, выкрутив за спину руки, потащил за собой. С минуту она еще видела снятый с ноги сапог, валявшийся возле тачки на утрамбованной глине, поросшей кое-где кустиками свежей травки, а потом на голову ей набросили пропахшую потом куртку из грубого солдатского сукна.

Карабкаясь по крутому обрыву сзади печи и насвистывая песенку, Янек выбирал в кустах сирени самые распустившиеся ветки, лиловые и белые, складывая их в букет. Взглянув вниз и не увидев на опрокинутых тачках Маруси, он не удивился, решив, что ей, наверное, вздумалось поиграть в прятки.

Подпрыгивая и пригибая высокие кусты, он сломал еще несколько веток, обвязал букет вынутым из кармана обрывком провода и побежал вниз, прыгая через камни. При этом он весело распевал:

- Это я, это я, выйди, милая моя...

Возле тачек он остановился и внезапно умолк, увидев брошенный сапог. Переложив цветы в левую руку, он хотел было расстегнуть кобуру, но в тот же миг в спину ему уперся ствол и кто-то сзади выхватил из кобуры его маузер.

- Молчать. Кругом, - шепотом проговорил нападавший и, крепко ухватив его за плечо, заставил выполнить приказ.

Повернувшись, Кос остолбенел: в проломе печи стояла Маруся с кляпом во рту и скрученными руками, а рослый эсэсовский офицер упирался штыком ей в шею - кожа слегка вдавливалась под острием.

- Ваша девушка... Смерть или жизнь. - Тот второй, что направлял на него пистолет с расстояния двух шагов, медленно подбирал слова. - Труп или живой, - пытался объяснить он на ломаном русском языке, жестами показывая, что хочет переодеться.

Янек утвердительно кивнул головой, а тот, растопырив пальцы руки, продолжал объяснять:

- Пять костюмов... гражданских, не военных. У тебя десять минут. - Он снова показал на пальцах, что речь идет о пяти костюмах и десяти минутах. - Или... - Эсэсовец, стоявший возле Маруси, отвел штык и изобразил выпад. - Ясно?

Кос вторично кивнул и по разрешающему жесту немца бросился бежать в ту сторону, где к склону ближе всего подступали дома городка.

Он бежал. Голова, ноги, руки, все тело были будто налиты страхом. Кусты, трава и приближавшиеся дома виделись ему сквозь липкую серую мглу, пронизанную блеском штыка, приставленного к Марусиной шее.

Янек не заметил и даже потом, значительно позже, не мог вспомнить, в какой дом он забежал, из какого шкафа не то сундука вынул пять мужских костюмов. Опомнился он только на обратном пути, споткнувшись о труп солдата, которого догнала на окраине города какая-то шальная очередь. Убитый лежал навзничь, распластав руки, а рядом валялись в траве выпавшие из сумки яйцеобразные гранаты в крокодиловых оболочках. Кос машинально отметил, что взрыватели в них вставлены, и тут же вспомнил, что каждая из них дает свыше ста осколков с радиусом убойной силы в пятьдесят метров.

Задержавшись всего на долю секунды, он продолжал бежать дальше. Подъем становился все круче, затрудняя бег. По лицу текли крупные капли пота, заливали глаза, мешали смотреть. Груда одежды, переброшенная через левую руку, становилась все тяжелее. Основания трубы не было еще видно за скатом, когда он, боясь опоздать, стал кричать:

- Алло! Алло! - Он жадно хватал воздух и, когда был уже совсем близко, спросил: - Кому отдать костюмы?

- Мне, - ответил эсэсовец в рубашке и черных брюках галифе, выходя ему навстречу с автоматом в руках. - Ты говоришь по-немецки? - заметил он с удовольствием и протянул руку, чтобы забрать одежду.

Кос отступил на шаг назад.

- Где девушка?

Со стороны города звучным одиночным ударом отозвались часы, возвещая половину какого-то часа. Немец секунду прислушивался, не ударят ли еще раз, а потом поднял дуло автомата и, переменив тон, гаркнул:

- Твоя девушка, ты, идиот... - Он схватил левой рукой пиджаки и брюки, а выражение его лица не сулило ничего доброго.

Поняв, что рассчитывать на эсэсовское слово не приходится, Янек одним движением швырнул одежду на ствол автомата. Приглушенная очередь разорвала воздух. Кос вырвал чеку из зажатой в руке гранаты, схватил немца за горло и подсунул ему под самый нос рубчатый корпус.

- Моя девушка или...

Немец высвободил уже автомат из-под одежды, но при виде гранаты опустил оружие.

В этот момент внутри печи рухнул штабель кирпичей, сквозь отверстие в стене вырвался клуб рыжей пыли и раздались испуганные крики. Словно из катапульты, оттуда выскочили два эсэсовца, сделал сальто в воздухе третий, свалился на землю четвертый - их гнал Шарик.

Вдруг из темного жерла печи вышли Густлик и Томаш, засучивая рукава и оглядывая кулаки.

- Четверо были внутри, а этот пятый, - пересчитал Елень. - Ты зачем им одежду нес?

- Они грозились убить Марусю. - Кос показал глазами на Григория, выводившего под руку девушку из кирпичной печи, и, виновато улыбнувшись, добавил: - Постойте, а то я держу в руке гранату без чеки, у меня уже пальцы одеревенели.

Янек подбежал к трубе, в отверстие, пробитое снарядом в метре от земли, швырнул стальное яйцо и отпрыгнул в сторону.

Раздался приглушенный взрыв, в воздухе просвистело несколько осколков, наружу вырвался клуб сажи, и вдруг откуда-то снизу донесся стон, а потом слабый призыв:

- Люди! Помогите!

- Черт, - встревоженно выругался Густлик и первым бросился в траншею, ведущую под трубу.

- Томаш, посторожи этих живодеров, - сказал Янек.

Схватив автомат, он бросился за Еленем.

- Огонек, что с тобой? - допытывался Григорий, глядя на побледневшее лицо девушки.

- Милая ты моя! - испуганно воскликнул Томаш.

- Ранили. В последний момент ткнул меня штыком. - Маруся кончиками пальцев коснулась липкого пятна, проступившего на левом рукаве гимнастерки. - Ну ничего, это легко, до свадьбы заживет.

Тем временем Густлик на руках вынес из-под трубы очень исхудавшего человека с бритой головой. Нетрудно было догадаться, что это тот пленный, о котором упоминал Кугель. В окровавленной на груди рубашке, в изорванных штанах, из которых торчали тонкие, как палки, ноги в едва державшихся деревянных башмаках, беглец выглядел ужасно. Только темные, прищуренные от света глаза на его мертвенно бледном лице свидетельствовали, что он еще жив.

- Огонек, бинты! - закричал Янек, не зная еще, что девушка тоже ранена. - Черт побери, осколком от моей гранаты...

Шарик шел рядом. Немец с ужасом следил за каждым движением пса и пытался защититься от него бессильно свисавшей рукой.

Кузов санитарной машины, медленно пробиравшейся в гору навстречу движению по главной улице Ритцена, был забит до отказа. Раненые лежали на носилках, подвешенных друг над другом по три с каждой стороны. Сзади у дверцы, одна половина которой была оторвана снарядом, сидел со спущенными ногами Юзек Шавелло и перебранивался с Константином, лежавшим на нижних нарах и тянувшим махорку из огромной козьей ножки.

В боковой улочке Константин заметил группу танкистов, он разогнал рукой густое облако махорочного дыма, разглядел Томаша и Марусю, а за ними пленных, которые несли еще кого-то на плащ-палатке.

- Стой, стой! - закричал он и, схватив с пола палку, служившую ему костылем, забарабанил по кабине.

В прямоугольнике окошка, давно уже лишенного стекла, показалось лицо перепуганного фельдшера.

- Налет? - Резкая морщина пролегла у него между бровями.

- Нет, раненого еще возьмем, - объяснил сержант и добавил, обращаясь к брату: - Подвинься, освободи место.

Заметив, что санитарная машина притормозила, танкисты ускорили шаг. Кос подбежал к машине и, приветственно махнув рукой Шавелло, заглянул в кабину.

- Гражданин хорунжий, сержант Ян Кос, разрешите обратиться?

- Станислав Зубрык, - протягивая руку через открытое окно, совсем по-граждански представился тот. - Из Минска-Мазовецкого.

- Возьмите двоих раненых.

- Разве это можно? Меня, брат, три недели как призвали, я фельдшер, но сам еще не знаю, что можно, а чего нельзя. А тут еще стреляют со всех сторон...

- Что мы, на потолок их положим? - пробурчал шофер.

- Что вы! - возмутился сержант Шавелло. - Мы сейчас подвинемся, места всем хватит. - Он сполз на пол и охнул от боли. - Пуля-дура ногу зацепила.

Густлик и Томаш осторожно сняли раненого с плащ-палатки и под угрюмыми взглядами эсэсовцев уложили его на освободившиеся носилки.

- Ну и худющий! - поразился Шавелло. - Ротный повар у вас наверняка сволочь, - вступил он в беседу с новичком.

- Он не понимает, - пояснил Кос. - Немец.

- Выматывайтесь с ним. Холера! Своим места не хватает, - разозлился шофер и, выпрыгнув из кабины, подошел с автоматом в руках.

- Спокойно. - Кос положил руку на кобуру. - Хорунжий разрешил.

- Конечно, если поместится, - заглянув в кузов через окошечко, сказал фельдшер.

- Что же это такое, чтобы я немцу место уступал? - скорее удивился, чем разгневался сержант.

- Пан Шавелло, - вмешался Томаш, - этого немца гестапо в лагерь загнало. Он честный человек.

- Ребята, я не поеду, останусь с вами, - просила Маруся тихим голосом. - Зачем в госпиталь?

- Черт его знает, что это был за штык, - убеждал ее Янек. - Там тебе сделают укол, продезинфицируют... А заодно последи, чтобы и немца подлечили как следует.

Она сама понимала, что Кос прав, и кивнула головой в знак согласия, но тут же упрямо добавила:

- Забирай свое кольцо, раз ты такой!

- Ну и заберу, - улыбнулся Кос, помогая ей залезть в машину. - Только возвращайся за ним поскорей.

Шарик, предчувствуя разлуку, громко заскулил и, опершись лапами о машину, норовил лизнуть девушку, гладившую его по голове.

- С тобой я ничего не боюсь, а одна...

- Вот видишь. - Янек погладил ее по лицу. - В госпитале напиши рапорт и пришли.

- Разве же ты одна, голубка? Мы ведь с тобой, - басовито успокаивал ее Константин.

Томаш извлекал из своих необъятных карманов какие-то консервы и совал их в руки старику.

- Пан Шавелло, присмотрите там за ней, не оставляйте ее одну.

Мотор заурчал, шофер со скрежетом включил скорость.

- Где вас искать? - крикнула Маруся.

- В Берлине! - прокричал в ответ Кос, надевая колечко на мизинец.

Они весело махали руками вслед отъезжающей машине, пока она не скрылась в глубине улицы, запруженной войсками. Но потом лица их сразу погрустнели.

- Как под Студзянками, - проговорил Янек.

- Ну и что, - пытался утешить его Григорий. - И тогда месяца не прошло, как снова встретились.

- В госпитале...

- Тьфу, типун тебе на язык, - разозлился Густлик. - А вообще-то с бабами одни только хлопоты, это факт. Я спешить не буду - женюсь, когда поседею.

- Товарищ, - Саакашвили задержал красноармейца, ведущего группу пленных, - возьми наших.

- Своих хватает, - покачал головой тот.

- Твои - мелкота, клячи переодетые, мобилизованные, - оживился Елень, - а наши, сам посмотри, что ни гусь - важнее самого Гитлера. За таких можешь медаль получить.

- Дашь закурить - возьму, - согласился конвойный.

Томаш загнал пленных, взятых на кирпичном заводе, в колонну, медленно двигавшуюся в сторону Одера, с минуту шел рядом и, убедившись, что никто на него не смотрит, хватил каблуком эсэсовца, грозившего штыком Марусе.

- Чтобы другой раз с девушками не воевал, - бросил он на прощание захромавшему.

На это ушло несколько минут, и ему пришлось потом догонять свой экипаж, пробираясь между нескончаемыми колоннами. Догнал он их уже у входа в кирпичный дом на треугольной площади в центре Ритцена. Тут уже их ждал Черноусов со своими разведчиками.

- Где Огонек? - спросил он встревоженно.

