Содержание
«Военная Литература»
Проза войны
Проза войны
Книга вторая
1. Неудачный день

Альпинист, бегун-спринтер или пловец знают, что последние метры до вершины, финишной ленточки или до берега самые трудные. То же самое и на войне.

Весной 1945 года у армий, сражавшихся с фашистами, не было недостатка в оружии. К берлинской операции готовились, как к бою в последнем раунде, - привлекались все силы.

В начале апреля вдоль Нейсе и Одера, словно сжатый кулак, замерли в ожидании на своих исходных позициях две ударные группировки: двенадцать советских общевойсковых армий и две польские. На 250-километровом фронте притаились в окопах более сорока двух тысяч орудий и минометов, более шести тысяч танков и самоходно-артиллерийских установок. На аэродромах ожидали команды семь с половиной тысяч самолетов. Это была большая сила, огромная. Но и противник не был слаб: озверелый, на хорошо укрепленных позициях, он ценил у себя каждый ствол, каждую пару гусениц, каждого солдата, способного взять оружие, не на вес золота, а на вес крови.

Нашлось где-то у Одера и место для эскадрона вахмистра Калиты и для экипажа "Рыжего". Там они были нужны. Но еще целый день танкисты вынуждены были ждать на берегу моря, потому что всякое передвижение к Одеру могло происходить только под покровом темноты.

Кос загнал Вихуру и Саакашвили в подвал и приказал им выспаться. Без особого удовольствия они выслушали приказ. Шофер жаловался, что гарь от сожженных "пантер" все равно не даст уснуть, а Григорий молчал и только через каждый час вставал: подходил к узкому окошку посмотреть на "Рыжего".

Танк стоял метрах в двадцати. Днем на краске хорошо были видны царапины от осколков и пуль, а также глубокие, будто шрамы на коже старого кабана, следы снарядов. Сорванный с противооткатного устройства, с вмятиной у дула, ствол выглядел как культяпка, а сам танк был похож на калеку.

- Бедняга... - шептал Григорий и сокрушенно качал головой.

Возвращаясь на свою лежанку, он вытирал рукавом мокрые щеки: левую энергичным движением, а правую осторожно, так, чтобы слезы не разъедали запекшуюся кровь.

Около полудня усталость все же взяла свое, и он глубоко заснул. Спал спокойно и проснулся только тогда, когда тяжелая рука Густлика дотронулась до его плеча.

- Поужинаем - и на Берлин пора, - сказал Елень и, видя, что механик без слов поднимается, добавил: - Замаскировал я танк...

С башней, покрытой брезентом, "Рыжий" был похож на человека с завязанными зубами.

- Если кто спросит, можно сказать: новое оружие, поэтому и замаскировали, - объяснил Григорий.

Поели, собрали свои пожитки и, как только начало смеркаться, двинулись на юг. Впереди Вихура с Лидкой в машине, за ними танк. Саакашвили давил на педаль газа изо всех сил. Кос не останавливал его, и Григорий уже несколько раз сигналил грузовику: мол, что так медленно. Раньше всех, кто этим вечером отправился в путь, они достигли рокад, параллельных фронту дорог, ведущих к Одеру. Те, кто должен был наступать на Берлин, видимо, уже заняли исходные позиции, и на дорогах было пусто. Можно было гнать во всю мочь, только притормаживая чуть на поворотах.

К полуночи справа заблестела широкая поверхность воды.

- Уже Одра? - спросил Густлик.

- Нет. Озеро Медве, - ответил Янек, который с картой в руках непрерывно следил за дорогой.

На рассвете у перекрестка им встретились двое связных. По приказу генерала один из них сел в грузовик, и Вихура с радиостанцией отправился в штаб армии. Второй провел танк к реке. В предрассветной мгле показал экипажу глубокий окоп, выложенный дерном.

- Это ваш, - сказал связной. - Устраивайтесь, а я побегу за мастером.

Оружейник, по-видимому, был недалеко, так как пришел минут через пятнадцать. Должно быть, ему генерал уже рассказал, в чем дело, и он, ни о чем не спрашивая, быстро пожав всем руки, взобрался на башню, обстукал орудие, словно дятел, и принялся за работу.

Светало. Туман рассеивался, и вскоре можно было различить густые кроны сосен. Не успели танкисты съесть по куску хлеба с консервами - на завтрак, как впереди, за одинокими стволами и зарослями растущего на откосе прибрежного кустарника, заголубело небо, украшенное кое-где барашками облаков. Достаточно было сделать несколько шагов, раздвинуть ветви распустившегося орешника и ольхи, украшенные желтыми пушинками ветки вербы, чтобы увидеть реку.

Кос, сидя на броне за башней, видел лишь небо, на котором по невидимым линиям каких-то огромных кругов скользили пары наших патрулирующих истребителей. Иногда где-то внизу стрекотали скорострельные "флакфирлинги" - счетверенные зенитные пушки. Изредка то с одной, то с другой стороны фронта постреливал автомат, рявкал миномет, но все это не нарушало фронтового покоя - затишья перед бурей.

Рядом с Косом на брезенте, который Черешняк раздобыл на подземном заводе, сидел Шарик, лежали части разобранного орудия и ключи. Каждую минуту из люка высовывалась голая по плечо и черная от мазута рука и слышался голос Саакашвили:

- Подкладку... второй болт... банку с суриком, с красным... гайку... ключ на двадцать один... на восемнадцать, торцовый...

Пес пытался мешать, придерживая предметы лапой, но Янек отбирал их, протирал ветошью и послушно подавал, напевая что-то себе под нос.

Томаш сидел в нескольких шагах от него между деревьями, протирал маслом снаряды к пушке. Уловив мелодию песни, которую мурлыкал Янек, он начал подтягивать, присвистывая и с тоской поглядывая на гармонь, прислоненную к пню. Однако работу прервать не решился. Время шло. Густлик с котелками в руках и с термосом на спине отправился искать кухню, чтобы раздобыть обед. Около танка по-прежнему раздавались команды мастера, и медленно росла горка протертых снарядов.

Тени сосен стали короче, запахло нагретой смолой, когда наконец из башни выпрыгнул улыбающийся Григорий и, помогая выбраться мастеру, объявил:

- Кончили.

- Можно стрелять? - обрадовался Кос.

- Противооткатное устройство в порядке, - ответил пожилой, коротко стриженный, широколицый мужчина со спокойными, уверенными движениями заводского мастера. - Вот только одна забота... - Он прошел по броне на переднюю часть танка, снял брезент и показал на конец ствола. - Глубокая вмятина, надо отпиливать.

- Что отпиливать?

- Ствол.

- Как ствол?

- Просто отпилить, немного покороче будет, - объяснил мастер, соскакивая с брони на бруствер окопа.

Григорий, собираясь мыть руки, поставил на ящик из-под снарядов металлическую банку с соляркой, ведро с водой, достал мыло и полотенце.

- Гражданин хорунжий, это затруднит ведение прицельного огня, уменьшит бронебойную силу, да и вообще так нельзя, - запротестовал Янек.

- Можно. Под Студзянками у танка хорунжего Грушки то же самое было. - Мастер мыл руки и с усмешкой поглядывал на командира танка.

Шарик гавкнул от радости, что скучная работа кончилась. Кос взобрался на танк и заглянул внутрь башни: по другую сторону от только что отремонтированной пушки, левее прицела, были прикреплены ордена и фотография, с которой смотрел первый командир танка. Во время ремонта на фотографию упала капелька масла, она медленно сползала вниз. Кос осторожно снял ее пальцем. Рядом весело залаял Шарик.

- Ничего-то ты, глупый, не понимаешь, - буркнул Кос, ко оказалось, что он был не прав: лай овчарки извещал о возвращении Еленя и о скором обеде.

- Экипаж, обедать! - закричал Густлик из-за танка.

Кос повернул голову, потому что Елень, поставив на траву два котелка, наполненных дымящимся мясом, и положив вещмешок с хлебом и консервами, начал выбивать на жестяном термосе барабанную дробь.

- Янек, давай этот балахон на подстилку!

Кос отложил ключи и стряхнул брезент, в центре которого белой краской четко был нарисован знак, предупреждающий о химическом заражении. После этого он расстелил брезент в тени сосен. Томаш расставил котелки, нарезал толстыми ломтями хлеб и разложил их на чистом льняном полотенце. Шарик улегся в нескольких шагах под деревьями, делая вид, что не голоден: пусть сначала экипаж поест, а потом уж и он закусит тем, что останется...

- Ну и густой же здесь лес! - Елень наклонился к Янеку, продолжая откручивать крышку термоса. - Больше пушек, чем деревьев. Если захочешь по нужде в кусты - черта с два: под каждым если не танк, то пушка, если не миномет, то штаб. Разговор у кухни был, будто армия наша переправляться через реку не будет: русские по дружбе нас на свой плацдарм по мосту пустят. Мы даже ног не замочим...

И, желая показать, как они обойдут противника, если будут атаковать с соседнего плацдарма, он чуть не опрокинул термос и не разлил содержимое.

- Осторожней! - сказал Кос.

- С фланга по фрицам! - Елень подул на ушибленные пальцы и добавил со злостью: - Обед притащил, про стратегические планы толкую, а ты - как бревно.

- Не до веселья теперь.

- А что случилось?

- "Рыжему" ствол будут пилить. - Кос показал "глазами на приближающегося вместе с Григорием хорунжего.

- Ствол? Нашему "Рыжему"? - угрожающе переспросил Густлик. - Да я этого фрайера... - И он сжал кулаки.

- Не смей! - Кос положил ладонь ему на плечо.

- Раз надо, значит, надо! - согласился Елень в сразу же добавил; - Подожди. Попробуем по-хорошему. У нас там кое-что припрятано.

Тем временем оружейник подошел к брезенту, улыбнулся и спросил:

- Угостите?

- А как же, пан хорунжий! - Елень вскочил, усадил оружейника на почетное место и налил ему в котелок супу. - Суп гороховый, с салом, прямо с кухни. Пахнет! И густой, как и положено перед наступлением. Томек, подай-ка хлеб.

- Теплый еще, - поблагодарил механик и уже хотел было поднести ложку ко рту, но Густлик придержал его за руку:

- Минуточку. - Видя недоумевающий взгляд офицера, добавил: - Айн момент, как ответила гадалка Гитлеру на вопрос, сколько ему осталось жить.

Он подбежал к танку, нырнул в открытый люк и вылез со старой бутылью, найденной в подвале дворца Шварцер Форст. Потом наполнил два стакана, которые принес Саакашвили.

- А вам на том берегу дам выпить, - заявил Густлик в ответ на умоляющие взгляды друзей. - Гражданин хорунжий, будьте здоровы, как наш "Рыжий".

- Будем здоровы. - Хорунжий посмотрел сквозь стакан на свет, выпил, смакуя вино, и ответил со знанием дела: - Старое... Старше, чем весь ваш экипаж.

- Я думаю, вам бы, наверное... - начал Густлик, вытирая ладонью губы, - я говорю, вам бы ведь не понравилось, если... ну, понимаете... если бы вам что-нибудь отрезали? - хитро добавил он, заглядывая мастеру в глаза.

Тот молчал, целиком занятый едой. Кроме обычного фронтового гула, может быть более нервного перед наступлением, чем обычно, доносился теперь частый стук топоров - это саперы готовили переправочные средства.

Янек свистнул. Шарик подошел к танку, вернулся с миской и получил свою порцию.

Гулко завыл тяжелый снаряд и разорвался в лесу, в нескольких десятках метров. Все пригнулись, а Томаш пододвинул гармонь к сосне. Крупный осколок упал на середину брезента и разорвал ткань. Черешняк быстро схватил его, но еще быстрее бросил и начал ругаться, дуя на обожженные пальцы:

- Черт! Брезент испортил, теперь протекать будет.

- Саперов - как дятлов, - произнес техник, накладывая себе мяса и каши. - Что ни день - переправа.

- Гражданин хорунжий, - Янек вернулся к делу, о котором ни на минуту не переставал думать, - мы ведь на "Рыжем" с самого начала. И не бросили его, хотя нам давали новый танк, с восьмидесятипятимиллиметровой пушкой.

- Мотор сменили, - вставил Григорий.

- Каждая царапина у него на броне - вот как на теле, - добавил Елень.

Хорунжий отставил котелок и протянул руку к ближайшему из них:

- Автомат!

Взяв поданный ему Густликом автомат, он сунул в ствол кусочек кости и, возвратив оружие, сказал:

- На, стреляй!

- Так ведь разорвет, - возмутился Елень. Он выбросил кость и, вынув из кармана платок, начал старательно чистить дуло оружия.

- А того не понимаете, что пушку вашу тоже разорвет. Знаю, что вас мучает. Я сам еще сопляком на завод пошел. Когда работал, то мне приходилось ящик подставлять, чтобы до станка дотянуться. Если машину любить, если за ней ухаживать и не обижать ее, она отблагодарит. Но с вашим "Рыжим" иначе чем пилой не обойдешься. Ни времени, ни запасных частей. А через несколько дней на плацдарме получите новый ствол...

Из-за деревьев выбежал запыхавшийся Вихура, в шапке, сдвинутой на затылок, в расстегнутом у горла мундире.

- Ребята! - закричал он издалека. - Не дали мне патрули прямо к вам подъехать, пришлось оставить мою развалину метрах в пятистах отсюда. Привет! Хорошо, что к обеду успел! - добавил он, видя расставленные котелки и термос. И только тогда заметил офицера.

- Извините, гражданин хорунжий, не заметил. Капрал Вихура. Разрешите?

- Садитесь, - прервал его мастер и жестом указал место.

- На, бери. - Елень протянул шоферу котелок. - Самая гуща, со дна. - И он воткнул ложку, показывая, что она стоит.

Вихура ел молча, посматривая по сторонам.

- Ну, за работу! - Оружейник повернулся к Григорию. Оба встали и подошли к танку. Хорунжий свернул самокрутку, прикурил и, взяв ножовку, стал примериваться к стволу.

- Чего это он? - спросил Вихура. - Рехнулся?

- Досталось нам от "пантеры". Теперь пилить нужно, - со злостью пояснил Янек.

- Дело табак. - Вихура кивнул головой и засунул в рот кусок говядины. - Тринадцатое...

- С полным ртом не разговаривают, - начал поучать Елень.

- Тринадцатое, говорю, несчастный день...

- А все-таки не ушли фрицы от нас.

Раздался скрежещущий звук распиливаемого металла. Все вздрогнули, но никто не посмотрел в ту сторону.

- Столько несчастий в один день! Ротмистр ранен, "Рыжего" покалечили. И с Марусей ты не встретился...

- Чепуха. Предрассудки, - возразил Кос.

- Ребята, - сказал Вихура почти шепотом, - я слышал, как генерал в штабе говорил, что вы будете переправляться с первой дивизией.

- По мосту? - спросил Янек.

- Нет, на пароме. Перед дивизионной артиллерией. Я вас прошу, не рвитесь вы уж очень вперед...

- А я тебе советую не выезжать из окопа! - сердито крикнул Янек. Его все больше раздражал скрежет стали. - Зачем ты вообще сюда притащился?

- Не кричи на меня, заикой сделаешь, - отрезал Вихура. - Я приехал, чтобы сказать вам, где Огонек. Хотел подбросить, но если ты так кипятишься... - добавил он вставая.

- Подожди, - попросил Кос и повернулся к Еленю: - Нельзя, конечно, отлучаться от машины, но Маруся была у моря, ждала...

- Успеешь за час туда и назад? - спросил Густлик шофера.

- За полтора.

- Э-э, рискнем! Езжай, командир, мы тут пока за тебя...

Кос вскочил на ноги и потащил Вихуру в лес. Вдогонку за ними бросился Шарик.

- Должен же Янек ее повидать, - пояснил Елень Черешняку. - А то у танка полствола, а у командира полсердца.

- Пан плютоновый... - начал Томаш.

- Чего тебе?

- Хорунжий обещал дать нам за рекой новый ствол.

- Ну, обещал.

- А откуда он возьмет?

- С разбитого танка.

- А если наш разобьют?

- С нашего ствол не снимешь - обрезанный.

Елень со злостью мотнул головой и закрыл ладонями уши, чтобы не слышать резкого скрежета металла и глупых вопросов. Ясно ведь как божий день - в каждый танк может попасть снаряд, каждый танк может сгореть, и нечего об этом болтать. Несмотря на жару, Елень напялил на голову шлемофон и затянул ремешок под подбородком. Оградив себя таким образом от мира звуков, он лег под сосну и закрыл глаза.

Солнце, проникая сквозь ветви, чуть пригревало его щеки, а апрельский ветерок ласкал их, как когда-то давным-давно на лесных полянах Бескид. Затосковал Густлик по дому, которого не видел уже четыре года. И хотя он знал из писем, что отец и мать его живы, тоска была столь острой, что он почувствовал комок в горле и боль, как от раны.

