Содержание
«Военная Литература»
Проза войны
Проза войны
6. Три десятки

С самого утра друзья отправились получать винтовки. Они были новенькие, с темными поблескивающими стволами и гладкими прикладами, покрытыми коричневым лаком, сквозь который были видны кольца - жилы деревьев, пошедших на производство оружия.

- Янек, запомни номер своей винтовки. Чтоб ночью, если разбудят, мог его назвать. Ты, к примеру, можешь забыть, как твою дивчину зовут, а этот номер обязан помнить.

Елень посмотрел на своего младшего товарища и тут же замолчал; он вспомнил, что уже три недели, как Лидка уехала из бригады на курсы радиотелеграфисток. Прощаясь, она обещала Янеку писать. Елень знал, что она не пишет. Он бы сразу заметил, если бы письмо пришло. Везде: на учениях, в очереди у кухни, на нарах в землянке - они с Янеком были вместе с рассвета до ночи и с ночи до следующего утра. Спали, укрываясь двумя одеялами. В общем, Елень не мог не знать, что Лидка не пишет и что Янек не забывает о ней и все чаще задумывается по вечерам.

Неделю назад они получили форму. Сначала пошли в баню, там оставили свою старую гражданскую одежду. Затем их выпускали через другие двери по одному в чем мать родила, а там начальник вещевого оклада выдавал новое обмундирование. Янеку посчастливилось: в кармане гимнастерки он нашел небольшой, в полстраницы, листок, вырванный из тетради. Неизвестная женщина, которая шила форму, написала на нем четыре слова: "Польскому солдату на счастье". И больше ничего, только эти четыре слова.

Они пытались представить, какие у нее волосы, темные или светлые; какая она, молодая или, может быть, в матери им годится. Ни подписи, ни адреса на листке не было. Янек опечалился: получил письмо, но без обратного адреса, а на адрес, который он специально записал Лидке в ее записную книжку, письмо все не приходило.

Ему, конечно, больше хотелось получить Лидкино письмо, по он устыдился сказать об этом вслух: ведь он бы обидел ту, которая, работая на фабрике по десяти, а то и по двенадцати часов, проводив брата или сына на фронт, нашла время послать листок с пожеланием счастья не известному ей польскому солдату.

Начальник склада подобрал им обмундирование как раз такое, какое нужно: для Еленя - попросторнее в плечах, а для Коса - поуже. Правда, голенища у сапог, которые получил Янек, были довольно широкими. За три пачки махорки сапожник сделал их по ноге.

В тот день, когда получали оружие, после завтрака не было никаких занятии. Около десяти часов было объявлено построение, затем все промаршировали к поляне. На ней лежал снег, пушистый, белый, какой выпадает только ночью. День выдался на диво теплый. Офицеры выстраивали подходившие подразделения, так что получался один общий строй в форме подковы. Солдаты впервые увидели, как их много прибыло за это время. В двух шеренгах собралось более пятисот парней - целый танковый полк. Тихо переговариваясь друг с другом, все ждали.

И вдруг оказалось, что капрал Лободзкий, повар, с которым Елень и Кос столкнулись в первый же день, стоит тут же, впереди них.

- Выпустили вас, пан капрал?

Лободзкий бросил на них взгляд и ничего не ответил. Тогда Елень опустил на его плечо свою тяжелую руку, и тот обернулся, заморгал.

- Чего еще?

- Как же это вас отпустили? - переспросил Густлик, не снимая руки с плеча капрала.

Повар покраснел, но тут же овладел собой и спокойно ответил:

- Я обещал генералу...

- А не обманешь?

- Не тебе слово давал.

- Но, камрат! - сказал Густлик, снимая с плеча капрала руку. По тону, каким произнес эти два слова Елень, трудно было понять, что в них звучало: предостережение или доверие.

- Я бы не выпустил его, - шепнул Янек.

Елень наклонился к нему и так же тихо сказал:

- Нужно верить. С человеком всякое в жизни случается. Может, его кто обкрадывал и он теперь... А если бы и мне не поверили? А ведь верят.

Офицеры выступили перед шеренгой и, стоя вполоборота к строю подразделений, подали команду:

- Смирно! На пле-чо! На кра-ул!

С той стороны, куда подкова строя была обращена вогнутой стороной, подошел генерал. Он спокойным шагом двигался вдоль зеленых, неподвижно застывших рот, внимательно вглядываясь в лица. Затем останавливался, брал под козырек и здоровался:

- Здравствуйте, ребята!

- Здравия желаем, гражданин генерал! - хором отвечала рота.

Когда генерал проходил мимо Еленя и Коса, обоим показалось, что он узнал их и словно тень улыбки пробежала по его лицу. Слова приветствия звучали глуше, удалялись вместе с командиром бригады к другому флангу подковы. Густлик и Янек видели, как генерал возвращается с фланга. Вот он вышел на середину, встал перед строем по стойке "смирно" и низким, сильным голосом подал команду:

- Оружие... к но-ге!.. К присяге!

Глухо стукнули сброшенные с плеча винтовки. Солдаты сняли шапки, подняли вверх два пальца правой руки.

- Присягаю земле польской и народу польскому... - выделяя каждое слово, отчетливо произнес генерал и сделал паузу.

Все повторили хором:

- Присягаю земле польской и народу польскому...

Подождали, когда командир произнесет следующие слова присяги, и повторяли дальше:

- ...честно выполнять обязанности солдата в лагере, в походе, в бою, всегда и везде... строго хранить военную тайну, беспрекословно выполнять приказы командиров...

Над шеренгами в ноябрьском небе клубился легкий вар.

- Присягаю на верность своему союзнику, Советскому Союзу, который дал мне в руки оружие для борьбы с общим врагом, присягаю на верность братской Красной Армии...

Высоко в небе, с южной стороны, появился едва заметный, похожий на серебряное коромысло, самолет. До слуха долетело ровное, высокое, похожее на осиное, гудение мотора. На таком удалении нельзя было увидеть, чей это самолет, но все знали, что на крыльях у него красные звезды, что он патрулирует в морозной голубизне над землей, на которой они стояли.

- Клянусь быть преданным Знамени моей бригады и лозунгу отцов наших, на нем начертанном: "За Вашу свободу и нашу!" [патриотический и интернациональный лозунг, выдвинутый польскими демократами в 1831 году в знак союза с передовыми представителями русского народа в совместной борьбе против царизма, польских и русских помещиков и капиталистов]

Церемония принятия присяги окончилась, но командир не подавал команды расходиться, и все стояли, словно прислушиваясь к наступившей тишине и надеясь, что издалека, быть может, от самой Вислы, придет эхо. С Оки дул ветер, срывая снежную пыль с веток сосен.

Никто их не спрашивал, сдержат ли они клятву. Может быть, потому, что ответ предстояло держать не словом, а ратным делом.

День проходил торжественно, празднично. Занятий никаких не было. Перед обедом всем выдали в жестяных кружках по сто граммов водки. Янек хотел попробовать, какой у нее вкус, но Елень придержал его за руку:

- Погоди, парень. Когда будут давать молоко, я тебе свое отдам, а это тебе ни к чему. Я за твое здоровье выпью.

После обеда почти все отправились на футбольный матч, который, как гласила афиша, должен был состояться на спортивной площадке корпуса между командами пехотной дивизии имени Генрика Домбровското и артиллерийской бригады имени Юзефа Бема. А некоторые, пользуясь затишьем, писали в землянках письма.

Янек и Густлик, которым писать было некому, а вместе с ними и Шарик отправились прогуляться к Оке. Шарику тоже нужно было отдохнуть, потому что он все утро сидел в землянке, привязанный на шнурке за ошейник. Ошейник был новый, из белой кожи, украшенный металлическими заклепками из гвоздей. Его сшил тот же сапожник, который суживал Янеку голенища сапог. За эту работу Янек и Густлик отдали ему еще три пачки махорки, которой им совсем не было жалко, потому что оба не курили, однако получали ее наравне со всеми.

Они вышли на пологий заснеженный берег. Шарик ошалело носился по берегу, кувыркался в снегу, а они смотрели на серую воду, еще свободную ото льда, но уже схваченную тонкой коркой у берегов. Об этой реке в одной песенке пелось: "Течет, течет Ока, как Висла, широка, как Висла, глубока".

Наверное, обоим одновременно пришли на память эти слова, потому что Янек произнес вслух:

- Висла шире, намного шире. Разве что только один рукав считать.

- Э, не скажи, - возразил Елень. - От моего дома до Вислы будет не дальше, чем вон до той дороги. Я целое лето ходил в Кузню и всегда перебирался на другой берег но камням, потому что через мост было дальше. Конечно, весной или после дождей она разливается, но и то такая широкая не бывает.

Каждый помнил свою Вислу: один - широкую, другой - узкую, но все же правда была в этой песенке. Может быть, эта правда - сосны, может, песок, скрытый теперь снегом, или высокий берег, размытый течением на той стороне. А может, для прибывших сюда солдат в шапках с орлом сама земля постаралась походить на польскую и напомнить им родину.

- Вот мы и стали танкистами после присяги.

- Солдатами - да, а танкистами... Когда же нам дадут эти танки?

Шарик, резвившийся в снегу, вдруг замер неподвижно, взъерошил шерсть и навострил уши.

- Кого ты там учуял?

Пес тявкнул коротко, но с места не двинулся.

- Да погоди ты, тише. - Елень пригнулся, прислонив к уху ладонь.

Сначала они ощутили докатившееся издалека легкое дрожание земли, которое не исчезало, а все приближалось, усиливалось. И вот уже хорошо слышен гул, сопровождаемый отчетливым звонким лязгом металла. Оба зашагали от реки, поднялись на пригорок. Шарик шел позади настороженный, медленно переставляя лапы.

Грохот становился все сильнее, приближаясь со стороны леса, через который шла дорога к лагерю. Янек и Густлик вдруг заметили, как между деревьями промелькнул овальной формы, подавшийся вперед какой-то непонятный силуэт, и тут же на поле выскочил танк, скрытый с боков фонтанами грязи и снега. За ним - второй, третий, пятый. Они шли с короткими интервалами друг за другом, ревя моторами, похожие на слонов, устремившихся в атаку с вытянутыми вперед хоботами.

- Танки...

- Танки!

Янек и Густлик, высказав вслух эту "оригинальную" мысль, сорвались с места и побежали напрямик, обгоняемые Шариком, в сторону лагеря. Мокрый снег прилипал к сапогам, сдерживая бег, так что они сильно запыхались, прежде чем пересекли поле. Остановились, перевели дух и быстро зашагали, увидев издалека, как от застывшей в неподвижности колонны отделился человек, подошел к генералу и отдал ему рапорт, а затем повернулся и флажками подал сигнал стоящим на дороге машинам.

Танки снова взревели моторами и двинулись теперь уже медленно; как послушные животные, ползли они между деревьями, разворачивались на месте и останавливались в ровной шеренге, один возле другого.

Когда Янек и Густлик подошли поближе, последний танк пристроился к остальным и выключил мотор. Запахло металлом, маслом, гарью и землей, перемешанной со снегом и превратившейся в грязь. Везде у машин стояли люди в темно-синих комбинезонах, надетых поверх ватников и перетянутых кожаными ремнями.

- Вот это да! - восхищенно произнес Янек.

- Сила! - ответил ему Густлик.

Шарик, который в жизни ничего подобного не видел, стоял в нескольких шагах позади них, спрятавшись на всякий случай за сосну. Вздыбив шерсть на спине, он нюхал воздух своим чутким черным носом. Кос и Елень подошли к ближайшей машине, внимательно стали осматривать ее, дотрагиваясь руками до брони.

- Осторожно, а то сломаешь.

Из-за танка вышел стройный смуглолицый мужчина с непокрытой светловолосой кудрявой головой. В руке он держал черный шлем танкиста. Под комбинезоном, расстегнутым сверху, они увидели советскую офицерскую форму.

- Вместе будем служить, товарищ? - спросил Густлик. - Или вы только танки пригнали?

- Пригнали. Если удастся, доведем до самого Берлина. Такой приказ. Я, когда вышел из госпиталя, хотел вернуться в свою часть, а мне приказывают: "Вы, лейтенант Василий Семенов, будете союзников учить".

Лейтенант неожиданно весело и звонко рассмеялся. Потом протянул руку, предлагая знакомиться.

Называя свои имена, они с удивлением заметили, что у лейтенанта один глаз голубого цвета, а другой черный как смола.

- Ну что ж, буду вас учить, пока не научитесь лучше меня с ними обращаться.

Внутри машины что-то стукнуло, заскрипело, и через передний люк танка стал выбираться механик. Сначала они увидели его голову, затем чумазое лицо и наконец плечи. В то же мгновение Шарик весело гавкнул, подбежал к механику и, опершись передними лапами о броню, лизнул танкиста в лицо.

- Что за порядки, черт побери! Только нос высунул, а тут собаки сразу целоваться лезут. У нас в Грузии...

- Григорий! - закричал Янек.

Танкист, наполовину уже вылезший из люка, замер, разглядывая Коса.

- Да, я Григорий Саакашвили. А ты?..

- Собака тебя узнала, помнит, как ты ей сахар давал. А меня не узнаешь?

- Янек! Товарищ лейтенант, я его знаю. Это ж мой друг. Мы еще с ним дрались, здорово дрались, пока не сообразили, что война общая - и его, и моя.

- Гора с горой не сходятся, а человек... - резюмировал лейтенант и, снова весело рассмеявшись, добавил: - Но я ничего не понимаю.

- Я тоже ничего, - согласился с ним Елень.

Янек в нескольких словах объяснил, в чем дело, и Саакашвили подтвердил сказанное Янеком, а потом подробно и красочно рассказал, как его взяли в армию, направили на завод учиться водить и ремонтировать танки, как был выпущен такой замечательный танк, что все сказали: "От Камчатки до Тбилиси никто так здорово не водит танк. Пусть наш Григорий едет на этом танке к полякам и покажет все, что умеет".

- Я с тобой, Григорий, в твоем экипаже буду. Хочешь?

- И я с вами, - добавил Елень.

- А меня, командира танка, что же не спрашиваете? - вмешался лейтенант. - Не знаю, подойдете вы или нет. Надо еще показать, что вы умеете. Саакашвили, как он вам уже сам рассказал, водитель первого класса. Покажи-ка им, Григорий, что ты можешь.

- С гвоздем?

Лейтенант кивнул.

Механик бросился к машине. Минуту спустя он через открытый люк подал Семенову огромный заржавленный гвоздь в полпальца толщиной и с ладонь длиной. Лейтенант взял гвоздь. Провожаемый удивленными взглядами Еленя и Коса, он подошел к ближайшей сосне и воткнул гвоздь острием в кору.

- Отойдем-ка немного в сторону, - предложил он своим новым знакомым, затем повернулся к танку и крикнул: - Готово! Не забудь башню повернуть.

