# Огни на равнине

Сёхэй Оока

В экзистенциальной драме, разворачивающейся на Филиппинах в конце Второй мировой войны, классик японской литературы XX века Сехэй Оока (1909–1988) с поразительной честностью и отвагой подходит к тому рубежу человеческого бытия, за которым простирается пустыня отверженности и одиночества. В России роман «Огни на равнине», удостоенный премии Емиури, издается впервые.

## Глава 1. Смертный приговор

Командир взвода подскочил ко мне и полоснул рукой по лицу.

– Болван, идиот несчастный! – заорал он, брызгая слюной. – Они что, отправили тебя обратно, да?! И ты, баран, послушался, да?! Ты обязан был объяснить им, что тебе просто некуда возвращаться! Тогда они вынуждены были бы позаботиться о тебе. Ты же сам прекрасно понимаешь: у нас не место таким доходягам, как ты!

Сержант выплевывал мне в лицо злобные слова. Я смотрел на его лоснящиеся губы и никак не мог взять в толк, что это он так разбушевался? Можно подумать, не мне, а ему вынесли смертный приговор…

Хотя удивляться тут было нечему. В армейской среде всегда так: малейшее повышение голоса автоматически влечет за собой бурный взрыв эмоций. Я уже давно подметил: с тех пор как наши фронтовые сводки сделались совсем уж неутешительными, офицеры стали чаще терять самообладание, военную выправку и выплескивали на нас, простых солдат, свою нервозность, которую уже невозможно было спрятать под маской высокомерной отстраненности.

Основным занятием нашего взвода стала добыча провианта (на самом деле отсутствие провизии превратилось в настоящее бедствие для всех частей японской армии, разбросанных на территории Филиппин). Немудрено, что в своей гневной тираде командир затронул столь животрепещущую тему.

– Послушай, рядовой Тамура, – продолжал он, – наши люди рыщут в окрестностях, пытаясь раздобыть что-нибудь пожрать. Понимаешь?! Для нас это вопрос жизни и смерти! Мы не можем цацкаться с дистрофиками и инвалидами. – Его голос гремел все громче и громче. – Знаешь что?! Возвращайся-ка ты назад в этот проклятый госпиталь! А не впустят они тебя – просто садись у входной двери и жди! Вройся в землю, укоренись и жди! Рано или поздно им придется позаботиться о тебе. А если нет… что ж, на этот случай у тебя есть ручная граната – умри достойно! По крайней мере, ты исполнишь свой долг перед родиной.

Я прекрасно знал: сколько ни «укореняйся», сколько ни сиди перед закрытыми дверями госпиталя, попасть внутрь без должного запаса еды не удастся. Армейские врачи и весь медперсонал зависели от сухих пайков пациентов. Перед госпиталем росла толпа несчастных солдат, истерзанных страданиями и тщетными поисками куска хлеба. В воздухе витал дух уныния и обреченности. Как и меня, этих людей буквально вышвырнули из взводов и бросили на произвол судьбы.

В конце ноября мы высадились на западном побережье острова Лейте, и вскоре у меня открылось легочное кровотечение. Еще когда мы стояли на Лусоне, я все время со страхом ждал обострения болезни. Высадка и марш-бросок в глубь острова Лейте отняли у меня последние силы, и вот я опять начал кашлять кровью. Мне тут же выдали паек на пять дней и отправили в госпиталь, расположенный в горах.

Госпиталь был забит больными и ранеными. Они лежали на грубо сколоченных деревянных кроватях, реквизированных у местного населения. С головы до ног покрытые кровью и грязью, пациенты являли собой жуткое зрелище, но никому, казалось, не было до этого никакого дела.

Мое появление вызвало у главного врача приступ негодования. Он не мог понять, зачем я приперся в госпиталь с каким-то там пустячным кровотечением. Однако, сообразив, что я прибыл не с пустыми руками, а со своим армейским пайком, эскулап немного остыл и распорядился выделить мне место. Я провел в палате три дня, после чего меня объявили абсолютно здоровым и пригодным к службе. Мне ничего не оставалось, как только сложить вещички и отправиться в часть.

Диагноз пришелся командиру моего взвода явно не по душе. Раз я отдал врачам госпиталя свой армейский паек на пять дней, полагал он, то должен был провести на больничной койке именно такой срок. И я получил приказ вернуться в лазарет.

Когда я вновь предстал перед главврачом, тот рассвирепел и дал волю своему гневу. Из его воплей я понял лишь одно: моего пайка не могло хватить на целых пять дней. Выпустив пар, он добавил, что в любом случае продукты давным-давно закончились.

Наступил новый день, и я опять вернулся в свою роту. Я уже догадался, что меня здесь вовсе не ждут и не собираются ставить на довольствие, но мне захотелось узнать, неужели начальство действительно готово бросить своего рядового на произвол судьбы.

– Есть! – выпалил я, не сводя глаз с влажных губ своего командира. – Я все прекрасно понял. Мне необходимо вернуться в госпиталь. Если меня не примут, мне следует убить себя.

Я держался вызывающе дерзко. В обычной ситуации мои слова мгновенно вывели бы сержанта из себя. Как, какой-то жалкий рядовой смеет иметь личное мнение и нагло заявлять: «Я все прекрасно понял»?! По уставу мне следовало лишь повторить вслух полученный приказ.

Но командир сделал вид, что не заметил вопиющего нарушения правил.

– Правильно. И знаешь что, рядовой Тамура? Постарайся не унывать! Выше голову! Не забывай: ты служишь своему отечеству. Я верю, что ты не опозоришь честь мундира и до самого конца останешься солдатом императора!

– Слушаюсь!

В углу комнаты, у окна, спиной ко мне сидел интендант и торопливо заполнял бумаги на ящике, служившем ему столом. Я и не подозревал, что он прислушивается к разговору. Но когда я громким голосом отчеканил приказ сержанта, интендант встал и повернулся лицом ко мне. Он прищурился, его глаза превратились в узкие щелочки.