- Ранена в руку, - ответил Кос.

- Не уберегли, значит, - проговорил старшина с упреком. - А она у нас в отряде все равно что дочка.

- В засаду попали, - пытался оправдаться Янек, но, видя, что второпях здесь, на улице, никого ничем не убедить, добавил: - Через полчаса будет в госпитале, а через несколько дней вернется.

- Из нашей армии части идут, пора прощаться.

Черноусов хотел на прощание обняться, но его остановил Томаш.

- Там наверху никого нет?

- Все здесь.

- А вещи?

- Боишься, кто-нибудь часы заберет? - вмешался Густлик.

- Нет, вещмешок там остался. - Обеспокоенный Черешняк торопливо пожал руку Черноусову и бегом бросился в дом.

- Где теперь встретимся? - проговорил старшина.

- Давай в Берлине, - предложил Янек. - С Марусей тоже так договорились.

- Давай. В самом центре, откуда Гитлер командует.

13. Глубокая разведка

- Разведчики, становись! Смирно!

Без спешки и суеты отряд молниеносно построился в колонну по четыре. В ней не нашлось бы двух гимнастерок одинакового цвета, одинаково выгоревших на солнце, двух пилоток, одинаково надвинутых на лоб, двух похожих лиц, и тем не менее с первого взгляда можно было понять, что этот отряд, связанный невидимыми нитями, крепче, чем любая семья.

- Шагом марш! - подал команду старшина Черноусов.

Танкисты с минуту наблюдали, как колонна, отпечатав три шага, мерно заколыхалась в марше и влилась в человеческий поток, текущий по шоссе, а потом поднялись по лестнице на второй этаж. Саакашвили, заметив, что у Коса грустное лицо, взял его под руку:

- Ты же не нарочно с гранатой. А что Маруся в госпитале, оно и лучше. На фронт вернется, а фронта и нет.

- Как это нет? - удивился Густлик.

- А так. Заседают за столом все союзники вместе. Фронта нет, никто никого не убивает.

С улицы донесся низкий рокот дизельного мотора и характерный лязг гусениц. Саакашвили оглянулся, собираясь было вернуться и посмотреть, что там, но в этот момент Шарик вдруг рявкнул и прыгнул вперед, распахнув дверь передними лапами. Подгоняемый любопытством, Кос перемахнул две оставшиеся ступеньки и остановился в дверях как вкопанный. Григорий и Густлик налетели на него, застыли на месте и с удивлением наблюдали, как по полу перекатывается сплетенный клубок рук и ног. Шарик приготовился прыгнуть.

- Стоять, - приказал ему Янек и тут же скомандовал друзьям: - Хватай обоих!

Они бросились вперед, растащили борющихся. Густлик схватил Томаша и зажал его двойным нельсоном, а Кос и Саакашвили удерживали незнакомого солдата. Стройный, в ладно пригнанном комбинезоне, он не вырывался, только тяжело дышал и облизывал языком рассеченную губу.

- В чем дело? - спросил Янек Томаша.

- Консервы хотел украсть.

Незнакомец пожал плечами.

- Могу вам своих добавить, если вам есть нечего, - произнес он высоким звучным голосом. - Пустите, я же не убегу. - Он повернулся к Косу. - И собаку придержите, а то бросится. Я хотел часы подвести, они спешат на шесть часов. - Он указал на висевшие посреди стены часы с кукушкой, которые все еще тикали со скоростью экспресса.

Густлик отпустил Черешняка. Тот, хромая, подошел к стене, открыл дверцы и вытащил из гудящего ящика спрятанную там жестянку с консервами.

- Ишь ты, как раз эти понадобилось ему подводить. Мало тут других, - ворчал он, потирая руку.

Саакашвили и Кос тоже отпустили своего пленника.

- Хотелось бы узнать, - вызывающе спросил Янек, - кому какое дело до наших часов?

- Я все-таки не чужой, - ответил тот.

Он поднял с пола фуражку с целлулоидовыми очками над козырьком, надел ее набекрень. Потом, массируя кисть и помахивая затекшей рукой, пояснил:

- Нам приказано взаимодействовать.

Он встал по стойке "смирно", щелкнул каблуками и протянул, для пожатия руку. И когда, после секундного раздумья, Кос подал ему свою, представился:

- Подхорунжий Даниель Лажевский.

- Сержант Ян Кос.

"Ку-ку", - подтвердила деревянная кукушка на стене.

- А если короче, то меня зовут просто Магнето.

- А меня - просто Янек. Откуда тебе известно о взаимодействии?

- Старик хочет до подхода главных сил захватить мост на канале.

Часы, спешившие на шесть часов и пятнадцать минут, пробили пять, и с последним ударом, как всегда пунктуальный, в комнату вошел генерал. А за ним, в черном танкистском комбинезоне, коренастый офицер, смуглолицый, с бравым чубом, отливающим синевой, как вороново крыло.

- Вижу, с командиром мотоциклистов вы уже познакомились.

- Так точно, и даже близко, - ответил подхорунжий, искоса взглянув на Томаша.

- А это поручник Козуб, командир передового отряда.

Кос инстинктивно сделал полшага навстречу, чуть поднял правую руку, чтобы поздороваться, но чернявый, слегка прищурив карие глаза, внимательно осматривал экипаж "Рыжего".

- Гражданин генерал, - начал Кос, - в Крейцбурге...

- Тебе уж успели сказать? - с деланной ворчливостью спросил генерал. - Не в самом городе, а южнее - бетонный мост. - На гладильной доске он расстелил карту, придавил один ее угол остывшим утюгом.

- Разрешите доложить? - снова вмешался Кос.

- Горит? - Генерал недовольно сдвинул брови и взглянул на часы. - Говори.

- Заключенный из концлагеря при заводе боеприпасов в Крейцбурге сообщил, что охранники получили приказ уничтожить их всех до освобождения. Если бы упредить эсэсовцев, то подпольная организация лагеря ударила бы с тыла.

- Где он?

- В госпитале. Ранен и совсем отощал...

- Поляк?

- Немец.

- А почему эсэсовцы собираются тянуть до последней минуты?

- Завод выпускает бронебойные снаряды повышенной мощности. Четыре тысячи узников. Он принес подробный план. - Янек протянул вынутую из кармана тряпицу величиной с носовой платок, покрытую мелкими значками.

Генерал в раздумье рассматривал ее, потом разгладил ладонью лист карты и, чтобы ровнее лежал, придавил его с другого края парадной фуражкой ротмистра.

Окованный козырек лег полукругом на Шпрее, а орел повис прямо над черным пятном громадного города.

В открытой двери показалась Лидка, но ее никто не заметил, поскольку все внимательно рассматривали карту. Наклонившись, Черешняк оттолкнул Еленя, тот ткнул его в бок, а Томаш, полагая, что ему предлагают высказаться, изрек то, чему недавно научил его командир:

- Если не будем спешить вперед, больше людей погибнет.

- Правильно, - кивнул головой генерал, вглядываясь в карту и обдумывая решение. - Правильно, - повторил он, когда смысл сказанного солдатом дошел до его сознания, и с интересом взглянул на молодого Черешняка. - В отца ты, видно, пошел, философ, но ты прав.

Кос тоже поднял взгляд на Томаша и поверх его склоненной головы заметил Лидку, которая, приподнявшись на цыпочки, посылала ему воздушный поцелуй и улыбку. Янек поднял руку в молчаливом приветствии. Девушка, казалось, была все той же, но в то же время и какой-то другой. Он не понял, в чем это выражалось, - может, другая прическа, может, лучше пригнанное обмундирование? У них там в штабе полно разных портных и сапожников...

Тем временем генерал остро отточенным карандашом загнул на север конец самой длинной черной стрелки на карте и обратился к офицеру:

- Все, Козуб, остается как и прежде. С той только разницей, что не мост, а люди. Пройдешь на десять километров дальше и без шума форсируешь канал.

- Ясно, гражданин генерал.

- Просочиться, овладеть, удерживать до подхода главных сил, - твердым, решительным голосом отдавал приказ командир. - Для выполнения задачи выделяю разведотряд в составе мотоциклетного взвода под командованием Магнето, два тяжелых танка поручника Козуба и экипаж "Рыжего".

- В качестве... - Саакашвили запнулся, с трудом проглотил слюну. - В качестве десанта? - выдавил он из себя.

- Да, я же еще не сказал. - Генерал хлопнул себя по нагрудному карману, вынул конверт и протянул его Косу. - Тебе письмо. Отец был на том берегу, но вас уже не застал. Оставил шкатулку от земляков, а сам отправился в Щецин.

- Что оставил? - удивился Кос, застыв с ножом в руке, которым собирался вскрыть конверт.

- Шкатулку, - повторил генерал, рассмеявшись. - Вы же помните, как во время гулянья в Гданьске начали собирать деньги на танк. Это когда еще Франек Вихура и Григорий Саакашвили влюбились в двух хорошеньких сестричек-близнецов. Они и фотографии с твоим отцом прислали. - Генерал шарил в своей полевой сумке.

- Новый? Наш? Где? - как скорострельная пушка, Григорий выпаливал свои вопросы, еще не веря, но уже млея от радости.

- Во дворе, - ответил генерал с деланным безразличием. - Я думал, вы слышали, когда мы подъехали.

Саакашвили бросился к окну, а за ним и весь экипаж. Возле дома стоял танк, новенький, прямо с завода, даже краска, цвета весенней листвы, нигде не была поцарапана. На борту белела надпись - "Рыжий", и не хватало только отпечатков рук. В открытый люк механика высовывался Вихура и, задрав вверх голову, кричал:

- Привет, братцы! - Он хотел помахать им рукой и, по обыкновению, стукнулся головой о длинный ствол мощной пушки.

Первым из застывшего у окна экипажа пришел в себя Саакашвили, он метнулся к двери и, не заметив Лидки, хотя едва не сбил ее с ног, исчез, словно его сдуло ветром. За ним, отдав на бегу честь генералу, затопал Елень и, пробегая мимо, потрепал по волосам девушку. Томаш сунул в карман консервы, схватил из угла вещмешок, а с карты ротмистровскую фуражку; поскольку обе руки у него были заняты, виновато улыбнулся в сторону высокого начальства, расшаркался, поклонившись телеграфистке, и поскакал вниз по лестнице.

Боевая задача была поставлена, официальная часть визита генерала завершена, и Лидка, слегка поправив волосы, подошла к Косу, все еще стоявшему у окна с письмом в руке, которого он так и не успел прочитать.

- Здравствуй, Янек, - протянула она руку. - Я очень беспокоилась. Радиограммы такие поступали...

- Привет. Как видишь, все целы, - ответил он с улыбкой и, обращаясь к генералу, спросил: - А откуда надпись на броне?

- Вихура рисовал, я разрешил. Я вижу, ты что-то не очень рад.

В один миг слетела сдержанность. Янек сунул письмо в карман, извиняющимся движением коснулся руки девушки и прямо с места, почти без разбега, прыгнул в окно на броню башни.

Шарик, не отходивший до этого от своего хозяина, выглянул в окно, заскулил, но, видимо поняв, что этот путь не для него, с лаем помчался к лестнице.

Подхорунжий Лажевский, разглядывавший уже несколько минут Лидку, расправляя под ремнем гимнастерку, тоже перегнулся через подоконник, словно намеревался выпрыгнуть.

- Ура! - гремели внизу ликующие крики экипажа.

- А вы, девушка, почему не радуетесь вместе с ними? - подступился Даниель. - Вам так идет улыбка.

- Радуюсь, - проглотила она слезы в голосе. - Даже очень.

- Готов три танка подбить за такую улыбку.

- Пусть гражданин подхорунжий до осенних холодов подождет, сейчас слишком жарко, - фыркнула она на него, как кошка.

- Ура! - орал басом Густлик, а Томаш пронзительно свистел в два пальца.

- Ну прямо как дети, - неодобрительно произнес поручник Козуб.

- Точно, - поддержал его генерал.

- А если подведут?

- Нет, Испанец, не подведут. Лучших разведчиков среди танкистов днем с огнем во всей Польше не найдешь, - произнес генерал.

Внизу, во дворе, зарокотал двигатель - и гул пятисот лошадиных сил заглушил все остальные звуки.