С грохотом закрылся люк. С минуту было тихо, затем взвизгнул стартер и заработал мотор. Башня, послушная невидимой руке, легко повернулась и замерла. Ствол пушки смотрел назад. Рокот мотора немного усилился, гусеницы дрогнули, и танк, набирая скорость, двинулся прямо на дерево.

- Сломает! - крикнул Янек.

Однако не сломал. В полуметре от сосны танк притормозил, с разгону стукнул лобовой броней по гвоздю и всей тридцатитонной массой вогнал его в ствол, как в масло. Затем качнулся и задним ходом осторожно отошел на свое место, равняясь по остальным.

Сосна еще дрожала, сбрасывая с себя пласты снега и бурые иглы, когда они втроем подошли поближе и увидели, что кора совсем не содрана, а ржавая шляпка гвоздя выступает на пять миллиметров от поверхности ствола.

- Ну и как? - спросил лейтенант.

Григорий открыл люк, быстро выскочил и подбежал к ним.

- В тигра нужно так стрелять, чтобы шкуру не попортить. Так и на танке ездить надо, - хвастливо заявил он, весь сияя.

- Тонкая работа! Вот что значит старый вояка, - с уважением подтвердил Елень.

- Григорий старый вояка? Да он и на фронте не был. Еще года не прошло, как форму носит, - засмеялся Семенов.

- А вы, товарищ лейтенант, разве от рождения танкист? - спросил Янек.

- От рождения мы все одинаковые - сыновья у матери с отцом. Я никогда не был кадровым военным. Пока война не началась. Я... - Он замолчал и снова рассмеялся своим заразительным звонким смехом, сощурив разноцветные глаза. - Посмотрите-ка на небо, на облако... Вон на то высокое, такое белое, как в молоке выкупанное, солнцем насквозь просвеченное. Знаете, как оно называется? Цирростратус. А еще вам могу сказать о нем, что через день, самое большее через два, оно принесет нам перемену погоды и снег. Видите теперь, какой из меня танкист? Специалист по облакам... - Он замолчал на минуту, глядя на удивленные лица парней, а потом сказал: - Ну хорошо, мы показали, что умеем. Григорий умеет водить танк, я гадаю по облакам, а вы?

Елень еще раз внимательно осмотрел гвоздь, а затем молча ухватился за него пальцами. Рука его начала ритмично дергаться влево-вправо, влево-вправо. Под кожей вздулись голубоватые вены. Казалось, что дергается только рука, но через минуту гвоздь начал вылезать из дерева и наконец выскочил. Елень взял его в обе руки и без всякого усилия свернул в колечко.

- У нас в Грузии был один такой, коня поднимал. У тебя нет в Грузии родственников? - спросил Саакашвили.

Лейтенант, держа гвоздь на ладони, легонько подбросил его.

- Кто знает, может, ты и сгодился бы в наш экипаж, но вот твой товарищ... Больно уж ты молод, - повернулся он к Янеку. - Лучше бы тебе где-нибудь при штабе быть... В танке жизнь трудная. Это не то что в поле на тракторе кататься. - Он улыбнулся и добавил: - Тебе, пожалуй, легче три десятки выбить из винтовки, чем стать членом нашего экипажа.

- Хорошо. А если попаду? Завтра у нас как раз стрельбы. Пойдете с нами?

- Пойду.

- А возьмете?

- Посмотрим.

- Товарищ лейтенант, - вмешался Саакашвили, под: мигнув Косу, - раз слово сказано, с губ слетело, то теперь уж нечего гнаться за ним, как кошка за воробьем...

Бригада стреляла с самого утра, и эхо сухих винтовочных выстрелов разносилось по лесу. Но только к полудню подошла очередь выходить на огневой рубеж роте, в которую был зачислен Янек. Первыми начали правофланговые, самые высокие. Елень выбил двадцать четыре очка из тридцати возможных, и его фамилия была второй в списке лучших стрелков, сразу же после хорунжего Зенека, который выбил десятку, девятку и восьмерку.

Поручник [соответствует званию "старший лейтенант" в Советской Армии] Семенов и плютоновый [соответствует званию "сержант" в Советской Армии] Саакашвили (оба были уже в новой, польской форме, потому и звания их теперь стали тоже польскими) терпеливо ждали с самого утра, хотя в лесу было сыро и холодно. Небо, как и предсказывал вчера Василий, было затянуто снеговыми свинцовыми облаками. Когда настала очередь Янека, они подошли поближе и стали смотреть, как парнишка устраивается на огневом рубеже. Григорий успел рассказать о Янеке все, что знал, и Семенов пожалел о своей вчерашней шутке. Как он не мог догадаться сразу, что его обводят вокруг пальца! Но теперь уже было поздно.

Янек зарядил винтовку. Шарик, прибежавший сюда с самого утра, возбужденный непрерывным грохотом выстрелов, нетерпеливо ожидал момента, когда его хозяин пустит в дело свое оружие, чтобы потом можно было принести ему добычу, которой он пока не чуял, но в существовании которой был уверен: где стреляют, там должна быть какая-нибудь дичь.

Янек прижался щекой к холодному прикладу, через прорезь прицела поймал на мушку черный кружок в центре мишени.

"Спокойно, спокойно, - приказал он мысленно себе. - Предположим, что это глаза тигра".

Вдох, выдох, спусковой крючок плавно нажимается, глаза широко открыты. Выстрел прозвучал, как и следовало, неожиданно, и Янек обрадовался, что оружие в его руках ведет себя спокойно, что отдача у него меньше, чем у штуцера Ефима Семеновича.

Янек выкинул пустую гильзу, снова закрыл затвор. Один за другим сделал еще два выстрела. Ждал, не вставая, пока не закончат соседи, а потом, после осмотра оружия, вместе со всеми направился к мишеням.

Шарик побежал впереди. За ним шагал Семенов, чуть сзади - Елень, а дальше - Саакашвили. Каждый старался издалека разглядеть черные пробоины на белом фоне. Янек отстал на несколько шагов от всех. Когда подошел, те уже стояли, склонившись над мишенью.

- Молодец! - похвалил поручник, выпрямляясь. - Две десятки. Если бы третью пулю в молоко не послал...

- Должно быть три, - возразил Янек.

"Ого", - мысленно произнес офицер и почувствовал себя задетым за живое: паренек, с виду такой симпатичный, оказывается, самоуверенный малый.

- Две десятки тоже неплохо, - успокаивал Янека Григорий.

Янек осмотрел мишень. В середине черного кружка было два отверстия: одно - прямо в центре, другое - чуть правее и ниже. Он молча зашел за мишень, где находилась обрывистая насыпь пулеуловителя, опустился на колени и стал просеивать землю между пальцами, тряся ладонью так же, как старатели в поисках золота трясут решетом.

Песок высыпался на землю, а между пальцами оставались сплющенные свинцовые пули. Янек отбрасывал их в сторону, отыскивая те, которые были нужны.

Шарик пытался помочь Янеку в его поисках: уносил палки, обнюхивал вокруг землю. Ему даже удалось стащить рулон бумажных мишеней; он очень этим гордился и долго не хотел их отдавать дежурившим на стрельбище солдатам.

Наконец Кос встал и подал на вытянутой руке три металлических, неравномерно разбитых кусочка - то, что когда-то было пулями. Поручник взял их на ладонь, поочередно ощупал пальцами и произнес:

- Да, ты прав, все теплые. Значит, две прошли одна за другой. Не звал я, что ты такой снайпер.

- Возьмете?

- Возьму.

- С собакой?

- С собакой. Только тебе еще нужно будет научиться петь.

- Как это петь?

- Твое место в танке будет внизу справа, рядом с механиком. Нам нужен стрелок-радист. Ты должен научиться петь по радио: та-ти-та, та-та-та, ти-ти-ти... - Семенов негромко пропел фамилию Янека сигналами азбуки Морзе.

7. Обманутые надежды

Письмо шло долго. Оно было треугольное, сложенное из тетрадного листка наподобие того, как мальчишки складывают бумажного голубя. Голубь, выпущенный из руки, не долетит дальше, чем до противоположной стороны улицы, а с письмом было по-другому: получив марку и штемпель на почте, оно совершило путешествие в несколько тысяч километров, дойдя до самой Москвы.

Здесь, однако, случилась задержка. Письмо отложили, потому что помимо имени и фамилии на нем было только два слова, написанных крупными печатными буквами: "Польская армия". Потом на московском почтамте кто-то порылся в толстых секретных тетрадях и дописал на треугольнике в самом низу пятизначное число - номер полевой почты штаба.

Письмо продолжило путешествие до Селецких военных лагерей на Оке, но пришло в тот момент, когда солдаты уже оставили землянки и совершали марш к станции с винтовками, орудиями, танками и автомашинами. Письмо все же взяли, и вскоре оно очутилось в почтовом вагоне, в котором было много других почтовых отправлений, и допутешествовало до занесенной снегом деревушки под Смоленском. Здесь молодой солдат, прочитав на конверте фамилию, обратился к коллеге:

- Кто знает, где такой служит? Гражданин сержант [соответствует званию "старший сержант" в Советской Армии], может, отослать обратно?

Сержант, уже немолодой седоволосый мужчина, впервые надевший солдатскую форму со скрещенными рожками на воротнике, через руки которого прошло не одно письмо, ничуть не был обескуражен.

- Отослать? Письма так сразу не отсылают, а тем более так далеко, к самому Тихому океану. Написать "адресат не найден" легко, а принять на свою совесть мысли и заботы, доверенные почте, трудно. Нужно искать.

Вечером при свете бензиновой коптилки старый письмоносец написал несколько листков с запросом в 1-ю пехотную дивизию, во 2-ю пехотную дивизию, в 1-ю артиллерийскую бригаду, в 1-й отдельный минометный полк, в 4-й истребительно-противотанковый артиллерийский полк, в 5-й тяжелый артиллерийский полк и во многие другие части. Само собой, он писал не названия частей, ведь этого во время войны делать нельзя, а одни только номера полевой почты. И в каждом листке он спрашивал об одном: "Служит ли у вас?.."

Треугольник лег на полку дожидаться своего часа. Когда же пришел самый важный, подтверждающий ответ, вся почта была уже упакована, мешки погружены на машины: 1-я польская армия отправлялась на Украину, где фронт ближе всего подходил к польским границам.

Поэтому-то письмо дошло до места назначения только весной, когда уже деревья и поля оделись в зеленый наряд. Треугольный конверт с многочисленными штемпелями выглядел как мундир ветерана, украшенный орденами за десятки сражений. Письмоносец танковой бригады с удавлением повертел письмо в руках и собрался было отнести его обратно, но тут подвернулся удобный случай.

- Гражданин плютоновый, погодите минуточку, тут вам письмо.

- Мне? Маленькое письмо - большая радость, - удовлетворенно заключил Саакашвили, перекладывая в левую руку топливный насос, который он получил на складе роты технического обеспечения.

- Да не вам письмо - капралу [соответствует званию "младший сержант" в Советской Армии] Косу. Но это ведь ваш экипаж, так что все равно. Вас ведь так и называют - четыре танкиста и собака.

- Благодарю от имени героического экипажа. - Григорий наклонился, взял письмо, положил его в нагрудный карман, чтобы не измялось, и пошел к своему танку.

В это время поручник Семенов и капрал Елень лежали под деревом, растянувшись на траве, и вели разговор.

- Дзенкуе, пани, бардзо дзенкуе.

- Дзенкую, пани, бардзо дзенкую, - старательно повторял Василий.

- Не "дзенкую", а "дзенкуе".

Рядом с ними лежал Шарик, держал в вытянутых лапах шишку и грыз ее. Кто не знал его, подумал бы, что это взрослая собака: такой он был сильный и большой. Но экипаж-то знал, что он еще щенок и любит поиграть.

Увидев приближающегося механика, Елень сел и закричал:

- Я думал, ты совсем пропал. Принес?

- Принес, только не новый. Новых насосов нет. Но этот не самый плохой. Поставлю, и машина будет на ходу. - Он посмотрел за танк, стоявший рядом с глубоким окопом, и, не увидев Коса, закричал на весь лес: - Янек!

- Тихо, не кричи. Собака здесь, а хозяина нет. Занят. - И поручник показал рукой назад.

У опушки леса виднелось распаханное поле, а дальше - перелесок на взгорке, над которым торчала антенна штабной радиостанции бригады. У перелеска на фоне голубого неба выделялись два силуэта - парня и девушки.

- Раз так, тогда все ясно, - кивнул Саакашвили. - Я предпочитаю смотреть за танком. Позаботишься о нем - он никогда не подведет тебя. Как это у вас по-польски говорится: "Машина - то не дивчина".

- Верно, так говорится, - важно, с профессорским видом, подтвердил Елень и предложил: - Тебе помочь надо, Гжесь, так я помогу. Пусть себе хлопец спокойно поговорит, а мы без него как-нибудь управимся.

Янек не слышал, как его окликнули. Может, потому, что было далеко, может, причиной было охватившее его волнение, а может, очень уж он задумался, так как искал слова и не находил их. Лидка стояла в двух шагах, вопросительно глядя на него. Она сейчас совсем не была похожа на ту, прежнюю, в ватнике. На ней была хорошо сидевшая юбка, ладные хромовые офицерские сапожки, из-под юбки выглядывали колени в шелковых чулках.

- Ты мне хотел что-то сказать. Я слушаю.

- Долго тебя не было, мы уже тоже курсы обучения прошли. У нас в экипаже Василий и Гжесь, ты их не знаешь, они прибыли, когда тебя уже не было. Василий - это наш поручник. Страшно интересный: один глаз у него голубой, а другой черный. Он метеоролог, по облакам гадает, погоду предсказывает... А Гжесь, он вовсе не Гжесь, его по-настоящему звать Григорий Саакашвили, но нам так больше нравится. Третий - Густлик Елень, тот, что с нами ехал, а я четвертый. Мы хотим, чтобы наш экипаж... Потому что наш танк в подчинении у командира бригады, у генерала.

Он говорил все быстрей, подобно тому, как сбегающего с крутой горы человека несет не собственная воля, а скорость. Он не знал, как остановиться, говорил не то, что хотел, и чувствовал, что девушка слушает безучастно.

- Очень долго тебя не было... - проговорил он вдруг и замолчал.

- Курсы трудные, потом практика была, - говорила Лидка небрежно. - Это совсем не то, что в танке. Радиостанция штаба работает для всей бригады, и командованию армии докладывать нужно. Ты и половины того не знаешь, чему нас учили. - При этих словах она скосила глаза и посмотрела на свой погон с тремя нашивками плютонового.

- Ты совсем не писала.

- Я даже маме в Сибирь только два письма послала. Некогда было. Всю неделю занятия, а каждую субботу и воскресенье танцы. Знаешь, я таким успехом пользовалась... - Лидка поправила волосы. - Ты чего так тяжело вздыхаешь?

В этих последних словах можно было почувствовать и холод и тепло. Как зеленый цвет включает в себя желтый и голубой, так и в этих словах можно было уловить два различных оттенка. Янек принял за настоящий тот тон, какой ему хотелось.

"Мне ведь уже шестнадцать, полных шестнадцать... - подумал он. - А она и не знает, думает, что восемнадцать".