Боль эта мучила его долго, но в конце концов стихла, и тогда появилось ощущение, что, может быть, все происходящее - только сон. Он осторожно приоткрыл глаза, чтобы проверить. Увидел, как хорунжий вытер пот со лба и передал пилу грузину. Григорий взял ее и неохотно склонился над стволом.

Елень снова закрыл глаза и передвинулся еще глубже в тень, куда солнце почти не проникало и где стоял полумрак. Лучше бы ему пальцы отрезали, чем "Рыжему" ствол. Да и как теперь он будет стрелять?.. Но недолго он размышлял. Усталость взяла свое, и он заснул.

- Пан плютоновый, мастер уже собирается уходить! - громко сказал Томаш.

- Командир не вернулся? - Густлик рванулся и сел под сосной.

- Нет.

- Надо проверить обязательно... - бормотал он себе под нос, влезая на танк, затем нырнул в люк и через минуту снова появился. - Подождите минуточку, пан хорунжий! - позвал он мастера, который уже стянул с себя комбинезон и застегивал пуговицы гимнастерки. - Один момент, как говорила гадалка. Мы потихонечку раза два стрельнем - и сразу назад, на место. Никто и не узнает.

- За это могут здорово всыпать. Внеплановый огонь.

- Но мы ведь вашу работу проверим, пан мастер. Томск, в машину! Едем! - приказал он высунувшемуся из переднего люка Григорию.

Все трое исчезли в танке и закрыли за собой люки. "Рыжий" с куцым стволом выполз из окопа, немного попятился, а затем, свернув в сторону, чтобы объехать окоп, рванул напрямик. Подминая под себя заросли кустарника, выехал к обрыву высокого берега.

Хорунжий, застегивая ремень, наблюдал за танком. Он успел свернуть из газеты цигарку и закурил, прежде чем грохнул первый, прицельный выстрел.

После выстрела Елень внимательно смотрел в прицел: попадет ли снаряд в одинокое голое дерево на валу, предохраняющем от паводков.

- Неплохо, - пробормотал он, когда темный фонтан разрыва вырос рядом с деревом.

Снова зарядил, чуть повернул ствол и выстрелил во второй раз, а затем еще, в третий и в четвертый.

- Коротка пушка, да хороша стрельбушка, - сказал он с одобрением.

Ветер разносил остатки дыма от последнего выстрела, когда внезапно огненный столб вырвался из вала, подбросив дерево в воздух.

- Вот те на! - удивился Густлик, как охотник, стрелявший по зайцу, а попавший в кабана. - Что за холера?! - выругался он и приказал: - Гриша, давай назад! Газу!

Танк рванулся назад. Едва он успел съехать в окоп, как с того берега долетел густой, нарастающий гул десятков взрывов. Зашелестели ветки от взрывной волны.

Все трое быстро выскочили из машины, немного озадаченные тем, что произошло. Затихающее эхо разрывов еще висело в воздухе.

- Ну как ствол? - спросил хорунжий.

- Нет худа без добра, - кивнул головой Густлик. - Разлет немного больше стал, но в общем-то кучно.

- Вот только втихую вам не удалось это сделать. - Оружейник по очереди пожал руку каждому.

- А потом дадите новый ствол? - решил убедиться Елень.

- На том берегу. Я ведь обещал. Привет!

Едва оружейник скрылся за деревьями, как к танку подбежал связной от пехотинцев.

- Гражданин сержант, - обратился он к Григорию. - Командир роты спрашивает, кто стрелял.

- Стрелял? Кто? - Саакашвили сделал удивленное лицо. - Разные тут стреляли. Как обычно на фронте.

Солдат минуту стоял задумавшись, поглядывая на лица танкистов, но, поняв, что ничего другого не услышит, отдал честь, повернулся кругом и побежал назад.

- Ну что, оглохли? Беги, Гжесь, посмотри, дымит ли еще, а ты бери гармошку и играй.

Не успел еще вернуться Саакашвили и Черешняк едва взял первые аккорды, как к Густлику энергичным шагом подошел толстый сержант.

- Здравия желаю, танкисты!

- Привет!

- Сержант Константин Шавелло. Через два "л", - представился он, протягивая руку.

- Плютоновый Елень. Через одно "л".

- Одно "л"? Ну и шутник... Командир батальона спрашивает, это вы стреляли?

- Нет.

Сержант удивленно поднял брови и отошел на несколько шагов. С окопной насыпи он без труда забрался на танк и понюхал пушку.

- Значит, ствол ни с того ни с сего порохом завонял? - спросил он, соскакивая на землю.

- Духами ему пахнуть, что ли? - буркнул Густлик.

- Ну и шутники вы, танкисты, - засмеялся толстяк, отходя. - Так я и передам: мол, не стреляли, а из дула порохом - как пивом изо рта...

- Дымит и горит, - доложил Гжесь, выждав, пока сержант отойдет. - Должно быть, случайно - в склад с боеприпасами.

- Сто чертей! Сплошные приключения! Оставили "ас с Вихурой в танке, так вы ствол под снаряд подставь та, а теперь...

- Что теперь? Если бы в другое место целился...

- Не болтай глупости. Целился, куда надо. Если бы да кабы...

- Экипаж машины, ко мне! - приказал поручник, которого привел сержант Шавелло.

- Не стреляли, вишь, а из дула порохом несет.

Танкисты встали перед офицером по стойке "смирно"; тихонько вздохнула гармонь в руке Томаша. Поручник передвинул планшет, открыл его и вынул блокнот.

- Состав экипажа танка 102, - говорил он и одновременно писал. - Командир?

- Сержант Ян Кос, - ответил Густлик.

- Механик?

- Сержант Григорий Саакашвили.

- Через два "а". Ясно... Пулеметчик?

- Рядовой Томаш Черешняк.

- Заряжающий?

- Плютоновый Густав Елень.

- Так кто же вы в конце концов? - Офицер слегка наморщил лоб.

- Я же говорю - Елень. Командир на минуту отошел, чтобы...

Но поручника уже не интересовало, зачем отошел командир, он отдал честь и скрылся между деревьями.

- Сейчас Кос вернется, а может, и нет, - заметил Густлик. - Должен был управиться за полтора часа, а уже два прошло.

Полтора часа - это всего девяносто минут, и Кос об этом помнил. Дорога туда заняла тридцать восемь, на обратный путь он оставил с запасом - сорок. Таким образом, на встречу оставалось только двенадцать. До этого он никогда так не высчитывал время. Случилось, правда, еще во время учений, что "Рыжий" из-за него не выполнил задачи, но это было давно, до того, как они попали на фронт. И даже до того, как он стал командиром.

Теперь он стоял перед Марусей, между грузовиком Вихуры и землянкой, у входа в которую развевался небольшой флажок с красным крестом. Он держал девушку за руки, и оба молчали, смущенные взглядами чужих людей и подавленные тем, что времени так мало.

- Вахмистр не сказал мне, что ты здесь. А то бы я прибежал.

- Трудно нам встречаться.

- Ты из-за этого так расстроена?

- Нет.

- А из-за чего? Я ведь вижу.

- Янтарное сердечко другой подарил.

- Вихура нашел, я взял у него, а она просила... - начал объяснять Кос.

- Каждому уступаешь, кто просит?

- Только янтарные.

- Маруся! - позвал кто-то из землянки.

Сидевший чуть в стороне Шарик побежал в ту сторону и тявкнул, рассерженный тем, что кто-то смеет мешать.

- Сейчас! - крикнула девушка и сказала Яну: - А настоящее?..

- Ты же знаешь.

- Знаю, но хочу еще раз услышать.

Вихура дал два коротких сигнала, показывая, что пора, и махнул рукой.

- Твое. Все твое. Если хочешь, возьми Шарика. - Он погладил овчарку.

- Скоро война кончится...

- Как только кончится...

- Не загадывай, милый, боюсь.

- Сестра! - Из землянки выглянул солдат с забинтованной головой.

- Иду! - Девушка взмахнула рукой и быстро заговорила: - Утром наши ходили за Одер на разведку. Принесли трофейные конфеты. Бери, это тебе. Пора, Ян.

- Да, Огонек! До свидания!

И он решил: пусть все смотрят - обнял Марусю и крепко поцеловал.

- За Одером встретимся! - крикнула она, убегая к своим раненым.

- За Одером! - повторил он.

Опустив стекло кабины, он смотрел назад, пока белый флаг не скрылся за стеной стволов, а потом долго разглядывал небольшую жестяную коробочку, в которой постукивали конфеты.

- Это которые сосут, да? - спросил Вихура.

Кос не ответил, а может, даже и не слышал. Он внимательно смотрел на лес вдоль дороги. В лесу стояли сосредоточенные перед наступлением войска: на огневых позициях под пестрыми маскировочными сетками, рядом с дивизионными 76-мм пушками и 122-мм гаубицами, торчали тяжелые пушки-гаубицы и дальнобойные орудия со стройными стволами; в складках местности притаились приземистые минометы крупных калибров; в тени сосен зеленели танки. Свисающие с ветвей шнуры телефонных кабелей сплетались над землянками штабов в толстые узлы.

Дорога была пустынной. Изредка пылили навстречу колонны с боеприпасами или саперный грузовик с плоскодонным понтоном. Даже на перекрестках дорог - никого.

- А отсюда тебе пешком надо, - сказал шофер и остановил машину.

Шарик выскочил первым и побежал в лес.

- Пока, Вихура! Спасибо. - Кос пожал измазанную мазутом руку товарища.

- Я бы остался с вами, да под броней душно. И места для пятого нет.

- Ясно.

- Раньше времени будешь.

- Ну, всего хорошего!

Грузовик тронулся дальше. Кос вошел в кусты и неожиданно почувствовал, как кто-то положил ему руку на плечо. Удивленный, он обернулся и увидел перед собой сержанта в каске, застегнутой под подбородком, и с ремнем через плечо.

- Армейский комендантский патруль. Ваш пропуск.

Янек оглянулся, словно выискивая, куда бы убежать, но там уже стояли двое с автоматами. Шарик вернулся и выглядывал из кустов, ожидая приказа.

- У меня нет пропуска.

- Снимите ремень, - приказал старший патруля.

- Мой танк находится в полукилометре отсюда. Я только...

- Снимите ремень, - повторил сержант. - Ваша собака?

- Нет, - ответил Кос. - Пошел отсюда! - отогнал он овчарку. - Разрешите мне объяснить?..

Объяснения не потребовались. Сержант считал, что поскольку у него есть право задерживать солдат, то чем больше он их приведет, тем лучше выполнит задачу, - довольно частая ошибка среди начинающих, слишком ретивых стражей порядка. А может быть, он просто хотел показать, что умеет нести службу лучше, чем другие...

Как бы там ни было, но в мрачной землянке у развилки дороги Янек нашел многочисленную, разношерстную компанию. Сидели здесь задержанные патрулями всевозможные комбинаторы и лодыри, но были и такие, которых поймали в кустах, когда они неосторожно удалились на какие-нибудь сто метров от своих окопов. Были даже такие, как сидевший рядом с Косом и с жаром объяснявший:

- Велика беда, что указательный не двигается, зато средний сгибается. - Он показал ладонь и подвигал пальцами. - Но врач уперся, и я утек без документов. Мой дядя шкуру бы с меня спустил, коли узнал бы, что я переправу через Одру в госпитале пролежал.

Кос посмотрел на часы, встал с нар и начал барабанить кулаками в дверь.

- Чего тебе? - спросил часовой.

- К командиру. Немедленно доложите.

- Сейчас, - услышал он ленивый голос за дверью.

- Я с вами, - встал солдат, убежавший из госпиталя. - Товарищ сержант подтвердит...

- Кто к командиру? - В приоткрывшихся дверях показалась голова сержанта. - Не все. Один только.

Он проводил Коса между деревьями к раскладному столику, за которым сидел молодой симпатичный хорунжий в чистеньком мундире с ремнем, пахнущим еще свежевыделанной кожей.

- Ну, что случилось? - спросил он, желая казаться добродушным, и отложил в сторону раскрашенный боевой листок, который на фронте называли "молнией".

- Гражданин хорунжий, в пятистах метрах отсюда стоит на позиции мой танк. Можете меня наказать, но не так, чтобы экипаж остался без командира. Во время переправы каждый ствол на учете.

- А откуда вы знаете, что будет переправа?

Из кустов выглянула собачья морда. Кос посмотрел в ту сторону и не расслышал вопроса.

- Что? - переспросил он.

- Откуда вы знаете о переправе?

- Все знают, - пожал плечами Кос, стараясь жестом отогнать собаку.

- Вы что, не умеете стоять по стойке "смирно"?

- Пойдешь ты, наконец, домой?! Умею, гражданин хорунжий.

Офицер огляделся, увидел Шарика, нырнувшего в кусты, и распетушился - задержанный пытался над ним подшучивать!

- Ваша фамилия?

- Сержант Ян Кос.

Лицо хорунжего моментально изменилось.

- Врет, нагло врет, - сказал он стоящему рядом сержанту. - Минуту назад я как раз получил "молнию". - Он взял в руки листок и прочитал текст под рисунком, изображающим нечто похожее на танк. Танк извергал огонь. - "Экипаж танка 102 под командованием сержанта Яна Коса метким огнем уничтожил гитлеровский склад боеприпасов на передней линии фронта..." Так откуда у вас документы на имя Яна Коса? - Хорунжий встал и приказал сержанту: - Возьмите еще двух человек, машину и доставьте его немедленно в штаб армии, к командиру нашего батальона. Доложите: шпионил, при нем собака. Знаете, что делать в случае попытки к бегству?

Обвинение было столь необоснованным и грубым, что Кос почувствовал себя как боксер, получивший сильный удар в челюсть. Он даже не обратил внимания на наставленные ему в грудь и в спину дула автоматов, пропустил мимо ушей насмешки сержанта.

Всю дорогу он размышлял, почему хорунжий, парень всего на год или на два старше его, недели две назад окончивший офицерское училище, не захотел проверить его слова. Почему предпочел обвинение доверию, причем самому элементарному: послал бы кого-нибудь к ближайшему танку с проверкой. Ну ладно, черт с ней, с явной несправедливостью, но во время переправы каждый танк...

Газик с фургоном из реек и фанеры целый час петлял по проселочным дорогам, задевая верхом за нижние ветви, и наконец остановился перед кирпичным строением, наверное охотничьим домиком.

Коса провели в помещение. Он долго ждал в разных коридорах, потрясенный случившимся, тяжело вздыхал и никак не мог собраться с мыслями. Из этого состояния его вывела команда:

- Войдите!

Высокий поручник открыл двери и пропустил его вперед себя в большую светлую комнату, в которой за массивным столом сидел седоволосый майор.

Поручник встал по стойке "смирно" и доложил:

- Комендантский патруль недалеко от переднего края задержал человека, имеющего документы на имя... - он заглянул в солдатскую книжку, которую держал в руках, - сержанта Коса.

На стенах были видны светлые прямоугольники - следы висевших раньше портретов, кое-где виднелись отметины от пуль. Услышав свою фамилию, Янек перестал рассматривать стены, он остро ощутил, что именно здесь все должно разрешиться.

Майор взял книжку, долго рассматривал фотографию, морщил брови, словно что-то припоминая, а затем неожиданно предложил:

- Садитесь.

Поручник пододвинул стул.

- Я не сяду, гражданин майор. Я должен немедленно возвращаться к танку. Уже вечер, а ведь утром...

- Что утром?

- Каждый знает, у кого есть глаза и уши.

- А вы умеете наблюдать. Хорошо. Значит, вы сержант Кос...

- У вас в руках моя солдатская книжка, гражданин майор.

- Документы не всегда говорят правду. Вы, может быть, помните, в каком бою последний раз принимал участие ваш взвод?

- Не взвод. Танк. Уничтожение морского десанта.

- Ага, знаете об этом. А кто мог бы подтвердить, что вы - это именно вы, а не кто-то другой?

- Экипаж. Плютоновый Елень, сержант Саакашвили.

- А в штабе армии?

- Да, конечно!.. Генерал... Достаточно позвонить...

- Выйдите и подождите в коридоре, - приказал офицер разведки, а когда двери за Янеком закрылись, жестом остановил поручника, протянувшего руку к телефону. - Не нужно. Это тот самый парень, на которого мы писали наградной лист после боя с "Херменегильдой". Отошлем его прямо к генералу, и пусть тот делает с ним, что хочет... Нет у вас чего-либо более интересного, чем сержант без пропуска?

- Радиограмма с той стороны фронта. - Поручник подал лист бумаги с расшифрованным текстом.

- Чего же вы тянули? - буркнул с неудовольствием майор и, медленно прочитав радиограмму, спросил: - Далеко этот Кандлиц за Одрой?

- Сорок километров. Небольшой испытательный полигон среди леса, северо-восточное Берлина.

- "Йот-23" прав. Дело с этими противотанковыми снарядами чертовски важное, но пусть он будет особенно осторожен. Именно теперь, когда считанные дни отделяют нас от конца войны...