Начало наступления возвещают артиллеристы. Из орудийных, гаубичных и минометных стволов, с направляющих ракетных установок выбрасываются на позиции противника десятки, сотни и тысячи тонн начиненного тротилом металла. На глубине почти двадцати километров от линии фронта они распахивают окопы, разрушают укрепления, уничтожают огневые позиции. Авиация наносит удары еще глубже по узлам автомобильных и железных дорог, разрушает мосты, рассеивает скрытые группировки резервов, охотится за штабами.

Однако, каким бы сильным, продолжительным и страшным ни был этот огненный ураган, когда пойдет в атаку пехота, оживут здесь и там молчавшие до того бетонные доты, отзовутся необнаруженные батареи, из засыпанных укрытий выползут автоматчики. Пехотинец должен эти позиции уничтожить и захватить, доставая гранатой и автоматной очередью туда, куда не попал артиллерийский снаряд или бомба. При поддержке артиллерии, в сопровождении минометов, противотанковых пушек и танков непосредственной поддержки солдат уничтожает точки сопротивления, отражает неожиданные контратаки и в сотнях схваток расчленяет оборонительные линии, которые еще сохранили живучесть и способность к сопротивлению.

Командиры напряженно следят за этим этапом боя, зная, что приближается минута, когда под очередным ударом, равным по силе ста предыдущим, лопнет какая-то главная артерия, сдаст психологическая выдержка обороняющихся. Этой минуты нельзя упустить. Именно в этот момент, не раньше и не позже, следует с максимальной энергией и мощью нанести удар, который превратит отступление противника в бегство, а наше наступление - в преследование.

В такие моменты командующие фронтами вводят в бой танковые армии, а командующие общевойсковыми армиями - свои танковые бригады, механизированные танковые дивизии и усиленные полки; и тогда, в грохоте брони и гуле сотен тысяч механизированных лошадиных сил, выступают ударные войска. Они сметают остатки обороны и мчат вперед во всю силу моторов: захватывают дороги и мосты, молниеносными рейдами овладевают узлами коммуникаций, форсируют водные преграды, взламывают оборонительные линии в глубине, прежде чем противник успеет занять их своими войсками. Танковое преследование для командиров - примерно то же, что сбор урожая для крестьянина: в течение нескольких часов и дней оно приносит плоды, которые взращивались месяцами тяжкой подготовки. И ничего удивительного, что генералы выводят полки, укрытые сталью, на передовую линию и вводят их в бой лично, как некогда в прошлом воевода вводил свои отборные резервные дружины...

В нескольких километрах западнее Ритцена, там, где асфальтовое шоссе, выпутавшись из леса, взбегает на возвышенность, в глубоком эскарпе у самого горизонта укрылся бронетранспортер. Над ним сквозь маскировочную сетку поблескивала антенна радиостанции, рядом стоял генерал, глядя в бинокль. По мере того как по шоссе подтягивались все новые батальоны, танки, противотанковые орудия, пехота на бронетранспортерах и автомашинах, он разворачивал их либо влево, либо вправо и бросал в бой, через высоту, в сторону перекрестка дорог, над которым стлался дым пожаров и взлетали столбы разрывов.

Дивизион полевой артиллерии въехал на высоту и развернулся на обратном ее скате. Отцепленные грузовики вернулись в укрытие. Правофланговый расчет начал пристрелку, а минутой позже уже гремели залпы всех двенадцати стволов.

К помощи радио генерал старался не прибегать. Не в его обыкновении было подгонять своих подчиненных и мешать им в пылу боя. Он только прислушивался к обрывкам хриплых команд, несшихся из громкоговорителя установленной на бронетранспортере радиостанции, и наблюдал. Два первых столба дыма на поле были черными - это противник подбил из укрытия наши атакующие машины. Но вот теперь выросли три, нет, уже четыре светлых шлейфа над горящими машинами немцев, заправленными бензином. Еще минута - и вал разрывов перескочил на перекресток дорог. Быстрее поползли вперед наши танки и бронетранспортеры. Значит, все-таки сбили и пошли вперед...

Генерал повернулся, посмотрел на шоссе за собой, а потом, отнимая бинокль от глаз, спросил, обращаясь в сторону транспортера:

- С Испанцем связь есть?

- Так точно, - ответила Лидка и подала через борт транспортера трубку радиотелефона.

- Испанец, тебя вижу. Поворачивай на запад - два километра впереди свободны, а дальше действуй по обстановке.

- Я "Передовой", понял, прием, - доложил голос поручника Козуба.

С минуту генерал и девушка наблюдали, как колонна отдельного разведотряда, не доходя до высоты, поворачивает вправо: впереди двигались мотоциклы, ощетинившиеся стволами ручных пулеметов, потом два тяжелых танка с длинными стволами мощных орудий, за ними "Рыжий" и опять мотоциклисты. Однако замыкающий не свернул вправо, а продолжал на полной скорости мчаться вперед.

- Лидка... Старик положил трубку? - раздался нерешительный шепот в громкоговорителе.

Генерал отдал микрофон телеграфистке:

- Разговор, кажется, не для меня.

- Лидка, ну и мировой у нас танк. Ты слышишь нас? - конспиративным шепотом болтал Кос.

- Молчать, - раздался голос Козуба.

Косясь, не смотрит ли командир, Лидка показала микрофону язык и решила, что поручник настоящий солдафон. "Так бы уж ему помешало одно-два слова. Кто знает, когда теперь снова откликнется экипаж "Рыжего".

Резко, так, что скрипнули тормоза, остановился мотоцикл. Солдат спрыгнул с сиденья и, сдвинув очки поверх козырька, протянул конверт.

- От сержанта Коса, - доложил он.

- Хорошо. Возвращайтесь, - отпустил его генерал.

Водитель, описав полукруг, вскочил на сиденье и включил газ.

- Спрячь это в мою полевую сумку. - Генерал протянул девушке бумагу. - Только не к донесениям, а в то отделение, где мои личные бумаги.

Она взяла вскрытый уже конверт, не отрывая взгляда от рыжеватых клубов пыли, скрывших передовой отряд. За ним мчался мотоцикл.

Рядом все еще били залпами полевые пушки. От резких хлопков болели уши, ломило виски. Слева от орудий еще одна рота танков разворачивалась из колонны в боевой порядок и, увеличивая скорость, двигалась в направлении на Берлин.

В шести километрах на северо-запад от той высоты, с которой генерал вводил в бой армейский резерв, все грунтовые дороги, вьющиеся среди полей и густого кустарника, дружно сворачивали к шоссе, чтобы потом вместе с ним пройти между торфяным болотом и высоткой. Это узкое дефиле прикрывалось каменным строением на холме, окна которого при помощи мешков с песком превратились в бойницы.

В шоссе с двух сторон вгрызались короткие преграды - вбитые на расстоянии полутора метров друг от друга двойные ряды балок, в середине засыпанные камнями и песком. Чтобы преодолеть их, надо было на небольшой скорости миновать первый из них по левой обочине, потом круто свернуть вправо и снова влево, чтобы у самого кювета миновать второй. Только описав такой зигзаг, колонна могла прибавить газ.

По склону от дота сбегала узкоколейка, а на рельсах притаились ржавые вагонетки, груженные железным ломом и обломками. Достаточно было обрубить канат, удерживающий заднюю вагонетку, чтобы они скатились вниз и завалили проход в баррикаде. В тени вагонеток сидел часовой, седоватый и грузный фольксштурмовец. По всей вероятности, еще во время первой мировой войны он привык к близким отголоскам фронта, и сейчас, несмотря на канонаду, его клонило в сон в этот теплый полдень. Он медленно опускал голову все ниже и ниже, клевал острым носом, с трудом снова поднимал голову, чтобы опять через минуту задремать. Однако, как только поблизости раздался гул моторов, он доложил, подняв трубку к уху:

- Мотоцикл.

С проселочной дороги на шоссе выскочил на полной скорости мотоцикл с коляской и резко затормозил перед баррикадой. Пока он юрко пробирался на другую сторону, часовой тупо наблюдал за бойцами в стальных касках и наброшенных на плечи плащ-палатках. Ему и в голову не приходило, что это могли быть не свои. Он вторично взглянул на баррикаду и снова покрутил ручку телефона:

- Мотоцикл... Нет, еще один.

Первый мотоцикл уже выбрался на шоссе с той стороны преграды, второй ее преодолевал, а третий к ней приближался.

Об этом третьем мотоцикле часовой уже не успел доложить, так как из здания на холме вышел унтер-офицер и, позевывая и почесывая себе грудь, сам взглянул вниз. Он протер глаза, словно не доверяя им, потом судорожно схватился за ствол автомата, висевшего за спиной, перебросил его на грудь и заорал:

- Тревога! - и, не успев выстрелить, рухнул, скошенный пулями. Брызнул песок из пробитых мешков, прикрывавших бойницы. Изнутри откликнулся станковый пулемет, потом второй. Очередью выбило из седла и свалило на землю одного из разведчиков, но на штурм здания уже мчались шесть мотоциклов. Пока ближние вели огонь, остальные продвигались вперед, а потом, укрывшись за скатом рва или за кустами, начинали бить длинными очередями.

Мотоцикл, первым преодолевший преграду, воя мотором на полных оборотах, вскарабкался по крутому склону и выскочил с торца к самому дому. Боец с заднего сиденья метнул в окно гранату, потом еще одну. Изнутри рванулись клубы дыма. Стрельба как по команде стихла.

Мотоциклы передового охранения, не задерживаясь, помчались дальше, а к преграде на укороченных дистанциях подошли танки. "Рыжий" первым проскользнул между препятствиями, вполз на горку и под защитой с фланга дымящего здания прикрывал остальные машины, поводя по сторонам стволом своей пушки. Подождав, пока оба танка минуют лабиринт, он съехал вниз и помчался вслед за ними. В хвосте тучи поднятой пыли тарахтел мотоцикл с телом погибшего бойца, завернутым в плащ-палатку, лежащим на коляске и заднем сиденье.

Возле баррикады остались только одна машина и подхорунжий, докуривавший папиросу. Швырнув затем окурок в пыль, он растоптал его и штыком перерубил канат. Вагонетки скатились по рельсам, с грохотом перевернулись и загородили дорогу. Лажевский вскочил в седло, водитель дал полный газ, и машина скрылась в клубах пыли.

Когда гул моторов стих, со дна окопа поднялся часовой, пугливо огляделся по сторонам, потом, обрывая пуговицы, сорвал с себя мундир, сунул автомат между досками забора и в одной грязной, пропотевшей рубахе побежал вниз по холму куда глаза глядят.

- В голову колонны! - крикнул Лажевский прямо в ухо водителю.

Мотоцикл прибавил скорость, вонзился в густое облако пыли, катившееся за гусеницами, обогнал "Рыжего", с минуту висел на хвосте следующей машины, обошел и ее, промчавшись по дну неглубокого кювета, а потом на повороте, там, где колонна сворачивала с шоссе на заросший травой и темными кустами терновника полузаброшенный проселок, выскочил вперед, обойдя и третий танк.

- Ползешь, как черепаха, - нетерпеливо коснулся коленом впереди сидящего подхорунжий.

Боец прибавил газ, включил предельную скорость и повернул рукоятку руля до отказа.

Мотор взвыл, мотоцикл набирал все большую скорость, швырявшую в воздух на каждой неровности все три его колеса. Даниель приподнялся в седле, словно наездник перед прыжком через барьер, и внимательно осматривал местность: пора было найти какое-либо укрытие, где можно переждать несколько минут, чтобы разведать маршрут до леса на берегу канала.

Справа от дороги он заметил старую конную колею, блеклую голубоватость полыни и скорее угадал, чем увидел заброшенный каменный карьер.

- Тормози! - приказал он и подал рукой сигнал мчащимся за ним разведчикам.

Каменный карьер порос чахлой зеленью. Только в сырых впадинах кое-где темнели кусты ольхи. По дну этой громадной выработки бродило небольшое стадо коров под присмотром старого небритого пастуха, стоявшего метрах в пятидесяти и смотревшего в сторону Лажевского ничего не понимающим взглядом. Если бы не далекое урчание самолетов в облаках, если бы не легкое, идущее с востока гудение земли от тысяч снарядов, если бы не хруст гравия под копытами коров, тишина здесь была бы полной.

Новый звук заставил пастуха поднять голову. Шум моторов вырос мгновенно, и на край котлована, на крутую, давно заброшенную и поросшую бурьяном дорогу, на полной скорости выскочил мотоцикл с пулеметом на коляске. За ним второй, третий и еще два сразу.