– Так-так, Тамура. Жаль, конечно… Гм, можно подумать, что мы просто пытаемся избавиться от вас… А что бы вы сделали на месте командира взвода?! Понимать ведь надо! Держитесь до последнего! И даже не помышляйте о самоубийстве, пока не назреет такая необходимость, – назидательно изрек интендант и добавил с видом благодетеля: – Пожалуй, я выдам вам немного еды.

Он отправился в другой угол комнаты, где темнела груда корнеплодов. Это был местный мелкий картофель – камоте, который по вкусу напоминал наш батат.

Я вежливо поблагодарил интенданта и убрал скудное подаяние в ранец. Меня трясло, руки дрожали. Шесть крошечных бурых комочков! И всё! Вот чего я стоил! Вот какова была мера ответственности моей родины за меня, живого человека! А ведь я готов был отдать за Японию жизнь…

В числе 6 заключалась убийственная математическая точность.

Я козырнул, лихо развернулся и шагнул к двери. Я уже вышел в коридор, когда сержант крикнул мне на прощание:

– Полагаю, тебе не стоит беспокоить господина капитана!

Похоже, я тешил себя несбыточными иллюзиями! Думал, что стоит мне только поговорить с командиром роты, как он непременно что-нибудь для меня сделает. Видимо, я все еще надеялся на то, что меня оставят в подразделении…

Кабинет капитана находился в конце коридора. Вместо двери в проеме висела плетеная соломенная занавеска. От нее веяло безмятежным спокойствием.

Прощальная фраза командира взвода развеяла мои последние надежды. Судя по всему, моя участь была решена еще несколько дней назад, когда меня в первый раз отправили в госпиталь. Хоть я и вернулся в часть, изменить что-либо уже было невозможно. Командиру взвода не оставалось ничего иного, как огласить приговор.

Я стал медленно спускаться по полусгнившей дощатой лестнице. Потоки солнечного света струились сквозь широкие щели и растекались по земле причудливыми кляксами.

Перед канцелярией рядами росли тропические кусты, усеянные увядшими плодами. Дальше темнела небольшая рощица. Несколько солдат рыли там окопы. Лопат у них не было – они ковыряли землю палками и мисками, реквизированными у местных жителей.

Наша рота стала сводной, ее ряды постоянно пополнялись за счет солдат, отставших от своих частей. Измотанные, истощенные, мы, как загнанные звери, затаились в маленькой деревушке. В последнее время американцы, вконец обленившись, перестали нас бомбить, но рытье окопов и траншей каким-то непостижимым образом умиротворяло, давало ощущение безопасности. Кроме того, никаких других дел у нас все равно не было.

В тени деревьев лица солдат казались темными, лишенными всякого выражения. Один из них мельком взглянул на меня и тут же отвернулся, продолжив ковырять землю.

Почти все здесь были новобранцами. Из Японии они попали на Филиппины одновременно со мной. Утомительное плавание на транспортном судне, общие тяготы и лишения сплотили нас, согрели теплом братской близости и единения.

На Филиппинах нас всех приписали к различным подразделениям. Мы влились в ряды старослужащих бойцов и мгновенно погрузились в свое обычное состояние бездушной отчужденности. Жизнь каждого солдата теперь была сконцентрирована лишь на мелких индивидуальных интересах… Да, все началось с высадки на остров Лейте. Чувство локтя, дружеской сплоченности, возникшее между солдатами, испарилось довольно быстро. Каждого медленно, но верно засасывала трясина эгоизма.

Вскоре я занемог и превратился в настоящую обузу для своих сослуживцев. И сразу же заметил, что отношение окружающих ко мне день ото дня становится все более прохладным и безразличным. Мы постоянно, ежечасно балансировали между жизнью и смертью, и примитивный инстинкт самосохранения переродился в темную зловещую силу, которая, как неизлечимая болезнь, завладела всем нашим существом, проникла в кровь и плоть, отравила мозг, деформируя личность, испепеляя в нас все, кроме примитивного себялюбия.

Сознавая все это, я особо не торопился поделиться с товарищами по оружию, теперь уже бывшими, своими бедами. Скорее всего, они уже знали о моих злоключениях. Кроме того, с моей стороны было бы даже нечестно бередить им души жалобами и стенаниями. Зачем оживлять в солдате человеколюбие и сострадание, похороненные где-то глубоко-глубоко внутри?

На обочине под большим деревом собрались бойцы передового дозора. Из этого элитного подразделения уцелело всего несколько человек.

Мы высадились на западном побережье острова Лейте в составе смешанной бригады одного из армейских корпусов. Значительные воинские подразделения спешно перебрасывались в район порта Таклобан на выручку частям, оказавшимся в отчаянном положении.

Едва мы оказались на берегу, как тут же подверглись массированной атаке американской авиации. Половина наших людей погибла на месте. Тяжелая боевая техника и транспортные суда, разметанные бомбами противника, канули в морскую пучину. Остаткам наших соединений было приказано продвигаться на восток и в полном соответствии с первоначальным планом преодолеть центральный горный массив острова Лейте по единственному узкому перевалу. Нашей конечной целью значился аэродром Бурауэн.

Добравшись до подножия горного хребта, мы обнаружили там малочисленные остатки передового корпуса, вышедшего на заданные позиции намного раньше нас. Как оказалось, шквальный огонь американцев стер наши войсковые соединения с лица земли.

Исходя из ситуации начальство приказало нам перейти горы немного южнее, где не было ни перевала, ни разведанных троп.

Как только мы стали карабкаться вверх по уступам, раздались залпы и с трех сторон на нас посыпались снаряды. В мгновение ока мы скатились с горы и рассредоточились по местности. Немного позже несколько рот сгруппировались в долине и разбили лагерь. Офицер связи был отправлен на базу Ормок за дальнейшими инструкциями. Когда он вернулся, по лагерю поползли странные слухи. Говорили, что из штаба получен приказ штурмовать перевал и осуществить переход через горы любой ценой. Капитан, содрогаясь от гнева и отвращения, разорвал приказ в клочья…

Таким образом, наша поредевшая рота – по количеству бойцов она равнялась взводу – теперь стояла в маленькой деревушке, приютившейся в тихой сонной долине.