2. Переправа

Ожидание в неуверенности - самая глупая штука на этом свете. В сложной обстановке, когда понимаешь, в чем дело, и знаешь, где враг, а где друг, - можно действовать, бороться... Но если не знаешь, то и не поймешь, что происходит.

- Прилип Янек к девушке и оторваться не может, - ворчал Елень, но никто из экипажа в это не верил. Да и сам говоривший тоже.

Чтобы быстрее шло время, они работали еще более старательно, чем при командире. Черешняк под присмотром Еленя чистил ствол пушки. Саакашвили аккуратно укладывал ключи в металлический ящик для инструментов, укрепленный на танке. Однако все думали об одном. Наконец Григорий заговорил:

- Густлик...

- Чего?

- Надо было сказать тому поручнику, что Кос не стрелял.

- А-а, черт! Я же сказал, что никто не стрелял.

- Что нам могут сделать?

- Я думаю, головы не оторвут.

- Глупо, - вмешался Томаш, не переставая двигать банником.

- Что глупо? - насторожился Елень.

- Глупо умирать в конце войны.

- А в начале умнее? - спросил Густлик.

- Тоже нет...

Минуту стояла тишина. Каждый был занят своими мыслями. Черешняк снова спросил:

- Зачем нам за реку идти? Наше ведь только досюда.

- А ты хотел бы, чтобы за тебя другие фашистов добивали? - рассердился Саакашвили.

- Если кабан в огород забрался, ты его только до межи отгонишь? - поддержал Густлик.

- До войны их трещотками пугали, - оживился Томаш, вспомнив Студзянки. - А теперь почти у каждого обрез. Выстрелит из засады - и двойная польза: картошка цела и мясо на колбасу есть...

- Могли покрышку проколоть, - прервал его Саакашвили.

- Пешком бы уже сто раз пришел. Гляди-ка, вечереет.

- Ну и что, черт возьми?

Из-за деревьев выскочил Шарик, подбежал к танкистам, заскулил.

- Что такое? - нахмурился Густлик. Он опустился на колени, заглянул под ошейник и, ничего не найдя там, начал гладить продолжавшего скулить Шарика. - Жаль, что мы его говорить не научили... Что-то случилось, ребята, с нашим командиром.

- А может, ему там весело, и он собаку отослал, - запротестовал Григорий. - Шарик бы в беде его не оставил.

После этого разговора все долго молчали, а когда заходило солнце, без единого слова поужинали, и Густлик приказал отдыхать. Опустилась ночь, между деревьями сгустилась темнота. Только на лесную полянку около танка ложился свет далеких звезд. Трое друзей сидели на броне за башней, прижавшись друг к другу, как птенцы в гнезде. Скучный Шарик лежал рядом, согревая им ноги.

- Танкисты! - услышали они тихий голос Шавелло.

- Чего? - неприветливо отозвался Густлик, а Шарик угрожающе заворчал.

- В гости вас приглашаем, познакомиться. Завтра нам вместе воевать придется.

Сержант вынырнул из темноты. Его доброе круглое лицо белело, словно полная луна. За ним маячила еще чья-то молчаливая фигура.

- Познакомимся, когда командир вернется.

- Чего это вы, как совы, нахохлились? Вам радоваться надо, что в склад попали.

- Девушек мало, танцевать не с кем.

- А гармошка-то у вас есть, танкисты? Если все не хотите, то отпустите к нам гармониста.

- Хочешь - иди, - буркнул Густлик.

Томаш молча встал.

- Солдат инструмент понесет, - сказал Шавелло и, обернувшись к стоящему сзади молодому пехотинцу, приказал: - Возьми гармошку.

- Не нужно. Я сам, - запротестовал Черешняк.

- Не нужно так не нужно, - согласился сержант и остановил своего молчаливого помощника. - Перед боем попеть неплохо - ночь короче кажется, - приговаривал он. - Хорошая песня воевать помогает...

- Густлик, - тихо позвал Григорий, - а если Томаш к утру не вернется?

- Дадут нам пулеметчика из пехоты.

Из глубины леса донеслись легкие аккорды, а затем низкий мужской голос затянул песню. Ее подхватили еще несколько голосов.

- Вернется, конечно вернется, - убеждал сам себя Саакашвили.

- Само собой, - кивнул головой Густлик, но голос его прозвучал не очень уверенно.

Теперь уже целый хор из пехотинцев пел песню.

- Мало того, что танк покалечен, так еще и без командира, - досадовал Густлик.

- У нас в Грузии говорят: палец покалечишь - вся рука болит.

Хор умолк, только сержант Константин Шавелло, вторя гармошке Черешняка, что-то пел, импровизируя на тему песни.

- И все из-за девчонки, - ворчал Григорий. - Лучше, когда солдат одинокий, как мы.

- А что твоя Аня?

- Ханя. Ничего из этого не получится.

- Гжесь, хочешь вина?

- Нет.

- Почему? Грузины любят...

- Да, но только в веселой компании, с друзьями...

Шарик рванулся, заскулил, но Елень придержал его.

- Тихо, пес.

Невдалеке послышался шум мотора, потом все смолкло, и появилась плотная фигура человека, приближавшегося к тапку. Густлик его узнал.

- Гражданин генерал! - Он соскочил на землю и встал по стойке "смирно". - Докладываю: экипаж в составе двух человек. Третий подыгрывает пехоте, а сержант Кос...

- Подожди, не завирайся. Не хочу, чтоб ты выдумывал.

Овчарка, которую Елень держал за ошейник, вырвалась и побежала в лес.

- Зови третьего.

- Рядовой Черешняк, ко мне!

Мелодия оборвалась.

- Теперь рассказывайте, что там было со стрельбой, но только правду.

- Правда такая... Нужно было опробовать пушку...

Подбежал Томаш и, увидев генерала, встал по стойке "смирно" рядом с Григорием.

- Григорий подкатил, я - бах! - и готово.

- С первого выстрела?

- С четвертого. Я четыре раза, чтобы разлет посмотреть и...

- Что - и?

- Никто бы и не заметил, если бы не влепил в самую середку ихнего склада.

- Так это правда, что именно ваши снаряды попали?

- Один только, четвертый, товарищ генерал. Что правда, то правда.

- Командир танка! - позвал генерал.

Из-за ближайшей сосны выбежал Кос и встал на правом фланге своего экипажа. Шарик бежал за ним, подпрыгивая от радости, но, заметив, что все стоят навытяжку, тоже присел на задние лапы, как и полагается дисциплинированной собаке.

- Приказом командующего армией, - торжественно произнес генерал, - экипаж танка 102, уничтоживший склад боеприпасов противника на передней линии фронта, награждается медалями "Отличившимся на поле боя". Командир - серебряной, остальные - бронзовыми. Вручение наград состоится в ближайшие дни. - Генерал на минуту остановился и совсем просто добавил: - Не ожидали?

- Как снег на голову, - искренне признался Густлик. - Янек же...

- Знаю. Он не стрелял. Но не хотите же вы, чтобы я доложил командующему армией, что сержант Кос удрал без пропуска к девушке и что его нужно, собственно говоря, наказать?

- Нет, конечно, - признался Густлик.

- У нас в Грузии... - начал было Саакашвили, но замолчал.

Генерал продолжал:

- Так бывает: совершишь иногда подвиг, а никто и не заметит, не наградит. Зато в другой раз выйдет так, как у Янека. В итоге - все правильно.

- Гражданин генерал, я во время форсирования... - начал было Кос.

- Погоди. Все вы заслужили медали еще за "Херменегильду". А сейчас - трое спать, один - на пост. Поспите хотя бы немного до рассвета.

После отъезда генерала улеглись не сразу. Нужно ведь было рассказать друг другу о приключениях минувшего дня, а о некоторых событиях по два, а то и по три раза. Почти час у них заняло "знакомство" с сержантом Шавелло и его пехотинцами.

Часам к двенадцати ночи осушили они бутылку вина. Янек рассказал, как он открыл кран у бочки в подвале дворца Шварцер Форст. Все смеялись до слез, а потом, убаюканные постукиванием автоматов из-за Одера и приглушенным тявканьем минометов, заснули так крепко и глубоко, как умеют только солдаты.

На посту стоял сначала Елень, потом Черешняк, который, не желая никого будить, дождался рассвета.

Туман от реки, словно медленно закипающее молоко, взбирался по крутому обрыву берега; порывы свежего ветра разносили его лохматые пряди между стволами дремлющего леса, опутывали ими артиллерийские щиты, вплетали их в маскировочные сети, заливали песчаные окопы колышущимся белым паром.

За башней, на двигателе, крепко спали три танкиста, накрытые плащ-палатками; подушки им заменяли шлемофоны. Они даже не проснулись, когда из-за реки Альте-Одер ударила тяжелая батарея и польский берег всколыхнулся от взрывов.

Когда эхо разрывов утонуло во мгле, где-то рядом, по другую сторону танка, деловито застучал топор. Легкое постукивание разбудило спящего с краю Григория. Он открыл глаза, соскочил с брони и увидел Черешняка, который кончал уже обтесывать довольно толстое, более чем двухметровой длины бревно.

- Зачем это ты? - тихо спросил Саакашвили. - Почему меня вовремя не разбудил?

И, не дождавшись ответа, сделал несколько взмахов руками, подскоков и приседаний. Желая согреться и размяться после сна, он затанцевал вокруг удивленного Томаша, который вертел головой, выжидая момент, чтобы ответить.

- Все ставят. И справа, и слева...

- Что ставят?

- Столбы. С орлами. Здесь ведь граница.

- Хочешь иметь свой собственный?

- Нет. Но руки тоскуют без дела, и если бы сержант Кос приказал...

Шарик тоже проснулся, стремительно шмыгнул в лес, так же стремительно выскочил оттуда и начал носиться большими кругами вокруг танка.

- А на чем орла нарисуешь?

- На доске, - ответил Черешняк и, нагнувшись, полез в свой набитый всякой всячиной вещмешок, вытянул довольно большой кусок гладкой широкой доски.

Григорий вынул из кармана огрызок химического карандаша, которым он писал письма Хане, и быстро набросал контур орла.

- Это так вы на посту стоите, сынки? - послышался голос Коса за их спиной. - Эх, сказал бы вам вахмистр Калита пару ласковых слов.

- Янек, посмотри, - прервал его Григорий, показывая рукой на столб и доску. - Будем ставить?

- Надо бы красной и белой краски.

- Красной хватит. После ремонта сурик остался...

Тем временем Томаш выстругал своим садовым ножом два колышка и проделал шилом отверстия в доске и в столбе. Прикрепил одно к другому без гвоздей, а механик достал из танка банку с суриком.

- Ставь сюда. - Саакашвили показал, как приставить столб к броне тапка, и, усевшись на него верхом, размазал пальцем краску по доске. Получился фон.

- Густлик! - Янек потряс силезца за плечо. - Вставай!

- Ох, - зевнул Елень, широко открывая рот. - Жалко, что у нас сегодня наступление. - Он сладко потянулся. - Приснилась такая славная девушка и говорит: "Только тебя люблю, Густличек. Свадьба будет..." Разбудили меня, и не знаю теперь, когда она будет, - жаловался он вставая. Затем, смочив руки росой, протер лицо и шею.

- В первое воскресенье после войны, - заверил Кос. - Иди сюда и посмотри. - Он взял Еленя за рукав и подвел к Григорию.

- Неплохо, - похвалил Густлик. - Но если бы меня пораньше разбудили, то я бы вам еще лучше рисунок сделал. А это что такое? - показал он пальцем на белые линии, бегущие по обе стороны от когтей орла.

- Польский орел и грузинские горы. Ведь Саакашвили рисовал.

- Ну пусть так, - согласился Густлик, поднимая столб на плечо. - Где ставить будем?

- Идемте. - Кос двинулся первым с саперной лопатой в руках и задержался над откосом. - Здесь,

Быстрыми взмахами лопаты он углубил небольшую воронку от гранаты. Шарик помогал, разгребая землю лапами. Густлик установил столб. Григорий и Томаш кинули в яму несколько камней. Кос подсыпал землю, а товарищи утрамбовывали ее; сверху положили большие куски дерна, снятого с бруствера окопа для танка. Когда все было готово, они отошли на несколько шагов, чтобы посмотреть издали.

- Экипаж!

Кос подал команду спокойно, не повышая голоса, и сам встал по стойке "смирно", отдавая честь. Томаш и Григорий - тоже. Густлик стоял с непокрытой головой. Шарик присел и замер.

Именно в эту минуту со стороны костшинского плацдарма послышался гром артиллерийской подготовки, которая обрушилась на немецкие позиции, расположенные в десяти километрах к югу.

- Началось, - сказал Кос. - Какое сегодня число?

- День Херменегильды был в пятницу, сегодня понедельник. Значит, шестнадцатое, - подсчитал Елень, поплевал на руки и вытер их.

Томаш посмотрел на вспыхнувший горизонт, на небо, перечеркнутое огненными стрелами, и украдкой перекрестился.

- Много наших погибнет, - шепнул он механику, но так тихо, чтобы другие не слышали.

Саакашвили слегка кивнул головой и продолжал рассматривать ветки деревьев с едва распустившейся молоденькой листвой, которая начала дрожать от звука далеких разрывов.

Прибежал связной от пехотинцев и доложил командиру танка:

- Гражданин сержант, у нас начинается через пятнадцать минут, а пять минут спустя вместе начнем двигаться к переправе.

- Хорошо, - ответил Кос, постоял еще минуту с наморщенным лбом, что-то высчитывая в уме, а затем сказал: - Две тысячи пятьдесят пять.

- Чего две тысячи? - спросил Саакашвили.

- Две тысячи пятьдесят пять дней с момента нападения на Вестерплятте.

Вдалеке все сильнее громыхала артиллерийская канонада. На участке 47-й советской и 1-й польской армий еще царила тишина, но уже свертывались маскировочные сети над насторожившимися минометами, поднимались из походного положения стволы различных калибров, направляя черные жерла на противоположный берег. Пехотинцы затягивали ремни, примыкали штыки, загоняли патроны в патронники.

Снова прибежал запыхавшийся связной, молча подал командиру листовку и скрылся.

Экипаж сгрудился вокруг Янека. Шарик вскочил на броню, просунул свою любопытную морду между головами танкистов и заглядывал через плечо командира.

- "Генералам, офицерам, подофицерам и солдатам Войска Польского! - читал Кос при свете занимавшейся зари. - Товарищи по оружию! Славой одержанных побед, своим потом и кровью вы завоевали право принять участие в ликвидации берлинской группировки противника и в штурме Берлина..."

Он на минуту остановился, чувствуя, как от волнения к горлу подкатывает ком. От ближайших окопов доносился звучный голос Константина Шавелло, читавшего ту же самую листовку.

- "Храбрые солдаты! - читал он нараспев. - Призываем вас к выполнению этой боевой задачи со свойственной вам решительностью и умением, с честью и славой". С честью и славой, - повторил Шавелло и добавил от себя: - Вот как нам, гражданам Польши, русский маршал пишет: "От вас зависит, чтобы стремительным ударом прорвать последние оборонительные рубежи врага и разгромить его. Вперед, на Берлин!"

Кос взглянул на часы - стрелка приближалась к трем часам двадцати минутам, - а затем долго смотрел на членов своего экипажа, не слыша слов сержанта Шавелло...

Холод все сильнее сдавливал виски. Окружавшая тишина вызывала нетерпение. Первая команда "Огонь!" - а затем вспышка и гул залпов принесли облегчение. Стремительно нарастал ураган выстрелов, криков, взрывов. И тогда Кос рукой подал команду "К машине!".

Танк с цифрой 102 на башне вышел на откос и остановился у пограничного столба с белым орлом на красно-оранжевом фоне, с орлом, который рвался в полет с вершины грузинской горы. Танк открыл огонь по другому берегу Одера, где частые разрывы покрывали низинные, изрытые окопами поля и неровные скаты насыпей. Укороченный ствол пушки изменил внешний вид танка, и неосведомленный человек мог бы подумать, что это оружие нового образца.

Из окопов, из леса, окружавшего танк, стали выбегать солдаты. Сержант Шавелло, постучав прикладом по броне, крикнул в сторону открытого верхнего люка:

- Танкисты, давайте с нами!

По крутому склону пехота скатилась вниз, а за нею, разрезая песок, словно корабль воду, двинулся танк. Химики прикрыли реку дымовой завесой, и при ясном уже свете дня видны были люди, бредущие по пояс, по грудь в клубах все сгущающегося дыма.

Дым прикрывал и "Рыжего". Янек, высунувшись из башни, подсказывал водителю, который почти ничего не видел:

- Влево. Еще чуть-чуть... Хорошо. Тише... Стоп!

- Готово. Малый вперед! - кричал сапер с парома.

- Вперед! - повторил Кос.

Офицер, руководивший переправой, пятился назад и руками показывал, какую гусеницу привести в движение, какой притормозить. Сквозь дым было видно лишь его грудь, голову и руки. По скрипу бревен экипаж "Рыжего" определил, что танк взошел на помост, а по плавному покачиванию, что они уже на пароме. Когда Саакашвили выключил двигатель, танкисты услышали плеск воды.