Янек взял девушку за руку, но Лидка отвела ладонь.

- Без фамильярностей.

- Я так... Помнишь, как я тебе руки грел?.. Там, около кухни? Ты тогда другая была.

- Погоди, - сказала она и побежала к радиофургону. Вернулась с рукавицами. - Возвращаю тебе твой подарок. Тогда они грели, а теперь весна и вообще... другое время. Можешь забрать их.

- Нет, зачем же? Я же... Лидка, погоди!

Она отвернулась и пошла к перелеску. Янек сделал несколько шагов вслед за ней, но вдруг со стороны лагеря взревела сирена: короткий сигнал - длинный, короткий - длинный.

Тревога!

Янек повернулся на месте и со всех ног побежал вниз с пригорка к своему танку. Когда Кос появился между деревьями, Елень уже прыгнул в башню. Мотор завелся от стартера, из выхлопных труб вылетели первые клубы черного дыма. Через открытый люк механика Янек просунул голову вперед и по коленям Григория прополз на свое место.

Шарик, уже освоившийся с танком и привыкший к всевозможным сигналам, лежал в углу на старом ватнике, у правой ноги своего хозяина. Янек уселся, натянул на голову шлемофон и, почувствовав, как машина трогается с места, прислонился к броне. Быстро пристегнул головные телефоны, подключил их к рации. В эфире послышался обычный треск, шум, свист. Плавными движениями ручки Янек настроился на волну бригадной радиостанции.

- Ти-ти-ти-ти-та, ти-ти-ти-ти-та, ти-ти-ти-ти-та, - попискивали сигналы азбуки Морзе.

Янек не различал отдельных звуков, а схватывал всю мелодию и сразу же переводил ее на обычный язык. Он застегнул на шее ларингофон. Два черных малюсеньких микрофончика прижались к гортани - они "не слышали" рокота мотора, лязганья гусениц, но зато старательно улавливали каждый звук, выходящий из самого горла. Янек переключился на танковое переговорное устройство и доложил командиру танка:

- Четыреста сорок четыре.

- Понял, три четверки, - ответили наушники голосом Семенова. - Водитель, выезжай на дорогу у леса; остановишься на одной линии с мостиком.

Люки были закрыты, танк шел по разъезженной колее, вздрагивая и покачиваясь на выбоинах; втиснутые в стальную броню, люди тоже покачивались и вздрагивали, составляя с танком одно целое. Не сразу привыкли они к этому единственному способу уберечь себя от столкновения со всей массой находящихся внутри машины твердых предметов. Их учил этому Семенов. Труднее всего приходилось Шарику, которому нельзя было объяснить все это словами. Он учился на опыте - получая шишки. Сначала Шарик даже ворчал на танк, обижался, пытался кусать броню, зато теперь и он, как заправский танкист, сидел в переднем углу машины, прислонясь к броне.

Наблюдение за местностью велось из башни - сверху лучше видно. Обычно Кос пользовался своим прицелом, чтобы знать, где они находятся, но сегодня он не смотрел в прицел. На душе у него было тяжело, горло сжимали спазмы. Он и в самом деле не мог бы сказать, где они, думая лишь об одном: неужели можно ударить словом?

Танк шел по нескончаемой, с бесчисленными поворотами дороге, проделанной гусеницами других танков, останавливался, снова срывался с места, поворачивался, но Янек не обращал на это внимания. Дел у него не было, потому что наушники молчали.

После объявления тревоги, так же как и в боевых условиях, сейчас царила радиотишина. "Противник" не должен был их слышать, не должен был знать, что боевые машины, несущие на себе семидесятишестимиллиметровые пушки и к каждой из них по сто снарядов, приближаются к его переднему краю обороны. Команды на марше передавались от танка к танку сигнальными флажками, и постороннему наблюдателю показалось бы, что железные существа переговариваются между собой жестами.

Танки остановились в лесу под низко висящими ветвями ольховника, между стволами берез, и мотор умолк. Это вывело Янека из состояния задумчивости. Командир с механиком отправились на разведку местности, где предстояло наступать. Густлик присел на снарядных ящиках, загородивших все днище, посмотрел вниз, что там делается впереди у Янека, но ничего не сказал и, взяв автомат, встал у танка на пост, хотя сегодня была не его очередь.

Выходя из танка, он закрыл верхний люк, только через открытый передний люк можно было видеть ветки деревьев. Молодые листья еще не утратили нежного оттенка; солнце, рассыпавшись между ними на сотни маленьких кружочков, передвигалось по сиденью механика в такт порывам ветра.

Вернулся Саакашвили. Спустя минуту подошел поручник, приказал поставить танковые часы по своим и коротко объяснил задачу:

- Наступаем с пехотой. Осторожно, потому что солдаты не нашего батальона, не привыкли еще к танкам. Проход через окопы обозначен белой тесьмой. Сигнал будет передан по радио. Главное, чтобы двинуться одновременно, легко.

Оставалось ждать еще десять минут. Василий достал из кармана перочинный нож, отрезал сломанную танком тонкую березовую веточку и, обернувшись к Еленю, стал обрывать листки, старательно выговаривая по-польски:

- Коха... люби... шануе... - Он задумался, потом рассмеялся и спросил: - А дальше как?

- Не хце мне... Только как бы ни хотела, все равно на березе не гадают, нужно на акации.

Все заняли свои места в танке. Саакашвили завел мотор, поставил на малые обороты. Янек надел наушники; он почти не воспринимал гула мотора, а слышал только, как в них что-то посвистывает, словно шум далекого ветра. Он знал, что теперь ему нужно быть очень внимательным и не пропустить приказ. Ему хотелось услышать только один голос, о котором он тосковал. И вдруг его желание стало действительностью: совсем рядом, у самого уха, певуче, как это делают все радисты на свете, отозвалась Лидка:

- "Клен", "Дуб", "Граб", вперед!

"Граб" - это касалось их.

- "Клен", "Дуб", "Граб", вперед!

Он слушал как зачарованный, и ему казалось, что последнее слово, зашифрованное название танкового взвода управления, девушка выговаривала более мягко, тепло и сердечно.

- "Клен", "Дуб", "Граб"... - только теперь он словно очнулся и быстро переключился на танковое переговорное устройство. Все четверо услышали последнее слово: - Вперед!

Григорий выжал сцепление, включил первую скорость, плавно начал снимать ногу с педали сцепления. Янек почувствовал, как натянулись гусеницы, как дрогнула вместе с ними масса стали. Через прицел он увидел сначала зелень листвы, просвеченную солнцем, потом мигание света, и наконец весь кружок прицела залило сиянием - танк выехал на поле.

Их обошли остальные машины, впереди клубилась пыль. Шли ходко, чтобы догнать передние машины. Механик переключал скорости, прибавлял газ. Когда они входили в пылевую завесу из мелкого, поднятого в воздух и взвихренного песка, скорость возросла до сорока километров. Сбоку, с левой стороны, показались фигурки трех солдат, тащивших станковый пулемет. Саакашвили резко потянул рычаг на себя, чтобы не наехать на них, свернул чуть в сторону и в окончательно сгустившейся пыли вынужден был убавить ход.

- Невозможная пыль, скорость маленькая, - услышали все его короткую информацию.

- Внимание, белая тесьма правее, - предупредил голос Семенова.

- Она справа, вижу, - подтвердил Григорий.

Танк вздрогнул, переезжая через окоп, выехал на луг, и только сейчас они увидели остальные машины метрах в двухстах впереди. В интервалах между ними короткими перебежками продвигались пехотинцы. Атака развивалась немного левее.

Григорий хотел изменить направление, но луг оказался пересечен рвом, и он продолжал вести танк прямо, высматривая удобное место для объезда. В это время ров, как назло, поворачивал вправо, вынуждая еще больше отклониться от направления атаки в сторону низкого темно-зеленого луга, заросшего татарником. Сочная, буйная зелень наводила на мысль о болоте.

- Внимание, перед нами вода, - спокойно произнес командир. - Перейдешь через ров левее?

- Надо остановиться и посмотреть.

- Времени нет.

- Разреши тогда перемахнуть через него с ходу, - попросил Григорий.

- Разрешаю.

Машина стала разворачиваться влево. Правая гусеница подминала траву, вдавливала ее в землю. Взревел мотор, преодолевая боковое сопротивление, и танк пошел прямо на ров. Скорость была небольшая. Но раньше чем гусеницы коснулись противоположной стенки рва, машина осела и, ударив передом, подмяла под себя груду земли. Попробовали еще раз выскочить с разгона, но гусеницы только исколошматили всю траву. Танк сел на брюхо и замер. С минуту еще бессильно вращались ведущие колеса, скребли по гладким колеям траки.

Семенов подал команду:

- Мотор - стоп! Механик - на месте, остальные - из машины!

Нижний люк был заблокирован, и они один за другим выбрались через верхний, скользнув по броне на траву, в грязь. Хотя бой был не настоящим и никто не стрелял, Василий с самого начала учил своих подчиненных выходить из машины только таким способом.

Укрываясь за танком, они сняли буксирный трос. Елень ухватился за толстое дубовое бревно, которое они возили с собой, закрепляя на крыле, и потащил его к переду танка.

Действовали молча: каждый знал, что ему делать. Не впервые приходилось им вытаскивать машины из болоте. Бревно нужно было сейчас прикрепить тросом поперек к обеим гусеницам так, чтобы оно не сорвалось под тяжестью тридцати тонн. Все это приходилось проделывать, лежа на траве. Когда со всеми приготовлениями было покончено, поручник поднялся и, встав напротив люка механика, показал обеими руками, что можно ехать.

Зарокотал мотор. Отбежав в сторону, они смотрели, как медленно начинают ползти гусеницы, вдавливают бревно в грязь, тянут его под себя вниз. Прошла минута, и уже казалось, что и это не поможет, как вдруг дрогнула антенна на башне, сама башня, мотор заревел басом и стальной зверь двинулся сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее вверх и вперед.

Елень забежал вперед, подождал, когда Семенов подал ему знак, что бревно появилось сзади, сложил перед собой руки крест-накрест, и танк остановился.

Засучив рукава, они высвободили трос, сняли бревно, закрепили снова и то и другое на танке, вымазавшись в липкой торфянистой грязи.

- В машину!

Вытерев паклей грязь с рук, забрались в танк, завяли свои места. Едва Янек успел подключить свой шлемофон к рации, как услышал в наушниках их собственное шифрованное название:

- "Граб-один", "Граб-один", вы слышите?

В этом голосе он без труда узнал баритон генерала.

Их танк, стоящий на открытом лугу, можно было заметить издалека, и невидимый командир бригады достал до них "длинной рукой" радиоволн.

- Я - "Граб-один", вас слышу.

- Вы проиграли этот бой, - ответили наушники. - Ждите на месте. Наши уже закончили учения, сейчас вернутся. Можно выйти из машины.

Кос переключился на переговорное устройство я в тот момент, когда механик уже хотел трогать, передал поручнику приказ генерала.

- Выключай мотор! - скомандовал Семенов и открыл верхние люки.

Они могли выйти из машины, растянуться в траве на солнце, но почему-то никто не торопился сделать это. Василий и Густлик присели на ящиках со снарядами по обе стороны основания орудия. Григорий повернулся на своем сиденье лицом к спинке. А Янек, только сейчас почувствовав, что все это время ему мешали возвращенные Лидкой енотовые рукавицы, вытащил их, теперь уже совсем ненужные, из-за пояса и швырнул в угол, где было место Шарика. Он сдвинул один наушник, чтобы слышать, о чем говорят остальные, но поворачиваться не стал.

- Черт побери! Проиграли. Сам генерал сказал: "Граб-один", вы проиграли". И все из-за этого проклятущего рва, - злился Густлик.

- Вроде прокисшим вином опился. Тьфу! А если б в бою? Значит, на одну пушку меньше, на два пулемета, на целый танк... Нехорошо, когда конь под джигитом перед битвой падает; нехорошо, когда танк в болоте сидит. - Григорий теребил свои черные волосы. - Нехороший ров, стенки мягкие, как из теста. Сзади едешь, пыль глаза застилает. Если б не эта пыль, мы бы левее рва вышли и все хорошо было бы. А-а, все равно: много говорить, мало говорить, а виноват плютоновый Саакашвили,

- Погоди. Признание - это еще не доказательство вины, - возразил Семенов и спросил, неизвестно к кому обращаясь, то ли к себе, то ли к кому-то из членов экипажа: - А откуда эта пыль взялась?

- Да те, черти, выскочили раньше времени, как на пожар понеслись.

- Они раньше или мы позже? - продолжал поручник.

- Они-то вовремя, а мы позже, потому и пыль, - сказал механик, помолчал немного и спросил: - Радио барахлило, что ли? Может, прием плохой был?

- Нет, я слышал, хорошо слышал с самого начала...

Поручник, словно не обращая внимания на то, что говорит радист, достал из внутреннего кармана большие плоские часы на цепочке, повернул их циферблатом вниз и ногтем открыл крышку. На ней ровными буквами было выгравировано: "Тацинская" и дата "24.12.1942".

- Видите?

- Надпись, - сказал Янек и наклонился, чтобы прочесть.

- Надпись не важна. Не об этом речь. - Семенов закрыл крышку пальцем.

- А что смотреть? Часы как часы, - пожал Елень плечами.

- Кировские часы, - подтвердил Саакашвили. - Хорошие часы.

Поручник вынул из-под клапана кармана иголку и, осторожно приблизив ее к механизму, остановил маятник. Маленькое колесико из серебристого металла замерло, а вместе с ним и все остальные, большие и поменьше, соединенные друг с другом зубчиками. Тиканье прекратилась, и все ощутили тишину. Смотрели еще с минуту на часы, ничего не понимая. Елень открыл рот, закрыл опять, потом наконец произнес:

- Стоят.

- Вот именно, - подтвердил Семенов. - Стоило только на секунду удержать одно маленькое колесико, как часы остановились.

Саакашвили перестал теребить волосы, посмотрел на свои руки и вернулся к механизмам, будто его там вдруг что-то заинтересовало.

Елень понял немного позже, в чем дело, и, вспомнив, что Кос не договорил, повернулся к нему.

- Ты говорил, что с самого начала хорошо слышал. Ну и что, говори дальше, - разозлился он вдруг. - Успокой пса, чего он там бесится в своей берлоге и зубами рвет?

Елень отстранил Янека левой рукой, прижал Шарика и вырвал у него из пасти рукавицы, которые он грыз. Вернулся на свое место, освещаемое сверху, через открытый люк, солнцем.

- Ты ведь такие же Лидке на зиму дал, а это у тебя другие?

- Нет, те самые.

- Как это те самые?

- Ладно, нечего здесь сидеть! - распорядился Семенов. - Экипаж, выходи из машины!

Механик лязгнул замком переднего люка и выпрыгнул наружу, кувырнувшись в траве. За ним последовали Кос и Шарик, довольный тем, что учения закончились.