Запасы продовольствия, отпущенные нам на базе Ормок, быстро закончились. После этого мы обшарили опустевшие деревенские лачуги и сараи и изничтожили подчистую найденные там кукурузу, зерно и корнеплоды. Отныне вся наша жизнь была сосредоточена на одном: как дикари, мы рыскали по окрестным полям и рощам в поисках картофеля, бананов и другой снеди. В целях повышения эффективности разведывательных и заготовительных экспедиций наша рота разделилась на три группы, которые по очереди отправлялись за добычей. Когда один отряд возвращался в лагерь с запасом провианта для всей роты, за пищей отправлялся следующий.

Во время походов наши добытчики не раз натыкались на солдат из других частей. Эти встречи сопровождались яростными спорами и даже стычками: соперники боролись за территорию и трофеи. Неудивительно, что вскоре поисковым группам уже приходилось забираться все дальше и дальше от лагеря, чтобы найти что-нибудь съестное. Порой поход за провиантом занимал несколько недель.

Из-за обострения болезни мне нельзя было таскать тяжести, и я не мог участвовать в заготовительных экспедициях. Именно это и обусловило приговор, неотвратимый, как сама судьба: я получил приказ убить себя.

Сквозь рощицу я поплелся к дозорным. Вместо приветствия они молча уставились на меня. Я обязан был доложить офицеру о своем прибытии, но одно это уже вселяло в меня ужас. Вялое любопытство окружающих, проявление пренебрежительной жалости были мне ненавистны. Я чувствовал: все ждали, когда же я наконец произнесу роковые слова: «Меня вышвырнули вон».

Казалось, время застыло. Едва волоча ноги, я подошел к большому дереву, у которого собрались солдаты, встал перед лейтенантом навытяжку и отрапортовал по-уставному. Он внимательно слушал меня, плотно сжав губы. Его бледное лицо ничего не выражало. Я замолк, повисла пауза. Внезапно я заметил, что мой доклад оказал на офицера странное воздействие. Мне показалось, что краткий отчет о моих злоключениях напомнил ему о неопределенности его собственной судьбы. И это неожиданно возбудило в нем внутреннее беспокойство, ноющую тревогу.

– Даже не знаю, кому больше повезло, – пробормотал он глухим голосом, – вам или нам. Думаю, скоро мы получим приказ готовиться к решительному наступлению. Что ж, хоть в эту передрягу вы не попадете!

– Боюсь, в госпиталь вас не впустят, – заявил один из солдат.

– Если они меня не впустят, придется набраться терпения, «укорениться» во дворе и ждать своего часа, – улыбнулся я, повторив слова командира моего взвода.

Мне не терпелось поскорее завершить эту тягостную сцену и попрощаться со всеми. Отвесив последний поклон, я поднял голову и невольно поймал взгляд одного из солдат. На его лице застыла странная гримаса, глаза потухли. Немного подумав, я решил, что судорога, исказившая мои черты, была так же заразительна, как зевота.

Я покинул свою роту.

## Глава 2. На лесной тропе

Посреди деревни росла огромная акация. Ее мозолистые корни разбегались во все стороны, пересекали пыльную дорогу, а под развесистыми ветвями всегда стояла прохладная тень.

Жители ушли из деревни. Двери и окна лачуг были наглухо заколочены. Кругом стояла мертвая тишина.

Из селения выбегала дорога, усыпанная блестящим коричневым гравием вулканического происхождения, и терялась среди зеленых полей, залитых солнцем.

Меня захлестнула волна отчаяния. Но одновременно я почувствовал, как в глубине моего кровоточащего сердца, истерзанного недоверием и тоской, пробудилась робкая, трепетная радость.

Свободен, наконец-то свободен! Я осознавал, что свобода эта досталась мне странной ценой: просто всем было наплевать на меня, никого больше не заботило, куда я пойду и чем стану заниматься. Я вырвался на волю и, перестав быть солдатом, мог провести последние дни своей жизни по собственному усмотрению.

Я уже знал, куда пойду: назад в лазарет. Я не тешил себя пустыми надеждами, прекрасно понимая, что меня не примут на лечение, – у меня появилась болезненная потребность еще раз увидеть тех несчастных, которые «укоренились» перед госпиталем. Я не преследовал никакой определенной цели. Мне просто хотелось взглянуть на людей, которым, как и мне, некуда было податься.

Я вышел из деревни. Вокруг, насколько видно глазу, простирались возделанные поля. К северу от селения, примерно в километре, начинался лес. Справа гладкое полотно рисовых полей стелилось до подножия горного кряжа, усеянного вулканическими буграми. Величественная гряда темных утесов, полчища скал, бесконечная вереница вершин и пиков формировали горный хребет острова Лейте.

Темневший передо мной лес упирался в плавно ниспадавший к самой опушке отрог. Его мягкие волнистые очертания вырисовывались в призрачном небе дивным видением, рождая в мыслях образ лежащей женщины, кокетливо обнажившей пленительно гладкую спину.

Складки отрога спускались все ниже и ниже, образуя своеобразный гамак. По впадине, ослепительно сверкая брызгами, стремительно бежала узкая речушка, метров шести в ширину, не больше. На другом берегу из-под воды вырастал пологий склон очередного отрога, который каменными волнами бежал вслед за искрящимся потоком. А где-то далеко-далеко за горами размеренно дышал океан.

Госпиталь находился от меня примерно в семи километрах. Мне предстояло пройти лес и перебраться через холмы.

На безоблачном небе ярко светило полуденное солнце. Но чистая лазурь таила в себе бурю. Невысоко над землей вражеский самолет выписывал круги на одном и том же месте. Он жужжал, как большое насекомое. Время от времени однообразный гул прерывался нестройным лаем зениток, скрытых в горах.