- Давай, давай! - кричал сапер.

Резкое тарахтение моторок доносилось сквозь стихающий уже грохот артподготовки. Паром дрогнул, от помоста поплыла башня, окруженная нечеткими фигурами саперов и пехотинцев.

С противоположного берега долетели первые снаряды неподавленной немецкой батареи. Разрывы всколыхнули берег, воду, прорвали дымовую завесу. Паром начало сильно качать.

- Все еще бьют, - заметил Густлик, разглядывая берег в перископ.

- Вслепую бьют, - ответил Кос.

- Глаза болят от дыма, и в горле першит, - пожаловался Григорий. - Вам наверху легче.

- Так иди сюда. Пока плывем, тебе все равно нечего там делать. И Томаша забери.

- Я не пойду, - заявил Черешняк. - Дым как дым...

Они втроем стояли у перископов, глядя на желтоватые клубы дыма, медленно плывущие над рекой. На противоположном берегу теперь уже только изредка гремели разрывы. Неожиданно они выплыли из густой завесы дыма. С моторных лодок, тянувших паром, застрочили ручные пулеметы и начали поливать немецкие окопы длинными очередями.

Окопы молчали, но из бункера, построенного в береговой дамбе, блеснул огонь орудия, стрелявшего прямой наводкой. Танкисты не услышали даже свиста снаряда - волной первого взрыва перевернуло одну из буксирующих лодок. Секунду спустя "Рыжий" дал ответный выстрел. Расчет был неточен: снаряд не долетел, взметнув вверх фонтан прибрежной грязи и песка.

Второй снаряд из бункера разорвался у парома - осколки пробили левый борт моторки, буксирующий трос ослаб и провис, лодка начала погружаться в воду.

Следующие два снаряда Кос всадил прямо в бункер, вверх взлетели искореженные бревна.

Паром, лишенный тяги, начал медленно разворачиваться, силой отдачи после выстрелов его опять отнесло в полосу дыма. Танкисты услышали голос сержанта Шавелло и увидели, что пехотинцы сбрасывают на воду резиновые понтоны и самодельные плоты и под прикрытием огня танка гребут что есть силы к западному берегу.

Оставшись одни, танкисты дали еще несколько очередей из пулемета и послали на берег шесть или семь осколочных снарядов. Видно было, как пехотинцы на подручных средствах добрались до мелководья, как бегут они по колено в воде, ведя огонь из автоматов. Потом все опять окутало дымом.

В густом облаке дыма течение уносило паром с танком, медленно разворачивая его. Треск очередей вступившего в бой десанта постепенно стихал.

- Так нас и к Гданьску отнесет, - неожиданно сказал Томаш и рассмеялся собственной шутке.

- Скорее, к Щецину, - буркнул Кос и приказал: - Проверь, Густлик, что там, на пароме.

Елень открыл люк, спрыгнул с брони и, обойдя танк кругом, заглянул в понтоны.

- Никого, - доложил он высунувшемуся из башни Косу. - Вот нашел два багра. - Он показал два шеста с железными наконечниками.

На паром соскочили Янек и Григорий. Через передний люк вылезли Томаш и Шарик.

- Вынесет нас из дыма прямо под пушки - и поджарят, как барашка. Лучшей цели не придумаешь, - заметил Саакашвили.

- Река поворачивает, течение может прибить нас к берегу, - размышлял вслух Кос.

- К фрицам, - вставил Густлик.

- Лишь бы пристать. Или нам удастся замаскироваться, или... Так просто они нас не возьмут. Ищите дно.

Томаш и Густлик встали на понтонах, опуская багры в воду.

- Есть, - тихо сказал Черешняк, стараясь затормозить движение парома.

- Держу, - ответил ему Густлик. - Дно...

Поочередно нащупывая дно и упираясь в борт понтона, они направляли паром на мелководье.

- Слева приближается берег, - шепнул Елень. - Это не наш.

- Будет наш, - заверил Янек. - У нас все равно нет выбора. Подтащим? - обратился он к Григорию.

Они сложили около гусениц автоматы, сбросили сапоги и куртки. Один за другим, тут же у борта, соскочили в воду. Бредя по грудь в воде, они ухватились за оборванные тросы. Шарик с минуту крутился на пароме, потом прыгнул в воду и поплыл вслед за своим хозяином.

Не прошло и минуты, как командир и механик уже вышли на мель и, таща за собой, словно бурлаки, паром, начали шаг за шагом приближаться к виднеющимся сквозь дым зарослям.

- Ивняк густой, как лес, - сказал Янек, тяжело дыша. - Может, прикроет.

Он оглянулся на паром и понял, что надежды его не оправдались: из кустов, окружавших заливчик, выскакивали солдаты в пятнистых маскировочных куртках и незаметно для Томаша и Густлика, склонившихся с баграми у борта, прыгали на паром.

- Немцы! - крикнул предостерегающе Кос.

Вместе с Григорием он бросился по воде обратно к парому, на котором они оставили оружие. Рядом плыл Шарик. На их глазах разыгрался бой.

Услышав возглас Коса, Густлик обернулся и одним ударом багра сбил с ног двух первых немцев. Третьего Томаш столкнул в воду. Елень потянулся за автоматом, закинутым за спину, Черешняк - за винтовкой, стоящей у танка, но немцы их опередили. Удар, еще удар, удар прикладом - и они упали, сваленные с ног, на помост.

В сторону стоящих по грудь в воде Коса и Саакашвили повернулись дула автоматов.

- Ком, ком хер! [Давай, давай сюда! (нем.)] - кричал им унтер-фельдфебель.

- О, ви грос зинд ди польняше фише [о, какие крупные польские рыбы (нем.)], - смеялся другой над мокрыми и безоружными танкистами.

Пока немцы покрикивали, Янек тихо приказал плывущей рядом овчарке:

- Домой, Шарик, Марусю ищи... Пошел...

Немцы подняли с помоста Еленя и Черешняка со связанными руками. Из воды вытащили Коса и Саакашвили и тоже связали им руки.

А тем временем Шарик нырнул между понтонами под паром, вынырнул с другой его стороны и, мерно загребая лапами, поплыл через реку, окутанную дымом. Уши он прижал к голове, а морду держал высоко над волнами.

Прошло довольно много времени, пока немцы сообразили, что собака исчезла.

- Во ист дер хунд, ду, во ист дайн... [где собака, ты, где твоя... (нем.)]

Лязгнул взведенный затвор автомата, очередь полоснула по воде у самой морды Шарика.

- Варте маль [погоди (нем.)]. - Унтер-фельдфебель остановил неудачливого стрелка и, приложив к плечу винтовку Томаша, тщательно прицелился.

- Из моей? - возмутился Черешняк и, изловчившись, ударил фрица ногой под колено. Раздался выстрел, пуля пошла высоко в небо. Немец встал и, показывая на едва заметную в дыму голову собаки, приказал:

- Фойер!

Затрещали частые очереди, а унтер-фельдфебель подошел к Томашу и со всего размаха ударил его кулаком по лицу.

3. Атака насмерть

К югу от Костшина Одер очень похож на Вислу под Грудзендзем. Перемешали в нем свои холодные от тающих в Судетах снегов воды не только обе Нейсе, Быстшица и Бубр, не только Мала-Панев, которая берет свое начало южнее Ченстохова, и Барыч, стекающий с Тшебницких высот, но и Варта с Нотецом, вобравшие в себя воды южной части Поморского приозерья, Куяв, Земли Любушской и широкой Велькопольской низменности, вплоть до самых истоков на Краковско-Ченстоховском плоскогорье. Медленно несет Одер к морю свои воды, собрав их почти с половины территории Польши. Его волны удерживают большие корабли. А ширина реки такова, что ласточки не сразу пускают своих птенцов перелетать на противоположный берег.

Когда Шарик получил от Янека приказ вернуться, он еще не знал, какой длинный путь ему предстоит, - противоположный берег был затянут дымом. Одно он только понимал: случилось несчастье, нужно голову держать низко над водой и прижать уши. Услышав всплески от пуль первой очереди, он приналег изо всех сил, стал часто менять направление. Конечно, вода это не луг или лес, здесь не замаскируешься... Первая пуля просвистела высоко над головой. Раздались еще две длинные очереди: одна легла правее, другая - левее. Потом Шарик сразу нырнул в густую пелену желтоватого дыма, который укрыл его от пуль.

Шарик почувствовал, что устал. Он расслабился, сделал глубокий вдох и поперхнулся. Его вынесло на гребень волны, и в это время налетел целый рой пуль, пущенных наугад. Одна из них укусила в лапу, точно обожгла. Укусила так сильно, что свело мышцы и боль дошла до спины. Он сбился с ритма, хлебнул воды и, может быть, впервые почувствовал, что если берег еще далеко, то он, Шарик, не доплывет и огорчит Янека, Марусю, весь экипаж.

Берег был далеко, однако овчарка не замечала этого, потому что клубы дыма с места переправы все еще затрудняли видимость. Может быть, это и к лучшему. По крайней мере, можно было надеяться, что вот-вот за очередной полосой дыма появится песчаная отмель и лапы наконец коснутся дна. Это помогало превозмочь судороги, боль в груди и даже страх, который заставлял скулить и выть от отчаяния.

Но настала минута, когда мышцы отказались повиноваться, ослабла напрягшаяся до предела воля. Он закрыл глаза, вытянул лапы и погрузился в воду. Стало темно и холодно. Нос задел за что-то мягкое и противное, а раненая лапа зацепила за колючую проволоку, намотавшуюся на корягу. Он все-таки сумел оттолкнуться от дна и всплыть на поверхность. С минуту безуспешно работал лапами, вращаясь в водовороте, а потом сообразил, что раз ему удалось достать дно, то, хотя берега и не видно, в этом месте уже мелко.

Он осмотрелся и, заметив в нескольких метрах по течению реки небольшой островок, повернул к нему. Плыл с высоко поднятой головой, как будто силы вновь вернулись к нему. Наконец добрался до берега и пошел по песку, вырываясь из холодных объятий реки. С каждым шагом тело его становилось тяжелее, словно наливалось свинцом. Инстинктивно он попытался стряхнуть с шерсти тяжелые капли, но повалился и потерял сознание.

На островке едва хватало места для двух ивовых кустов да почерневшего от сырости бревна, принесенного половодьем. Даже птицы не вили здесь гнезд - так он пыл мал и пуст. А рядом на воде были видны следы боя, который шел выше по течению: солдатская пилотка, сломанное весло, разбитая и перевернутая вверх дном деревянная лодка.

Прошло, наверное, с полчаса, прежде чем над бревном поднялась и снова бессильно упала голова собаки. Шарик лежал на боку в медленно высыхающей луже и тяжело дышал. Затем он подтянул раненую лапу и, скуля, начал слизывать с нее кровь. Он смертельно устал, глаза сами закрывались. Голова то и дело тяжело тыкалась в песок.

Все это время невдалеке громыхал бой, и с каждым порывом ветра долетали сюда его звуки. Вдруг собака услышала четкое "ура" атакующей пехоты. Шарик поднял голову и огляделся: вражеский берег был далеко, свой - близко.

Овчарка собрала последние силы, повернулась и вползла в воду. Она постояла с минуту и, оттолкнувшись от дна, поплыла, все дальше и дальше удаляясь от острова. Ее голова то исчезала в волнах, то появлялась снова. Течение помогало собаке, несло к польскому берегу, и наконец лапы коснулись спасительного широкого песчаного мелководья.

Выбравшись на берег, Шарик даже не стал отряхиваться, чтобы не тратить время. Ведь Марусю нужно найти как можно быстрее. Оставляя за собой мокрые следы, припадая на переднюю лапу, овчарка потащилась по дну обрывистого оврага, чтобы выбраться наверх и направиться к лесу.

Пробираясь сквозь кусты, она припадала к земле, когда рядом проходили чужие, но сегодня никто не обращал на нее внимания: все были заняты начавшейся переправой и боем, который шел на противоположном берегу. Собаке все труднее было подниматься на лапы, мышцы сводила судорога, рана горела, а голова сделалась невыносимо тяжелой.

Никем не замеченная, овчарка добралась до дороги, по которой еще вчера ехала со своим хозяином к Марусе, осмотрелась по сторонам и, выбрав нужное направление, заковыляла дальше. Споткнувшись о корень, упала, ударилась лбом. Хотела спрятаться в кустах, но в глазах потемнело, и все вокруг исчезло.

...Когда Шарик очнулся и открыл глаза, то отчетливо увидел над собой две человеческие фигуры. Они о чем-то говорили, при этом один пренебрежительно махнул рукой, а другой уже поднял автомат, чтобы выстрелить.

При виде оружия Шарик рванулся и зарычал. Узнав сержанта из комендатуры, он хотел было помахать хвостом, но из этого ничего не получилось.

- Смотри за ней, чтобы не убежала, - уходя, приказал сержант солдату.

Сержант скоро вернулся с молоденьким хорунжим.

- Та самая. Узнала, даже хотела хвостом повилять.

- Я сразу догадался, что тот парень лазутчик, - сказал хорунжий. - Собаку с донесением послал через реку. Поэтому она такая мокрая и усталая. Возьмите ее и привяжите покрепче, а я в штаб позвоню.

Офицер ушел, а овчарка, позволив привязать на шею ремень, лежала на тропинке, набираясь сил, и доверчиво ждала помощи, посматривая на проходящих по дороге советских пехотинцев.

Солдаты шли не так, как на параде, но шаг их был твердый, и в такт ему колыхался ровный ряд касок.

Прошло одно подразделение, за ним, за последней шеренгой, на небольшой дистанции двигалось следующее. Шарик вдруг рванулся, натягивая ремень на шее: впереди подразделения шел Черноусов, а в первой шеренге на правом фланге рядом со здоровенными верзилами шагала маленькая санитарка Маруся-Огонек. Только было запевала затянул песню, как старшина неожиданно приказал:

- Отставить!

Ухо разведчика уловило собачий лай. Ну конечно, совсем близко лаяла, повизгивая, собака.

- Что это? - спросил он, поворачиваясь к Марусе.

- На Шарика похоже, товарищ старшина.

- Разведчики!.. Стой! Вольно.

Разведчики остановились, а Черноусов, свернув с дороги, увидел лежащую под сосной овчарку с ремнем на шее и со связанными передними и задними лапами.

- Какого черта! - выругался старшина и, не обращая внимания на часового, достал нож и разрезал ремни.

- Старшина! - хотел остановить его подбежавший хорунжий. - Не трогать! Это немецкая овчарка! На немцев работает.

- Ошейник видели? - спросил Черноусов.

- Это каждый может сделать. И не ваше дело, оставьте собаку.

Черноусов спрятал нож в ножны, встал и внимательно посмотрел на молодого офицера.

- Собака не немецкая, наша. Вот видите...

Шарик приподнялся, неуверенно встал на отяжелевшие лапы и, подняв морду, лизнул разведчика в руку.

- Не трогать, я сказал! Патруль!

Сержант и солдат встали рядом со старшиной с автоматами наизготовку.

- Да что вы? Пугать задумали? - Черноусов усмехнулся и, вложив в рот два пальца, задорно свистнул. Разведчики тут же окружили своего командира. - Ну что? Будете еще пугать? - обратился Черноусов к хорунжему и, повернувшись к своим, спросил: - Узнаете собаку?

- Еще бы! Это Шарик! Наш Шарик!

- Берите его на плащ-палатку. Он ранен и порядком измучен.

Огонек забинтовала овчарке лапу, перебитую пулей, и уложила ее в брезентовые носилки, подвешенные на двух винтовках, а Черноусов, по-уставному отдав честь офицеру, вернулся на дорогу, вполголоса приговаривая:

- Видали, какой начальник? Молодой, да ранний.

- Но почему собака здесь? Что с Янеком и ребятами? - беспокоилась Маруся.

- Поживем - увидим, - неопределенно сказал старшина Черноусов и, чтобы успокоить ее, добавил: - Может быть, они уже под Берлином?..

Разведчики построились без команды.

- Шагом... марш!

Не прошли и трех шагов, как кто-то в первой четверке свистнул и затянул песню, песню о дороге на Берлин.

До Берлина было рукой подать: от пограничного столба, который установил на берегу Одера экипаж "Рыжего", до самых Бранденбургских ворот по прямой всего шестьдесят семь километров. Кажется, недалеко, но все дороги и тропинки перерезаны противотанковыми рвами, бетонными заграждениями и металлическими ежами, минными полями и траншеями, а низины затоплены водами рек.

На рассвете 16 апреля в наступление перешли два советских фронта, а в их составе две польские армии. Еще никто не знал, когда будет прорвана оборона и как скоро закончится война.

Когда ранним утром паром с танком 102 в лавине наступавших войск подошел к западному берегу Одера, были среди фашистов такие, кто верил в перелом в войне, верил в гениальные политические планы фюрера, которому удастся столкнуть между собой союзников, верил в чудо-оружие, уничтожающее одним залпом целые пехотные дивизии противника и сметающее его танки. Они верили и старались бросить все силы на последнюю чашу весов грандиозной битвы.