Немец только теперь сообразил, что тут что-то не так, схватил кнут, чтобы собрать скотину и, быть может, удрать, но мотоциклы, развернувшись широким веером, с бешеным ревом моторов вскарабкались по обрывистым склонам и заняли позиции по краю котлована, прикрывая его со всех сторон.

Вслед за ними появились танки. Их зеленоватые туши сползли вниз, каждая под отдельный куст ольхи. Машины застыли, моторы замерли, и уже минуту спустя могло бы показаться, что вовсе и не было этого мгновенного вторжения, если бы только не легкие шлейфы пыли, лениво оседавшие в лучах солнца.

Крестьянин всматривался в ближайший танк с белым силуэтом орла на броне и, беззвучно шевеля губами, безуспешно пытался прочитать надпись; потом сел, покорившись судьбе, с кнутом в руке и уставился на коров, которые, всполошившись было вначале, принялись теперь за свое наиважнейшее дело - пережевывание жвачки.

Из танка высыпал сразу весь экипаж и, ни слова не говоря, тут же принялся срезать густые ветви ольхи и прикреплять их проволокой к броне.

Шарик, утомленный долгим бездействием, помчался вперед, потом назад, без особой злобы гавкнул на старика - просто так, чтобы отметить, что он видит чужого, - а потом, принялся сгонять в кучу коров.

Елень взял топор из рук Черешняка и указал ему на сидящего пастуха. Как только Томаш подошел, тот сразу поднял руки, чтобы дать себя обыскать, - видимо, и у своих ему это не раз приходилось делать.

В карманах ничего подозрительного не оказалось. Черешняк обыскивал все медленнее. Он взял из руки пастуха кнутовище. Это был обычный крестьянский кнут - сыромятный ремень на рукоятке из очищенного от коры орешника. Томаш сел и, прищурив глаза, посмотрел на коров. Это длилось всего какую-нибудь секунду. Они переглянулись со стариком; солдат, слегка вздохнув, встал и вернулся к танку, возле которого вполголоса разговаривали Вихура и Янек.

- Мое дело довести машину и передать вам.

- Но в этой машине пять мест. Ты же согласился подъехать.

- Только до командного пункта генерала.

- Мы там не останавливались.

- Это ты специально делаешь мне назло. Мотоцикл-то ездил к бронетранспортеру. А я под броней не люблю, мне душно...

- Возвращайся, Франек, я тебя не держу.

- Как? Через фронт...

- Ну тогда посиди немного здесь. Коров попасешь и наших дождешься.

- Черт! - выругался Вихура и в сердцах сдернул ветку маскировки. - Я не танкист.

- Поправь, - приказал ему Кос.

- Командир танка, ко мне! - окликнул его, подходя, поручник Козуб.

- Слушаюсь!

Под крутым откосом мотоциклисты копали могилу погибшему товарищу. Скорбно скрежетали о камни лопаты, горько пахла растертая о щебень полынь.

- Как с маскировкой?

- Закончили.

- Хорошо.

По склону сбежал подхорунжий Лажевский, с темным от пыли лицом, на котором струйки пота оставили светлые бороздки.

- Дорога к лесу свободна, - доложил он. - Можно двигаться.

- Поешьте. Останемся здесь до темноты.

- Потеряем часа три, - прикинул Кос.

- Генерал говорил, что каждая минута на счету, - вставил подхорунжий. - Я бы мог с тремя-четырьмя машинами...

Рука поручника тяжело легла на его плечо, прервав фразу.

- Ты давно на фронте? - спросил Козуб Даниеля.

- С первого сентября.

- А ты?

- Тоже примерно так. От Студзянок. Уже больше девяти месяцев.

- А я с тридцать шестого. Девятый год. - На мгновение, как пауза между двумя предложениями, наступило молчание. - Эти танки и мотоциклы можно потерять в одну минуту, а они нужны мне все в Крейцбурге.

Поручник повернулся и отошел походкой очень усталого и рано постаревшего человека.

Оба молодых командира с минуту стояли сконфуженные - правота была на стороне Испанца, хотя и противоречила их стремлениям. Лучше всего, пожалуй, об этом просто не думать.

- Мудрит, - буркнул Кос и, увидев, что Густлик с Томашем уже расстелили под кустами чистое полотенце, режут хлеб и открывают консервы, пригласил нового товарища: - Садись с нами.

- С удовольствием, - согласился подхорунжий и спросил, подходя к танку: - В штабе говорили, что вы вроде шлюз разрушили?

- Да. А ты к нам через Вислу?

- В сентябре. Из батальона Парасоль. Из Чернякува.

Они подсели к экипажу. Черешняк протянул гостю громадную краюху с куском консервированной колбасы в палец толщиной, которую солдаты окрестили "второй фронт". Саакашвили налил ячменного кофе из двухлитрового танкистского термоса.

- У вас есть связь с генералом? - спросил Даниель, сделав первый глоток.

- Старик не любит пустой болтовни, - ответил Кос.

- Ты давно его знаешь?

- Когда мы с Густликом прибыли в часть на Оку, он был уже командиром.

- А телеграфистку?

- Ее раньше. С ней мы в одном эшелоне ехали из Сибири.

- Хороша...

- Местами... Мне нравится тайга, особенно кедры.

- Я о твоей девушке, о Лидке.

- Почему ты решил, что она моя? - улыбнулся Янек.

Слова Даниеля ему польстили. Пусть и не в точку попали, но были они чем-то приятны, как благодарность в приказе.

- Я же не слепой, - ответил тот, жуя бутерброд. - Видел, как она на тебя смотрит. Влюбленную дивчину я за километр узнаю.

- А ты лучше поменьше поглядывай в ее сторону, - задиристо посоветовал Саакашвили. - Так не так, а Лидка в нашем экипаже на любого может рассчитывать, как на брата.

Лажевский вдруг посерьезнел и, внимательно взглянув на грузина, коротко произнес:

- Хорошо.

Разговор прервался. Чтобы нарушить как-то молчание, Густлик спросил:

- А почему тебя кличут Магнето?

- Прозвище. Завожусь с пол-оборота.

Черешняк поднялся и с куском хлеба в руках направился в сторону пастуха, который так и сидел на прежнем месте, не меняя позы.

- Лихо твои ездят, - похвалил Саакашвили, стремясь сгладить впечатление от своих слишком резких слов. - Не поспеешь за ними.

- Тех, что медленно ездили, пули догнали.

Они внимательно присматривались друг к другу - три часа в совместной операции стоят трех месяцев знакомства.

Вернулся Черешняк; подхорунжий ухмыльнулся:

- То из-за банки консервов ты, как тигр, дерешься, а то не только меня угощаешь, но и фрицу подносишь, - показал он на хлеб с консервами.

- Одно дело, когда хотят силой взять, другое дело - самому дать, - ответил Томаш, кивнув на немца. - На Висле заступом его прибил бы, а здесь - подам хлеба, пусть лопает.

- А может, здесь, на Одре, он и сам твоего не захочет. - Густлик попытался сбить с толку заряжающего.

- Взял же, однако, - серьезно ответил Томаш. - А мы долго задерживаться здесь не станем. Вот посадим Гитлера в клетку - и сразу оглобли назад, на Вислу.

Беседа становилась все ленивее, и под охраной разведчиков Лажевского танкисты позволили себе минут сто с небольшим вздремнуть.

Проснулись они от холода. Силуэты мотоциклов и танков, укрытых ветвями маскировки, различались еще четко, но в углублениях карьера уже сгущался мрак. На фоне склона, рыжевшего в свете заката, темнела звезда над свежей солдатской могилой. Возле переднего танка поручник Козуб собрал командиров и механиков на инструктаж.

- На каждом перекрестке сверять маршрут по карте. Лучше постоять полминуты, чем заблудиться. Ночью с дороги сбиться нетрудно.

Намечали возможные варианты маршрутов, отмечали ориентиры, когда со стороны стада коров к ним приблизился старик пастух, снял шляпу с обтрепанными полями и, опираясь на кнутовище, проговорил, не поднимая головы, но отчетливо и громко:

- Я могу показать дорогу.

С минуту стояла тишина. Никто ему не отвечал. Козуб не спешил воспользоваться этим предложением. Немец почувствовал настороженность и недоверие, однако сделал еще шаг вперед и, подняв выцветшие на солнце глаза, стал объяснять, стараясь подбирать слова попроще:

- Один сын в Польше. - Он начертил кнутовищем на песке крест. - Второй на Крите, третий и четвертый в Сталинграде. - Рукоять кнута заключила в прямоугольник это кладбище из четырех крестов. - Я могу показать дорогу, - повторил он.

Козуб кивнул головой, подхорунжий Лажевский взял пастуха под руку, подвел к переднему мотоциклу и, усаживая сзади себя на сиденье, произнес:

- В Крейцбург.

Заработал первый включенный мотор. Немец поднял кнут и указал вперед. Разведотряд стал подниматься по склону. Машины, выбираясь из карьера, с минуту вырисовывались на фоне неба, затянутого дымом войны, а потом проваливались за линию горизонта и двигались, похожие на темные шапки переплетенных кустов.

Вечерело. Двигались сквозь сумрак, сквозь то странное смешение света и тьмы, когда предметы теряют свои очертания, становятся неузнаваемыми, хотя дорога еще ясно различима и можно двигаться на полной скорости. Козуб, как видно, не впервые пользовался этим и еще до наступления темноты вывел отряд к опушке леса.

Лес оказался неспокойным. В нем располагались какие-то войска. Чьи-то танковые колонны меняли позиции, тягачи тащили по просекам орудия. Однако это движение, которое при свете дня неизбежно привело бы к столкновению, сейчас, в темноте, лишь маскировало продвижение их отряда.

Налетели самолеты, сбросили где-то впереди, неподалеку, десятка два бомб, чем вызвали, на руку танкистам, еще большую суматоху и неразбериху. Передовой отряд просачивался все дальше на запад. Дозорный мотоциклист на полной скорости мчался впереди по лесной дороге от укрытия к укрытию, исчезая на мгновение где-нибудь в тени, высматривая путь, чтобы потом снова рвануться вперед. Выскочил на пригорок. Впереди открылся вид на объятые пламенем строения, вокруг которых суетились солдаты, пытаясь потушить пожар водой из ведер.

Пастух, сидевший на заднем сиденье, подал Лажевскому знак поворачивать обратно. Мотоцикл крутнулся на месте и скользнул в боковую просеку. Пулеметчик из коляски, сигналя фонариком, подал знак напарнику, который, укрыв мотоцикл в кустах, выставил регулировщика.

Боец указывал направление движения танкам; те, роя глубокие колеи, разворачивались. Отблески пожара скользили по броне с кормы на левый борт. По бокам и позади следовали стороной четыре мотоцикла.

Наконец последним, забрав регулировщика, выехал из кустов мотоцикл, шедший до этого вторым. Этот маневр повторялся на каждом повороте, при каждом изменении направления движения. Действовали четко, словно на учениях, выполняя строгий приказ поручника Козуба, который еще в карьере всем объявил, что за малейшее нарушение отдаст виновного под суд военного трибунала.

Объезд пожара стороной занял довольно много времени. Но вот наконец мотоцикл Лажевского, разбрызгивая воду, преодолел болотистую низину, выскочил на небольшой пригорок, и отблески пожара заиграли теперь в стоп-сигналах их собственных машин - пожар остался позади. Пастух указал кнутом влево, и снова, послушные его знакам, машины разведотряда одна за другой сворачивали на узкую извилистую дорогу, петлявшую между островками леса, по торфянику, мимо фольварка с темными глазницами окон за разрушенным бомбой забором.

Продираясь сквозь заросли густого молодняка, передовой мотоцикл выехал к шоссе, по которому ежеминутно то в одну, то в другую сторону проносились грузовики, бронетранспортеры, тягачи с орудиями.

Лажевский соскочил с седла и побежал в глубь леса, чтобы задержать подошедший уже почти вплотную тяжелый танк. Он вскочил на броню и доложил:

- Впереди - шоссе. Видимо, близко канал.

- Блокируйте с двух сторон. Будем проскакивать.

- Да вот старик этот...

Подхорунжий хотел добавить еще что-то, но Козуб бросил взгляд на часы и оборвал:

- На той стороне шоссе сразу же разведайте переправу.

Стиснув зубы, Лажевский отдал честь и молча вернулся к сосне у шоссе, думая по дороге, что хотя у поручника за плечами большая школа войны и солдат он опытный, однако он, подхорунжий Лажевский, предпочел бы во второй раз под его команду не попадать. "Что же это за мода - слова нельзя сказать. Другие, может, и меньше воевали, но тоже кое-что соображают..."