Командир и Елень выбрались через верхний люк. Густлик все не мог успокоиться, он обошел вокруг танка и опять начал:

- Как же это получилось?..

Саакашвили ткнул его в бок, давая понять, чтобы он замолчал наконец. Потом вдруг что-то вспомнил, полез в карман гимнастерки и крикнул:

- Ай-я-яй! Слушай, Янек, сейчас ты будешь плясать. У меня кое-что есть для тебя. Знаешь что? Письмо!

- От Лидки? - просиял Кос и тут же подумал, как несправедлив он был, выговаривая девушке за то, что она не писала. Может, оттого она и обиделась.

- Можешь не плясать, - нахмурился вдруг грузин. - На!

Янек увидел потрепанный треугольник, весь в штемпелях и номерах полевых почт. Передаваемый много раз из рук в руки, он измялся, запачкался. Узнав руку, подписавшую адрес, Янек подумал, что штемпеля похожи на следы грязи на сапогах охотника, возвращающегося из тайги, по которым можно определить, где он охотился. Янек отошел за танк, уселся у гусеницы и развернул листок.

"Ян Станиславович! - прочитал он. - Поздравляю тебя с Новым, 1944 годом. Надумал я справиться о твоем здоровье и делах твоих. У нас снега глубокие, зверя много. От сына моего Ивана письмо пришло из госпиталя. Лежит он, в ногу раненный. Вылечится, на фронт вернется. Хотя ты и не родной мне, а я так думаю, вроде я вас двоих проводил на войну, а на войне пули злые летают врага нашего, фашиста германского, Гитлера проклятущего, чтоб его черти забрали. Напиши мне про себя и про Шарика, щенка Муры. Напиши, с тобой он или нет, а может, тебе его где оставить пришлось? Береги себя, чтобы домой здоровый и невредимый вернулся. Остаюсь твой Ефим Семеныч".

Кос сложил письмо, спрятал в карман, встал и пошел к остальным. Хотелось ему поделиться с другими, рассказать, как его обманули и как он сам обманул другого человека, забыл о нем, хотя обязан был помнить.

Но, пока шел, передумал. Бывает так, что у человека все в жизни запутается и нужно тогда ему самому все распутать и во всем разобраться. Тут и самые верные друзья не помогут. Однако, решив так, Янек через минуту снова не был уверен, прав ли он.

Густлик и Григорий лежали на траве рядом. Саакашвили допытывался, у Еленя:

- Ну не будь ты таким вредным, придумай мне какое-нибудь место, чтобы я знал, откуда я родом. Придем в Польшу, люди спросят: "Из каких мест, солдат?" А что я им отвечу? Объяснять, откуда и как, это очень уж долго, времени не хватит. Ты мне подбери какое-нибудь место хорошее в ваших краях и расскажи, какие там горы или реки, какой лес, какие дома стоят. А когда меня спросят, я уж буду знать, что ответить.

Шарик, резвившийся на лугу, подбежал к Янеку и стал ласкаться у его ног.

Василий стоял, опершись рукой о лобовую броню танка, шаря рукой в кармане брюк. Наконец вытащил оттуда испачканный кусок сахару и протянул его на ладони Косу:

- На тебе вот, чтоб во рту не так горько было. Ишь нахмурился, как грозовая туча.

Янек взял сахар, неуверенно улыбнулся и спросил:

- Часы уже ходят? Подтолкнул колесико?

Поручник прищурил правый глаз, и его взгляд стал совсем голубым.

- Да. Кажется, да. Теперь будут ходить как нужно.

Со стороны полигона из-за горизонта стали выползать танки. Рядом с ними колонной шла пехота, возвращавшаяся с учений в лагерь.

8. Переход

Так уж сложилось, что первая не учебная, а настоящая боевая тревога, по которой танковая бригада отправилась на фронт, была объявлена 15 июля, как раз в годовщину Грюнвальдской битвы. Это, конечно, было случайное совпадение, но иногда и случай значит многое.

Марш продолжался весь день. Танки, замаскированные ветвями под гигантские кусты, шли длинной колонной, и со стороны могло показаться, что это лес с корнями оторвался от земли и двинулся на запад. Но всего этого не видели польские танкисты, укрытые броней, окутанные пылью, словно рыцарским плащом. С воздуха, летя над облаками, похожими на цветную капусту, этот марш прикрывали юркие истребители.

Танкисты шли на фронт не одни.

Некогда, ровно 534 года назад, к Грюнвальду шло рыцарство польское и литовское, а с ним - смоленские полки.

Сейчас в широкой волне советского моря в том же направлении навстречу гитлеровским дивизиям шли представители всех национальностей, населяющих огромную страну, раскинувшуюся от Балтики до Тихого океана. Об этом можно было скорее догадаться, чем отличить их друг от друга. Темноволосые, круглолицые украинцы из выжженных фашистами полей пшеницы и из залитых водой шахт Донбасса. Белорусы, светловолосые, высокие, из выжженных полей ржи, из темно-зеленых лесов, из городов, превращенных в руины. Шли посланцы воинственного Кавказа - Грузии, Армении, Азербайджана. Шли узкоглазые татары, смуглолицые узбеки и казахи. И конечно, русские, самые многочисленные, первые среди равных.

В этом море, словно река или поток, отличающийся лишь цветом воды, а не направлением, плыли польские батареи, артиллерийские дивизионы и бригады, которые первыми должны были подать голос.

Корпуса и армии все ближе и ближе подходили к фронту. Все сильнее сжималась пружина, набирая силы, чтобы прорвать проволочные заграждения противника, многочисленные линии окопов, бетонных дотов.

Не отыскать, не заметить в этой массе отдельный танк, в котором едут четыре танкиста и собака. А вызывать "Граб-один" нельзя: в эфире царит строжайшая радиотишина. Только пушки у линии фронта грохочут, выпуская снаряды, чтобы заглушить идущий издалека рев моторов, шум надвигающегося прилива.

Пройдет еще три дня нарастающей, становящейся с каждым часом все более грозной тишины, и наконец, словно зародившаяся далеко в море гигантская волна, которая неумолимо обрушится на берег и взметнется пенными гребнями, грянет атакующий девятый вал. Едва забрезжит рассвет, как по сигналу на призывный залп гвардейских минометов "катюш" отзовутся тысячи орудийных стволов 1-го Белорусского фронта, который вскоре станет уже польским фронтом, и двинет все на запад. Нет, не все. Только те дивизии, которые, как острые копья, нанесут удар первыми.

Когда все дороги, все тропинки и поля, изрезанные этими тропинками, были запружены людьми, пушками и танками, радио принесло в бригаду воззвание - Манифест Польского Комитета Национального Освобождения. Первые его слова были для всех как дыхание близкой родины. А пока танкисты находятся здесь под надежной защитой фронта, на безлюдной, выжженной земле, где не увидишь ни деревушки, ни даже хаты, только иногда - пепелище да одиноко торчащую печную трубу. И на каждом шагу - воронки от снарядов, как оспины, оставленные эпидемией войны; всюду - искореженный, обгоревший металл: мертвые орудия, уткнувшиеся стволами в землю. Отсюда вслед за теми, кто первыми форсировали Западный Буг, должны были двинуться и эти танкисты, готовые нанести удар, когда у тех, что впереди, притупится оружие и ряды их поредеют в боях.

И вот теперь они выступают. По разъезженной дороге ползет та же самая танковая колонна, только ветки на танках заменены более свежими. Люди стоят в открытых люках, лица их темны от пыли, но все же среди них можно узнать Семенова, Еленя и Коса, до пояса высунувшихся из башни. Саакашвили сидит внизу, ведет машину, следя за дорогой через открытый передний люк. Как раз сейчас они проезжают мимо группы сожженных "тигров", которые, видно, пробовали контратаковать и попали под снаряды орудий.

- Вон сколько наклепали этих гадов! - восхищается, стараясь перекричать рев моторов, Янек.

Семенов кивает головой, а через минуту взглядом показывает в другую сторону. В стороне от дороги у разрушенной печной трубы стоит Т-34, на ходу остановленный вражеским снарядом. Башня с опущенным стволом, как склоненная на плечо голова мертвого человека, броня покрыта серой копотью и совсем темная звезда. "Такой, как наш, - думает Янек, внезапно почувствовав разлившийся в груди холод испуга. - Что же за люди воевали в нем и погибли?"

Следуя примеру Семенова, он поднимает руку, отдает честь. Слева, параллельно танкам, идет колонна пехоты. То тут, то там видны зеленые брезентовые крыши грузовиков, тянущих орудия. Печет июльское солнце. Белые кучевые облака висят в небе рядами, вытягиваясь в полосы поперек направления марша.

Внезапно, где-то впереди, оживает треск выстрелов. Перестук автоматического оружия быстро приближается, бежит словно огонь по фитилю. Отчетливо, звонко лают противотанковые ружья. Гудят сигналы танков"

- В машину! Люки закрыть!

Танкисты стремительно соскальзывают вниз, захлопывают замки. Янек, вскочив в башню, хватается за ручки перископа, отводит его, чтобы сквозь окуляры увидеть небо.

Сначала весь прямоугольник заливает голубизна, потом появляется белый кусок облака, его сменяет более темный фон, и наконец вот они: один и другой следом за ним, немного сбоку. Летят низко, прямо над дорогой, стремительно вырастают на глазах - овалы фюзеляжей, круги пропеллеров, крылья, изогнутые, как распластанная перевернутая буква "М", а внизу колеса шасси, похожие на ноги, обутые в лапти. Даже здесь, внутри машины, слышен рев самолетов, а потом с боков и сзади раздаются взрывы бомб. Самолеты удаляются, их рев утихает, и сердце наполняет радость, что опасность миновала.

Гудение мотора, лязганье гусениц - эти звуки кажутся теперь почти такими же ласковыми, как журчание воды в ручье. И именно в это мгновение танк вдруг приподнимается, содрогается, свет в перископе краснеет, раздается страшный грохот. Янека швыряет вниз на механика, и не понятно, как Шарик оказывается у них на коленях. Мотор глохнет, танк замирает.

- Целы?.. Целы, спрашиваю? - слышится из наушников беспокойный голос поручника.

Да, все целы, только оглушены, а собака не скрывает страха. Янек, глядя на нее, перестает удивляться и начинает ощущать испуг.

- Выйти из машины на левый борт, - звучит приказ, не давая времени на раздумывание.

И вот уже они стоят на земле, смотрят на свой замерший у дороги танк и сорванную гусеницу, которая растянулась сзади, как длинный уж, ощетинившись на спине зубами.

- Съехал, Гриша. Рука у тебя дрогнула, - спокойно констатирует Семенов.

И в самом деле, танк стоит в добрых трех метрах за линией красных флажков, обозначающих правую сторону дороги. Один флажок, опрокинутый, торчит из-под разорванной гусеницы.

- Я увидел, что летят, ну и вверх посмотрел...

- Нельзя. На наше счастье, это была не противотанковая мина, а какая-то послабее. Янек, в машину, к пулемету! Не глазей по сторонам, это уже не учения. Григорий, ты тоже садись на место, а мы с тобой, Густлик, за дело.

Двух человек, чтобы натянуть тяжеленную стальную гусеницу, мало. Мимо них проносятся десятки машин, проходят тысячи людей, из которых каждый мог бы прийти на помощь, но колонне нельзя останавливаться. Нельзя из-за одного танка задерживаться остальным. Если надо, пострадавший экипаж может вызвать помощь: ранеными займутся санитары, поврежденными Танками - рота технического обеспечения, идущая в хвосте колонны. А если справятся сами - тем лучше, но нельзя задерживать других.

Стальной трос уже накручен на ведущее колесо, его Конец зацеплен за гусеницу. Семенов выбегает и останавливается впереди танка, чтобы подать знак механику, что тот может потихоньку двигаться правым бортом. Елень, сбросив с себя комбинезон, форму, рубашку, по пояс обнаженный, ухватился за конец металлического ужа и теперь, когда звенья начинают вздрагивать, направляет его куда нужно. Кос, сидящий пока без дела со своим ручным пулеметом, перекладывает его в левую руку, чтобы помочь Густлику.

И в этот момент спереди, с запада, с той стороны, куда они двигаются сейчас вслед за солнцем, снова доносится нарастающий треск пальбы. Янек бежит за танк, устанавливает сошки пулемета на броне и, щурясь, всматривается в небо. Из-за кучевого облака, словно из засады, снова появляются две машины, резко ныряют вниз. Может, это те самые, может, другие. Упираясь ногами в песок, Янек прижимает приклад к щеке и ведет стволом. Когда самолеты увеличиваются до размеров ястреба, Янек выбирает первый, что поближе, ловит на мушку, берет упреждение немного выше центра серебристого круга пропеллера, целится туда, где через какие-то мгновения будет находиться защищенный прозрачным фонарем кабины летчик.

Янек чувствует, как со лба на щеки скатываются капли пота. Вой стервятника и свист ветра, разрываемого крыльями, становятся все невыносимее, вызывают спазмы в горле. У носа самолета начинают мигать огоньки выстрелов. В то же мгновение Янек нажимает на спуск, видит рыжую трассу, переносит ее чуть ниже.

Слева и справа перекрещиваются строчки огня советской пехоты. Стоном отзывается кусаемый вражескими пулями металл танка, взметываются фонтанчики песка. На какую-то долю секунды пикировщик показывает свое желтое брюхо и два черных креста. Самолет сбивается с курса, делает полубочку, и вдруг в нескольких сотнях метров гремит взрыв, вырастает облако черного дыма.

Янек с пулеметом в руках бежит к Семенову, дергает его за рукав и спрашивает:

- Это я?

Тот отодвигает его в сторону и говорит спокойно:

- За дело, время уходит.

Над колонной молниями проносятся два остроносых истребителя со звездами на крыльях.

Снова ревет мотор танка, гусеница ползет по песку, протискивается под ведущее колесо, и наконец первый зуб захватывает ее. Семенов поднимает вторую руку вверх и кричит:

- Обоими, обоими бортами!

Танк сдвигается, вползает на гусеницу, и теперь только остается сменить разбитый трак, соединить гусеницу в разорванном месте. Это уже работа Еленя. Василий щипцами держит болт, а Густлик стучит по нему тяжелым молотком.

Кос стоит у танка и, как бы не веря своим глазам, дотрагивается пальцами до вмятин на броне.

- Поцарапал только поверху. Для начала хватит, а потом таких отметин станет больше, - объясняет ему поручник.

Наконец они убирают трос, инструменты, и снова звучит команда:

- В машину!

Все это длится недолго, но колонна за это время уже уходит вперед, и, когда они трогаются с места, им приходится сбоку протискиваться между тягачами, которые везут тяжелые орудия с длинными стволами. Теперь они едут одни среди артиллеристов.

Кос установил на место пулемет, правой рукой треплет Шарика, которому очень уж нудно в темном углу, и не перестает думать все о том же: "Я сбил или не я?.. Если бы отец видел..."

Так проходит, наверное, час. Елень выводит из задумчивости Коса, наклоняется к нему и показывает рукой, чтобы он перебрался на другую сторону башни, где сидит командир.