На небольшом полигоне Кандлиц, укрытом среди лесов северо-восточнее Берлина, два противотанковых орудия вели огонь по тапку Т-34. Один за другим снаряды попадали в башню, так сильно изуродованную, что трудно было не только различить номер, но даже распознать, что на ней изображено - орел или звезда.

Минута затишья - и снова грохот выстрелов, скрежет стали, разрываемой снарядом и насквозь прожигаемой палящими лучами взрыва.

На сигнальной мачте башни подняли флаг, означающий прекращение огня, однако одно орудие сделало еще выстрел. Снаряд попал в корпус ниже башни.

От удобного морского бинокля, укрепленного на штативе в наблюдательном бункере, поднял улыбающееся, счастливое лицо уже седеющий мужчина.

- Посмотрите, пожалуйста, господа! - сказал он с гордостью. - Из двенадцати - десять навылет.

- Неплохо. Поздравляю с отличным изобретением! - Тучный бригаденфюрер СС протянул руку, чтобы поблагодарить конструктора. - Сколько снарядов может дать ваш завод?

- В месяц мы можем...

- Я вас спрашиваю, господин инженер, о дневной продукции. Пятьсот или тысячу?

- Около трехсот.

- А если я отдам в ваше распоряжение отдел боеприпасов концлагеря Крейцбург? Вы, кажется, забыли, что сегодня на рассвете на южном и центральном участках берлинского фронта большевики перешли в наступление.

Третий наблюдатель, стройный, белокурый с симпатичным лицом капитан, только что оторвал взгляд от своего бинокля и повернулся к разговаривающим.

- Немецкие войска не отступят от берегов рек. - Щелкнув каблуками, он вытянулся. - Приказ фюрера: "Любой ценой удержаться на Одере!"

- Согласитесь, капитан, что даже несколько сотен снарядов нового образца облегчили бы нашим войскам выполнение приказа фюрера, - вставил конструктор.

- В этом приказе говорится: "Потерять время - значит потерять все", - сказал офицер. - Реорганизация предприятия сократит выпуск продукции, поэтому никто из нас не должен поступать необдуманно. Мне бы хотелось, герр бригаденфюрер, посмотреть, как эти снаряды поражают движущиеся цели. Подкалиберные рикошетируют больше, чем обычные. А как поведут себя кумулятивные? Не знаю, может ли эта прожигающая броню струя...

- Я понимаю, - оборвал эсэсовец, - но чрезмерная осторожность похоронила уже многие акции абвера.

- Так же как и поспешность, которая часто не давала возможности другому ведомству...

- Хватит, - оборвал его бригаденфюрер и крикнул: - Шарфюрер Верт! Затребуйте сюда исправный Т-34 из какой-нибудь дивизии. Со всеми потрохами, чтоб ничего не успели растащить, - объяснил он адъютанту, который вырос как из-под земли.

Адъютант выслушал приказ, щелкнул каблуками и, не говоря ни слова, удалился.

- Господа! Прошу к обеду!

- С удовольствием, - обрадовался конструктор и первым протиснулся в узкую щель, ведущую из бункера.

Капитан слегка коснулся рукой плеча эсэсовца и тихо спросил:

- Что нового в положении на Одере?

- Дела не так уж плохи, Клосс, - ответил тот. - Бои идут на первой и второй позициях. Третьей им не прорвать без ввода танковых соединений.

- Прямо против Берлина...

- Они увязнут на Зееловских высотах и на Альте-Одер, - заверил бригаденфюрер, подталкивая капитана к выходу. - Русские или поляки могут защищать свой дом с упорством цепной собаки, но у них в груди совсем не рыцарские сердца, которые вели далеко на восток отряды Вихмана, Альбрехта Медведя и Генриха Льва.

Обед был скромен. В пустующей комнате, недалеко от укрепленной батареи, за столом, обитым клеенкой, гости ели жареное мясо на жестяных тарелках. В спиртном недостатка не было: бутылки привезли с собой. Подвыпивший конструктор теперь громче, чем хотелось слушавшим, объяснял преимущество своих снарядов:

- Вращательное движение, вызванное нарезным стволом, в значительной мере уменьшало пробивную силу кумулятивного снаряда, уменьшая скорость струи газа с десяти километров в секунду до величины... Невращающийся снаряд стабилизируется вращающимся пояском на неподвижном корпусе...

- Конструктивные особенности являются государственной тайной, - холодно заметил Клосс.

- Ты прав, Ганс, - согласился инженер. Он допил свою рюмку, налил следующую и поднялся с места, побледневший от обильной пищи и большого количества выпитого вина.

- Вы знаете, как называется наше самое мощное чудо-оружие? Наш чудо-фюрер. - Он чокнулся с сидевшим напротив эсэсовцем.

Оба военных едва коснулись губами своих рюмок. Не время было для хвалебных речей. Возвеличивание фюрера до гения звучало как должное там, в Варшаве, в Париже или под Москвой, но здесь, в Кандлице, почти на подступах к Берлину...

Шарфюрер Верт незаметно вошел, наклонился над ухом своего начальника и о чем-то вполголоса доложил.

- И все они здесь? - спросил начальник.

- Так точно, герр бригаденфюрер, - ответил адъютант.

- Господа, - с улыбкой начал эсэсовец, - у меня для вас есть приятная неожиданность: перед нашими пушками стоит не только исправный Т-34 с нестандартной пушкой, но и весь его экипаж. Танк был захвачен сегодня утром у Одера.

- Экипаж? - удивился конструктор.

- Да. Я приказал, чтобы танк был со всем оборудованием, чтобы ничего не демонтировали, а они прислали со всем экипажем, - смеялся он, вставая из-за стола.

- За работу, господа!

Набросив плащи на плечи, они вышли. Слева под весенним солнцем поблескивал бункер с узкими темными щелями. Справа от него, в неглубоких окопах, зеленели на позиции два противотанковых орудия. Около них стояли навытяжку артиллеристы и отслуживший свое, с протезом вместо ноги, офицер, руководивший опытными стрельбами.

И тут же стоял покрытый пылью танк с надписью на броне - "Рыжий" и его экипаж, без головных уборов и ремней, в обмундировании, которое свидетельствовало о недавнем бое. У рядового под глазом был огромный синяк, а на щеке брюнета, кожаная замасленная куртка которого выдавала механика, кровоточила рана.

- О, да это же поляки, - удивился бригаденфюрер.

Тень пробежала по лицу капитана, дрогнули мускулы на щеках. Он окинул взглядом лица солдат и спокойно сказал:

- Никакой разницы, это такой же танк, как и остальные.

- Храбрые поляки под Берлином, - удивлялся эсэсовец, рассматривая пленных. - Немыслимо. Какая-то чепуха.

Он замолчал, прошел еще два раза вдоль короткой шеренги, взвешивая решение, и приказал:

- Боеприпасы из танка выбросить, все до единого снаряда и патрона. Где ремни и головные уборы? Верните их. Я хочу с ними поговорить как с солдатами...

Артиллеристы бросились выгружать боеприпасы, один из них принес недостающее обмундирование. Эсэсовец взял конфедератку ротмистра и, держа ее в вытянутой руке, подал танкистам.

Те стояли неподвижно, исподлобья глядя на немца.

- Кто из вас говорит по-немецки?

- Я, - ответил Кос.

- Каждый враг, который пересек немецкую границу, будет уничтожен, но я хочу дать вам возможность, если вы мужчины...

Томаш закачался и оперся о плечо Саакашвили. Затем надел конфедератку и, застегивая ремень, с ненавистью посмотрел на эсэсовца, облаченного в черную форму. Он ничего не понял, моргал опухшим подбитым глазом, чтобы лучше видеть, и старался глубже дышать, едва сдерживая нарастающую в желудке тошноту.

- Переведи! - закончил бригаденфюрер.

Он отошел на два шага и с видом победителя посмотрел на конструктора и Клосса, а потом тихо добавил: - Это будет хорошая шутка.

- Да, но я считаю, было бы лучше... - начал капитан и, наклонившись к самому уху эсэсовца, закончил свое предложение шепотом.

- Он обещает... - начал Янек, обращаясь к экипажу.

- Не верю ни одному его слову, - буркнул Густлик.

- Подожди, я должен им объяснить, - предложил Кос. - Он обещает, что, если один из нас доведет танк с расстояния тысячи метров до ста от этих орудий, мы будем свободны.

- Как это? - удивился Томаш.

- Он утверждает, что нас перебросят за линию фронта.

- Четыре минуты хода. Они успеют выпустить восемьдесят снарядов, - вполголоса подсчитывал Саакашвили. - Но калибр небольшой...

- Снаряды экспериментальные. Там стоит остов танка, дырявый, как дуршлаг.

- Я вам точно говорю, что эта эсэсовская свинья все врет, и думает, что мы законченные идиоты.

Со стороны Берлина донеслись глухие, далекие раскаты. Нет, это было не эхо от разрывов бомб, это надвигалась гроза. Вверх вздымалось, образуя серую наковальню, огромное облако, темное снизу. Предгрозовой порыв ветра перекатывал песок под ногами.

- Скажи ему, что я поеду, - сказал грузин, стиснув зубы.

- Гжесь... - начал Кос, но не закончил, встретив гневный взгляд Саакашвили.

- Кто из вас самый храбрый? - спросил бригаденфюрер, подходя ближе вместе со своими коллегами.

- Я поеду, - сказал механик и сделал шаг вперед.

- Ты поляк? - удивился эсэсовец.

- Для тебя поляк, черт бы тебя побрал! - вскипел грузин.

Эсэсовец усмехнулся, кивнул в сторону капитана и, подняв брови, заметил:

- Мой коллега предлагает... Переведите.

- Его коллега предлагает, - переводил Кос, - чтобы весь экипаж находился в танке.

- Чтоб ты сдох! - буркнул со злостью Густлик.

Шанс спастись был один из ста. Всего один шанс, что они сумеют проехать девятьсот метров, прежде чем танк остановится, объятый пламенем, прежде чем они погибнут, уничтоженные осколками разрываемой брони. И потом, даже если бы судьба им улыбнулась, оставался один шанс из тысячи, что этот высокопоставленный эсэсовец с двумя дубовыми листьями и серебряным квадратом на воротнике черного мундира и с черепом на фуражке сдержит свое слово. Их просто решили расстрелять "оригинальным" способом, и теперь им предстояло принять участие в жестокой игре - в атаке на смерть.

Первым тронулся залатанный вездеход с конструктором и офицерами, за ним "Рыжий". Танк вел немец, перегонявший машину с линии фронта на полигон. Экипаж стоял на броне, держась за поручни на башне.

- Хлопцы, бежим! - предложил Густлик.

- Далеко не убежишь. - Кос посмотрел на небольшой грузовик с вооруженными солдатами, который замыкал колонну. - Этот гад подумал бы, что мы боимся умереть в танке.

- Зря мне эта девушка приснилась. Свадьбы не будет.

Ехали в молчании, прижавшись плечами друг к другу. Каждый думал о своем.

- Медаль-то отцу вышлют? - спросил Томаш.

- Вместе всегда веселей, правда, Гжесь? - бросил Кос.

Грузин повернул голову, в его глазах стояли слезы.

Из первой машины начали что-то кричать. Капитан, встав на сиденье, показал рукой на остов обгоревшего тапка. Башня, дырявая, как решето, выглядела вблизи как череп расстрелянного человека.

- У тебя много горючего? - спросил Елень.

Саакашвили кивнул головой и слегка улыбнулся, думая о том, что разница в общем-то небольшая, будет ли "Рыжий" пылать час или сгорит в несколько минут.

Когда он сделал шаг вперед перед строем и дерзко ответил гитлеровцу - на это потребовались все силы и остаток мужества. Сейчас он чувствовал, что мышцы у него словно из ваты, а сердце вот-вот выскочит из груди.

Немецкий механик затормозил и аккуратно поставил танк на исходную позицию. От орудий его закрывала невысокая двухметровая стена из бетона, выщербленная снарядами. Янек слегка толкнул Григория - пора сойти с брони танка и построиться.

Конструктор сидел на заднем сиденье машины и глупо улыбался, вытирая пот со лба.

Бригаденфюрер жестами объяснял Саакашвили, что после получения сигнала он должен начать движение, развернуться и гнать прямо на орудие.

Кос безразлично смотрел на все происходящее вокруг, словно лично его это не касалось, пока вдруг не вспомнил, что ведь он - командир экипажа. Механик и Томаш стоят рядом с ним, а Густлик... Где Густлик?

Прикрывая лицо ладонями, из-за танка показался Елень. За ним появился немецкий капитан, тот самый, который предложил, чтобы весь экипаж поехал в танке в полном составе. Офицер подскочил к Густлику и ударил его по лицу, потом в живот. Силезец согнулся, упав на колени, затем с трудом поднялся.

- Что случилось? - крикнул эсэсовец, вставая в машине.

- У этой собаки патроны были в кармане... - Капитан одернул мундир, стряхнул с лацканов следы пыли и вытащил из кармана шесть автоматных патронов.

- Ах вот как?! - удивился эсэсовец. - У каждой игры есть свои правила, которые нельзя нарушать, - со злорадством поучал он, обращаясь к тяжело дышащему Еленю.

Заработал мотор, и штабная машина двинулась в сторону орудий. Экипаж, теперь уже в полном составе, стоял около танка. Его охраняли солдаты с автоматами.

Черешняк приложил ладонь к распухшему глазу и что-то тихо прошептал. Саакашвили вытер мокрый лоб. Кос не мог подавить дрожь.

- Крепко тебе досталось? - шепотом спросил он Густлика.

- Да, крепко, - тяжело дыша, ответил Елень.

- У тебя были патроны в кармане?

- Нет. Это он сам мне их всунул.

- Сволочь!

- Не совсем.

- Почему?

Со стороны орудий поднялась в воздух ракета.

- Вперед! - приказал немецкий часовой.

На секунду все застыли как парализованные, а потом Кос более высоким, чем обычно, голосом скомандовал:

- По местам!

Натренированными движениями они быстро взобрались на броню, скользнули внутрь танка, который был для них домом, а сегодня должен был стать их братской могилой. Кос отклеил фотографию первого командира танка, снял оба его ордена и спрятал их в нагрудный карман.

Саакашвили пропустил вперед Томаша, сел на свое место, но не прикасался к рычагам, не ставил ноги на педали. Сцепив пальцы, он пытался остановить дрожание рук. Над открытым люком стоял часовой с направленным на него автоматом.

Григорий подумал, что было бы проще рвануться вперед, заставить часового выстрелить: пусть сразу, поскорее всему конец. Он прикрыл глаза, чтобы не видеть черного отверстия ствола автомата, сделал глубокий вдох и почувствовал признаки приближающейся грозы.

Как только верхние люки захлопнулись, в танке стадо темно: глаза еще не отвыкли от солнечного света.

- Ребята! - позвал Густлик, приседая за спиной Григория. - Прежде чем я по морде получил, капитан сказал, чтобы мы не поворачивали под стволы пушек, а вели танк прямо к терновнику, а там дорога по выемке ведет к лесу...

- Как он это тебе объяснил? - быстро спросил Кос.

- По-польски.

- Все равно догонят, - вставил Томаш.

- Но у нас есть возможность, Григорий, слышишь?

По лицу механика, который как завороженный смотрел на ствол автомата, катились крупные капли пота. Нервно дергались мышцы на скулах, зубы выбивали дробь.

- Гжесь, слышишь? - еще раз повторил за его спиной Кос и приказал: - Ложимся на дно, не упускать же такую возможность!

Саакашвили слегка кивнул головой, показывая тем самым, что все понял. Он вздохнул, облизал высохшие губы и взялся за рычаги. Потом потянулся влево, к кнопке стартера, нажал на нее и при этом случайно коснулся острия сабли. Сабля зазвенела. Он отдернул руку. Звон стих.

Он снова протянул руку и взялся за рычаг. До его слуха донеслись знакомые мелодии, затем они ослабли и вновь зазвучали, но уже яснее. Прикрыв глаза, чтобы свет радужными лучами проникал под веки, он прислушался.

Слов он еще не понимал. Это мог быть и Амиран Даресданидзе, созывающий танковый экипаж, и Георгий Саакадзе, призывающий восставших бороться против сафавидских захватчиков. Но призыв звучал, он был обращен к нему, Саакашвили.

Горное эхо неслось по зарослям терпкого кизила, над фиолетовыми лучами пахучей травы реханди, парило над виноградниками. Все сильнее звучал ритм песни, все настойчивее уносил ее вверх, и вдруг Саакашвили понял, что это Дедамитца - мать-земля благословляет идущих в бой грузин. Он глубоко вздохнул и неожиданно для себя, для экипажа и для часового запел сильным чистым голосом:

- Картвело тхели хмалс икар...