В открытом поле некуда спрятаться, я был виден летчику как на ладони и вполне мог стать отличной мишенью. Но я попал в такой переплет, что подобная ерунда меня больше не волновала.

Пот лил с меня в три ручья, поэтому пришлось обмотать голову платком и уже сверху нахлобучить фуражку. Закинув винтовку за спину, я бодрым шагом устремился к цели. У меня поднялась температура, но в последнее время меня часто лихорадило, это стало обычным явлением. Похоже, я был обречен, и мне хотелось прожить последние часы и минуты, дыша полной грудью. Стоило ли обращать внимание на такие досадные мелочи, как повышенная температура?! Если болезнь не поддается лечению, то ее начинают игнорировать.

Я неутомимо шагал вперед, лишь изредка останавливаясь, чтобы сплюнуть подступавшую к горлу мокроту. Я думал о смертоносных туберкулезных микробактериях, поразивших мой организм в Японии, после того как я страшно обгорел на тропическом солнце. И мысли эти доставляли мне мучительное наслаждение.

Я дошел до лесной опушки и в раздумье остановился у развилки. Прямо узкой лентой тянулась тропинка, скользившая по холмам в соседнюю долину, где располагался госпиталь. Налево ответвлялась дорожка, которая змеилась у подножия пологого отрога, исчезала в бурной речке, появлялась на другом берегу и в конце концов тоже выводила к госпиталю. По холмам я мог бы добраться до нужного места намного быстрее, но за последние двадцать четыре часа мне довелось проделать этот путь трижды. Томимый жаждой разнообразия, я под влиянием минуты избрал иной маршрут и отправился окольной дорогой.

В лесу стоял полумрак. Стежку осеняли огромные деревья, напоминавшие дубы. У корней исполинов буйно разрослись кустарники и диковинные ползучие растения. Они простирали друг к другу ветки, сплетали побеги-щупальца. Землю устилал плотный ковер из мха и прелых листьев – здесь, в тропиках, они опадают независимо от времени года. Тропинка, как резиновая, мягко пружинила у меня под ногами. Шорох сухой листвы походил на чьи-то вздохи. Неожиданно я вспомнил, как скитался по родным просторам Мусасино. Понуро опустив голову, я поплелся дальше.

Внезапно меня пронзила странная мысль. Я вдруг осознал, что в первый раз в жизни бреду по этой тропе и никогда более моя нога не ступит на нее. Я остановился как вкопанный и медленно огляделся по сторонам. Все замерло, воцарилась мертвая тишина. Вокруг высились огромные темные деревья с необъятными прямыми стволами, широко раскинутыми толстыми ветвями и разлапистыми листьями. Исполины и правда напоминали дубы, те, что в изобилии растут в Японии. Я не знал, как они называются. Летели годы, десятилетие сменялось десятилетием, а деревья все тянулись и тянулись к солнцу. Я появился под их кронами на миг и скоро вовсе исчезну с лица земли, а после моей смерти исполины как стояли, так и будут стоять еще не одну сотню лет…

Вообще-то ничего странного в моих размышлениях, на первый взгляд, не было. Я действительно впервые пробирался по таинственному лесу в глуши Филиппин – это была простая констатация факта. Уверенность в том, что едва ли мне когда-нибудь доведется сюда вернуться, тоже не содержала в себе ничего удивительного. Меня мучило другое. Мне никак не удавалось постичь глубинную суть противоречия: я прекрасно осознавал, что иду по лесной тропе в первый раз в жизни, и почему-то именно это осознание давало мне уверенность в том, что в будущем я никогда уже не окажусь в этом месте.

С тех пор как покинул Японию, я неоднократно попадал во власть абсурдных мыслей и эмоций. Однажды в июне, когда наше транспортное судно бороздило воды Тихого океана, я стоял на палубе и всматривался в морскую даль. В какой-то миг я, как это часто бывает в наших снах, увидел себя со стороны. Я превратился в героя хорошо поставленной сцены.

Куда ни погляди, везде сверкал безбрежный темно-синий океан, линия горизонта вырисовывалась идеальной дугой, под которой водная поверхность будто вздувалась изнутри. Мы же, находясь в центре, словно проваливались в своеобразную впадину. Неподалеку над водой повисло облако с ровным нижним краем, оно напоминало рисовый колобок из тех, что подают у нас в синтоистских святилищах. Корабль скользил по волнам, а облако, как привязанное, дрейфовало рядом с нами. Не меняя формы, оно медленно вращалось, словно раскрытый веер. Волны равномерно бились в борта судна, монотонно гудели дизельные двигатели – ничто не тревожило мысли и чувства.

Однако внезапно я всем своим существом ощутил дыхание чего-то странного, таинственного, неведомого. Меня захлестнуло лихорадочное возбуждение, сопряженное с мучительно сладкой болью. Быть может, именно в то мгновение во мне возникло неосознанное предчувствие грядущего поражения и близкой смерти. В другое время я бы спокойно стоял на палубе, любуясь необычным облаком и бескрайними просторами, и представлял, как через несколько недель стану красноречиво описывать свои впечатления друзьям, которым не удалось увидеть волны Тихого океана. Откуда же взялось это стеснение в груди, эта ноющая боль? Уж не моя ли прозорливость породила болезненное смятение? Интуитивно я уже знал, что мне не суждено вернуться домой.

Кроме того, разве не предвидение гибели настолько обострило мое восприятие, что я смог уловить тайное предначертание и понять, что никогда больше не бродить мне по тропинкам загадочного филиппинского леса?

На родине, оказавшись в какой-нибудь глухомани, в непроходимых дебрях, мы никогда не испытываем изматывающего давления Странного и Неведомого, потому что в глубине души твердо верим: для нас всегда будет существовать возможность вернуться в данную точку пространства. А наше восприятие жизни? Не зиждется ли оно на изначально неверном представлении о том, что мы всегда, если захотим, сможем повторить то, что делаем в настоящий момент?