Лицо Василия покрыто пылью, по которой струйки пота проложили извилистые бороздки. Поручник трогает Парня за плечо, притягивает к себе и прямо в ухо громко говорит:

- Я не знаю, ты или нет. Понял? Не знаю. В него все палили, все, но важно, что ты глаза не закрыл, не испугался. Это мне нравится. Молодец!

Василий уже не держит Янека за плечи, а обнимает, прижимает к груди и целует в щеку, а потом кричит:

- Оботрись, я тебя вымазал!

Елень, который вылез на башню и сидит, болтая ногами, стучит по броне и кричит:

- Ребята, речку видно и мост! Это, наверно, Буг?

Все трое наверху. Речка небольшая, извилистая, берега заросли вербой и ольхой.

- И верно, вроде Буг.

Они уже на подходе к мосту, не больше чем в полусотне метров от него, когда девушка в темно-синем берете предостерегающе поднимает красный флажок, а желтым категорически указывает в сторону. Саакашвили вовсе не хочется сворачивать, и танк продолжает двигаться прямо на девушку-регулировщицу, но та не боится его хорошо знает, что она здесь самый главный человек. Она делает несколько шагов навстречу и стучит черенком по броне, как канарейка клювом по шкуре слона. Правда, пропорция несколько другая: танк весит столько же, сколько весят десять слонов.

Вынужденные отъехать в сторону и остановиться, они с сожалением смотрят, как орудия одно за другим переправляются на другой берег.

- И что она нас выгнала?

- Не наша очередь, - объясняет Василий. - Будем стоять здесь, пока эти не проедут. Может, ты, Густлик, уговорил бы как-нибудь ее. Скажи, что братья-поляки и еще там чего-нибудь...

Елень спрыгнул на землю, подошел к регулировщице и, вытянувшись, отдал ей честь.

- Милая девушка, пропусти нас.

- Не могу, нельзя. Вот эти пройдут, может, будет место.

- Наши уже на другой стороне. Мы же поляки. Домой возвращаемся. Кто теперь первым имеет право?..

- Ты. Даже поцеловать тебя могу, если хочешь, а танк пропустить - нет.

Елень покраснел и вернулся. Вскарабкался на броню, развел руками:

- Строгая девчонка! Как овчар, что только своих овец пропускает.

Снизу в башню поднялся Саакашвили и вмешался в разговор:

- Эх ты, джигит, девчонки испугался, убежал! Что же теперь будет? До вечера тут торчать, что ли?

- Знаете что? Есть одна мысль, - перебил вдруг его Янек и, наклонившись к остальным, стал что-то негромко объяснять, хотя их и так никто не подслушивал.

- Ну как, Василий, согласен?

- Согласен.

- Гражданин поручник, - вытянулся по-уставному Кос, - докладываю: отправляюсь на выполнение боевого задания!

Он полез в глубь танка и через минуту выскочил через передний люк вместе с Шариком. Наученный опытом, Янек сначала осмотрелся, нет ли где поблизости красных флажков, обозначающих границу минного поля, затем облюбовал себе пригорок с торчащим на нем кустарником в нескольких метрах от дороги.

Танкисты наблюдали с башни за начинавшимся представлением. Шарик для начала несколько раз принес палку, потом нашел зарытый Янеком в песок носовой платок, о котором, судя по слишком темному его цвету, трудно было бы сказать, можно ли его использовать по назначению.

Несколько красноармейцев и саперов-мостовиков обратили внимание на парнишку с собакой. Переговариваясь между собой и показывая пальцами в их сторону, они наконец подошли, чтобы получше все рассмотреть. Группа зрителей быстро росла. Всем было весело. Кто-то крикнул, чтобы сделали шире круг, потому что никто не прозрачный. Слышались замечания и различные советы, что делать Янеку, когда собака не сразу понимала, чего от нее хотят. Потом кто-то принес щуп - длинную палку с проволокой на конце, которой пользуются при поиске мин, и тут Шарик отличился прыжками через нее.

Из фургона радиостанции, антенна которой торчала из кустов невдалеке, вышел полковник в летной форме и тоже стал приглядываться. Девушка-регулировщица все чаще поворачивала голову в ту сторону и улыбалась.

Никто не обратил внимания на то, что из выхлопных труб танка вылетают белые клубочки дыма. Мотора не было слышно - его заглушали артиллерийские тягачи, все еще продолжавшие переправляться через мост. Бойцы, облепив орудие, будто воробьи на ветках, тоже смотрели в сторону Янека и махали подъезжающим сзади, показывая им, что происходит на пригорке под ольховником. Водитель одного из тягачей засмотрелся и сбавил ход. Этого только и нужно было.

Четыреста пятьдесят лошадиных сил рванули во всю мощь, танк взбежал по насыпи, проскочил вперед, и вот он уже у моста. Девушка спохватилась, пробежала несколько шагов, но потом махнула рукой и вернулась. Янек проскочил у нее за спиной и бросился догонять танк, а за ним, весело лая, бежал Шарик - пятый и не менее нужный член танкового экипажа.

9. Радость и горечь

За Западным Бугом через несколько километров свернули с полевой дороги и выехали на шоссе. Оно было широкое, вымощенное брусчаткой, обсаженное с обеих сторон вербами. За деревьями лежали пестрые поля, нарезанные узко, как полоски из цветной бумаги. Война прошла здесь так быстро, что не успела их выжечь.

- Вот смех! - удивленно восклицал Саакашвили, привыкший к необъятно широким полям в Советском Союзе. - Шагнешь один раз - картошка, шагнешь другой - рожь растет, еще шаг - и в капусту попал.

Не переставая удивляться новому пейзажу, он нажал на сигнал и, неистово гудя, прибавил газу. Тягач, шедший впереди, поспешно свернул вправо, пушка отъехала к самому рву, освобождая дорогу.

Танк, как известно, не подушка, шкура у него достаточно тверда, чтобы любой иного рода "экипаж", движущийся по шоссе, относился к нему с почтением. Они уже начали обгонять орудие, но в этот момент в наушниках раздался щелчок переключателя переговорного устройства, и механик услышал голос Семенова:

- Джигит, сними ногу с газа - и на место в колонне. Не нарушай порядок на марше.

Григорий, выслушав приказ, хоть и с неохотой, но притормозил и теперь тихо, спокойно ехал среди тягачей. Но он не мог долго сдерживать себя и, расстегнув на шее ларингофон, чтобы его никто не слышал, заговорил сам с собой:

- Маршевый порядок, место в колонне... Еду теперь, как старый осел на базар. Подумаешь - тащат трубы, вот и не спешат. А мы, может, там нужны. И всегда эта артиллерия сзади плетется... Тебе передохнуть некогда, а они тут вылезли на башню, ветерком их обдувает, природой любуются...

Последние слова были, конечно, сказаны в адрес не артиллеристов, а остальных членов экипажа, которые, включая и Янека Коса, сидели в открытых люках.

- Природой любуются, а я, как дурак, один внизу. Только и вижу, что эту трубу...

В жизни бывают такие моменты, когда мы, не отваживаясь кому-то что-то высказать прямо в глаза, испытываем потребность высказывать вслух свои мысли наедине, чтобы нас никто не слышал. Чаще всего это случается, когда мы не правы. Григорий сейчас ворчал на артиллерию напрасно. Но кое в чем его сетования имели под собой реальную почву: в самом деле, тот, кто сидит на башне в двух с половиной метрах от земли, конечно, больше видит, чем механик-водитель через свой люк.

- Посмотрите туда, вправо, - показал поручник рукой.

Далеко впереди, в голове артиллерийской колонны, что-то происходило. Тягачи съезжали с дороги, пушки, преодолев придорожный кювет, разбегались по полю, подминая под себя рожь и картофель. В нескольких сотнях метров от шоссе тракторы, как по команде, развернули пушки стволами вперед. Орудийная прислуга спрыгивала на землю, раздвигала станины, оттаскивала передки, готовя батарею к бою.

- Что они делают, зачем? - спросил Янек.

- Посмотри на лес, вон туда, дальше! - крикнул ему Елень.

В поле вклинивался темно-синий кусок бора, тянувшийся до самого горизонта. У самой земли, между деревьями, вспыхивали огоньки, и перед пушками вдруг стали вздыматься клубы пыли, словно неожиданно вырастающие кусты. У орудий хлопотал расчет, командиры батареи стояли чуть позади, подняв вверх правую руку. Один из них вдруг резко махнул, ближайшее орудие сверкнуло огнем, прогремел выстрел.

- Что там за шум? - спросил Саакашвили, снова подключившись к внутреннему телефону.

- Какая-то окруженная группа, - ответил Семенов. - Артиллерия бьет по ним.

Танк шел на небольшой скорости, танкисты чувствовали себя как в передвигающейся театральной ложе. Они смотрели, как новые орудия приближались к месту боя, видели вдали батарею, уже вступившую в бой. Офицер-артиллерист произвел корректировку данных, и вот уже заговорили все четыре орудия, над полем пронесся гром залпов.

Оттуда, из леса, били минометы, перенося свой огонь все ближе и ближе к батарее. Вдруг танкисты увидели, как между пушками взметнулся фонтан разрыва, два канонира упали и ярким пламенем вспыхнул резиновый скат орудийного колеса. Его тут же стали гасить уцелевшие солдаты расчета, бросая на него лопатами землю. Гул собственного мотора не давал возможности слышать крики, все происходило, как в немом фильме.

Свернул в сторону последний шедший перед ними тягач, и неожиданно шоссе опустело.

- Поедем с ними, поможем, а? - предложил Кос.

Словно в ответ на его слова, танк стал сворачивать, направляясь между двумя вербами к более широкому проходу.

- Назад, Григорий, выдерживай направление, прибавь скорость, - спокойно произнес Семенов, а затем, повернувшись к Косу, добавил: - Без приказа нельзя. Окруженные сопротивляются, чтобы задержать темп наступления. Для их ликвидации выделены специальные силы. Это не наше дело, мы должны идти вперед.

Теперь они шли со скоростью больше сорока километров в час, теплый ветер обдувал их лица, выбивал из-под шлемов пряди волос и играл ими. Солнце немилосердно пекло, слепило глаза.

Огневая позиция батарея осталась позади, дорога побежала вниз, спустилась в выемку, и уже ничего не было видно, только слышался гром и грохот, как голос удаляющейся бури. Небо было ясное, почти безоблачное.

Колонну бригады догнали быстро. Сначала обошли автомашины с мотопехотой, минометную роту, истребительно-противотанковую артиллерийскую батарею, обогнали самоходные установки и наконец заняли свое место в походном порядке. На одном из подъемов стали видны все, кто ехали впереди и сзади них, - вся колонна, растянувшаяся по шоссе на пять километров.

В голове колонны флажками был дан сигнал остановиться на привал. Интервал между боевыми машинами сокращался, они останавливались, съезжая на правую сторону. По счастливой случайности танк Семенова остановился прямо в деревне. Из беленых, крытых соломой мазанок, из садов и двориков выбегали люди. Едва танкисты остановились, как тут же их окружили со всех сторон.

Янек и Густлик, спрыгнув на землю, сразу очутились в объятиях. Одна из девушек, стройная, загорелая, в белом с цветочками платье, обняла Коса, поцеловала его в обе щеки и протянула букет георгинов. Оба залились краской и отступили друг от друга на полшага.

Какая-то женщина схватила Янека за рукав:

- Поглядите-ка! Такой молодой и уже воюет!..

- Ребята, а вы откуда сами?

- Я из Устроня, оттуда Висла вытекает... - представился Елень. Он деликатно делал свое дело: шел вдоль плотной стены людей и, не выбирая, всех по очереди, как стояли - девушка, женщина или мужчина, - обнимал и целовал.

- Кто еще? С кем я еще не поздоровался? Уже все? - Он отдышался и вытер пот со лба.

- А этот чернявый чего молчит? - показал старый крестьянин рукой в сторону люка, из которого высунулся по пояс Григорий Саакашвили. - Этот вроде не наш?

- Наш, из-под Сандомира, - убежденно пояснил Елень. - Его отец трубочист, оттого он такой черный. А молчит, потому что от радости онемел.

- Машина - то не дивчина, - произнес по-польски Григорий одну из немногих фраз, которую хорошо выучил, и на всякий случай опять нырнул в танк, спрятавшись за броней.

- Какая же теперь Польша будет? - спросил старик.

- Народная Польша, - пояснил Янек.

- Это как же будет?

- Заводы возьмут рабочие, а землю панскую - крестьяне.

- За деньги?

- Бесплатно.

- Неужто правда? В восемнадцатом году тоже так обещали, а потом паны наши советы войсками разогнали.

- Теперь армия наша, не разгонят.

- Может, и не разгонят, а может, разгонят.

Крестьянин почесал в голове.

- Молочка попейте. Холодное, прямо из колодца достала, - предложила женщина, зачерпнув из ведра щербатой кружкой, расписанной васильками, и подала танкистам.

Елень выпил одну, другую, попросил третью.

- А вы, часом, не слыхали?.. - осмелился Янек. - Может, был тут в ваших краях поручник Станислав Кос?

Его попросили повторить фамилию, переговорили между собой, повспоминали, но оказалось, что не слыхали о таком.

- А где он воевал, этот поручник?

- На Вестерплятте.

- Э-э, дорогой, так там же никого в живых не осталось. Семь тысяч наших погибло, все до одного...

- Этого не может быть, - возразил Янек. - На Вестерплятте и пятисот-то человек, наверно, не было.

- Это так только говорится, а если посчитать, то по-другому получается...

Подросток в коротких штанишках пролез через дыру в плетне на шоссе, таща за собой сломанную ветку, красную от созревших черешен, и бросил ее на башню танка. Василий подхватил ветку на лету, помахал мальчишке рукой и сказал:

- Большое спасибо...

- А наш командир подумал сейчас, в чьем саду хлопец эту ветку сломал, - произнес Елень.

Из люка механика высунулась лохматая собачья морда.

- О боже, и собаку с собой возят! И она в армии служит?

- А как же! Шарый, к ноге! - Янек махнул ему рукой, и пес, радостный, выскочил на шоссе.

- Даже собаку привезли... Польскую, - пошло по кругу. - Слышите, как лает? Прямо, как мой Азор.

- Дорогу, дайте дорогу, пропустите Марпинову!

Гомон постепенно утих. Двое подвели под руки старую женщину, с морщинистым лицом, с бельмами на глазах. Она медленно переступала, держа руки вытянутыми крест-накрест перед собой. Люди умолкли, и было слышно, как она шепотом повторяет:

- Хлопцы наши, солдаты, сыночки...

- Она не видит, - объяснил старый крестьянин, тот самый, который не поверил, что Саакашвили родом из-под Сандомира. - Вон туда поглядите, там вторая от края ее халупа стояла, а теперь ее нет. Гитлер спалил. Дайте ей руками пощупать, пусть убедится, что поляки пришли.

Василий с башни бросил полевую фуражку. Кос поймал ее на лету и подал старушке. Та водила ладонями по сукну, по верху, нащупала пальцами металл.