Несколько минут он выжидал наиболее подходящего момента, стремясь показать Козубу чистую работу. Но вот в сторону фронта прошла шестиорудийная зенитная батарея, и на шоссе наконец стало пусто.

- Вперед! - приказал Лажевский.

Из кустов выскочили на асфальт четыре мотоцикла и парами разъехались в разные стороны. Прежде чем они исчезли из виду, из леса выползли все три ваших танка, переваливаясь, преодолели вырубку, перебрались через кювет и вышли на шоссе.

Справа раздалась пулеметная очередь, вторая, третья. Вдалеке взметнулось пламя подожженной автомашины, но последние мотоциклы разведчиков уже пересекали асфальт. Едва машины исчезли в лесу на противоположной стороне шоссе, как Лажевский замигал сигнальным фонарем, созывая мотоциклы прикрытия.

Обе пары подлетели почти одновременно и скрылись в темноте между деревьями.

Единственным свидетелем броска польских разведчиков через шоссе остался на дороге догорающий остов автомашины, вокруг которой, словно ночные мотыли, кружились черные силуэты немецких солдат.

14. Освобождение

Разведывать переправы можно тихо, тайком, а можно и с шумом.

В первом случае нужно незаметно подползти, всматриваться и терпеливо вслушиваться, пока не шевельнется часовой, не звякнет металл в окопе, не подойдет колонна из-за реки или канала, демаскируя охрану.

Второй способ - это молниеносный налет, с тем чтобы вызвать огонь со стороны охранения и мгновенно исчезнуть.

Поскольку поручник Козуб о способах разведки переправы ничего не сказал, Лажевский предпочел быстрые действия. Они оказались даже более быстрыми, чем можно было предполагать, поскольку, выходя из-под огня пулеметов и мчась вдоль насыпи, разведчики неожиданно напоролись на охрану второго моста.

Возвращаться пришлось вчетвером на одном мотоцикле. Оглушенные стрельбой, ослепленные огнем и угнетенные потерей, они едва не сбились с дороги и только в последний момент заметили притаившегося в кустах связного; притормозили, и тот, вскочив на ходу сзади в коляску, показал рукой направление.

- Наши дворец захватили, пан подхорунжий! Похоже, генеральский! - кричал он Лажевскому в самое ухо. - Без единого выстрела... Налево и прямо! - показал он водителю. - Давай в ворота!

Лязгнув амортизаторами, мотоцикл перескочил через бетонный порожек, и Даниель увидел густой лесопарк в лунном свете, а в глубине, в конце широкой аллеи, не дворец, а, скорее, современную громадную виллу с прилегающим к ней гаражом и флигелем для прислуги. Возле строений, похожие на густо разросшиеся кусты, неподвижно застыли танки, а рядом прохаживались часовые. Несколько дальше, укрывшись за толстыми стволами деревьев, притаились со своими пулеметами разведчики.

Подхорунжий на ходу спрыгнул с мотоцикла перед фасадом здания и взбежал по ступенькам.

За двойными дверьми в просторном зале, увешанном звериными шкурами и рогами, ярко горели керосиновые лампы, отражая желтый свет в громадном зеркале напротив двери.

На диване, между увешанными оружием колоннами, которые подпирали внутреннюю лестницу, восседали Козуб. Кос и Вихура. На ковре перед ними лежали четыре трофейных автомата, запасные диски и куча гранат.

Чуть в стороне с автоматом на коленях сидел на стуле Густлик и охранял пленных, поставленных лицом к стене: четырех солдат, какого-то пожилого гражданского толстяка в спортивном костюме и двух женщин. Подхорунжий, скользнув по ним взглядом, вытянулся по стойке "смирно" перед поручником, но тот придвинул ему стул:

- Садись и пей. - Он протянул ему на ладони чашку, просвечивающую на свету.

Лажевский, понюхав напиток, расцвел:

- Кофе, натуральный кофе.

- А ты как думал? У нее все есть. - Кос указал на одну из стоящих у стены.

Это была высокая полная женщина в сером, хорошо сшитом костюме, с тщательно уложенной прической.

- По какому? - спросил Козуб, переводя разговор на главную тему.

- Не знаю. Возле меньшего - дзоты, и на противоположном берегу установлена противотанковая пушка, а к бетонному и вовсе подступиться нельзя. - Он на минуту умолк и поднял голову. - Я потерял мотоцикл, бойца и этого... - Он одним глотком допил остатки кофе и, отставив чашку, вытащил из-за голенища обломок кнута. - Потерял проводника.

Козуб стиснул в кулак лежащую на колене руку, потом медленно ее разжал, но ничего не сказал. Есть люди, которые никогда не расстраиваются из-за разбитого стакана, не размышляют над тем, что было бы, если бы не случилось то, что случилось.

- Если внезапно выскочить из темноты, ошеломить охрану снарядом, то можно, пожалуй, рискнуть. Мы готовы попробовать, - предложил Кос.

- Нет. - Поручник покачал головой и упрямо повторил то же, что и на привале: - В Крейцбурге мне нужны все танки.

С минуту все молчали.

- Выше головы не прыгнешь, - философски заметил Франек Вихура и сморщил курносый нос.

- Может, брод какой... - проговорил Густлик. - У нас около Устроня, на Висле...

И тут же в изумлении умолк, так как у стены раздался вдруг высокий резкий взвизг. Елень не сразу сообразил, что звук этот издает та из женщин, стоящих у стены, что была пониже ростом. Он изобразил на лице грозную мину, встал со стула, не зная, однако, что же предпринять. Но прежде чем он успел что-либо сказать, девушка с круглой мордашкой, усыпанной веснушками, обернулась так стремительно, что подпрыгнули вверх две длинные ее косы, и закричала:

- Ты из Устроня?!

- Из Устроня.

- А я из Конякова, из-за перевала! - Она обняла его за шею, смеясь и плача одновременно.

- Что ж ты мне раньше-то не сказала? - сердито буркнул Густлик.

Она отпустила его, отступила на шаг и зло сказала:

- Как же я могла что-нибудь сказать, если ты сразу автомат наставил? Глотку на меня драл, - пожаловалась она, обращаясь к Козубу. - К стене поставил вместе с этой генеральской ведьмой...

От слез не осталось и следа. Щеки ее разрумянились, а маленькие ладошки уперлись в бока. Девушка отвернула ногой угол ковра и, указав на металлическое кольцо, вделанное под ним в пол, приказала удивленному Густлику:

- Открывай. Тяни сильнее!

Елень не без труда поднял плиту, укрепленную на петлях, и, увидев ступени, соскользнул вниз. Повернув колесо, открывающее запоры, он толкнул массивную дверь, ведущую в небольшое убежище, и, подняв над головой сигнальный фонарь, увидел по бокам две кровати.

- Убежище, как для штаба, - доложил он, поднявшись наверх.

- Все для этой ведьмы. На фронт детей и стариков гонят, а при ней караульные как быки...

Не переставая тараторить, девушка подбежала к стене, рывком повернула первого с краю немца и, указывая на открытое убежище, скомандовала:

- Лезь! Лезь, ну!

Одного за другим она всех затолкала внутрь, помогла последнему коленом и захлопнула дверь. Маленькими, но сильными руками завернула колесо, управляющее замками, а затем, схватив стоящий у порога лом, вставила его внутрь, чтобы нельзя было открыть изнутри.

Лажевский, Кос и Вихура встали со своих мест и вместе с Густликом в молчаливом изумлении наблюдали за стремительными действиями девушки. Взбежав по лестнице наверх, она перекрестилась и, поднявшись на носки, поцеловала Янека.

- Дала я себе слово, что расцелую первого польского солдата...

Она снова приподнялась, чмокнула подхорунжего, а заодно и Вихуру, который раскинул ей навстречу объятия.

- Гонораткой меня зовут... Первого польского солдата поцелую, пусть он будет даже...

Она остановилась перед Густликом, поскольку гвардейский рост парня не сулил успеха ее намерениям без помощи со стороны самого атакуемого.

- Пусть он будет даже большевиком... - закончила она.

- Какие же мы большевики?! - изумился Елень и подставил ей щеку.

- С востока пришли, - значит, большевики, - убежденно проговорила Гонората, поцеловала Густлика и сделала несколько шагов в направлении сидевшего на диване Козуба. - Да мне что, - махнула она рукой, - пусть и большевики, все равно поляки.

Она сделала изящный реверанс, присела на диван, одергивая на коленях белый фартучек, и продолжала, понизив голос, словно опасаясь, что кто-нибудь ее подслушает:

- Панове солдаты, есть такой мост, который никто не караулит...

- Где? - Выражение лица поручника смягчилось. - Хороший мост? Крепкий?

- Крепкий, старый. - Она подтолкнула Козуба локтем в бок и засмеялась, словно удачной шутке. - Раньше умели делать... Это такой мост... - Не зная, как объяснить, она махала вытянутой рукой у самого носа командира отряда.

- Разводной, - подсказал Янек.

- Наверно, он вот так поднимается и опускается. Ему уже сто, а может, и двести лет. Из железа сделан.

- Панна Гоноратка нам покажет? - спросил Густлик.

- Покажу... Но чтобы вы потом отвезли меня обратно. В гараже стоит автомобиль генерала, можно его взять.

- Может, и правда взять? - предложил Франек. - Потом презентуем нашему командиру...

- Только к самому мосту не подъехать, там на прошлой неделе вырыли глубокий ров, чтобы русские танки не прошли.

- На мотоцикле можно... - принял решение Козуб.

- Этих парней под полом я покараулю. Как подойдут остальные наши, я их отдам, пусть их на работы в Польшу отправят, - излагала свои планы на будущее Гоноратка, одновременно и глядясь в зеркало, и приглаживая свою светлую челку, начесанную на лоб.

- Какая машина у генерала? "Мерседес"? - допытывался Вихура.

- Большая и черная, - ответила девушка. - С флажком.

- По машинам! - приказал Козуб. - Отставить разговоры!

Он встал и надел шлемофон.

Вместе с ним вышли Кос и Лажевский, а за ними, тяжело вздохнув, направился Вихура.

Елень сбежал по ступенькам в убежище и еще раз проверил, надежно ли держится в колесе лом.

- Панна Гоноратка умеет стрелять?

- Умею. У меня дядя охотник...

- Это оружие оставим здесь. - Елень показал на автоматы. - Вы бы, Гоноратка, оделись потеплее, ночи еще холодные, - продолжал он, поднимая крышку убежища, чтобы установить ее на прежнее место.

- Я, пан Густлик? - рассмеялась она, подходя ближе и прижимая к груди косы. - Да во мне столько жару... - Она расстегнула на шее высокий воротничок.

Елень растерялся, выпустил из рук крышку. Она грохнула, как выстрел. В этот момент во дворе загудели заведенные моторы танков и мотоциклов.

- Господи! - вскрикнула Гонората, хватая Густлика за руку. - Вот бы они уехали, а мы тут остались...

- Было бы неплохо, - набрался смелости Елень и даже прищурил левый глаз, словно прицеливаясь. - Только вот кто тогда дорогу покажет?

- И правда, - согласилась она с сожалением.

Когда они выбежали, Лажевский уже подкатил к самому входу и помог новому проводнику влезть в устланную ватником коляску. Девушка поджала ноги, чтобы занимать меньше места, и потянула Густлика за рукав.

- Он слишком тяжел, - проговорил подхорунжий, - на танке поедет.

Елень действительно почти весь путь проделал не в танке, а на башне, и, хотя ветви деревьев порой едва не сбрасывали его на землю, он удерживался и продолжал внимательно всматриваться вперед. Дорога была извилистой, но, к счастью, недалекой. В зарослях остановились, чтобы не обнаружить себя прежде времени. Козуб побежал вперед и скоро вернулся.

- Есть? - спросил его Кос.

- Есть. Нужно только проверить, какая охрана.

- Я пойду.

- А я тем временем панну Гонорату отвезу, - попросил Густлик.

Ехали быстро и молча по гусеничному следу" в темноте, подсвеченной луной. Гонората, казалось, ждала, что скажет Густлик, а в нем, чем дальше они отъезжали от танка, тем больше росло недовольство собой. Вдруг "Рыжему" придется вступить в бой? В экипаже осталось всего трое, поскольку командир ушел на разведку. Он чувствовал, что спина у него покрылась испариной, хотя было далеко не жарко.