Я не испытывал ни малейшей грусти при мысли о своей неотвратимо приближавшейся смерти. Быть может, именно это предвидение усилило во мне способность наслаждаться природой, природой тропических Филиппин. Это произошло совсем недавно. Во мне словно что-то раскрылось, и я стал жадно вбирать в себя любое новое впечатление. Шагая по изумрудной лужайке перед манильским дворцом, я чувствовал, как из недр земли поднимается какая-то вибрирующая сила и вливается в меня через подошвы. Меня ослепляли огненно-красные соцветия бугенвилии, омытой внезапно налетевшим дождем. Алое, золотое, пунцовое небо на восходе и закате, лиловые вулканы, светло-розовые коралловые рифы в белой кипени волн, темно-зеленые леса на океанском побережье – все это наполняло мое сердце несказанной радостью, близкой к экстазу. О, я был благодарен судьбе! Перед смертью она даровала мне возможность увидеть и постичь красоту, безмерность и безграничность жизни. Ведь до сих пор мое существование было не таким ярким, насыщенным, как мне бы того хотелось. Незадолго до своей кончины я обрел наконец-то радость и блаженство, ниспосланное мне судьбой. Да, судьбой! Или… Я бы сказал – Богом, если бы намеренно не избегал этого слова.

Мои мысли и чувства долго находились в смятении. Мне казалось, что зыбкое равновесие между мной, моей внутренней сущностью, и внешним миром нарушено. И вот все стало бесповоротно меняться. Процесс трансформации начался в те дни, когда меня отправили за океан воевать и убивать, а я внезапно осознал, что мне совершенно не хочется делать ни то ни другое.

Я был околдован, порабощен красотой Филиппинских островов. Экзальтированная восторженность свидетельствовала о моих явных психических отклонениях. Жизнь хорошего пехотинца чрезвычайно проста и прямолинейна, она сводится к самому необходимому. Этим определяется и отношение солдата к природе. При таком подходе небольшая ложбинка, впадина в земле превращается в убежище, куда можно залечь во время артобстрела, а роскошные зеленые луга и поля – в открытое пространство, опасную местность, которую надо пересекать короткими перебежками. Пехоту вечно перебрасывают с места на место в зависимости от стратегических планов и целей. Солдат теряет связь с природой, леса, холмы и реки становятся для него чем-то лишенным истинного значения. Ощущение нелепости всего происходящего ложится в основу существования солдата, становится источником его самоотверженности и героической беспечности. Но если страх, малодушие или склонность к самоанализу и рефлексии пробьют брешь в защитном панцире, то на поверхность поднимется нечто еще более бессмысленное для человека, полного жизни, – предчувствие смерти.

## Глава 3. Огни на равнине

Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я медленно побрел вперед по тропе. Узкой полоской она тянулась параллельно пологому горному склону, нырявшему в лесную чащобу. По правую руку в просветах между деревьями я видел изумрудные холмы, позолоченные солнцем. Местами пуща редела, и подлесок, словно волшебная зеленая мантия, ниспадал к каменистой тропе. На вершине холма темнела вереница низкорослых деревьев. Они стояли рядком, точно шеренга солдат.

Я вышел из леса. Передо мной лежала долина. Песок, голыш, гравий и редкие пучки травы – высохшее русло; по всей поверхности разбросаны островки тростника, отливающего серебром в лучах жаркого солнца. Вдали, по самому краю долины, стальной проволокой вилась речка. А за ней высился холм, огромный, как гора Ёко в родном краю Тама. Темно-зеленый покров холма становился у берега светлее: здесь широкой полосой разрослись травы. Склон плавно спускался к долине, но потом неожиданно обрывался скалистым утесом, который, казалось, вонзился в пересохшее русло когда-то полноводной реки.

Черный столб дыма поднимался на фоне отвесной скалы.

Без сомнения, кто-то развел костер. По местной традиции в это время года костры горели по всей стране – после сбора урожая зерновых крестьяне предавали огню солому и плевел. С тех пор как наши войска заняли Филиппины, мы почти постоянно видели дрожащие огни далеких костров. Лишь эти огненные сполохи свидетельствовали о том, что местное население не покинуло родные места. Филиппинцы были повсюду, они окружали нас со всех сторон, стараясь никогда не попадаться нам на глаза.

Одной из задач японских дозорных было обнаружение подобных костров. По форме и цвету клубов дыма солдаты определяли, действительно ли горят солома и ботва, или же это партизаны таким примитивным способом подают условные знаки своим товарищам по оружию.

Пелена дыма, поднимавшегося над рекой, была густой и плотной. Мои сомнения отпали: горел настоящий костер. Кроме того, он пылал на открытой площадке, а зловещие сигнальные огни почти всегда вспыхивали в труднодоступных местах. Однако мысль подойти поближе повергла меня в ужас. Пусть костер был самым обыкновенным, но ведь это означало, что рядом с ним должен кто-то сидеть или стоять, и этот кто-то – наверняка филиппинец… а для нас все филиппинцы – враги.

В первый раз я пожалел, что отправился именно этим неизведанным маршрутом. Но передо мной расстилался скорбный путь, в конце которого ждала неминуемая смерть, и в такой ситуации возвращаться было нелепо.

Я осмотрел местность, скользнул взглядом по тропинке – она пересекала обширную долину и исчезала среди деревьев. Я видел контуры леса далеко впереди. Направо вставала стеной еще одна дремучая пуща, ни одна стежка не вилась у ее опушки. Из осторожности я решил не спускаться в долину, а двигаться в обход через чащобу. Мне KR3R лось, я сумею выбраться на нужную мне тропу в конце долины.

Я медленно продирался вперед, расчищая себе штыком проход в густых зарослях тропических растений. Лианы цеплялись за одежду, ветвистые кусты преграждали мне путь. В тяжелых армейских башмаках нелегко было маршировать по лесу, ноги то и дело скользили и разъезжались на прелой листве, устилавшей тропу. Чтобы не сбиться с пути, я старался не выпускать из виду кромку леса. Свет, отраженный от песчаной поверхности долины, ярким потоком лился на дубраву, окрашивал кусты папоротника в изумрудный цвет.