Часовой, не совсем понимая, что нужно делать, поднял выше автомат, а в это время со стороны орудий взметнулись вверх две ракеты и засветились на потемневшем небе. Он решил не делать шума и, забросив автомат за спину, процедил:

- Ну, давай вперед, поющий смертник... - И, как бы уступая танку дорогу, спокойно отошел к стоящему в укрытии грузовику.

Засвистел сжатый воздух, заработал двигатель, набирая обороты, и одновременно яснее зазвучали в ушах грузина голоса, сливающиеся в песню. Глухой бас двигателя усилил мелодию, перешел на высокие обороты и рванул танк с места.

- Видишь вон те кусты? - показал Кос механику.

Саакашвили кивнул головой, продолжая петь, затем легко потянул на себя правый рычаг, добавил газу.

Раздались два первых выстрела - один снаряд ударил в бетонную стену, второй коснулся башни и отлетел рикошетом вверх.

Танк, описывая небольшой полукруг, набирал скорость. Солдаты на грузовике что-то кричали, но шофер не отважился выехать из-за укрытия на простреливаемое поле.

"Рыжий" теперь полным ходом мчался прямо на грузовик.

Несколько солдат вскинули автоматы, но, прежде чем они успели сделать первые выстрелы, люк механика захлопнулся, как забрало. Немцы разбежались в разные стороны. Однако не всем удалось уйти, потому что танк протаранил машину, разбил двигатель, смял кабину, как старую газету, и вдребезги разнес деревянный кузов.

В объективах приборов, находящихся в наблюдательном бункере, все это было видно как на ладони. Столб светлой пыли поднялся над разбитой автомашиной, прикрывая очертания движущегося среди высокой травы танка. Рядом во все стороны разбегались крохотные фигурки солдат.

- Проклятье! - заорал бригаденфюрер и выбежал из бункера. Было слышно, как он кричит на артиллеристов и ругает их последними словами за то, что они не стреляют.

- Наши люди... - пробовал объяснить хромой офицер-артиллерист, показывая на солдат.

- Огонь! - приказал эсэсовец.

Немецкий капитан все это время не отрывал глаз от бинокля. Он видел, как танк завершил полукруг, разогнался до предельной скорости и достиг гряды цветущего терновника, который рос по обочинам дороги, ведущей к лесу. Башня танка то показывалась, то исчезала в неровном ритме движения. Одно за другим били орудия. Заряжающие вошли в ритм, наводчики ввели поправки. На броне появились первые следы попаданий.

Вернулся запыхавшийся эсэсовец и припал к окулярам бинокля.

- Достали их! - заметил капитан и за его спиной поднял вверх большой палец.

Никто из экипажа танка не видел этого пальца, поднятого в пожелании удачи. Томаш и Густлик лежали на дне танка, стонавшего от ударов снарядов. Кос подполз к своему постоянному месту и прилип к прицелу снятого пулемета. Широкая грунтовая дорога полигона поднималась на вершину небольшого холма.

- Близко! - крикнул Янек, увидев прямо перед собой деревья.

Григорий, сжимая рычаги, прильнул к перископу и уже не пел. В ответ на слова Коса он отрицательно покачал головой к процедил сквозь зубы:

- Нет. Теперь они запляшут.

Высоко вверху пропели два снаряда, и огонь неожиданно прекратился. Янек поднялся в башню, припал к перископу и сразу все понял: немецкие артиллеристы, направляя стволы орудий вслед за танком, передвигали их влево. Правая пушка уже не могла вести огонь, и офицер дал команду развернуть орудие.

Артиллеристы быстро вытащили сошники, и расчет второго орудия стал перетаскивать пушку на новую позицию.

В это время танк замедлил ход, покачнулся, замер на минуту, выбираясь из выемки. Вот он перевалил через насыпь, накренился вперед и ринулся на врага. Артиллеристы еще вбивали сошники орудий. Хромой офицер отдавал приказания, солдаты подносили снаряды из ящиков, но им уже не суждено было выстрелить. Танк обрушился на орудия и раздавил их. Тех, кто не успел отскочить, он вмял гусеницами в землю и, не задерживаясь ни на секунду, помчался дальше.

Из бункера вышел капитан Клосс с пистолетом в руке и с улыбкой посмотрел на удаляющийся, едва заметный за деревьями силуэт танка. Возле бункера сидел офицер-артиллерист и отстегивал сломавшийся протез, напевая себе под нос старую фронтовую песенку об убитом товарище, лучше которого не найти.

- Верт! - позвал бригаденфюрер своего верного адъютанта. - Сообщите в соседние части и на позиции зенитных орудий об этом взбесившемся пустом ящике. Пусть целятся спокойно. В танке нет ни одного снаряда.

В то время когда звонили телефоны и радиостанции передавали тревожные сигналы, в середину ползущей через лес вражеской колонны автомашин с боеприпасами с боковой дороги врезался танк, похожий на привидение. Башня была в пробоинах, подкрылки болтались и дребезжали, к броне передней части корпуса прицепились неизвестно где сорванные обломки металлических предметов.

Прежде чем водители успели заметить орла на броне, танк столкнул одну из машин в кювет, набрал скорость и, ударив сзади очередную жертву, свалил и ее с насыпи. Бензин из разбитого карбюратора вылился на коллектор, вспыхнуло пламя, начали взрываться снаряды.

Грузовики, идущие в голове колонны, увеличили скорость и у въезда на мост разнесли пост службы регулирования движения. Солдаты охраны выстрелили вверх, но водители уже загнали машины на мост и остановились, воткнувшись в колонну артиллерийских орудий, двигавшуюся с противоположной стороны.

В образовавшуюся на мосту пробку с ходу врезался "Рыжий" - затрещали перила, посыпались в воду раздавленные машины.

Танк заметили на немецких позициях зенитных орудий, расположенных на ближайшей высоте. Сверкнул огонь выстрела, и на мосту разорвался первый снаряд. Командир батареи в бинокль наблюдал за пробкой на мосту, видел темный силуэт танка, показавшийся из груды разбитых машин. Шесть мощных стволов 88-мм калибра уверенно удерживали танк в прицеле. Дорога за мостом опускалась и насыпь закрывала танк, поэтому офицер, не медля, скомандовал:

- Огонь!

Снаряды попали в цель. Их мощный удар сорвал башню и, перевернув ее, отбросил на насыпь. Похожая на пустую скорлупу огромного ореха, она слегка дымилась. Офицер усмехнулся и спрятал бинокль в футляр.

"Рыжий", неторопливо передвигая гусеницы, сполз с шоссе по крутой насыпи, преодолел мелкий ручей в низине и выкатился на поросший кустарником пологий берег. Движение это напоминало бесплодные усилия перерезанного пополам дождевого червя.

Металлическая прямоугольная коробка с черным кругом вместо башни выползла на вспаханное поле, зацепила прошлогоднюю скирду и повалила ее на себя. Сталь погрузилась в сырую землю, корпус осел, гусеницы вхолостую перемешивали грязь. Двигатель захлебнулся, потом вновь взревел, опять захлебнулся и, наконец, заглох.

Наступила мертвая тишина, тишина, которая обычно предшествует буре. Из-под бесформенной копны гнилой соломы виднелись только часть гусеницы и угол передней части танка.

Медленно двинулась заслонка перископа механика и упала - так закрываются веки смертельно раненного человека.

4. Подрывная команда

Юго-западный ветер развеивал дым над бомбардируемым Берлином и все больше прижимал к земле грозовую тучу, в центре которой время от времени сверкали молнии. Когда по радиосети, соединяющей батареи противовоздушной обороны, передавали тревожное сообщение об уничтожении танка западнее Ритцена, в наушниках уже стоял сплошной треск.

- Прорвана оборона на Альте-Одер? - запрашивали друг друга радиотелефонисты, прикрывая ладонями микрофоны.

- Нет. Один танк. С первого же выстрела ему "шляпу" сняли, - хвалились зенитчики. - От нас видно.

- Что видно?

- Башню этого танка...

Никому и в голову не пришло пойти по следам гусениц и найти сам танк, который, как слепой, смертельно раненный зверь, переполз через высотку и, придавленный стогом прошлогодней соломы, завяз во вспаханном поле.

Налетел резкий, порывистый ветер - предвестник грозы - и принес с собой первые крупные капли дождя, расплескал их по скирде, спрятал в соломе. Те, что упали на металл, оставили темные пятна, превращаясь в пар на теплой броне. Сверкнула яркая молния, загрохотал гром, начался ливень. Потоки воды быстро заполнили борозды, смывая следы гусениц. Сверкало и грохотало так часто, словно природа хотела показать, что она способна сравниться с мощью артиллерийской подготовки.

Свет молний, проникая в танк, вырывал из мрака неподвижные фигуры членов экипажа.

Григорий еще не пришел в себя после лихой езды: лежал на спине, раскинув руки, и хватал воздух короткими глотками, как будто с трудом отгрызал кусок за куском. Томаш, втиснутый в излом брони, левой рукой придерживал вещевой мешок, а в правой инстинктивно сжимал топорик. Густлик сидел на корточках за спиной Янека, который находился на месте механика, осматривая местность,

- Далеко до этого дома? - тихо спросил Елень,

- Близко.

- А до леса?

- Метров двести по открытому полю.

- В дождь, может быть, проскочим?

- С вышки увидят.

- А когда ехали, что же они - не видели?!

Черешняк молча прислушивался и, потеряв самообладание, резко заявил:

- Они нас видели и придут. Придут и подожгут. Я в этом гробу не останусь.

- Сиди, не бойся. - Густлик положил тяжелую ладонь на его колено. - Солома после дождя мокрая...

- Тише, вы! - прервал их Кос, с минуту прислушиваясь к глухому шуму, который доносился сквозь свист ветра, и опять уткнулся в объектив перископа.

За редеющими косыми полосами дождя он увидел выезжающую из леса полевую кухню, которую тянул небольшой старый трактор. На сиденье под брезентовой крышей сидел солдат, одетый в резиновый плащ с капюшоном. Он ехал в направлении двухэтажного дома в виде башни, вмурованного в высокую стену. Под самой крышей сверкали умытые дождем форточки.

Трактор подъехал к воротам, которые, однако, оставались закрытыми. Только после того как солдат ударил колотушкой по рельсу - один раз и после этого еще три, - кто-то внутри открыл небольшое окошечко в стене. Приехавший с кухней подал термос, получил назад пустой и одну за другой просунул три буханки хлеба. Потом уселся на свое место под брезентовой крышей и поехал, покачиваясь на выбоинах грунтовой дороги.

- Привезли обед, - объяснил Кос.

- Много? - спросил Густлик, который, избежав смерти, ничего не имел против того, чтобы перекусить.

- Термос и три буханки хлеба.

- Шесть человек. Что там может быть?

- Не знаю. Даже повару не открыли, он постучал и просунул все через окошко в стене.

- Это опять какой-нибудь испытательный полигон... Как бы нам здесь снова не перепало.

- И то правда. Надо удирать. - Он повернулся и озабоченно посмотрел на механика. - Григорий... Гжесь, сможешь?

Грузин молча кивнул.

- Я попробую, - предложил Елень. - Пока идет дождь...

Он развернул свое мощное тело и начал осторожно раздвигать солому в задней части танка, прокладывая себе узкий тоннель. Сначала двигался медленно, потом добрался до менее плотных слоев и наконец почувствовал дождь на ладонях, прохладу ветра на лице. Сдвинул шлемофон с головы и через паутину соломы внимательно осмотрел залитое водой поле. Вокруг никого. Как барсук, выполз он из поры и, повернув голову, тихо позвал:

- Вылезайте.

Первым, извиваясь как уж, выполз Янек, и вдвоем они помогли выбраться Саакашвили, вытягивая его за левую руку. В правой грузин судорожно сжимал саблю.

- Единственное оружие, - как бы оправдываясь, шептал он.

Минута молчания тянулась бесконечно.

- Вот дьявол.

Вместо головы Черешняка они увидели в соломенном коридоре туго набитый вещмешок.

- Тьфу! - Елень махнул рукой. - Смерти боится, но еще больше боится за свой мешок. Такого быстрее пуля найдет.

- Ну нет, - заверил Томаш, вычесывая пальцами стебельки из волос.

Все четверо прокрались на другую сторону стога. Дальше начиналось чистое поле, на которое слева смотрели узкие, как бойницы, окна из-под крыши белого дома, а с башни - часовой с пулеметом.

- Он был там? - спросил Густлик.

- Нет. Сейчас только вылез.

- Чтоб ему пусто было!

Елень не мог прийти в себя от холода. Тело сотрясала нервная дрожь. А дождь все шел, и тиковый мундир начал темнеть от влаги. Грузина колотило от холода, и он с нетерпением подгонял остальных:

- Ну идемте же. Я могу первым.

Кос внимательно изучал поле. Единственная возможность спастись - это по глубокой ложбине, описывающей едва заметный полукруг, пробраться в сторону леса. Под прикрытием стога нужно было пробежать два метра в сторону, упасть в ложбину и в дождевой воде, по жидкой грязи, ползти не поднимая головы.

- Ребята, застегните шлемофоны, чтобы вода в уши не попадала, - приказал Кос и согнулся, чтобы прыгнуть первым.

За Косом с большим трудом последовал Григорий, которому очень мешала сабля.

- Дай-ка этот ножичек, - остановил его Густлик и, выждав немного, как заяц, прыгнул в ложбину.

Ливень забрызгал грязью лица и гребенчатые шлемы так, что головы стали похожими на глыбы глины, которые неизвестно почему медленно передвигаются по полю.

Последним полз Томаш. Через каждые три-четыре метра он останавливался на минуту и подтягивал веревку, на которой был привязан его вещмешок.

Никем не замеченные, они добрались до первых деревьев, петляя среди пней и высматривая наиболее надежное укрытие. Наконец Янек нашел небольшую ложбинку, поросшую кустами орешника и ольхи, которые успели уже одеться листвой. Они забрались в самую густую чащу, накрылись брезентом, что раздобыли еще на подземном заводе, и прижались друг к другу, как волчата в логове.

- Пригодился и чехольчик, хоть на голову не капает, - стуча зубами, проговорил Густлик.

- Весь в дырках... Ни к черту... - вставил Томаш.

И он сразу, же подумал о том, что дырявый или целый - все равно домой этот брезент не потащишь. Коня отец получил от генерала в Гданьске, корову пригонит плютоновый, что на левом берегу Вислы живет, а вот дождутся ли они сына своего - это еще не известно.

Долго молчали. Боялись двинуть онемевшими ногами, чтобы не растерять тепло, которое собралось под брезентом. Только когда где-то высоко, покрывая шум ливня, просвистел тяжелый снаряд, все вздрогнули и переглянулись. Кос промолвил лишь одно слово, но таким тоном, будто произносил имя любимой девушки:

- Дальнобойная... Останемся живы, Томск, - я тебе целую палатку найду. Наши денька через два могут быть здесь.

Черешняк не ответил. Все прислушивались к тишине, которую нарушали барабанящие по брезенту капли затихающего дождя.

- Хоть бы немного солнца, - вздохнул Григорий. - Все промокло. У нас в Грузии даже зима теплее...

Янек достал из кармана гимнастерки фотографию командира и его ордена, старую фотографию отца, все это тщательно завернул еще раз и спрятал вместе с ухом тигра.

- Придут по следам и сожгут танк, - огорчился Томаш.

Снизу потянуло холодом, и Еленя передернуло.

- Все равно его теперь не отремонтируешь.

- И гармонь там осталась.

- Остались мы без крыши над головой, - сокрушался грузин.

- И с пустым брюхом, - добавил Густлик.

- Ты думаешь, их точно шестеро? - тронул его за плечо Янек.

- Кого шестеро? - не понял Густлик.

- Ну там, за стеной.

- Раз три буханки хлеба, значит, шестеро.

- А нас четверо.

- Но если с саблей и топориком... - без энтузиазма добавил Елень. - Вот если бы винтовку... Не сидели бы здесь... - оживился он. - За стеной и суше, и безопаснее...

- Хватит разговоров, - оборвал Кос. - Внимание, экипаж! - Он повернулся, встал на колени, и, будто очнувшись от сна, все окружили командира.

- Когда повезут ужин... - Он заговорил так тихо, что пришлось наклонить головы, чтобы лучше слышать.

Дождь вскоре прекратился, и они вылезли из-под брезента. Янек приказал размяться, произвести рекогносцировку местности в радиусе полукилометра и одновременно поискать оружие. К сожалению, ничего не нашли. Обнаружили лишь лесной завал и минное поле на просеке...

Грязь на гимнастерках начала подсыхать и кусочками крошиться, когда последовала команда занять выжидательную позицию. С этой минуты никто не должен был проронить ни слова. Сменялись по два человека. Слушали внимательно: с востока доносились непрерывные глухие раскаты канонады, но в лесу было тихо.

Григорий первым уловил далекое урчание двигателя и поднял руку. Молча заняли уже установленные места в засаде.