- Вы еще приедете? - спросила Гонората, когда они остановились перед генеральской виллой, и заглянула ему в глаза.

- Приеду, - заверил он.

Он крепко сжал обе ее руки и, не слезая с мотоцикла, умчался. По лесу летел, не разбирая дороги, и с облегчением вздохнул, лишь когда увидел приземистые горбы танков между деревьями.

- Где поручник?

- Впереди.

Густлик отдал мотоцикл разведчикам, а сам отправился на опушку леса. Не доходя нескольких метров, на невысоком пригорке в зарослях ивняка он рассмотрел припавшую к земле фигуру поручника Козуба, а рядом, пощуплее - Лажевского. Оба молчали. Казалось даже, что они поссорились: подхорунжий сидел спиной к офицеру и только время от времени поворачивал голову и исподлобья поглядывал в его сторону.

За лугом, поросшим высокой травой и редким кустарником, белели в неверном ночном свете песчаные края противотанкового рва, чернела насыпь вдоль канала, а над ним торчали две половины разводного моста и виднелась сторожевая будка.

Густлик выбрался из кустов, прокрался вперед, пригибаясь к земле, и шепотом доложил:

- Отвез. На случай чего у нее там трофейные автоматы.

Козуб не ответил и только жестом приказал ему присесть. Снова надолго наступила тишина. Подхорунжий шевельнулся, хотел что-то сказать, но под грозным взглядом офицера снова замер.

Они не услышали ни единого шороха, не заметили никакого движения, но внезапно в нескольких метрах перед ними появились Шарик и Кос. С обоих стекала вода. Сержант был в одних трусах и с охотничьим ножом, висевшим через плечо на ремне.

- Ров танки преодолеют без труда. Часовых на мосту - двое.

- Ну, значит, поехали, - оживился Лажевский. - Надо было сразу их снять...

- Зато по ту сторону не одна пушка, а целая батарея крупнокалиберных зениток.

- Черт, - выругался Густлик.

Снова наступила тишина. Янек отошел за кусты, обтерся полотенцем, потом вытер им собаку, быстро надел рубашку, натянул штаны и куртку.

Искоса он поглядывал на неподвижно сидевших командиров, не переставая думать, что предпримет Козуб в этой ситуации. Если он не хочет проторчать здесь до рассвета, ему придется атаковать, но тогда без потерь не обойтись. Не все танки дойдут до Крейцбурга.

- Потеряли больше часа, - не выдержал молчания подхорунжий, - придется возвращаться.

- Нет, - прервал его Козуб. - Лучше иметь перед собой захваченную врасплох батарею, чем изготовленный к бою расчет. Посмотрим, не удастся ли их чем-нибудь отвлечь.

Поручник встал и скользнул в заросли. Кос последовал за ним.

Лажевский склонил голову и стиснул сплетенные пальцы так, что хрустнули суставы.

- Больше мудрим, чем воюем. Три орудийных ствола, и до сих пор ни одного выстрела.

- На старом танке нас было четверо, - поддержал разговор Елень, - а теперь пятеро. Стал я начальником над перископом и радио - только приказы отдавать. А раньше, бывало, сам заряжал. Рука так и чешется - хочется нажать на спуск.

- Во-во. Я тебе скажу, этот поручник...

- По мне, - заявил Густлик, - лучше не стрелять, а бой выиграть.

Подхорунжий пожал плечами и ничего не ответил. Отводя влажные от росы ветви, они вернулись к танкам.

- "Грот", "Грот", я "Передовой". Прием, - усталым голосом вызывал поручник Козуб, сидя на башне, и, потеряв наконец надежду, снял шлемофон. - Спят они, что ли?

- Гражданин поручник, на нашем танке новая радиостанция, - подсказал Кос.

- Попробуй.

Янек вспрыгнул на борт "Рыжего", достал шлемофон и щелкнул переключателями. Выждав, пока нагреются лампы, он поджал рукой ларингофон.

- "Грот", я "Передовой", прием.

Минутная тишина. Из башни через второй люк выглянул Томаш, Григорий и Франек вырвались через передний и поглядывали наверх, прислушиваясь.

- Лидка, спишь? Отзовись, Лидка! - вызывал Янек.

Подошел Козуб, взобрался на танк и недовольно нахмурил брови, услышав эти, не предусмотренные уставом позывные.

- Нет, - ответила девушка сонным голосом. А следующие слова зазвучали уже совсем бодро: - Это ты, Янек? Все живы?

Голос был слышен так отчетливо и ясно, что Шарик встал на задние лапы, передние положил на гусеницу, завилял хвостом и радостно заскулил.

- Все в порядке. Дай Старика.

Сержант протянул свой шлемофон поручнику, и в наушниках тут же зазвучал мягкий баритон:

- Я "Грот". "Первый", слушаю,

- Я "Передовой". Четыре жерди на дороге, прошу горсть гороха без света. Координаты цели: тридцать два ноль три... Пятьдесят один семнадцать на западном берегу. Прием.

Попискивала морзянка, вплетались чужие голоса, а минуту спустя девичий голос тихо-тихо пропел несколько тактов песни, внезапно умолк, и снова донесся голос генерала:

- "Передовой", горох высыпят через двадцать один.

- Я "Передовой", вас, "Грот", понял - через двадцать один.

Козуб снял шлемофон и, возвращая его, слегка пожал Янеку руку, словно хотел поблагодарить.

- Сколько потребуется времени, чтобы снять часовых?

- Шесть минут, - ответил Кос, немного подумав. - Возьму с собой плютонового Еленя. Там потребуется сила, чтобы опустить мост.

- Отправляйтесь.

- А "Рыжий"? - спросил Саакашвили.

- Бездельничать не будет, - заверил его Козуб.

Над насыпью канала, словно две створки крышки от огромного сундука, торчали разведенные половины моста, поддерживаемые широкими решетками. Чернели контуры лебедки и подъемного механизма. Легкий домик, в котором прежде продавались билеты туристам, сбитая из досок будка, служившая для гида убежищем от дождя, теперь были превращены в караульное помещение.

Один из солдат, повесив автомат на грудь, сидел на скамье у стены, а второй лежал, развалившись на нарах внутри, и, пряча огонь в ладони, потягивал сигарету. Что-то зашелестело в траве, насторожив караульного. Он поднялся и стал пристально всматриваться в темноту.

Из гущи ивовых кустов выскочила собака, зарычала и помчалась в сторону моста, то появляясь в лунном свете, то исчезая в тени.

- Собака. - Солдат стал нерешительно поднимать автомат.

- Оставь, - удержал его второй. - Это же немецкая собака.

Он тоже встал, и теперь они оба всматривались в сторону моста, отыскивая овчарку, которая исчезла где-то из виду.

- А где же ее проводник?

Из-за угла домика бесшумно выскользнули две фигуры и одним прыжком подскочили к немцам. Один из них успел еще повернуть голову и вскинуть автомат, но оба тут же как подкошенные рухнули под ударами Густлика и Янека.

Кос сразу же побежал к мосту, а Елень, подняв обоих вместе, взобрался на насыпь и по мокрой от росы траве спустил их в канал.

Плеск воды заглушился нарастающим рокотом самолетов. С противоположного берега, со стороны позиций зенитной батареи, донесся прерывистый вой сирены: тревога.

Елень подбежал к Косу, возившемуся с громадной лебедкой.

- Не идет.

- Подожди, дай посмотрю.

Густлик наклонился к шестерням, внимательно их осмотрел и обнаружил лом, всунутый между двумя зубьями.

- Крути назад... Еще чуть.

Поворот колеса ослабил шестерни, Густлик выдернул лом и скомандовал:

- Вперед!

На этот раз лебедка пошла хотя и со скрипом, по без особого труда. Крылья моста дрогнули, начав опускаться, и как раз вовремя - гул танков слышался все ближе и все громче рокотали самолеты.

Тяжелый танк с развернутой назад пушкой подошел ко рву, сбавил скорость у края, чтобы постепенно перенести центр тяжести и сползти вниз. Потом плавно, но решительно дал полный газ. Стальная махина вздыбилась; оседая, смяла скат и наконец выползла на луг. Вслед за ней - сразу вторая.

На первой машине загудели электромоторы, и пока танк мчался к мосту, его пушка заскользила вперед.

За каналом грохнул первый залп зенитной батареи. Несколькими секундами позже засвистели бомбы с невидимых самолетов.

К контрэскарпу, разрушенному двумя тяжелыми танками, подошел "Рыжий", медленно съехал на дно рва и еще медленнее стал карабкаться наверх - на длинном канате он тянул за собой мотоциклы, которые без этой помощи увязли бы в песке, перемешанном с грязью.

Рядом с мотоциклами, придерживая их, бежали бойцы. Выбираясь изо рва, каждый сразу же разрезал ножом веревку, которой был привязан к основному канату, вскакивал в седло и, включив газ, на бешеном вираже справа или слева объезжал "Рыжего", чтобы скорее вскочить на мост и догнать передние танки.

На противоположном берегу уже рвались бомбы и все торопливее били зенитки. Тяжелые танки взобрались на насыпь канала, приостановились и, опустив стволы пушек, с расстояния не больше двухсот метров открыли огонь по освещенным собственными вспышками немецким орудиям.

"Рыжего" обошли уже последние мотоциклы, но танк снова притормозил у въезда на мост, чтобы забрать членов своего экипажа. Первым Шарик, а за ним Кос и Густлик на ходу вскочили на борт.

Через двадцать секунд после первого залпа тяжелых танков раздался второй. Въехав на насыпь, Кос увидел в перископ, как разрывы 122-миллиметровых снарядов расшвыривают зенитную батарею, подбрасывая высоко вверх обломки стали. Крупнокалиберные башенные пулеметы и не меньше пятнадцати ручных пулеметов одновременно косили орудийную прислугу.

- Умный малый этот Испанец, знает дело! - крикнул Густлик, пролезая в башню.

Янек подал ему собаку и, словно капитан подводного корабля, спустился последним. Он на секунду еще задержался, чтобы осмотреться вокруг. На огневой позиции батареи, остававшейся справа сзади, ярким пламенем пылали шины разбитых орудий. Группа бомбардировщиков, поддержавших переправу разведотряда, сбросила часть своего груза на город, видневшийся впереди, очевидно Крейцбург, - и обширный пожар все ярче освещал дорогу; по ней, увеличивая скорость, мчались танки в окружении мотоциклов.

Кос захлопнул люк и надел шлем как раз вовремя, чтобы услышать голос Козуба:

- Проверка связи. Доложите, как слышите.

- Второй тяжелый, - услышал Янек.

- "Рыжий". Вас слышу, - доложил он, нажав переключатель.

- Магнето. Вас слышу, - запоздав на секунду, отозвался Лажевский.

Прошло несколько минут, заполненных только ревом моторов и писком морзянки. Кос припал к перископу. Он чувствовал, что его охватывает тот жуткий восторг, который знаком всем идущим в атаку. Машины все увеличивали скорость, и Янек, вжимаясь спиной в броню, чувствовал, как земля вздрагивает и колышется под гусеницами. Он знал, что у "Рыжего" есть еще запас скорости, который позволит ему вырваться вперед, и с нетерпением ждал приказа. Наконец он услышал несколько изменившийся, более торжественный, чем всегда, голос командира отряда:

- Прямо по курсу объект атаки. Задача прежняя. Вперед!

- Григорий, газ!

Кос увидел в перископ, как рванулись вперед несколько мотоциклов и помчались в стороны, чтобы зайти с флангов и с тыла. Танки, выйдя на поле перед городом, выстроились в клин. Передние мотоциклы ворвались уже в редко застроенную улицу, в конце которой отблески приближающегося пожара метались по завалам и ржавым крышам сторожевых башен. За ними темнели стена и возвышавшиеся над ней заводские корпуса с трубой, густо дымившей рыжим дымом.

- Прямо, на башне, пулемет, - указал Янек.

- Вижу, - отозвался Густлик, припадая к прицелу.

Башня в перископе все вырастала.

- Сбавь скорость... еще... стой! - приказал Кос.

Они стояли всего какую-нибудь секунду, но она показалась им вечностью. Немецкий часовой высунулся из-за стены, чтобы посмотреть, что за мотоциклы мчатся по улицам города.

И тут с башни командирского танка взметнулась ракета. Кос скорее почувствовал это, чем увидел, и еще прежде, чем она вспыхнула зеленой звездой, скомандовал:

- Огонь!