Неожиданно я набрел на еле заметную стежку, убегавшую в глубь леса, зашагал по ней, вскоре вышел на открытую поляну и увидел небольшую хижину на коротких сваях. В двух шагах от нее стоял филиппинец. Он смотрел на меня широко открытыми глазами. Я остановился, навел на него винтовку и быстро огляделся по сторонам.

– Добрый день, господин, – заискивающе пролепетал филиппинец, застыв в раболепной позе.

Это был болезненный на вид парень лет тридцати. Из-под коротких вылинявших синих штанов торчали тощие грязные ноги. Интересно, что он делает здесь, в глуши, где ни единой живой души нет?

– Здравствуйте, – машинально ответил я на языке висайя[1] и еще раз огляделся.

Вокруг царили тишина и спокойствие. В воздухе витал неприятный резкий запах. Дверь хижины была широко распахнута, внутри никого не было.

– Добро пожаловать, господин, – сказал филиппинец, нервозно хихикая и не спуская глаз с моей винтовки.

– У вас есть кукуруза? – неожиданно вырвалось у меня.

Лицо парня на мгновение омрачилось.

– Да, да, пожалуйста, – поспешно ответил он и шмыгнул за хижину.

Я последовал за ним.

На заднем дворике пылал костер, над огнем висел большой котел, в котором булькало густое желтое месиво. Рядом на земле лежала кучка желтого горного картофеля. Похоже, точно такие же клубни варились в котле. От них шел отвратительный запах. Из котелка поменьше выглядывали початки кукурузы. Парень достал несколько штук, положил в грязную глиняную миску, посыпал крупной черной солью и протянул мне угощение. А я вдруг осознал, что совершенно не хочу есть.

– Это ваш дом? – спросил я.

– Нет. Я живу вон там, за рекой. – Он махнул рукой в ту сторону, откуда я пришел.

Я не мог понять, зачем крестьянину понадобилось тащиться в такую даль лишь для того, чтобы приготовить еду. Вероятно, только здесь еще можно было разыскать горный картофель.

– А для чего вы делаете этот отвар? – поинтересовался я, указывая на котел.

Крестьянин произнес несколько фраз на своем языке, но я ничего не понял.

Я уселся на землю. Передо мной стояла миска с кукурузой. Парень по-прежнему не спускал с меня глаз, на его лице застыла вымученная улыбка.

– Вы разве не будете есть, господин? – спросил он.

Я покачал головой и смахнул початки в ранец. Я был противен сам себе: отнял еду у человека, хотя не испытывал голода.

Напряжение спало, я почувствовал себя немного спокойнее. Крестьянин казался вполне безобидным. Если честно, у нас, японских солдат, никогда не было ни возможности, ни стремления ближе познакомиться с обитателями завоеванного государства.

Филиппинец неподвижно сидел на корточках, глядя на меня в упор и улыбаясь. Наблюдая за этим человеком, я мог предположить, что им движет одно-единственное желание: угодить тирану-победителю.

И тут парню, видимо, пришла в голову прекрасная мысль, он спросил:

– А может, вы хотите отведать картофеля?

– Того, что лежит рядом с котлом?

– Нет-нет, у меня есть намного лучше. Вы только подождите немного, господин. Я сейчас же принесу вам вкусный картофель.

Он вскочил и торопливо зашагал между деревьями. Я рассеянно проводил его взглядом. Филиппинец, не оборачиваясь, побежал по тропинке и вскоре исчез за поворотом.

Я заглянул в хижину. Дощатый пол зиял трещинами и был покрыт грязью. Бамбуковые подпорки накренились. На стене из неоструганных досок сидела ящерица. И я подумал: вот в таких неприглядных ветхих лачугах влачат жалкое существование большинство филиппинских крестьян, в постоянной нужде, без малейшей надежды вырваться из тисков убийственной нищеты. Раздумья навели меня на странную мысль: если я примкну к этим простым людям, то, быть может, мне удастся выжить…

Время шло, а крестьянин все не возвращался. Припомнив, как резво он вскочил и мгновенно скрылся в лесу, я ощутил беспокойство. Быстро прошел по тропинке до первого поворота, за которым исчез филиппинец, и внимательно огляделся. Вокруг меня в полнейшей тишине возвышались огромные лесные исполины. «Да ведь негодник надул меня, он сумел улизнуть!» – догадался я и дико разозлился.

Через лес я рванул к опушке и, естественно, засек беглеца: он сломя голову мчался по долине к реке. На берегу парень на секунду остановился и обернулся. Заметив меня, высоко поднял руку и погрозил кулаком. Нас разделяло слишком большое расстояние, подстрелить я его уже не мог. Мерзавец припустил дальше и вскоре исчез в зарослях серебристой осоки.

Я горько усмехнулся. Ведь в Маниле мне доводилось сталкиваться с филиппинцами. В их взглядах я читал бессильную ярость и ненависть. Конечно же давно пора было понять, что искать их расположения или дружбы – пустая затея.

Я вернулся к лачуге, опрокинул на землю котелок с желтым месивом и отправился своей дорогой. Оставаться в этом месте было опасно.

Я проанализировал ситуацию и пришел к выводу: раз филиппинец перебрался на другой берег реки, следовательно, именно там прятались его товарищи. Зная это, я безбоязненно спустился в долину. Поспешно преодолев полосу песка и гравия, увидел тропинку, ведущую в лес. Я решил не дожидаться, когда вернется филиппинец с толпой своих единомышленников, и укрыться в лесу.

Меня со всех сторон окружали невысокие деревья с тонкими стволами. По обе стороны тропинки высились муравейники, их обитатели деловито сновали туда-сюда нескончаемым потоком.