- Орел... Боже милостливый... Наши солдаты! Бог дал, дождались...

- Юлька! - крикнула женщина, выливая остатки молока из ведра в кружку. - Принеси собаке миску картошки, около печки стоит. Да живее, бегом!

Юлька обернулась быстро, а Шарик управился с едой еще быстрее. И как раз вовремя: привал кончился. Впереди подали сигнал флажками, и вдоль колонны понеслось гудение заводимых моторов, нарастающее, как волна.

- В машину!

С места трогались осторожно, чтобы кого-нибудь не задеть. Крестьяне снимали детей с танков, за уши, за вихры вытаскивали из-под гусениц.

Колонна снова шла на запад. Вдалеке, у самого горизонта, были видны башня Люблинского замка и колокольни костелов.

Янек Кос сидел на месте механика, вел танк. Хотя он не верил тому, что семь тысяч погибло на Вестерплятте, ему все-таки стало грустно. Печальный Саакашвили на его сиденье в углу играл с Шариком. Василий из башни соскользнул вниз к ним, присел между сиденьями.

- Механик, чего нос повесил?

- У собаки большая радость, а маленькое огорчение не в счет. Был Шарик, а теперь Шарый - Серьга, значит, и все в порядке. А я? По-польски говорить не могу. Как быть? Отец трубочист из-под Сандомира... Какой Саакашвили лучше: настоящий или выдуманный?

- Погоди, сейчас времени нет каждому объяснять по дороге, но люди сами поймут, что к чему, - спокойно продолжал Семенов. - Выучим польских танкистов, войну закончим и домой вернемся... Поймут...

- Когда домой поедем, поймут? Это поздно.

- Может, позже, может, раньше. Сейчас не в этой дело. На фронт едем.

Однако бригада не сразу отправилась на фронт. Танкисты расположились за Люблином и несли в самом городе службу, охраняя заводы и склады, патрулируя днем и ночью на улицах. Были в Люблине жители, которые сразу принимались за работу, не спрашивая о плате, приносили из дому инструменты, ремонтировали двигатели и станки. Этих надо было поддержать. Находились и такие, которые срывали замки с дверей магазинов и складов, брали то, что еще вчера принадлежало немцам, а сегодня, как они считали, не принадлежало никому. Этого нельзя было допускать. Ночью над городом пересекались лучи прожекторов, обшаривавших небо: не крадутся ли по нему чужие самолеты. В ночном городе пересекались маршруты патрулей, осматривавших улицы: не крадется ли по ним кто чужой.

После первых приветливых встреч, цветов, улыбок, радостно протянутых навстречу рук теперь на лицах людей можно было прочитать разное. Одни говорили: "Новая армия - новая власть, землю дает крестьянам". Другие выражали иные мысли: "Новая армия - новая власть, землю у владельцев отбирает".

За несколько часов до освобождения города, в тот момент, когда советские подразделения подошли к первым домам, гитлеровцы уничтожили в Люблинском замке заключенных и заложников. От танковой бригады был направлен для участия в их погребении и отдания последних почестей взвод. Янек хотел тоже идти, просил, чтобы его отпустили, но поручник не разрешил, заявив, что есть дела - нужно танк привести в порядок. А после выяснилось, что и дел-то никаких особых не было, просто, видно, не хотел отпустить, и все.

Так в Лагере в различных занятиях прошло, наверное, дня три. И вот однажды, это было после обеда, Кос, который обо всем узнавал первым, прибежал и сообщил своему экипажу:

- Машина отправляется в Майданек. Тот самый грузовик, что кухню возит. Кто хочет, может поехать посмотреть.

- Не хочется, - ответил Семенов. - Насмотрелся один раз такого, потом два дня даже есть не мог.

- А мне бы хотелось там побывать... И на кладбище на обратном пути заглянуть можно... Раз не хотите, можете оставаться...

- Ладно, едем все вместе. Один не поедешь.

Поехали. Проволочное ограждение. Провода. На них белые таблицы с надписями по-немецки, с нарисованными черепами и скрещенными костями. За проволочными ограждениями - длинные низкие бараки, грязные и вонючие. Здесь же огромные склады с грудами человеческих волос, очков, кукол.

Самое страшное здесь - куклы. Одни изящные, в аккуратно сшитых платьицах, с приклеенными ресницами; другие просто тряпичные, с лицом, нарисованным углем. На самом верху кучи - плюшевый мишка без правой лапы и с одним глазом-бусинкой. Эти куклы были страшнее печей, в которых жгли трупы.

Танкисты молча ходили по территории концлагеря. Слова и разговоры казались здесь неуместными.

Если бы сейчас кто-нибудь незнакомый посмотрел на Янека, то не догадался бы, что это солдат, в документах которого было записано, что ему восемнадцать лет, и тем более не догадался бы о том, что этому парню на самом деле всего шестнадцать.

Елень сжал свои огромные руки в кулаки, так что даже пальцы побелели. Григорий что-то шептал по-грузински, а Василий прищурил левый глаз, и его взгляд стал темным, как облачная ночь.

Около лагерной канцелярии они встретили человека в полосатой, в заплатах, одежде узника, с номером на ней.

- Вы здесь были? - спросил Янек.

- Был.

- Многих людей знали?

- Многих, но в основном только по номерам, редко по фамилии.

Янек больше ни о чем не стал спрашивать. Они вернулись к воротам. Еще издали услышали тоскливый вой - это Шарик, привязанный за ошейник к кабине грузовика, выражал неудовольствие и беспокойство, наверное, чувствовал в воздухе запах смерти.

Взобравшись в кузов машины, они увидели в углу повара, капрала Лободзкого. Сюда он ехал в кабине, а сейчас вышел из лагеря раньше других и теперь, сидя под брезентом, отвернувшись, плакал.

- Что с тобой? - спросил Елень.

- Оставь, - ефрейтор из мотопехоты потянул Густлика за рукав. - Он ведь из Люблина. Нашел здесь пустой дом. Даже не пустой, а хуже: чужие люди в нем живут. А его семьи нет больше. Их, наверно, забрали и прямо сюда...

Грузовик тронулся и покатил по ровному шоссе к городу. И чем дальше они отъезжали от ограждения из колючей проволоки, тем, казалось, больше солнца попадало под брезентовый верх кузова, тем энергичнее и смелей трепал его ветер. В Люблине уже привыкли к присутствию воинских частей, но и сейчас жители все так же горячо приветствовали воинов, махали рукой проезжавшему грузовику с солдатами. Некоторые, правда, проходили мимо с равнодушным видом, озабоченные своими делами.

Город был невелик, вскоре он остался позади. Машина свернула на полевую дорогу, ведущую к фольварку, вокруг которого в рощицах и зарослях кустарника стояли танки.

Проехали светло-зеленую березовую рощу, подступавшую прямо к дороге. В этот момент Елень спросил:

- Ну как, вылезаем? Это уже здесь...

- Не стоит, - отрицательно покрутил головой Кос.

- Ты же хотел!.. - удивился Густлик.

Как всегда, распорядился Василий. Он энергично постучал по железной крыше кабины. Шофер притормозил, остановился, и Семенов подал команду:

- Экипаж, из машины!

Спрыгнули все - четыре танкиста и Шарик. Грузовик покатил дальше, а они пошли по тропинке вдоль опушки березняка в ту сторону, где виднелась невысокая каменная стена с открытыми сейчас железными воротами. Навстречу им вышел сгорбленный человек в спецовке, вымазанной в глине.

- Вы к кому?

- А ты кто? - спросил его тоже не очень любезно Елень.

- Я могильщик, - ответил тот, сменив тон.

- Мы к тем, кто похоронен здесь в сентябре тридцать девятого...

- А, так это просто, прямо вот по аллейке. Нигде сворачивать не надо, пойдете прямо посредине до самого конца кладбища. Они там в два ряда под стеной лежат, на песочке.

Могильщик бросил взгляд на Шарика, который прыжками выскочил из березовой рощицы, подбежал к танкистам и стал ласкаться.

- Эта собака с вами? - забеспокоился он. - С собакой нельзя, это же кладбище. - Глаза его забегали, лицо стало красным то ли от охватившего его гнева, то ли от возмущения. - Тут люди лежат на освященной земле, вечный покой дал им господь...

- Хорошо, он останется здесь, - сказал Кос и, проводив Шарика к воротам, в тень, приказал: - Стереги!

Сняв полевые фуражки, они вступили на кладбище в зашагали по широкой аллее, проходившей посредине. Здесь было тихо-тихо, только птички несмело перекликались в ветвях деревьев, ветер шелестел листьями и позвякивал жестяными венками. Солнце клонилось к закату, слепило глаза и окрашивало розовым белые каменные плиты.

На полпути они увидели старую березу, которую срезал снаряд на высоте метров двух от земли. Ее крона лежала наискось, опершись вершиной на могилы, листья высохли, но еще не пожелтели. Дальше, там, где снаряд упал, светлела желтым песком воронка, виднелась неровная щербина в стене.

Могилы солдат Сентября были низенькие, неприметные, отрытые ровными шеренгами, и напоминали выстроившийся взвод. Кресты тоже одинаковые, похожие друг на друга, сбитые гвоздями из стволов деревьев, даже не очищенных от коры.

Все четверо шли вдоль этой шеренги, наклонялись, чтобы прочитать на деревянных таблицах размытые дождями надписи, ладонью заслоняясь от лучей заходящего солнца. Надписи были короткие: "Неизвестный", "Неизвестный", потом какая-то фамилия, снова "Неизвестный", опять фамилия. У последней Янек выпрямился и тихо произнес:

- Нет.

- Если бы был, то плохо, а раз нет, то хорошо, - высказался Саакашвили. - Нечего печалиться. Здесь отца не нашел, - значит, живого найдешь. Слушай, Янек, я тебе что расскажу, а ты внимательно слушай и левым и правым ухом...

Он потянул Коса за руку под стену, где оба присели в тени, подогнув под себя ноги, как это делают в горных селениях все грузины, когда собираются поговорить под стенами своих домов. Григорий начал:

- У нас в Грузии рассказывают такую легенду: жили на свете девушка и парень, крепко любили друг друга. Подарил однажды парень девушке перстень. И вот как-то шли они по горам. Слева - скала, справа - пропасть глубокая, а тропинка узкая. Девушка оперлась рукой о скалу, зацепилась за камень перстнем, он упал, покатился по тропинке в пропасть. Жалко было девушке перстень, жалко было парню девушку. По козьим тропкам спустился он на самое дно ущелья, где горный поток бушевал, где камни, перемолотые водой, лежали, как зернышки. Искал он упрямо, терпеливо. Искал год, искал другой, искал третий...

Не зная, сколько времени молодец из грузинской легенды будет искать перстень своей невесты, танкисты присели рядом с Григорием на песке, а он продолжал:

- ...Искал много лет. Ущелье большое, а перстень маленький. И все-таки нашел. Потому что если очень захочешь, то найдешь. Пришел он к своей девушке в дом, взглянул на нее и увидел: ждала она его, уже седая стала, сгорбилась. Печально посмотрела на парня и сказала: "Зачем теперь нам этот перстень, если жизнь, как ноток, унеслась в далекое море и в источнике времени уже совсем мало воды осталось". Так сказала она и медленно надела перстень на палец. И только это сделала она, как оба сразу помолодели - и он и она. Смотрит парень на девушку: щеки румяные, губы как гранат, волосы черны, как крыло ворона на снегу. - Саакашвили встал, обнял Янека за плечи и закончил: - Кто хочет найти, тот находит, да еще в награду судьба на часах его жизни время назад переводит.

- Нам пора, скоро вечер, - напомнил Василий, засмеявшись, и все четверо быстро зашагали назад.

Ворота кладбища были прикрыты, могильщик куда-то пропал, но самое удивительное - исчез и Шарик.

- А где наш Шарик? - забеспокоился Григорий. - Уж не украл ли его этот человек?

- Ну нет, скорее Шарик его украдет, чем он Шарика, - возразил Елень.

Янек присел на корточки, прикрывая рукой глаза от солнца, оглянулся вокруг.

- Да вон он, никуда не делся, - обрадовался Янек, - только застыл на месте, вроде учуял что-то, все равно как зверя какого-то выследил.

- Посвисти, - посоветовал Густлик.

- Погоди, - остановил его Василий. - Приготовьте оружие.

У командира и механика были пистолеты, а у Янека и Густлика - автоматы. Они передвинули их на грудь, сняли затворы с предохранителей. Елень недовольно буркнул:

- По усопшим, что ли, стрелять будем?

- Посмотрим. Осторожность не мешает, - спокойно ответил ему Семенов и приказал: - Вы вдвоем идите по левой стороне аллеи, а мы с Янеком - по правой. Укрываться за могилами, соблюдать дистанцию. Когда подам знак, натравишь собаку.

Удивленные этим приказом, они все же осторожно пошли, пригибаясь к земле, быстро перебегая от дерева к дереву, от могилы к могиле.

Шарик неподвижно стоял на выпрямленных ногах, уставившись на большой склеп, сложенный из обтесанных плит песчаника, похожий на часовню. На самом верху стоял ангел с отбитой рукой. По обеим сторонам склепа в стенах имелись оконца, спереди - толстая решетка, сделанная, наверное, у деревенского кузнеца. За решеткой виднелась плита с остатками позолоченной надгробной надписи.

Василий подал знак рукой, но Кос не послушал. Вместо того чтобы натравить Шарика, он шепнул ему: "Стереги!", и тот неохотно опустился на землю за широкой могилой. Янек подполз к командиру и шепотом сообщил:

- Решетка отодвинута, на камне земля от подошвы сапога. Там есть человек.

Словно в подтверждение этих слов внутри склепа метнулась тень, скрипнули заржавевшие петли, и оттуда вышел могильщик. Жмуря глаза от света, он увидел собаку и солдат и покачал головой:

- Панове здесь, а собирались у стены смотреть. Видно, песик привел сюда. Хороший песик. Панове, может, еще чего хотели?

Шарик оскалился, показывая клыки, и зарычал.

- Если ничего больше не нужно, тогда пойдемте, Панове, а то ночь уже близко и кладбище закрывать пора.

Шарик снова зарычал, оглянулся на Янека и два раза пролаял на могильщика.

- Кто там еще внутри есть? - спросил Кос.

- Внутри? Никого нет, - ответил могильщик, не оглянувшись, и зашагал к центральной аллее.

Навстречу ему нерешительно двинулся Елень.

- Там еще кто-то есть, - повторил Янек.

Он сделал шаг вперед, к решетке, и в то же мгновение из оконца склепа грохнул выстрел. Пуля просвистела рядом, сбила жестяной венок с соседней могилы.

Все четверо бросились на землю. Василий выстрелил первым и крикнул:

- Огонь!

Затрещали два автомата, но в ответ неожиданно ударил пулемет, очередями прижал нападающих к земле.