Шум мотора был слышен все яснее. По дороге пробежал заяц, и Янек решил, что это хороший признак, потому что зверь ничего не учуял.

По лесной дороге громыхал старый трактор, за ним на прицепе - полевая кухня. Под брезентовой крышей сидел тот же широкоплечий солдат, рядом с ним на перекладине сушился плащ с капюшоном. Дорога шла по широкой просеке через редкий лес, стволы деревьев были далеко друг от друга. Еще сверкали лужи и блестела мокрая трава.

Там, где были большие выбоины, трактор замедлял ход, тарахтел на первой скорости, осторожно карабкаясь, чтобы не расплескать ужин. Металлические колеса шли по выдавленным колеям, между которыми на неровной дороге торчали корни, старая трава и кое-где бурел замшелый камень.

Когда задние, высокие колеса поравнялись с незаметным на первый взгляд холмиком посреди дороги, из-под вымазанного грязью брезента появились руки и схватились за тракторный прицеп. Кос поднялся с земли, вскочил на трактор и, оказавшись за спиной немца, свистнул.

Изумленный солдат сорвался с сиденья, выхватил плоский штык из ножен на поясе, но сильный удар в подбородок свалил его на землю. Солдат сразу же, как хороший боксер, вскочил на ноги, не выпуская из рук оружия. Он уже хотел броситься на Янека, но в эту минуту подоспели Густлик и Томаш. Елень едва успел уклониться от удара; Черешняк огрел солдата по голове, тот потерял сознание. Сильные руки потащили его в лес.

Янек остановил трактор, отрегулировал двигатель на малые обороты и проверил захваченную винтовку. Не выпуская ее из рук, он соскочил на землю, заглянул в боковые контейнеры в поисках чего-нибудь, чем можно было бы подкрепиться, нашел буханку хлеба и круг колбасы.

- Гжесь! - закричал он и, когда Григорий прибежал, показал ему найденные продукты: - На четверых!

Саакашвили разрезал хлеб и колбасу саблей. Кос взял свою порцию, но едва успел откусить, как из леса появился Черешняк со своим вещмешком и топориком в руках. За ним шел Густлик, переодетый в немецкий мундир, на ходу надевая ремень с подсумком.

- Ну как? - спросил Кос.

- Завернули, забросали травой, - ответил Густлик.

- Палатка-то пропала, - с сожалением заметил Томаш.

- Тебе же новую обещали...

Янек раздал хлеб и колбасу, а затем вместе с Григорием и Томашем улегся на металлическом полу кабины трактора. Густлик посмотрел сбоку, не видно ли кого, стукнул по чьей-то высунувшейся ноге, сел за руль, прибавил газу и резко рванул с места.

- Не дергай, - поучал его из-под сиденья Григорий, - сцепление спокойнее выжимай.

Елень с набитым ртом не мог ответить и только, опустив вниз руку, успокаивающе похлопал механика.

Дальше события развивались быстро; они дожевывали последние куски, когда трактор подвез их к воротам в высокой стене. Густлик затормозил и, не заглушая двигателя, сошел с трактора; посмотрел вверх, проверяя еще раз, нет ли кого на вышке. Взял термос и поставил его на край узкой полки. Затем решительно стукнул колотушкой один раз, немного погодя - еще три раза. С минуту подождал, хотел постучать снова, но тут засов заскрипел, и ставня отворилась. Показалась фигура немца, рука потянулась к термосу.

- Ну, давай наконец, - буркнул он.

Густлик отодвинул немного термос, чтобы труднее было достать. Солдат, потянувшись за термосом, наклонился и всунул голову в отверстие. Елень левой рукой притянул его за плечо к себе, а правой изо всех сил ударил кулаком по шее.

- Готов, - произнес он.

Кос подскочил сбоку и помог ему вытащить немца.

- Не пролезет, черт! Толстый очень, - шепнул Густлик.

- Отпустите его, - приказал Янек, ставя винтовку к стене. - Я попробую.

Немец скатился обратно, а Кос, сложив руки над головой, просунулся в отверстие. Елень схватил его за бедра и втиснул, как буханку в печь.

Кос упал на руки, сделал кульбит, окинул быстрым взглядом двор, зеленую клумбу с разноцветными анютиными глазками, плоский бункер, шлюз, противоположную стену. Взяв автомат оглушенного немца, Янек подскочил к воротам и рванул огромный висячий замок на толстых скобах. На счастье, соседняя с воротами калитка была закрыта только на засов. Достаточно было его отодвинуть, чтобы она без звука открылась. Во двор один за другим ворвались Густлик в немецком мундире, Саакашвили с саблей в руке и Томаш со своим топориком.

- Останься здесь, - приказал Кос Черешняку. - Отвечаешь головой, - добавил он, показывая на немца, лежащего без сознания.

Все это происходило здесь, у ворот, около будки часового, в тени, под аккомпанемент работающего на малых оборотах двигателя. Но, несмотря на это, наверху услышали шум, кто-то поднимался на вышку к пулемету. Чтобы увидеть, что делается под самой вышкой, немец перегнулся через поручни и, прикрыв глаза от лучей заходящего солнца, спросил:

- Вилли, зачем ты открыл ворота?

Кос молниеносно поднял автомат к плечу и, откинувшись назад, сделал почти вертикально только один выстрел. Немец дернулся, голова и плечи перевесили, и он начал сползать вниз.

Немец сползал все быстрее, но, прежде чем он оказался на земле, танкисты отскочили, и Кос скомандовал:

- Вперед! Еще четверо!

Они забежали за угол дома и прижались к стене. Саакашвили притаился под окном. Янек бросился в открытые двери, за ним Густлик.

В больших высоких сенях у стен стояли деревянные ящики, на толстых крюках лежали весла, в углу виднелись спасательный круг, свернутые канаты и две пары резиновых рыбацких сапог выше колен. В глубине винтовая лестница вела на второй этаж.

Кос толкнул дверь направо и вбежал в пустую комнату, в которой стояла одна табуретка и телефон на небольшом столике.

В это время из левой комнаты в сени вышел уже пожилой обер-лейтенант с противогазом, полевой сумкой и биноклем на груди. Он с удивлением посмотрел на Еленя и спросил, возмущенный выстрелом:

- Это ты стрелял?!

За его спиной в открытых дверях появились две головы в касках. С минуту вое молчали, разглядывая странного солдата в немецком мундире, с лицом, вымазанным грязью. Вдруг обер-лейтенант принял строевую стойку. Густлик тоже встал по стойке "смирно" и покорно выслушал нотацию сапера.

- Здесь специальная подрывная команда. Ни один человек...

За спинами немцев появился Григорий со своей саблей в поднятой руке.

- Правого, - приказал ему Густлик.

- Вас? [Что? (нем.)]

- Капуста и квас, - буркнул Елень, "угощая" офицера прикладом.

- Ваша, - заревел грузин, ударяя рукоятью сабли в прикрытый каской лоб немца справа.

Третий вывернулся, отскочил в сторону и скрылся в сенях направо. Густлик бросился за ним, но не успел и сильно ударился о захлопнувшуюся дверь.

Немец бросился к телефону, схватил трубку:

- Алло, говорит подрывная команда... "Хохвассер"... Подрывная команда...

Янек вернулся из дальней комнаты, подскочил и упер ствол автомата ему под ребра.

- У нас все в порядке, - подсказал он шепотом.

- У нас все в порядке, - послушно повторил тот, положил трубку и поднял вверх руки.

Всех троих пленных связали веревками, которых было достаточно в сенях, и посадили у стен под веслами. Обер-лейтенант понемногу начал приходить в себя, а тот, которого Саакашвили ударил рукоятью сабли, прикладывал связанные ладони ко лбу, на котором выросла здоровенная шишка цвета спелой сливы.

Елень и Саакашвили присели на ящиках. Кос встал у приоткрытых дверей и крутил в руках бинокль обер-лейтенанта, изредка поглядывая во двор. Немного посовещались.

- Бункер пустой? - спросил Кос.

- Я проверял, - кивнул головой Густлик.

- Одного не хватает. Может быть, их пятеро было?..

- Раз, два, три. - Елень подсчитал сначала автоматы, которые были у них в руках, а потом показал на оружие, лежащее на полу. - Один еще где-то должен быть.

- Гжесь, - приказал Янек, - найди этого последнего. Он без оружия и не уйдет незамеченным. Он где-то здесь, в доме. А мы приведем в порядок трактор, прежде чем начнут искать повара.

Саакашвили кивнул головой и с автоматом наизготовку, с саблей на ремне пошел на поиски немца.

Кос поддел штыком крышку одного из ящиков. Елень вскрыл другой.

- Где взрыватели? - спросил он пленных.

- Не надо. - Кос махнул рукой и показал внутрь ящика, в котором лежали мины разных калибров. - Обойдемся без взрывателей. У них не хватает взрывчатых материалов, берут что под руку попадется.

- Они все лучшее израсходовали в Варшаве. Но что они тут хотели взорвать? - Густлик поплевал на ладонь.

- Потом. Сначала кухня, - оборвал Кос и осторожно взял две мины.

Густлик еще раз проверил, хорошо ли связаны пленные, закрутил конец веревки на вбитый в стену крюк, который служил подпоркой для весел. Большой моток тонкого шнура он засунул в карман. Осторожно, без особых усилий взвалил себе на плечи ящик с минами и вышел вслед за Янеком.

Тем временем Томаш работал у ворот, чтобы не томиться в бездеятельном ожидании: убитого он подтащил к стене и уложил в дровяном сарайчике, где стояли лопаты, вилы, старые цветочные горшки и другой огородный инвентарь. Нашел большую банку с немецкими надписями, открыл ее и, понюхав, спрятал в карман: при прививке фруктовых дичков весьма необходимая вещь. Затем вышел во двор и, ткнув ногой немца, которого оглушил Густлик, решил про себя, что тот очнется не скоро.

Томаш посмотрел через калитку, не идет ли кто, на поле со сваленным стогом, под которым после дождя уже не видно было танка, - везде тихо и пустынно, только рядом неторопливо тарахтит трактор.

Вздохнув, он начал опустошать контейнеры полевой кухни. На вытянутую левую руку одну за другой уложил три буханки, прижав их подбородком.

- Вот так набрал, - неожиданно услышал он за спиной голос Густлика.

- Один черный, белого и в помине нету, - буркнул он, делая вид, что ему все безразлично.

- Неси в дом, а мы здесь сами, - приказал Кос.

- Давай быстрей, - поторапливал его Густлик, видя, что Томаш собирается что-то сказать. - Потом скажешь.

Оставшись вдвоем, они действовали быстро, без лишних слов. Сначала посадили и привязали к рулю трактора убитого на вышке немца, а потом принялись за мины.

Работа была рискованная, требовала выдержки и умения; неразорвавшаяся мина очень опасна: порой едва ее коснешься - и конец. А здесь трактор не только трясется, но то и дело вздрагивает, дергает прицеп и чуть дымящуюся кухню.

- Готово?

- Порядок.

- Иди за стену.

- Я?

- Ты.

- Ты же командир!

- Вот именно. Проваливай.

Недовольный тем, что ему досталось, как минуту назад Черешняку, Елень отступил и смотрел, как, стоя на тракторе, Янек сильно выжимает сцепление, включает передачу и очень осторожно трогается с места, понемногу прибавляя газ. Когда трактор рванулся. Кос перешел на прицеп, соскочил с него и двумя огромными прыжками достиг рва у дороги.

Трактор медленно удалялся на второй скорости. Выждав еще немного, Кос повернулся в канаве, пополз назад в направлении ворот и, будто под сильным огнем, бросился в калитку прямо в объятия ожидавшего там Густлика.

- Я весь взмок, пока тебя ждал.

- Удирай!

- Я еще раз посмотрю, как покойник управляет.

Елень осторожно высунул голову и посмотрел в трофейный бинокль. Стекла приблизили трактор, неторопливо ползший вверх. Под кухней и сзади на прицепе висели мины, взрыватели болтались в нескольких сантиметрах от земли. Один из них коснулся камня, зацепился за пего. Елень убрал голову, стер пот со лба.

- А если не взорвется?..

Раздался взрыв. Они увидели над стеной черный дым, бесформенные куски металла в нем. Танкисты с удовлетворением посмотрели друг на друга.

- Это было бы... - бросил Густлик и вытянулся, будто докладывая: - Герр оберет, наш бравый повар подорвался на мине.

Кос тщательно запер калитку.

- Сейчас только бы шестого найти и сидеть тихо, пока наши не придут.

- Неплохо было бы что-нибудь перекусить, а?

5. Обер-ефрейтор Кугель

Получив приказ найти пропавшего немца, Саакашвили шаг за шагом обследовал местность, прилегающую к шлюзу. А увидел он не так уж и много: высокую кирпичную стену, окружавшую прямоугольный двор с круглой клумбой в центре, на которой цвели анютины глазки - желтые, голубые, фиолетовые. Вдоль стены тянулась молодая прозрачная изгородь из кустарника и росло несколько молодых тополей.

Когда-то здесь, видимо, было очень красиво, но сейчас за клумбой, у самого края шлюза, виднелся бетонный бункер, плоский, как сплющенный гриб, камуфлированный в черно-зеленый и бронзовый маскировочные цвета. "Гриб" исподлобья смотрел на три стороны света темными глазницами бойниц.

Переплетенные спирали колючей проволоки преграждали к нему путь. Нужно было обойти бункер, чтобы по крутой лестнице добраться до стальной двери, на которой кто-то черной краской намалевал кривые буквы.

Дверь была приоткрыта. Саакашвили вошел внутрь, нащупал выключатель и был очень удивлен, когда у потолка под сетчатым колпаком засветилась небольшая лампочка. В бункере имелись два небольших боковых погребка, видимо для боеприпасов, и несколько закрытых металлическими плитами погребков - не настолько больших, чтобы там мог спрятаться человек. Может быть, здесь аккумуляторные батареи для освещения?

Выходя, Саакашвили присмотрелся к надписи на двери. Написано было, конечно, не по-грузински и не по-русски, поэтому, прочитав с большим трудом лишь "Кугель" и "Пудель", он оставил это занятие.

Шлюз был глубоким. Потемневшие от сырости, коричневые от мха каменные плиты были уложены вертикально на высоту нескольких этажей. Внизу стояла пустая баржа. У Григория закружилась голова, когда он смотрел на эту баржу, и ему пришлось отступить назад и схватиться за чугунный выступ, отполированный канатами. Гжесь присел на нем отдохнуть.

Закрытые ворота шлюза отделяли его от большого озера. Узкий с перилами деревянный мостик вел на другую сторону, но туда незачем было идти: ровная пашня, разрытая рвами и окопами, переходила дальше в трясину, а надпись "Внимание! Мины!" не манила на прогулку.

"С противоположной стороны никто не придет, можно быть спокойным", - подумал Саакашвили и решил доложить об этом Янеку. Посмотрел еще на север, где ровные, защищенные насыпями поля пересекал канал, и повернул в сторону дома.

Ноги подкашивались, он чувствовал слабость во всем теле. Пока искал шестого немца, пока выполнял приказ, старался ни о чем другом не думать, а теперь снова почувствовал боль в висках - будто сдавили черен - от мысли, что нет "Рыжего". Танк, подбитый на Балтике, сегодня был разоружен, а потом уничтожен, уничтожен, уничтожен...

Григорий обошел заграждения вокруг бункера, машинально миновал клумбу и цветочные грядки. Наученный солдатским опытом, он, вместо того чтобы сразу войти в сени, посмотрел сначала в маленькое окошко в стене, в котором кто-то давно выбил стекло, а паук сплел густую паутину.

С удивлением увидел, что пленные, вместо того чтобы сидеть у стены, лежат на полу, будто разбросанные взрывом. Однако сразу догадался, что не двигался только офицер, которого Елень нокаутировал прикладом. Тот, с шишкой на лбу, скорчившись, старался натянуть канат, конец которого был зацеплен за крючок. Третий, сидевший раньше с краю, вытянулся, поднял руки и пальцами пытался ухватиться за разбросанное на полу оружие.

Вот он что-то сказал своему приятелю, тот еще раз оттянул связанные ноги так далеко, как только мог. Немец, который тянулся за оружием, рванулся, выпрямился, схватился за ремень.

Теперь у него дело пошло быстрее. Он сел, поджал колени и, воткнув между ними приклад, взвел затвор. Теперь он мог стрелять, несмотря на связанные руки.

Но прежде чем он поднял глаза и направил ствол на дверь, Саакашвили подскочил и ударом ноги выбил у него оружие. Тяжело дыша, он стоял над немцем. Из головы не выходила мысль о танке. У него дрожали губы. Сидящий с краю пленный казался ему все более похожим на бригаденфюрера СС, стоило заменить лишь знаки различия на мундире.

Вытащив треть сабли из ножен, Саакашвили отступил назад. Потом, не сводя глаз с пленных, он снова сделал полшага вперед, как бы выбирая дистанцию для удара.

Немец поднял связанные руки, чтобы закрыть голову. При виде связанных рук Григорий опомнился. Оперся о раму и вытер ладонью пот.