Я продвигался вперед с большой осторожностью. Непредвиденная встреча с филиппинцем напомнила мне о том, что нельзя терять бдительность. Я не мог себе позволить и дальше витать в облаках, предаваться размышлениям и заниматься медитацией.

Постепенно лес начал редеть. Оглянувшись, я заметил, что из-за реки все еще валит дым. Я отчетливо видел, как от земли ввысь вдоль скалы поднимались два черных столба. А на вершине холма, который напоминал своими очертаниями фигуру человека, припавшего к земле перед прыжком, тоже курился дымок.

Дым от костров, разложенных у подножия скалы, устремлялся двумя густыми мощными потоками прямо в небо. Дымок на вершине холма тоненькой струйкой тянулся вверх, но его тут же подхватывал стремительный ветер, мотал из стороны в сторону, превращая в растрепанную метлу. Серые клочья улетали в небесную высь и, трепеща в воздушных потоках, медленно таяли.

Стало быть, дым от костров… Разный дым. Это было очень странно и подозрительно. Мне случалось ходить в дозор и стоять в карауле – я не сомневался, что на вершине холма жгли траву. Дым был сигнальным.

Тропинка дугой огибала гору, застывшую естественной преградой между лагерем и госпиталем. С южной стороны рельефный контур возвышенности будоражил воображение – он походил на изгибы женской спины, с новой же точки обзора гора предстала передо мной удивительно унылой, лишенной всякого очарования. По склону сверху донизу протянулись узкие вздыбленные складки, напоминавшие широко расставленные ноги. В провале горного склона причудливо громоздилась зеленовато-коричневая порода, формируя гигантское каменное кресло.

Я сообразил, что мне необходимо обогнуть гребнистый скат, чтобы попасть в долину. И ускорил шаг.

Тропинка привела меня в очередные лесные заросли и распалась на две стежки. Одна бежала параллельно речному руслу, другая вилась вдоль центрального горного кряжа. Я отправился по второй и вскоре вышел на обширную равнину, покрытую сочной зеленой травой. И здесь я вновь увидел степной огонь.

Слева от меня, в сторону моря, тянулась и таяла вдали темная масса леса. Прямо передо мной расстилалась равнина, вздымалась и резко опадала, как исполинская дюна, утыкаясь примерно в пятистах метрах от меня в полчище голых ощетинившихся скал. Они, словно плотный экран, полностью заслоняли панораму.

Я замер на месте, разглядывая пелену дыма. Нет, думал я, не из-за меня в долине и на равнине горят огни. Вряд ли вся эта возня затеяна, чтобы поймать и убить одного-единственного японского солдата. Должно быть, я по чистой случайности выбрал опасный маршрут и пересек местность, где филиппинцы жгут сигнальные костры.

У меня отвратительно засосало под ложечкой. Но не мрачные картины гибели от рук партизан порождали во мне тревогу и беспокойство. Меня словно затягивало в таинственный водоворот, в котором странным образом перемешивались, расслаивались мои чувства, эмоции и ощущения. С тех пор как я покинул Японию, подобное состояние уже не раз овладевало мной. Я, например, прекрасно осознавал, что костры в долине были напрямую связаны с рыскавшими повсюду партизанами. Но ужас мне внушали не столбы дыма, а последовательность произошедших недавно событий и количество костров!

Видимо, не что иное, как ощущение оторванности от всего человечества, порождало столь дикие, противоречащие здравому смыслу видения и образы.

Пытаясь стряхнуть с себя болезненное наваждение, я занялся изучением местности и проверкой курса.

По ширине лежавшей передо мной равнины я догадался, что она является частью той долины, в которую я и стремился попасть. Я напряг зрение: вдали, справа, вырисовывался силуэт скал, у подножия лепились несколько зданий. Госпиталь!

Не мешкая, я отправился в путь. По крайней мере, избавлюсь от одиночества, обрету собеседников, с которыми можно будет перекинуться парой слов…

Тропинка пересекала полосу горящей травы. Я свернул направо и по плечи погрузился в заросли тростника.

Шаг за шагом я приближался к зданиям госпиталя, но взгляд мой был прикован к очагам воспламенения.

Солнце быстро садилось. Поднялся сильный ветер. Дым пеленой стелился по траве, время от времени поднимался клубами над землей и улетал в сторону леса, спускавшегося к морю.

Кругом не было ни души. Где скрывались люди, раздувшие огонь? Ответа я не находил…

## Глава 4. Отверженные

Я приближался к госпиталю, шел мимо обработанных участков земли. Крестьяне успели скосить здесь траву и собрать кукурузу. Жнивье чередовалось с пустыми полосами – они тянулись к подножию холмистой гряды, которая разворачивалась каймой у меня перед глазами. Я еще раз взглянул на гору, которая так взволновала меня днем, когда я покинул лагерь. Ее мягкие очертания вновь показались мне чувственными, пленительными. Однако, когда я подобрался ближе, таинственное очарование исчезло. Чудесная зеленая мантия оказалась грубой дерюгой, сплетенной из кустарников и вьющихся растений; безобразными заплатками выделялись пятна отвратительной красной глины.

Госпиталь располагался в трех деревянных домах, прежде в них жили местные крестьяне. Одно здание использовалось как служебное помещение, в двух других были обустроены больничные палаты. Два армейских врача и семь санитаров «выхаживали» пять десятков пациентов. Госпиталь был оснащен крайне бедно, буквально во всем ощущался острый дефицит. Бинты и повязки никогда не менялись, лекарства не выдавались. Первоначально госпиталь находился на побережье, но позже в ходе военных действий был перемещен в глубь острова вместе с больными и ранеными, которые могли передвигаться самостоятельно. Таких оказалось тридцать с лишним человек. Они составили костяк малочисленной группы пациентов. Чужаки допускались в палаты лишь с достаточным запасом провизии в ранце. Врачи думали только об одном: как бы поскорее избавиться от больных и прикарманить их скудные харчи. Продукты приходилось экономить. Если у пациента начиналась диарея, пусть даже в самой легкой форме, его тут же сажали на голодный паек. В таких случаях несчастный, невзирая на свои болезни или раны, предпочитал покинуть стены госпиталя, а не умирать долго и мучительно от голода на грязной койке. Таким солдатам выдавался сухой паек на один день, чтобы у них хватило сил разыскать свое воинское подразделение.