- Осторожно! - крикнул Елень. Он метнул гранату, и сильный взрыв всколыхнул воздух, сорвал с верхушки склепа надбитого ангела. Едва дым рассеялся, они подняли голову, чтобы снова открыть огонь, но увидели, что те, из-за решетки, высунули на штыке клочок белой тряпки.

- А ну вылазь! - крикнул Елень я повторил по-немецки. - Раус!

Команду поняли, и вот один за другим из склепа вышли семь немцев и побросали оружие на землю.

- Все? Алле? - опять переспросил по-немецки Густлик.

Подняв руки вверх, они закивали.

- Нет, не все, - сказал Василий. - Могильщик, наверно, уже успел удрать.

- Далеко не уйдет, - возразил Кос. - Догнать, Шарик, догнать!

Овчарка бросилась в погоню, а немцы тем временем вышли на аллейку, терпеливо ожидая, что будет дальше Елень собрал оружие, забросил трофеи за спину, как вязанку дров. Вышли за ворота в поле и там увидели могильщика, лежащего на земле. Шарик сидел над ним и, обнажив клыки, тихо рычал.

- К ноге, Шарик! - приказал Кос. - А ты вставай!

- Он не укусит? - спросил испуганно тот.

- Нет.

- Так ты, сатанинское отродье, с немцами якшаешься? - Елень подошел и свободной рукой ударил могильщика наотмашь. Тот мягко повалился на землю.

- Ты что делаешь? - резко крикнул Семенов, и глаза его потемнели. - Безоружного пленного...

Янек побледнел. Неожиданный удар Еленя и столь же неожиданный окрик командира вывели его из равновесия.

- Зачем их всех вести? - закричал он высоким, срывающимся голосом. - Ведь это же они собирали волосы и куклы... А этот, сволочь, почему он с ними? Почему? Он же поляк!

- Поляки разные бывают. Я бы его первого убил, - буркнул Густлик.

- Капрал Елень, капрал Кос! - резко оборвал их поручник. Но никакого приказа не последовало. Командир лишь мягко, по-своему, как это мог только он, спросил; - Хотите быть похожими на них?

Пройдя по опушке березовой рощицы, вышли на дорогу и повернули к фольварку. Впереди в строгом порядке, один за другим, шествовали немцы и могильщик, держа руки сплетенными сзади на шее. Шарик бегал вокруг них, то слева, то справа, точь-в-точь как овчарка, стерегущая стадо. Все для него было абсолютно ясно и просто.

Василий, шагая с пистолетом в руке, смотрел себе под ноги и думал о том, что ненависть заразна, как чума или оспа. Играть бы Янеку в волейбол, пропускать занятия, подсказывать на уроках, учиться, по вечерам провожать девчонку домой, держась с ней за руки, украдкой целоваться в тени деревьев. А все по-другому. Он не играет в волейбол, не учится, он хочет стрелять и убивать.

Янек тоже шел с опущенной головой. Он смотрел на сапоги шагающих впереди немцев; видя, как они неуверенно ступают, осторожно ставят ноги, думал, что сейчас они не такие, какими были тогда, в Гданьске, когда гремели каблуками по мостовой и орали под барабанную дробь: "Ди штрассе фрай ден браунен батальонен!" ("Дорогу коричневым батальонам!") Сегодня они больше похожи на людей, но...

- Может, это они убили мою мать и отца? - прошептал он тихо, не глядя на Семенова.

- А может, и моего отца, - произнес в ответ Василий.

Кос умолк. Впервые он услышал, что у Василия нет отца, хотя столько времени они уже вместе, столько дней провели в одном танке, столько ночей спали рядом друг с другом. И как-то так получалось, что они расспрашивали его только о случаях из его боевой жизни или об облаках и о том, какую погоду они предвещают. А ведь он был хорошим товарищем, всегда мог дать правильный совет, помочь или утешить, когда нужно. И они даже не задумывались над тем, от кого он получает письма, а от кого не получает.

Фольварк был уже недалеко. Люди, жившие в этом имении, увидели приближающуюся процессию и стали кричать:

- Швабов, швабов ведут!

- Кос, зайди слева, Григорий, - справа, - приказал поручник. - Смотрите, чтоб жители на них не набросились и не перебили.

С минуту шли в молчании, затем Семенов еще раз скомандовал:

- Шире шаг! Наши, кажется, выступают. Видно, что машины на дороге в колонну выстраиваются.

Действительно, сквозь клубы можно было рассмотреть плоские силуэты танков, которые в оранжевом отсвете лучей заходящего солнца, казалось, покрылись ржавчиной.

10. Западная граница

Колонна шла ночью с потушенными фарами, между машинами выдерживался большой интервал. Мчались сквозь мрак с низким ревом, гремя стальной чешуей, словно длинный, пятикилометровый дракон из волшебной сказки или, скорее, как всадники, закованные в латы, едущие освободить землю от дракона.

Проезжали через темные деревни, без единого огонька в окнах, хотя и не спавшие. Люди глядели им вслед из-за плетней и из окон домов, махали им платками и шапками, бросали им, невидимым, хотя известным и близким, на дорогу цветы, лишенные ночной темнотой красок, но тем прекраснее, потому что их цвет танкисты могли определить по запаху.

До полуночи танк вел Саакашвили. Янеку Василий приказал спать. Кос отнесся к этому со всей серьезностью. Раньше, в самом начале, он не мог понять, как можно засыпать по приказу и пробуждаться по команде, Как можно видеть сны в гудящем мотором танке. Но он научился этому а самое главное, он понял, что нельзя просыпаться до подъема, нельзя вставать позже, чтобы потом не спешить, нельзя перед сном помечтать с открытыми глазами в темноте, потому что время рассчитано и силы рассчитаны. Время и силы принадлежат не тебе, а экипажу, танку, танковой бригаде.

Сейчас он спал, но часто просыпался и снова впадал в дремоту. Не то наяву, не то во сне виделась ему Польша как мечта и Польша как правда, как действительность. Первая была прекрасной, не было в ней людей, подобных могильщику и тем, кто в Люблине отворачивал лицо, чтобы не смотреть на солдат. Вторая была намного грубее. Не такая Дружелюбная. Он не мог определить и решить, какая из них лучше. Когда засыпал, более близкой казалась ему та, из грез; когда просыпался и ощущал под спиной металл, кожу сиденья, а прямо перед собой гладкий приклад пулемета, когда через открытый люк лились на него запахи полей, лучшей казалась ему эта, другая, более трудная, зато настоящая.

Он радовался тому, что они едут на фронт, где окопы Четко отделяют друзей от врагов, добро от зла. Вместе с тем к этой радости примешивался страх, пока не за себя, не за свое хрупкое тело, а за то, подойдет ли он экипажу, не подведет ли, как во время учений, на которых генерал сказал: "Вы проиграли бой", а Василий показывал часы.

Они ненадолго остановились в открытом поле, среди лугов. Как лишенные ветвей и коры стволы деревьев, торчали, нацелившись в небо, орудия зенитных батарей. Казалось, здесь вырос целый лес. Саакашвили обежал вокруг танка, ощупал руками бандажи на роликах - не перетерлись ли, затем вернулся, и они поехали дальше.

Янек сидел за рычагами управления, а Григорий, заняв его место, свернулся в клубок. Подложив под голову ватник, он заснул крепким сном. Через открытый люк, словно через двери дома в горах Кавказа, входили звезды в танк и к нему в сон.

Мотор работал ровно, гладкое шоссе было пустынно. Нужно было только следить за красным огоньком стоп-сигнала на танке, идущем впереди. Кос сидел почти неподвижно. Иногда только легким движением рычага изменял направление - повороты попадались редко.

Вспомнился Янеку один давнишний вечер. Он возвращался с матерью и отцом с прогулки на моторной лодке в Пуцкой бухте. Так же, как и сейчас, ровно гудел мотор, и, как сейчас, легкий ветерок обдувал его разгоряченное лицо. Они с матерью сидели на носу лодки и смотрели на приближающиеся огни Гданьска. Внезапно с какого-то военного корабля взлетела ракета, и Янек испугался, вздрогнул. Мать прижала его к себе покрепче: "Не бойся. Пока ты с нами, ничего с тобой не случится". А отец сказал: "Что за нежности! Всегда он с нами не будет. Он не должен ничего бояться, даже когда будет один".

В груди неожиданно поднялась волна грусти. Он знал, что матери нет в живых и отец погиб. До сих пор Янек не отыскал никаких следов отца, даже приблизительно не установил, что же с ним все-таки стало. Сейчас он один, затерянный в этой ночи. Ведет танк к линии фронта, навстречу сражениям. И если он погибнет, то никто, абсолютно никто...

- Как дела, Янек? - раздался в наушниках голос Семенова.

- Все в порядке. Температура воды и масла нормальная...

- Я не о том спрашиваю. Как в остальном?

- Спасибо. Все хорошо.

Перед рассветом они снова поменялись местами. Теперь уже Янек погрузился в сон, глубокий, тяжелый. Засыпая, он чувствовал только затвердевшие от напряжения мышцы плеч и ног.

В предрассветных сумерках танки въехали в лес, и, прежде чем небо из темно-синего сделалось голубым, а деревья вновь обрели украденное воровкой ночью зеленое одеяние, остановились под ветвями сосен и замерли. Моторы замолчали один за другим, в лесу постепенно воцарилась тишина, а с запада, откуда-то совсем близко, начал доноситься нервный грохот орудий и минометов. В паузах слышался сухой треск очередей. Время от времени сверху волной налетал рокот моторов и внезапно обрушивался ревом рвущихся бомб. Но даже их не слышал Кос. Он спал, уткнувшись лицом в шерсть Шарика, который, боясь его разбудить, одну лапу неподвижно держал поднятой вверх.

- Янек, Янек, вставай! Спишь, как старый солдат. Просыпайся и вылезай. Генерал пришел.

На этот раз сбор проходил не как обычно. Никто не строился в шеренги, все садились группами в тени, прислонившись спиной к стволам деревьев; генерал стоял около толстой прямой сосны, курил трубку и спокойно ожидал, когда все соберутся.

Глядя на танки, которые укрыл лес, на своих танкистов, он мысленно прикидывал, какую грозную силу представляют восемьдесят пар боевых машин и свыше двух тысяч вооруженных людей, которыми командовал.

Почти сорок лет назад его отца царские жандармы схватили на баррикадах Лодзи. Высланный вместе с семьей, он оказался далеко от родины, в Сибири. Родителям не пришлось дождаться, зато их сын теперь возвращался на родину, да к тому же не с каким-нибудь там пустячным приданым.

От плацдарма на западном берегу Вислы до Варшавы шестьдесят километров, а в ста километрах от него - Лодзь. Конечно, удар будет нанесен не сразу, нужно сосредоточить силы. Сейчас главное заключалось в том, чтобы удержать этот клочок земли, который является своеобразным трамплином. А когда фронт придет в движение, генералу хотелось бы быть со своей бригадой на острие бронированной стрелы, прогрохотать гусеницами по булыжной мостовой - по ней когда-то его отец ходил на прядильную фабрику, а потом из этого же булыжника строил баррикады в дни революции.

Генерал увидел, что подошел последний экипаж, затянулся еще раз, выпустив клуб дыма, выбил пепел из трубки о каблук сапога и сделал полшага вперед. Косой утренний луч солнца, такой же светлый, но еще не такой горячий, как в полдень, только что выкупавшийся в росе, упал ему на плечи и волосы.

Янек только сейчас заметил, что на командире новенький, хорошо сидящий, может быть впервые надетый, мундир. Серебряные змейки на рукавах и погонах блестели, еще не припудренные пылью.

"Как на праздник..." - подумал Янек.

- Праздник у нас сегодня, ребята, - заговорил генерал. - Идем за Вислу...

Неожиданно послышался нарастающий свист, затем бульканье разрываемого над головой воздуха. За лесом, в стороне дороги, по которой еще недавно двигались танки, блеснул огонь, прогремели взрывы. Летевшую над деревьями ворону подбросило вверх, завертело, и она, похожая на черный крест, бессильно упала на землю, убитая взрывом.

Генерал, не обернувшись, спокойно продолжал:

- За Вислой советские гвардейцы захватили плацдарм. Гитлеровцы бросили против них одну дивизию, другую. Их остановили. Тогда они бросили третью, танковую, названную именем Германа Геринга. Там сейчас, ребята, тяжело, очень тяжело. - Генерал на минуту умолк: не хотел говорить, что в этой дивизии в три раза больше танков и в семь раз - людей по сравнению с польской танковой бригадой. - Немец беспрерывно бомбит переправы, бьет из артиллерии, бросает все новые и новые силы в бой и прижимает гвардейцев к реке. Командование могло бы послать на помощь одно из советских танковых соединений, но как раз сейчас ни одного нет под рукой. Командование фронта посылает на плацдарм нас. Так оно, конечно, и должно быть, потому что оттуда дорога ведет к Варшаве... Знаю, для многих это будет первый бой. Но я верю вам. Знаю, вы будете достойны имени гвардейцев, не ударите лицом в грязь. Готовьте машины, скоро двинемся к переправе.

Минуту спустя вверху, приближаясь, стал нарастать беспокойный низкий рокот моторов; затем захлопали зенитки, и над головой появились бомбардировщики, стремительно размыкая строй. С противоположной стороны, от солнца, к ним соскальзывали остроклювые "ястребки" - истребители. До земли дошел треск, будто рвали полотно. Один из самолетов задымил, а остальные, еще не выйдя на цель, разом высыпали свои бомбы.

Металлические капли замелькали на солнце, стремительно разрастаясь в размерах. Они обрушились на землю, и все задрожало вокруг, заходило ходуном. Бомбы упали за лесом. Горячее дуновение принесло грохот разрывов и смрад тротила. В косых лучах солнца завертелись пыль и комья земли.

- Скоро на переправу, - повторял генерал, оставаясь стоять на том же месте. - Идем на ту сторону. Запомните, назад пути нет. Где мы - там граница родины. Это все.

Он отряхнул с рукава пыль, пошел вперед, но вдруг остановился и позвал поручника Семенова.

- Танки командования переправляются за первой ротой. Вы пойдете к деревушке Острув, где остановится штаб бригады, будете находиться в резерве. Если понадобится, пошлем вас на помощь.

- Ясно, товарищ генерал.

- Хорошо... А как там Янек? - спросил он. - О том сбитом самолете и о пленных я уже знаю. Об озорстве на мосту не хочу знать. Присматривай за парнишкой, чтобы беды какой не случилось... Зелен еще и горяч очень... И еще одно: пойдем со мной к машине, я дам тебе для него шлемофон. У меня есть другой. В нем хорошие наушники. Надо, чтобы связь с вами была лучше, чем на учениях.

Несколькими минутами позже Янек уже примерял генеральский подарок. Шлемофон был ему впору, будто специально для него изготовлен, но радоваться было некогда: весь экипаж готовил машину к бою. За время многочисленных переходов, маршей и остановок в машине набралось много ненужного барахла. Сейчас все это они выбрасывали, чтобы ничего не болталось в танке, чтобы просторней и свободней в нем было, не мешало и бою, чтобы как можно меньше пищи для огня осталось внутри. Только для Шарика после непродолжительного спора оставили в углу ватник.