Пулемет Еленя, спаренный с пушкой, короткой очередью скосил темный силуэт, швырнув его за стену на проволоку.

- Вперед!

Со всех сторон уже трещали пулеметы с танков и мотоциклов. Кос увидел голубые огоньки, высекаемые пулями из колючей проволоки, через которую был пропущен ток высокого напряжения, услышал завывшую внутри лагеря сирену. Пулеметная очередь угодила в бочку с горючим - вверх громадным факелом взметнулось пламя.

- Правее... еще!

Из-за угла одноэтажного здания танк выскочил прямо к воротам. На стальных опорах, словно паук на длинных лапах, нависала большая деревянная сторожевая вышка. Под брюхом этого паука ослепительно вспыхнули диски прожекторов. Не ожидая команды, Густлик полоснул по ним длинной очередью. Вихура из нижнего пулемета скосил часового, убегавшего от зарешеченных ворот.

- Проволочное заграждение, - доложил Саакашвили.

- Дави, - приказал Янек.

"Рыжий" без труда расшвырял и подмял обвитые колючей проволокой рогатки.

- Правую опору тарань!

Елень отвел пушку влево. С разгона ударили лобовой броней по металлической балке. С грохотом и треском рухнули ворота. Танк въехал на широкий плац, замкнутый в полукруг угрюмых бараков.

- Пехота справа, - предостерег Кос, увидев выбегающих из караульного помещения солдат.

Танк резко затормозил, высекая искры из мостовой, но прежде, чем успел развернуться, из тени от барака двинулась толпа. Эсэсовцы на бегу стреляли в нее из автоматов. Кто-то вскрикнул, рухнул на землю, но остальные уже настигли эсэсовцев и стали избивать их стальными прутьями, вырванными из нар досками, деревянными башмаками.

Вслед за "Рыжим" въехали тяжелые танки. Мотоциклы рассыпались веером во все стороны, чтобы занять оборону.

Толпа узников оставила за собой несколько бесформенных фигур, скрюченных в неестественных позах. На обломке древка над ней взметнулось знамя. Утомленные боем с эсэсовцами, заключенные тяжело бежали навстречу танкам; подсаживая друг друга, неуклюже карабкались по гусеницам на броню. Словно слепцы, ощупывали крышки люков, с протянутыми руками тянулись к Густлику и Косу, высунувшимся наружу, - арестантские робы, костлявые руки и обтянутые кожей черепа, огромные тоскливые глаза и дрожащие растопыренные пальцы. Все они были на одно лицо - полутрупы. Они не смели, не решались обнять своих избавителей. И лишь с огромным усилием выкрикивали слабыми голосами:

- Ля либерте!.. Свобода... Камераден... Эвива!.. Товарищи...

- Осторожнее, Густлик, - предостерег Кос.

Он бережно обнял ближайшего, прижал к себе, не вытирая слез, градом катившихся по щекам.

15. Клин

Последняя декада апреля 1945 года началась обстрелом Берлина советской артиллерией. Не какие-либо специальные дальнобойные орудия, а самые простые стопятидесятидвух- и стодвадцатидвухмиллиметровые пушки били по центру гитлеровской столицы. Двадцать первого, в субботу, несколько пятидесятикилограммовых снарядов попало в Бранденбургские ворота, пробило крышу рейхстага и взорвалось внутри рейхсканцелярии.

Рассеченный танковыми клиньями, немецкий фронт рвался в клочья, отходил под ударами наступающей за танками пехоты. Передовой отряд поручника Козуба почти сутки удерживал захваченный Крейцбург, пулеметными очередями рассеивая или отбрасывая в стороны группы противника, а потом вдруг оказался в тылу своих войск и в полосе затишья ожидал дальнейших распоряжений.

На остатках металлических конструкций сорванных ворот, ведущих на территорию бывшего концлагеря, на легком ветру трепетали флаги. На самом верху два больших, советский и польский, а ниже десятка два размером поменьше, сшитые в последние дни из чего придется и прикрепленные к решетке узниками, которых гитлеровцы свезли под Берлин со всех концов Европы. По сочетанию белого, красного и голубого угадывались французский, голландский и чешский флаги; по горизонтальным крестам - норвежский и британский. Американские звезды, вырезанные из консервных банок, блестели на солнце как маленькие зеркальца. Вот и теперь несколько человек в арестантских робах, подсаживая друг друга, прикрепляли полосатый бело-голубой флаг Греции с крестом в верхнем углу.

Раздавленные гусеницами "ежи" оттащили в сторону. У ворот выставили регулировщика - желтым, как подсолнух, флажком боец открыл путь на территорию лагеря дымящейся кухне, запряженной двумя лошадьми, а за ней - высоко нагруженному грузовику с одеялами и большими котлами.

С того времени, как экипаж "Рыжего" выступил из Ритцена в составе отдельного разведывательного отряда, прошло всего несколько дней, но все сильнее пригревающее солнце успело уже раскрыть цветы на яблонях. Мозаика из бледно-розовых и белых цветов, из тени густых ветвей, зазеленевших первыми листьями, надежно маскировала "Рыжего", стоявшего несколько поодаль от въезда в лагерь у стены небольшого дома, в неглубоком укрытии между фруктовыми деревьями.

Черешняк ходил по саду в одной рубашке с высоко засученными рукавами и кривым, острым как бритва ножом срезал сломанные ветви, замазывал глиной царапины на деревьях.

Кос сидел на борту танка и, пользуясь затишьем, наверное, уже в третий раз читал Саакашвили письмо отца.

- "...Обещал, что отдаст танк вам, как лучшему экипажу".

- Генерал нас уважает. - Григорий нежно похлопал по броне.

- "Пусть он приведет вас к победе, а потом и домой..."

Ни один из них не заметил, как Шарик, крадучись, взобрался на башню, схватил в зубы шапку, висевшую на замке открытого люка, и куда-то с ней юркнул.

- "Руковожу оперативной группой, состоящей из гражданских товарищей, - читал дальше Янек. - Как только Щецин будет освобожден, мы установим в нем польскую власть".

Со стороны еще низко стоящего на востоке солнца донеслась вдруг артиллерийская пальба. Кос прервал чтение и повернул голову.

- На востоке, - заметил он удивленно.

- Мы на фланге, за каналом немцы. Может, это двинулся Рокоссовский?.. Читай дальше.

- Уже почти конец. "Буду ждать здесь твоего возвращения с фронта, а еще лучше - приезжайте всем экипажем. Крепко обними Густлика, Григория..."

- Так и пишет: Григория?

- "...Григория и Томаша. И пожми переднюю лапу Шарику".

- Постой-ка, - вспомнил вдруг Янек, - я ведь от самого Ритцена вожу с собой две фотографии. Генерал передал для тебя и Вихуры.

Саакашвили обрадованно схватил фотографии, но лицо его тут же потускнело: обе фотографии были почти одинаковы.

- Кацо, как я могу узнать...

- Тут на обороте написано: "Любимому Григорию..." Это, значит, твоя, - пояснил Янек и, снова повернувшись в сторону канонады, доносившейся километрах в двадцати, стал прислушиваться.

Саакашвили всматривался в небольшой квадратик бумаги, и сердце у него билось все сильней. Это, конечно, Ханя. Вот и беленькая кофточка на ней, как тогда... с рукавами выше локтя, с матросским воротничком, обшитым в три ряда синенькой тесемкой. И тот же широкий галстук с большим бантом над вырезом...

Наверное, в память о том дне специально сфотографировалась так... Лукавые глаза, высокий лоб под шапкой чудесных темных волос, рот с чуть приподнятыми в легкой улыбке уголками губ. Да, это Ханя... Он взглянул на оборотную сторону фотографии: "Любимому Григорию..."

Неописуемую радость доставила ему эта фотография, и когда он поднял голову и посмотрел вокруг, то и деревья, и дома показались ему и выше, и красивее.

- Бьют вовсю, - проговорил Янек, - больше сотни стволов, и звук как бы...

- Соседи пошли, - заверил Саакашвили, нежно глядя на фотографию. - Твой отец, может, уже в Щецине.

Из-за угла показался Густлик:

- Вот клей принес. Что хочешь приклеивай, намертво.

- И к металлу тоже? - поинтересовался Кос.

- Не оторвешь.

Все трое спустились в башню и на покатую шершавую броню стали приклеивать фотографию своего первого командира. Они трудились не сговариваясь, но очень старательно: Густлик наносил на металл тонкий ровный слой клея, Янек прикладывал к нему фотографию, Григорий носовым платком тщательно ее разглаживал.

Через нижний люк забрался в танк заинтересованный Томаш, пробрался на свое место в башне справа от пушки.

Кос повесил рядом оба боевых креста Василия и задумчиво проговорил:

- Вот бы порадовался новой машине...

- В двигателе на полсотни лошадиных сил больше, по шоссе за пятьдесят выжимает, - начал перечислять Григорий.

- А пушка прошивает "тигр" ото лба до хвоста, - включился в свою очередь и Густлик. - Вот только снарядов маловато: на старом сто, а тут - пятьдесят пять.

- Зачем тебе больше, ты все равно не стреляешь! - подтрунил над ним Кос.

- И то верно. Пока все только из "Дегтярева". Этот Испанец не дурак, умеет воевать без шума.

Над ними в открытом люке на фоне голубого неба показался Вихура. Григорий кивнул ему головой:

- Франек вон тоже стрелял. Не знаю только, метко или нет, но часто.

- Он хороший парень, - подтвердил Густлик, делая вид, что не замечает вновь прибывшего. - Мастер крутить не только баранку. Там, глядишь, одного, тут другого подхватит по дороге, вот тебе пачку сигарет или банку консервов и заработал, а на танке...

- Не дури, Елень. - Капрал схватил его сверху за чуб, встряхнул; потом опустил в танк связку бутылок, перевязанных телефонным кабелем. - Чтобы не тужили о девчатах, вот вам доброе вино.

- Какое? - оживился Григорий.

- Испанское. И вообще, вылезайте-ка из коробки. Кроме вина есть и новости.

Первым на броню выпрыгнул Саакашвили.

- Сестры фотографии прислали. - Он достал и, проверив по надписям на обороте, отдал карточку. - Ханя - мне, Аня - тебе.

Вихура взглянул на карточку, спрятал ее в нагрудный карман и, присев на башню, стал выкладывать новости окружившим его танкистам:

- На юге армия генерала Сверчевского заняла Будишин, ее танки подошли к Дрездену, но здесь во фланг нашим ударили немцы, прорвали фронт, и теперь там бой не на жизнь, а на смерть.

- А сзади нас что? - спросил Кос. - Слышишь?

Артиллерийский огонь стал реже, чем был, но не стихал.

- Слышу.

- Не знаешь, что там?

- Неважно, - шофер махнул рукой, - южнее Берлина советские войска окружили дюжину дивизий. Две танковые армии давят их, как клещами... Осталось вот... - он показал ноготь мизинца, - чтобы Гитлера в котел, и конец.

- Как сказать, - покачал головой Кос, - чтобы город взять, тоже надо попотеть.

- Зато дело почетное. И вообще это как торт на десерт. А знаете, что говорят? - Вихура понизил голос, словно опасаясь, как бы кто не подслушал тайну. - Польские войска тоже должны идти в Берлин. На парад. Саперный батальон уже пошел, гаубичная бригада пошла...

- Откуда ты все это знаешь? - недоверчиво спросил Густлик.

- Наверно, капралу все во сне привиделось, как наяву, - съязвил Томаш в отместку за насмешки на привале в Шварцер Форст.

- Прибыла армейская санитарная часть. - Франек пропустил колкость мимо ушей. - Узников из лагеря будут вывозить в тыловой госпиталь. От санитара узнал,

- А санитар от кого? - допытывался Густлик.

- От раненых генералов.

Григорий снова вынул из кармана фотографию Хани и, чуть отвернувшись, внимательно ее рассматривал,

- Вихура, покажи-ка свое фото.

- Мое?

- Второй сестрички.

Капрал довольно равнодушно протянул ему карточку с дарственной надписью на обороте. При этом на броню нечаянно выпал голубой бант, взятый у девушки в Гданьске. Густлик, не любивший, чтобы на танке валялись какие-нибудь ненужные предметы, поднял его и сунул в карман.

- А знаете, - стал сравнивать фотографии Саакашвили, - похоже, они, когда подписывали, перепутали свои карточки...