В двери появился Томаш. Осмотревшись, он аккуратно сложил хлеб, втащил за ворот все еще не пришедшего в себя немца, которого Елень оглушил у калитки, и молча смотрел то на Григория, то на пленных, ожидая, что будет дальше.

Григорий горячо заговорил:

- Они могут посылать нас на смерть, убивать и расстреливать безоружных, а их нельзя. Понимаешь? Нельзя. Им можно...

- Понимаю, - кивнул головой Черешняк. - Елень объяснял. Но посадить в подвал можно.

- Точно, - начал успокаиваться механик. - Здесь неплохие подвалы.

Вдруг дом задрожал и над шлюзом загромыхали раскаты нескольких взрывов; резко захлопнулась дверь.

- Уже минами достают, - обрадовался Саакашвили.

У гладкоствольного орудия радиус действия небольшой, и залп из полковых минометов свидетельствовал о том, что линия фронта находится не далее пяти километров.

- Это гражданин командир и гражданин плютоновый подорвали кухню. - Черешняк вывел его из заблуждения. - Имитируют артиллерийское попадание...

Он черпал чашкой воду из ведра и по очереди поливал то одного, то другого пленного. Они начинали приходить в себя, когда возвратились Елень и Кос.

- Ну вот, все собрались. Гуляш в термосе...

- Подожди, - прервал его Янек. - Сначала надо выставить охрану.

- Я пойду, - добровольно вызвался Томаш.

- Хорошо, - кивнул головой командир и обратился к механику: - Что это ты их на веревке держишь?

Саакашвили удивленно осмотрел веревку и ничего не ответил.

- Чтобы отправить в подвал, - выручил его Черешняк, задерживаясь на лестнице. - Там стены толстые и замки крепкие.

- Вот именно, - подтвердил Григорий и добавил: - Этот за оружием тянулся...

Забыв, что он должен отвести их в подвал, отошел в угол и прилег на канатных катушках, уткнув голову в ладони.

Остальные члены экипажа обменялись взглядами. Томаш вздохнул и отправился на пост. Янек повел пленных в подвал; Елень резал хлеб, мыл миски, приготовляя еду.

- Гжесь, возьми саблю и помоги, - попросил он, держа большую банку консервов в вытянутой руке.

- Нет, - мрачно ответил Саакашвили.

- А шестого не нашел?

- Нет.

- Я допрашивал пленных, - вмешался Кос, вешая ключ на крючок у двери. - Утверждают, что никого здесь больше не было, что их было пятеро.

- Хлеб брали на шестерым - упирался Елень, вскрывая банку штыком.

- Может, собака была? - предположил Янек с грустью.

- Пудель, - неожиданно сказал Саакашвили.

- Почему пудель? - удивился Кос.

- А кроликов, случайно, ты нигде не видал? - полюбопытствовал Густлик.

- На бункере написано "Пудель".

Янек выбежал из сеней, но вскоре вернулся.

- Точно - собака?

- Чепуха. Кто-то намалевал: "Глупый Кугель стреляет в пуделя".

- Что это значит? - заинтересовался грузин.

- Такая присказка: якобы глупая пуля выстрелила в пуделя. Бессмысленная. И с ошибкой, потому что пуля, по-немецки "кугель", женского рода, и должно быть не "глупый", а "глупая"...

Елень поставил миски с гуляшом, разложил намазанный консервами хлеб на столе, принесенном из комнаты, и крикнул:

- Томек, спустись хоть на пол-лестницы, получи свою порцию.

Первые куски разбудили голод. Прошло больше четырнадцати часов после завтрака на правом берегу Одера, а легкий перекус в лесу, как утверждал Елень, только раздразнил аппетит. Ели не спеша, старательно, молча, брали добавки.

Через открытую дверь доносилась канонада приближающегося фронта, был виден шлюз и бункер, погружающийся в темноту, - до захода солнца оставалось не более получаса.

Густлик потянулся, отложил ложку и подошел к крутой лестнице, ведущей на наблюдательную вышку.

- Томск, хочешь добавки? - задирая вверх голову, спросил он.

- Нет.

- Видишь чего-нибудь?

- Ничего.

Елень вернулся к столу.

- Швабам в подвал отнести?

- До утра попостятся, - решил Кос.

- Конечно. А теперь у нас еще есть время. - Елень начал загибать пальцы левой руки: - Обед был...

- Ужин, - поправил Кос.

- Ужин я еще съем, вот отдохну только. Значит, обед был, на голову не капает, наши все ближе...

Когда западный ветер стихал, из-за Одера отчетливо были слышны не только залпы орудий, но и треск стрелкового оружия - словно кто семечки на горячей сковородке поджаривал.

- Только бы не пришли, - вздохнул Кос.

- Не придут. У них эта специальная подрывная команда - святая святых.

- Даже если они и догадаются, то можно защищаться, пока артиллерия или танки стену не развалят,

- А "Рыжего" нет, - произнес Саакашвили.

С минуту все молчали. Янек положил механику руку на плечо и тряхнул его.

- Гжесь, не надо. Выживем - будет другой.

Густлик встал, расправил плечи.

- Пойду выкупаюсь. - Взял с окна большой кусок коричневого мыла и положил в карман. - Когда мы топали через поле - стыдно сказать, куда мне грязь заползла.

- В воду сразу после обеда?

- Не после обеда, а перед ужином. Снимите все грязное, я вам выстираю.

На дне шлюза царил полумрак. Мелкие брызги воды, поднимаемые взмахами рук, серебрились под лучами проникавшего света. Плеск волн, ударявшихся о стены, повторяло глухое эхо.

Переплыв водоем по диагонали, Елень ухватился за стальной прут и, опустившись по шею в воду, отдыхал. Он заметил, как из стены бьет тонкая струйка и крутой дугой падает вниз, подчеркивая огромную силу воды, запертой воротами шлюза.

Густлик представил себе эту силищу, и на мгновение ему сделалось не по себе. Он нырнул поглубже. Когда собрался вынырнуть, неожиданно обнаружил на небольшой глубине у ворот шлюза несколько замаскированных тяжелых фугасов, соединенных толстой проволокой. Вынырнув немного в стороне, он заметил комплект тротиловых шашек, прикрепленных к стальным распоркам ворот. Измерил на глаз расстояние до баржи, стоящей в противоположном углу, и легко, чтобы не зацепить провода, оттолкнулся ногами от ворот и поплыл на спине, ритмично работая руками.

С борта баржи свисала веревочная лестница. Елень вылез по ней из воды и, шлепая по палубе босыми ногами, проверял, не высохло ли обмундирование, которое было развешено на причале. Неприятно заскрежетал стальной крючок в каменной стене.

- Тоскливо скрипит, - проворчал он.

Насвистывая, Густлик старательно намыливался и думал о том, что, когда вернется к своим старикам и будет рассказывать о своих приключениях на войне, ему, наверное, не поверят. Да и рассказ может выйти не больно красивый. Вот хотя бы сегодня: были на волосок от смерти, потом захватили важный объект в тылу врага, но вместо того чтобы сидеть с оружием наготове и распевать национальный гимн, размахивая красно-белым флагом, он намыливается и черт знает что насвистывает. Решил и про стирку, и про купание не рассказывать.

Зачерпывая ведром воду, он начал лить на голову одно ведро за другим, чтобы сполоснуться. Мыльная вода стекала на доски, просачиваясь в трещины. Слышно было тихое журчание. Каждый звук отдавался эхом, и это усилило отчаянный крик снизу:

- Ты что, другого места не мог найти, идиот?

Густлик от неожиданности выронил ведро и отскочил за рулевую будку. Кто этот немец, который называет его идиотом и недоволен тем, что здесь, а не в другом месте он моется?

После короткого замешательства он пришел в себя, прикрыл бедра полотенцем, схватил короткий багор и соскочил вниз, под палубу.

Здесь лежали открытые и закрытые ящики с боеприпасами, фаустпатронами, но никого не было. На корме он заметил дверь, закрытую на засов. Рванул ее и скомандовал:

- Выходи!

Из-за двери высунулся немец в мундире, без ремня, облитый мыльной водой. Он поднял руки, увидев направленное на него острие багра.

- Обер-ефрейтор Кугель, - испуганно отрекомендовался он.

- Ты взят в плен, - сказал Елень. - Не надо было снизу подглядывать, тогда мыло не попало бы тебе в глаза.

- Яволь, герр... Но я не знаю этой формы...

- Марш! - Елень выгнал его на палубу. - Я тебе покажу, что это за форма. Кругом! Смирно!

Немец послушно повернулся кругом и встал по стойке "смирно", а Густлик за его спиной быстро надевал гимнастерку и натягивал брюки, изучая взглядом металлические ступеньки на стене шлюза и соображая, как отсюда выбраться. Сокрушенно подумал: как же рассказывать этот эпизод? Опустить намыливание и ополаскивание? Тогда почему, спросят, этот Кугель не высидел под палубой и обнаружил свое пребывание криком?

У входа в сени, у самого стола, за которым обедали, сидели в нижнем белье вымывшиеся Янек с Григорием. Они чистили и проверяли оружие, набивали магазины автоматов.

- Трудная мелодия. Напой еще раз, - попросил Кос.

Саакашвили повернул голову и тихо запел:

- Картвело тхели...

Янек подпевал ему, стараясь правильно произносить слова.

- Слова трудные.

- Ты думаешь, для меня польские легче? Пшепрашам, попроше, пшиноше... Трудные, но красивые. Твои - как свист сабли, рассекающей воздух, мои - как крик орла в горах.

- Ну наконец-то! - смеясь, Янек схватил его за плечи. - Ты опять прежний Саакашвили, а не выжатый лимон.

- Посмотри, - сказал Григорий, показывая во двор.

По дорожке вокруг клумбы шел немец в мундире, без ремня, и в поднятых руках нес мокрые брюки и куртки. За ним шагал Густлик с багром в правой и двумя фаустпатронами в левой руке.

- Не было шестого, а он есть, - торжественно объявил он. - Не искал - сам нашелся.

- Где он был?

- Закрылся в складе на барже. Там гора боеприпасов и этого добра. - Он положил на стол "трофеи".

- Теперь нам и танк не страшен, - успокоился Янек.

- Может, провинился, и обер-лейтенант посадил его под арест? - добавил Елень.

- Почему не в подвал?

- Не знаю. - Он повел плечами, кончая развешивать на веслах выстиранную одежду, которую подавал ему пленный. - Но если его спросить, он скажет. Опусти руки, - жестом показал ему Елень и начал представлять Косу: - Обер-ефрейтор...

- Обер-ефрейтор Кугель, - быстро добавил тот. - Я из подрывной команды "Хохвассер".

Кос встал и, не выпуская из рук автомата, в который вставлял магазин, подошел к пленному, всматриваясь в его отекшее лицо и выцветшие глаза, за очками в деревянной оправе. Во взгляде сержанта было столько презрения, что обер-ефрейтор отступил на шаг и ударился о ручку весла.

- Янек... - Густлик легко толкнул командира. - Ты его знаешь?

- Нет.

- Так почему ты на него так смотришь?

- Глупый Кугель застрелил пуделя. Понимаешь, этот Кугель мужского рода. Этот шкуродер застрелил собаку.

- Не застрелил, - по-польски ответил пленный. - Не застрелил, ошибка, - повторил с твердым акцентом, но правильно. - По-немецки это значит "сделать ошибку", так же как по-польски "быка стшелич" [идиоматическое выражение "einen Pudel schiessen" имеет в в польском языке равнозначное "byka strzelic", что значит: "сделать ошибку"].

- По-польски говорит? - удивился Елень.

- Поляк? - не смягчая взгляда, спросил Кос.

- Немец, - запротестовал тот.

- Почему ты знаешь польский язык?

- Я из Шнайдемюля, по-польски этот город называется Пила, я там был в зингферайн.

- В хоре, - подсказал Густлик.

- Да, в хоре, а в нем была одна девушка. Думал, она станет моей женой, а она не хотела говорить по-немецки.

- Что означает эта надпись? Что за ошибка? Почему ты спрятался на барже?

- Не спрятался.

- Его там заперли, - сказал Елень.

- Они посадили меня под арест, потому что я говорил: не надо взрывать шлюз и уничтожать город.

- Кто должен был взорвать шлюз?

- Наша подрывная команда "Хохвассер".

- Зачем?

- Здесь озеро, - показал вверх рукой, а потом опустил ее. - Шлюз держит воду, а внизу - у канала Ритцен. Когда противник войдет в город, тогда команда затопит его и не пустит противника дальше. Гитлер сказал: "Любой ценой удержаться на Одере".

- А ты бы хотел пустить воду? - спросил Елень.

- Найн, - подумав, ответил немец. - Гитлер капут, но Германия, люди нихт капут. В Ритцене мой дом и розы. Четыреста роз. "Хохвассер" уничтожит розы, все уничтожит и ничего не изменит: война проиграна... - Немец говорил это с истинной болью в голосе. Потом замолчал и стоял с опущенной головой. Как всегда, в минуты тишины еще отчетливее слышно было артиллерийскую канонаду. - Я говорю... Герр обер-лейтенант, никто сюда больше не придет. Достаточно перерубить провода - и город будет спасен. Теперь, когда нет нацистов, шлюз останется и розы тоже останутся...

Немец стоял в сенях лицом к двери. Лучи заходящего солнца отражались в стеклах очков и освещали его лицо. Танкисты, внимательно слушая, неподвижно стояли перед ним. В том, что говорил Кугель, была какая-то правда, которая заставляла их забыть о войне и думать о том, как спасти город и розы...

Слова пленного прервал резкий металлический удар колотушки у ворот: один удар, пауза и еще три удара.

Ситуация изменилась мгновенно. Янек и Саакашвили моментально связали обер-ефрейтора и заткнули ему рот кляпом. Густлик надел немецкую куртку, пояс и шлем.

- Присматривай за ним, - приказал Кос грузину, а сам с Еленем, схватив оружие, побежал к воротам.

Стук раздался снова.

- Подожди! - крикнул Елень и, надвинув шлем на глаза, выглянул в окошко в стене.

На другой стороне стоял солдат с сумкой на груди. Ствол автомата торчал за плечом.

- Пакет. - Связной протянул конверт и книгу для расписки. - Повар отдал богу душу, - сообщил он.

- Да, мы видели, - по-немецки ответил Густлик.

Связной сел на велосипед и укатил, а Елень закрыл окошко и задвинул засов.

- Этот Томаш, черт бы его побрал, ничего не видит, - ворчал он, отдавая пакет Косу. - Прочитай-ка, что там Гитлер пишет.

- Надо лампу зажечь.

Вернувшись в сени, они закрыли двери, опустили занавески на окна. Саакашвили зажег карбидную лампу - электрическое освещение было только в бункере. Елень поднялся на несколько ступенек и спросил:

- Томаш, ослеп ты, что ли?

- Я видел, но подумал, что проедет мимо.

- Много будешь думать, быстро состаришься. Докладывай...

- Все идет неплохо, ребята, - оживился Кос. - Штаб нашего отдельного специального саперного батальона сообщает, чтобы мы были в готовности, потому что завтра на подступах к Ритцену можно ожидать появления польских большевистских частей, то есть нашей армии... Вытащи у него кляп и развяжи руки.

Саакашвили выполнил приказание и пододвинул немцу табуретку.

- Садись.

- Теперь можем вернуться к прерванному разговору, - усмехнулся Кос. - Значит, ты предложил обер-лейтенанту не выполнять приказ, а он посадил тебя под арест на баржу, стоящую в заминированном шлюзе...

Несколько минут тянулось молчание. Где-то недалеко раздались залпы тяжелой артиллерии. Показались языки пламени. Немец встрепенулся.

- Это наши, - успокоил его Густлик и добавил: - Можешь меня поблагодарить, что твои не отправили тебя к богу в рай.

Опять молчание. Немец сидел с опущенной головой.

- Где фугасы и откуда их должны были подорвать? - спросил Кос.

Немец поднял голову и, окинув танкистов недоброжелательным взглядом, произнес:

- Ни слова больше.

- Ни слова? А почему?

- Фронт еще не прорван. Я не хочу, чтобы город был затоплен. Ни обер-лейтенантом, ни вами.

Кос так и подскочил.

- Ты думал, что фронт уже позади? Тебе людей не жалко, а только розы! Посади его, Гжесь, в подвал, только отдельно от тех.

Саакашвили кивнул очкарику головой и первый стал спускаться по лестнице. Елень стоял задумавшись, Кос ходил взад-вперед.

- Сидит, - сказал Григорий и бросил ключ на стол, на котором лежало оружие.

- Отмокает, - сказал Густлик.

- А мы-то собрались пригласить его в нашу компанию. Обер-ефрейтор Кугель, спаситель роз и городков... - продолжал Кос с хмурым задумчивым видом, меряя сени шагами. - Чуть-чуть и мы бы сделали такую же ошибку...

- Застрелили бы пуделя, - поправил Елень.

Дальше