Проверили еще раз оружие, боеприпасы, мотор. Даже старый топливный насос, который они поставили вроде бы временно перед учениями, и тот работал исправно.

После обеда дел никаких не было. Все четверо забрались под танк, улеглись на траве. Стоял августовский зной; к полудню он пробрался и под деревья, но здесь, между гусеницами, было немного прохладней: продувал сквознячок.

Лежа на спине, Янек смотрел на плоское днище танка, к которому пристали комья земли. Вокруг круглого аварийного люка ползал жук.

- В конце сорок второго года, а точнее, семнадцатого декабря двадцать четвертый танковый корпус, в котором я служил, форсировал Дон под Верхним Мамоном и был введен в прорыв, - начал Василий, откусывая сладкий желтоватый кончик стебелька сорванной травинки.

- Погоди! - перебили его сразу все трое, перевернулись со спины на живот, подползли поближе, чтобы лучше видеть и слышать. - Теперь рассказывай.

- Мы быстро продвигались вперед, громили все, что преграждало нам путь. За пять дней танки отмахали двести сорок километров. Двадцать третьего декабря сильные группы гитлеровцев попробовали нас остановить, но мы их смяли и вечером захватили Скосырскую. Было разбито много машин, потеряли много людей; мотострелковая бригада осталась сзади, не хватало горючего в боеприпасов...

- Вы имели право отходить, собрать силы. Машина не человек, без горючего не тронется, - заметил Саакашвили.

- Мы тоже так думали, - улыбнулся Семенов, - но командир, генерал-майор Баданов, решил иначе. В два часа ночи мы снова пошли вперед, проделали тридцать километров и в половине восьмого утра по сигналу залпа дивизиона гвардейских минометов внезапно атаковали станицу Тацинскую. На станции захватили состав цистерн с горючим и пятьдесят самолетов, огромные продовольственные склады, а на аэродроме - до трехсот пятидесяти самолетов-бомбардировщиков, истребителей и транспортных, которые не успели подняться. В этот день немцы вышли нам в тыл.

- Нужно было все разбить, сжечь и уходить, - заявил Елень.

- Надо было удержать то, что заняли, - возразил Семенов. - Тацинская находится у железной дороги, которая ведет с запада к Сталинграду. Мы вгрызлись в землю и оборонялись. Гитлеровцы бросили против нас соединения, которые должны были с запада идти на помощь Паулюсу, и атаковали беспрерывно. На третий день к нам прорвались три автоцистерны с горючим и шесть грузовиков с боеприпасами под прикрытием пяти тридцатьчетверок, подошла мотострелковая бригада. Бои становились все жарче, но когда над землей торчит только одна башня танка, то попасть в него нелегко. Продержались мы четыре дня и только на пятый ночью по приказу штаба армии после внезапного удара вышли из окружения уже как второй гвардейский Тацинский танковый корпус. Это наименование нам присвоили за овладение Тацинской...

- Наименование и часы, - напомнил Саакашвили. - На твоих часах есть надпись...

- Да, такой корпус - это сила, - задумчиво произнес Янек.

- Сила, - согласился Василий, - но не по численности. Двадцать восьмого декабря в Тацинской у нас было тридцать девять средних танков Т-34 и пятнадцать легких Т-70, а это всего половина нынешнего состава нашей бригады... Я рассказываю вам об этом потому, что, может быть, уже сегодня мы произведем первые выстрелы по врагу.

Поручник поднял голову от травы и своими разноцветными глазами посмотрел на лица товарищей.

- Ребята, помните о двух вещах, самых главных для танкиста, - медленно произнес командир, старательно выговаривая каждое слово. - В наступлении все дело решает скорость. Как тронулся с места, гони вовсю вперед, не оглядывайся по сторонам, не мешкай. Ищи врага там, где он тебя не ждет... А в обороне - зарывайся в землю по уши, подпускай врага поближе и бей наверняка...

Все трое смотрели на него с вниманием, а Елень даже потихоньку шевелил губами, видно повторяя про себя эти советы.

- В общем, скоро все это нам придется испытать в деле, - рассмеялся звонко Василий. - А пока воспользуемся моментом и попробуем немного вздремнуть. Неизвестно, когда еще поспать придется.

Он закрыл глаза и спокойно, ровно задышал. Со стороны переправ долетали звуки разрывов, за Вислой нервно погромыхивала артиллерия. Янек Кос пробовал думать то об одном, то о другом, но ритм дыхания спящих товарищей путал его мысли, и вскоре он сам уснул.

Встали на закате, сполоснули лицо водой из ведра, надели комбинезоны, затянув их поясами. Вестовые, перебегавшие от машины к машине, вместе с приказом принесли новости:

- Мост разбит... Первая рота переправляется на пароме. Двух телефонистов ранило... Где-то, наверно, прячется немецкий наблюдатель и по радио корректирует огонь... Танки взвода управления на переправу!

Остатки дневного света еще держались на рыжей коре сосен, но внизу все быстрее разливался мрак, мигали зеленым и красным светом сигнальные фонари. Ехали сначала по опушке леса, затем через мостик, дорога вошла в ивняк, извиваясь по сыпучему песку. По скату сползли вниз, миновав скелет сожженного грузовика и разбитое, поваленное набок орудие без колес. Потянуло речной сыростью.

Василий подал команду:

- С машины!

Втроем пошли вперед к помосту из не очищенных от коры стволов, а за ними сапер с фонариком в руке, пятясь, показывал дорогу механику. Саакашвили действовал уверенно, осторожно подвел танк к помосту и плавно въехал на паром. Танк хорунжего Зенека уже стоял впереди слева, а их машине определили место сзади справа - так они и стояли на пароме, как два черных знака на карточной двойке пик. Едва умолк мотор, затарахтела моторная лодка, натянула стальной трос, который, продолжая дрожать, ударил еще несколько раз по воде. Между помостом и паромом стала расширяться полоса воды.

Паром был сделан из двух барж, соединенных друг с другом. Кроме танков на него погрузились взвод автоматчиков и отделение противотанковых ружей, потом вскочили несколько советских солдат, тащивших ящики с боеприпасами. Все молчали, словно разговор мог выдать их врагу, а молчание могло оградить от опасности.

Восточный берег уже растворился в темноте, а очертания западного можно было только угадывать по черным вершинам тополей, вырисовывавшимся на фоне рыжего от пожаров неба. Вверху просвистели два снаряда, с шумом плюхнулись в воду, но далеко в стороне от парома, южнее. Из реки поднялись вертикальные фонтаны, на несколько мгновений освещенные взрывами.

С запада к Висле стал приближаться гул моторов бомбардировщиков. По нарастающему и гаснущему вою определили, что это не наши.

- Чтоб вас разорвало, антихристы проклятые, - выругался Елень.

С обоих берегов открыла огонь артиллерия. Словно ошалевшие куры, снесшие яйцо, затарахтели скорострельные 37-миллиметровые зенитки. Они посылали вверх зеленые и красные бусинки очередей, которые мчались сначала отвесно по прямым линиям, а затем, устав от полета, устремлялись вниз, гасли короткими вспышками. Басом, как тяжелые цепы по гумну, били зенитные 85-миллиметровые орудия. Путь их снарядов невозможно было проследить, но вокруг самолетов, теперь уже видимых простым глазом, неожиданно возникали колючие клубочки огня, облачка черного дыма.

Люди на пароме, плывущем по Висле, чувствовали себя, как на дне клетки, вокруг которой сверкало и грохотало. Наверху этой клетки раздался резкий свист, и раньше, чем люди услышали взрыв, за паромом вскипела вода, обрушилась всей массой на настил, разлетелась брызгами. Янек загреб воздух руками, как пловец, которого неожиданно по голове ударяет волна, помост стал уходить у него из-под ног, и он крепко ухватился за гусеницу, чтобы не свалиться за борт. С другой стороны танка к тему подбежали Василий, Густлик и хорунжий Зенек.

- Цел?

- Цел.

- Как мокрая курица, - рассмеялся хорунжий. - С такими молокососами одни хлопоты. Я вот расскажу Лидке, пусть она позабавится.

- А ты, Янек, здорово вымок, - перебил Зенека Семенов. - До нас не достало. Снимай-ка с себя все... Все, все. Елень, выжимай, только осторожно, а то порвешь на клочки, медведь. И клади к мотору, высохнет быстрее. Григорий!

- Что такое?

- Давай запасной комбинезон! Видишь, "люфтваффе" нам Янека выкупала. Давно уже такой чистый не был.

Самолеты, сбросив бомбы, удалились. От моста, который продолжали наводить саперы, доносились крики и перестук топоров. Ярким пламенем пылал на восточном берегу подбитый грузовик. Видно было людей, лопатами бросавших на него песок. Кто-то на пароме закурил цигарку, кто-то другой ворчал на него, а тот оправдывался, утверждая, что теперь немец не так скоро прилетит.

Моторная лодка деловито тарахтела, таща натянутый трос. Паром продолжал продвигаться вперед, наискось против течения. Уже замаячили на западном песчаном берегу густые заросли кустарника и показался темный прямоугольный силуэт пристани, к которой плыл паром.

У самого берега немного сбавили ход. Саперы с носа кормы бросали канаты, которые на лету подхватывали их товарищи и привязывали к колышкам.

- Готово, высаживайся!

Первыми побежали пехотинцы, потом танки один за другим медленно сползли на сушу, а мимо них в противоположную сторону шли раненые, спешили успеть на паром, пока происходит высадка. Санитары несли раненых, укладывали их тесно друг к другу. Лиц не было видно, белели только руки, ноги или головы, а иногда широким пятном мелькала перевязанная грудь. Лязг гусениц заглушал слова, ухо улавливало только отдельные проклятия, стоны, обрывки фраз.

- Этого оставить. Уже умер. Здесь похороним.

- Фриц прет, как дурной, ни с чем не считается...

- Держались полдня, а потом невмоготу стало.

- Осторожно, союзники, смотрите, чтоб вас не поцарапали.

- Из нашей роты всего четырнадцать...

Экипажи заняли свои места в машинах, и на броне тесно, один возле другого, разместились автоматчики.

- Эй, смотрите, а то там форма сушится.

- Сам смотри, чтоб нас не замочил.

Паром прибился к острову. Проскочив по нему наискось, танк Василия вышел к мелководному рукаву реки, въехал в воду, которая почти подобралась к люку механика. Затем Саакашвили повел машину на крутую дамбу, сооруженную против наводнения, съехал на другую сторону и остановился под старыми тополями.

- Здесь ожидать?

- Здесь.

Елень снял подсушившийся комбинезон Янека, и тот, не вылезая из танка, переоделся. Может, от этого переодевания ему стало холодно и по телу побежали мурашки. А может, от страха.

Впереди, вдоль всей линии горизонта, пылали зарева пожаров. Одни только набирали силу, горели желтым огнем, как овсяная солома, другие, коричневатого оттенка, уже угасали. Танкистам казалось, что грохот выстрелов несется со всех сторон, что стреляют рядом, что они находятся на клочке земли, не намного большем, чем нужно, чтобы на нем встали два танка, и что за спиной у них река.

Из темноты внезапно выскочили испуганные кони, таща передок, оторванный от повозки. Они пронеслись рядом, зацепились дышлом за ствол и с диким ржанием свалились, запутавшись в собственной упряжи.

Не дальше чем в ста метрах впереди сверкнули огнем стволы, выхватив из темноты странные, согнувшиеся в движении силуэты артиллеристов. Батарея четырежды ударила залпом, а когда умолкла, темнота стала еще гуще.

Неожиданно танкисты услышали поблизости знакомый голос.

- Чьи машины?

- Взвод управления, докладывает поручник Семенов, - ответил Василий генералу.

- Хорошо. Поедете не к Оструву, а прямо на передовую. Берите проводников, они вам покажут дорогу. На марше все время держите со мной связь по радио. Автоматчики и бронебойщики, ко мне.

На броню танка взобрался высокий, стройный боец в каске и плащ-палатке, с автоматом на груди. Он отдал честь, вывернув ладонь наружу, и, пытаясь перекричать гул мотора, доложил:

- Гвардии старшина Черноусов! Поехали?

Поблизости батарея снова ударила один за другим двумя залпами.

- Поручник Семенов, Идите сюда, в башню. Раз надо, значит, поехали. - Включив переговорное устройство, приказал: - Механик, вперед!

Раньше чем Григорий выжал сцепление и включил скорость, все услышали ответ старшины:

- Надо, позарез надо! Если не успеем, моих гусеницами перемелют.

Слова прозвучали грозно, но оба голоса, и генерала, и старшины, выражали такую деловитость и решительность, что Янек, потуже пристегнув наушники, перестал ощущать холод. Ему показалось, что он знает не только командира бригады, но и того другого, советского бойца. Казалось, что он будто уже где-то слышал его. Но сейчас не было времени думать: он должен был все внимание сосредоточить на рации, дежурить в эфире. В ушах то и дело звучал голос Черноусова, которому Семенов дал запасной шлемофон. Казалось, что проводник знает дорогу на память, будто родился здесь, у Вислы.

- Тише, сейчас будет мостик. Теперь газуй... Осторожно, справа глубокий ров. Две воронки от бомб, одна справа, другая слева... Теперь снова газуй на всю.

Танки взвода управления мчались сквозь ночь, не включая фар. Машины можно было заметить только по красным огонькам на броне или, когда танк Семенова спускался ниже, по очертаниям на фоне горизонта. Однако им не суждено было сражаться вместе. Когда въехали в лес, два из них приняли другие проводники, а старшина повел экипаж Василия по холмистой дороге к прямой лесной просеке и, дважды предостерегая: "Тише, тише, помаленьку", завел танк в готовый окоп. На бруствере танкисты увидели силуэты солдат с лопатами, оборудовавших для них огневую позицию.

- Выключай мотор.

Стало тихо. Старшина снял шлемофон, вылез из башни на броню и вполголоса произнес:

- Успели. А тут - как дома у мамы. Гвардейцы-автоматчики прикроют вас с флангов. Можете быть спокойны: ни один гренадер с фаустпатроном не подберется. На той стороне просеки, где гнилушки светятся, стоит наше орудие. Сзади, за вершиной холма, два миномета. А перед вами, кроме фрицев, уже никого больше нет...

Слушая проводника, Янек вспомнил слова командира бригады: "Где мы - там граница родины". Только сейчас он понял смысл этих слов: свободная Польша простирается до того пня на просеке, где стоит советское орудие, до окопа их танка. Впереди - узкая полоска ничейной земли, а дальше на запад - гитлеровцы. Если фашистов отбросят хотя бы на сто метров - освобожденная территория родины увеличится; если же отступят - она станет меньше. Вот она, эта ответственность, которую несут они, четверо друзей-танкистов. Янек подумал тут же, что, может, все-таки не четверо, а пятеро: ведь Шарик тоже член экипажа. Янек улыбнулся и погладил своего друга по голове.

Дальше