- В общем, не забудьте, я первый вам сказал, что поедете на парад в Берлин.

- А ты не поедешь? - спросил Кос.

- Я же говорил - мне в танке душно, - неохотно напомнил Франек и тут же переменил тему: - Идемте, я вам покажу докторшу, которая с санитарными машинами приехала. Ух! Пойдешь, Григорий?

- Конечно. - Саакашвили спрятал обе фотографии в карман.

- А ты, Кос?

Янек замялся. Ему очень хотелось взглянуть на чудо-докторшу, но было как-то неудобно.

- Надо бы еще в танке кое-что...

- Никуда он не денется. Пойдем! - соблазнял Франек.

- Посмотреть можно, - поддержал его Густлик. - Я хоть за версту готов идти... - Он подтянул брюки, поправил ремень на мундире, потом поднял руки, как бы собираясь поплотнее натянуть шапку, но ее на голове не оказалось.

Саакашвили, стоя на земле, шарил рукой в танке.

- Ты что там ищешь?

- Шапку, - пробормотал Григорий, по пояс забравшись в танк.

- Посмотри, моей там где-нибудь нет? - спросил Густлик. - Не ходить же с непокрытой головой.

- Нет твоей, - ответил Григорий. Из танка торчали одни только его ноги. - Уланская здесь, а больше нет.

- Я помню, повесил свою здесь, на крышке люка. - Кос с удивлением смотрел на открытый люк.

- Мне докторша ни к чему, я останусь, покараулю, - заявил Томаш. - Но куда же подевались шапки? Моя висела на яблоне, на сучке, и куртка тоже там была, а теперь нету.

На востоке непрерывно громыхала артиллерия. К грохоту уже успели привыкнуть и не обращали на него внимания.

По улице на полной скорости промчался мотоцикл.

- Нашел! - закричал в этот момент Саакашвили.

Одновременно с возгласом изнутри донеслось грозное глухое рычание, и вслед за ним послышалась какая-то возня.

- Янек, забери этого разбойника, - взмолился Григорий.

- Шарик!

Собака, услышав призыв, выпрыгнула из танка и устремила на хозяина внимательный взгляд. Вслед за ней полетели вышвыриваемые Григорием шапки, а в заключение и куртка Черешняка.

- Разбойник, буржуй ненасытный! - обрушился на собаку механик, выбираясь через передний люк. - Жестко ему, видите ли, стало, так он устроил себе подстилку, - повернулся он к товарищам.

- Это я виноват, - признался Кос, но с упреком посмотрел на Шарика: нельзя так, если даже и жестко.

- Вот" и тогда, в дозоре, он меня, дрянь такая, всю дорогу лапами с сиденья спихивал, - пожаловался Вихура и погрозил овчарке пальцем.

- Надо было пошевелить мозгами и придумать что-нибудь другое, - вразумлял собаку Янек. - Наказать бы тебя для порядка...

Шарик, выслушав выговор, опустил морду и с виноватым видом сел возле гусеницы.

- Ну, пошли! - Франек двинулся первым.

Когда они вышли на улицу, мимо промчался мотоцикл с пригнувшимся над рулем водителем в шлеме в очках. На спидометре у него наверняка было больше ста.

- Машина трофейная, - проговорил Кос, когда они свернули в сторону ворот лагеря, - а за рулем, похоже, подхорунжий.

Все обернулись. В это время водитель в ста метрах от них рывком нажал на тормоза так, что мотоцикл с писком занесло на сто восемьдесят градусов, и снова дал полный газ.

- Ошалел он, что ли?

Кос выскочил на дорогу с поднятой рукой. Водитель гнал, словно не замечая его. Только в последний момент он затормозил - из-под колес пошел дым и остро запахло жженой резиной.

- Привет, Магнето, мотоцикл хочешь разбить или голову? - спросил Янек, протягивая руку. Но тот ее не заметил. Резким движением он вскинул на лоб очки:

- И то и другое.

Магнето перекинул ногу через руль и соскочил с сиденья. Потом резким толчком прислонил машину к металлическим балкам бывших ворот, на которых реяли флаги, снял рукавицы с длинными раструбами и, хлопнув ими по сверкающему баку, обратился к окружившим его в изумлении танкистам:

- Вы вот все чистите, холите свою железную скотину, - указал он взглядом в сторону танка, - и что?

Выражение лица у него было странное, глаза - в светлых обводах на запыленной коже, белки - в красных прожилках.

- Холите, - повторил он, - и даже понятия не имеете, что они здесь творили.

- Кто? - спросил Саакашвили.

- Фрицы. Вы знаете, почему на грядках у заводской стены такой сочный и ранний салат? Потому что туда ссыпали пепел сожженных людей для удобрения вместо навоза. А знаете, для чего эти бетонные клетки?

Магнето потащил Янека за руку в сторону от лагерных ворот, свернул в решетчатую калитку и ввел танкистов в небольшой квадратный дворик, огороженный со всех сторон бетонной стеной, на которой дожди оставили ржавые потеки.

Здесь было пусто. На утрамбованной земле не было ничего, кроме двух куч рыхлого песка в противоположных углах.

- Сюда заводили заключенных, делили их на две партии, - рассказывал Лажевский приглушенным голосом, - и заставляли на тачках перевозить песок. Туда и обратно, туда и обратно. Кто быстрей. Понимаете? Кто быстрей. И не в течение пятнадцати минут или часа, а года, двух, трех... Или меньше - до смерти.

Из-под темного песка торчал голубой лоскут - обрывок арестантского халата. Кос снял шапку, вытер рукой лоб. За ним сняли шапки и все остальные, кроме Лажевского, который, вскрикивая, словно в беспамятстве, шел к калитке. У выхода он приостановился и повернулся к танкистам:

- Видели вы старух в госпитале, возле лаборатории? Им до восемнадцать, девятнадцать лет. Это наши девушки, участницы восстания, на которых гитлеровские врачи делали опыты. Как на кроликах или крысах. На людях получалось дешевле. Я все здесь обошел, всех опросил, заглянул в каждый угол.

- Зачем тебе это? - буркнул Вихура и пожал плечами.

- Сестру ищу. - Подхорунжий подошел к нему с выражением безумия в глазах. - Ребята! - произнес, он громким шепотом. - Их нужно убивать, пока не кончилась война. Давить, как клопов. А то потом будет поздно.

Секунду стояла мертвая тишина. Кос посмотрел в лицо Лажевскому, потом наклонился, из-за голенища его сапога вытащил обломок кнута, начертил им на песке пять крестов, обвел их прямоугольником, как это сделал на куче щебня пастух, и только после этого спросил:

- Таких, как он, тоже?

Лажевский не ответил, отобрал у Коса кнут и сунул обратно за голенище. Опустив голову, пошел к своему трофейному мотоциклу.

- Кто хочет прокатиться? - спросил он хриплым голосом.

- Я, - вызвался Густлик. - Только вот командиру слово скажу. - Он отвел Коса в сторону и стал объяснять торопливым шепотом: - До моста - один миг, а там уже недалеко, и сразу обратно. Не могу же я ее одну оставить. На Одре, Янек, я тебе сам говорил: "Если должен - иди".

- Если должен - гони! - решил Кос.

- Мы - в момент! - крикнул Густлик.

Он подбежал к Лажевскому, перебрасывая по пути автомат с груди за спину, вскочил на заднее сиденье и глубже надвинул шапку.

- Поехали, пан подхорунжий, на мост. Поглядим, не украл ли его кто.

Даниель опустил очки на глаза, рванул ногой стартер. Секунду или две мотор выл на холостом ходу, потом мотоцикл, как пришпоренная лошадь, рванулся вперед, вышвыривая из-под колес гравий.

Танкисты смотрели вслед мчащимся сломя голову товарищам, пока те не исчезли из виду за поворотом, а потом долго еще стояли молча, не произнося ни слова.

Янек с горечью думал, что, хотя он вроде и вышел победителем из спора с Лажевским, поколебал в нем решимость чуть ли не поголовно уничтожать немцев, у него самого в груди кипит гнев. Можно ли считать людьми тех, кто годами измывался над заключенными, кто находил удовольствие в истязаниях и пытках? Черные, коричневые, гнило-зеленые, отмеченные знаками черепа и свастики, они, как болезнетворные бактерии, заразили мир безумием. Они смели бы с лица земли не только села и города, по и целые страны, если бы не Сталинград, не героическое сопротивление народов.

Даниель боится своей и нашей гуманности. Он знает, что если сегодня мы не захотим отплатить смертью за смерть, то тем более не станем мстить завтра, после окончания войны. Эсэсовцы схватили его сестру в пылающей пожаром восстания Варшаве. Поэтому он и умолк, видно, тогда в карьере, когда Саакашвили сказал, что в экипаже для Лидки все как братья...

- Я же хотел вам докторшу показать, - напомнил Вихура.

- Покажи, - согласился Кос без особого энтузиазма и двинулся за Франеком.

Возле машин стояли шоферы и пожилые санитары.

- Где ваше начальство? - спросил капрал.

- Пани хорунжая с вашим поручником беседует, - показал жилистый санитар в сторону барака.

На границе солнца и тени стояла перед Козубом светловолосая женщина в ладно подогнанном обмундировании. На расстоянии нескольких метров отчетливо доносился ее теплый, мягкий альт.

- Гражданин поручник, - убеждала она, - половина санитарных машин готова в путь. Я могла бы отправляться.

- Заканчивайте погрузку остальных.

- Они так истощены, что важен каждый час.

- У меня мало людей и машин, чтобы давать охрану для двух колонн.

- Зачем нам охрана?

- Выполняйте, - приказал Козуб и, полагая вопрос решенным, повернулся к узнику-французу с повязкой на рукаве, который некоторое время молча ждал поодаль. Француз что-то спросил, Козуб ответил.

- По какому это? - поинтересовался Григорий.

- По-французски, - гордо объяснил Вихура. - Тот спрашивал, когда им дадут что-нибудь пожрать, а поручник обещал через час.

Врач пожала плечами и отошла к своим машинам. Когда она проходила мимо танкистов, те удостоверились, что Вихура говорил правду: она была красива - глаз не оторвать. Однако не пристало им вот так бежать за первой встречной юбкой, и они продолжали стоять, слушая, как Козуб разрешает просьбу нового просителя.

Теперь разговор шел по-немецки.

- Больные из голландской группы сегодня отъезжают?

- Нет. Послезавтра.

- А как с английскими летчиками? - спросил высокий, худой рыжий парень в выцветшем мундире английского летчика.

- Для вас дом номер семь по Берлинерштрассе, - по-английски ответил Козуб.

Танкисты все еще стояли на прежнем месте.

- Ух сколько языков он знает! - уважительно проговорил Вихура.

- Война научила, - ответил Кос. - Он был в Испании, в Интернациональной бригаде.

Через главные ворота въехал запыленный вездеход с пробитым пулями стеклом. Из него выпрыгнул сержант, покрытый пылью с головы до ног, и подбежал к офицеру.

- Пакет от генерала, - протянул он левой рукой конверт.

Правая, которой он отдавал честь, была перевязана бинтом, набухающим кровью.

- Когда ранены? - спросил Козуб, разрезая перочинным ножом пакет и взламывая сургучные печати.

- Десять минут назад.

По мере того как Козуб читал, лицо его мрачнело. Он сложил бумагу, сунул ее в полевую сумку и крикнул:

- Хорунжий!

Врач слышала, но сочла, что это относится не к ней. Саакашвили тронул усы и, решив воспользоваться моментом, подбежал к ней, отдал честь и показал в сторону поручника.

- Хорунжий, ко мне, - повторил Козуб.

- Есть.

- Больным оставаться в санитарных машинах. Машины поставить под стену завода. Шоферов использовать для прикрытия. В помощь можете взять заключенных из числа здоровых. Всем санитарам с оружием через десять минут прибыть ко мне. Выполняйте.

Тон не допускал возражений. Не спрашивая объяснений, доктор отдала честь и торопливо направилась к своим.

- Сержант Кос!

- Слушаю.

- Машина?

- В порядке.

- Въезжайте в лагерь и займите позицию в восточном углу. Позже придам вам немного пехоты.

- Из санитаров?

- Из кого удастся, - ответил Козуб и, подойдя ближе, тихо добавил: - С севера противник перешел в наступление силами до трех дивизий и вбил клин в наш фланг. Генерал приказал оборонять лагерь.

- Где немцы?

- За каналом. Там, где мы были ночью.

Дальше