Многие отверженные были настолько слабы, что не могли ходить: проковыляв по дороге полсотни метров, в изнеможении валились на обочину. Еще несколько дней они цеплялись за жизнь, переползали с места на место. Позже их видели лежащими где-нибудь под деревом или на краю леса. Потом они исчезали.

Пациенты, которые не могли или не хотели двигаться, «укоренялись» на лесной опушке примерно в двадцати метрах от госпиталя.

Я совершенно выбился из сил, пробираясь по кукурузному полю к кромке леса, где коротали свои дни «укоренившиеся» солдаты. Наконец я уселся в тени и отпил немного воды из походной фляжки. Меня захлестнула волна отчаяния и душевного оцепенения. Скорее всего, безысходная тоска была вызвана физическим истощением или эмоциональной отрешенностью. Я задыхался от одиночества, гнетущая пустота равнины, через которую мне пришлось идти, лишь усилила это чувство.

С моим сознанием происходило что-то странное. Время и реальность расслоились. Мне чудилось, что прошли века с тех пор, как я заприметил вдали знакомые очертания больничных зданий. В какой-то миг я уже решил, что никогда не доберусь туда. Но три домика, окруженные зарослями зеленого тростника, вырисовывались в чистом воздухе четко-четко. Казалось, они находились так близко, что можно было вытянуть руку и прикоснуться к ним.

Дикая бескрайняя равнина внушала мне благоговейный страх и трепет. Таинственной силой она кружила вокруг меня, жарко и хищно дышала в лицо, давила со всех сторон и долго не выпускала из своих цепких объятий. Мучительно долго брел я по ней. Часто меня нагонял ветер, нежно гладил по затылку и с тихим стоном шептал что-то в ухо, а потом вновь уносился прочь. Тревожно шелестел тростник. Его высокие стебли кланялись в унисон, сгибались к земле, словно придавленные огромной ногой невидимого великана, и наконец замирали, неподвижные, безучастные…

Позади меня раздался голос:

– Как, вы снова здесь?!

Обернувшись, я увидел солдата по фамилии Ясуда. Я познакомился с ним утром, когда уходил из госпиталя. Это был человек среднего возраста. Удивление вызывало его странное лицо, лишенное всякого выражения. У Ясуды была тропическая язва: одна нога отекла, раздулась и стала походить на дубину, на голени темнела страшная рана величиной с печенье, в центре которой просматривалась кость, белая, как зерна вареного риса.

Ясуда взял на вооружение местный метод лечения подобных заболеваний. Он приложил к ране лист какого-то пахучего растения, сверху добавил маленький кусочек жести и обмотал все это хлопчатобумажным лоскутком.

– Так точно. Меня не приняли в роту. Отослали обратно в госпиталь.

– Знаете, зря вы вернулись. Ничего хорошего из этого не получится, – заявил Ясуда.

Я хотел сказать ему, что пришел сюда вовсе не для того, чтобы попасть в палату. Просто-напросто я надеялся влиться в ряды незаконных поселенцев, облюбовавших окрестности госпиталя и «укоренившихся» на обочинах дороги и у кромки леса. Но слова застряли у меня в горле, потому что внезапно я осознал: то, что сначала вызывало во мне лишь интерес и любопытство, превратилось по мере моего продвижения по полям и лесам в насущную потребность. Я не мог объяснить Ясуде, как страстно я мечтал вновь оказаться среди живых людей.

– А мне больше некуда было пойти, – уклончиво ответил я. Посмотрел по сторонам и пересчитал своих товарищей по несчастью. Их было семеро. Утром здесь, на опушке, сидели шесть солдат, но один куда-то исчез, вместо него появились двое новеньких. Теперь к этой группе прибился и я.

Лишь один из нас не мог даже вставать – молоденький, совсем еще зеленый солдат. У него была последняя стадия малярии. Несчастный чем-то вывел из себя одного из санитаров, и несколько дней назад его безжалостно вышвырнули на улицу. Список недугов других солдат не отличался особым разнообразием: диарея, бери-бери, тропическая язва, пулевые ранения. Многие страдали одновременно несколькими заболеваниями.

Как и я, эти солдаты, жалкие останки разгромленной армии, оказались негодными к военной службе. Всеми отверженные, никому не нужные, они превратились в отбракованный материал, непригодный для дальнейшего использования. Если военное руководство сняло их с довольствия и велело катиться на все четыре стороны, то медикам и подавно незачем было церемониться с ними.

Все пошло прахом… И только лазарет устоял – в сознании солдат. Бойцам полевой госпиталь всегда представлялся чем-то особенным. В те далекие дни, когда они, крепкие и здоровые воины, бесстрашно отправлялись на боевые задания, госпиталь виделся им надежным убежищем, последним пристанищем. Лучезарный символ защищенности и милосердия по-прежнему манил к себе солдат. Именно поэтому они не уходили от госпиталя, хотя прекрасно понимали, что успеют сто раз умереть в диких мучениях, а двери заветной обители так и останутся для них закрытыми.

Я часто наблюдал за ними, пока находился здесь на законных правах. Без сомнения, именно тогда в душе моей появилось предчувствие, что вскоре и я присоединюсь к этим людям. Из окна палаты группа солдат казалась мне большим пятном на лесной опушке. Они лежали на истоптанной траве как попало. Время от времени один из них медленно вставал с земли и бродил по округе, как сомнамбула. Эти существа походили больше на животных, чем на людей, – на домашних животных, которых выгнали из хлева. Лишенные привычного крова, они испуганно топтались на одном месте, беспомощные и потерянные.

И вот я стал одним из них. К своему удивлению, я обнаружил, что люди эти умудрились сохранить поразительное самообладание и выдержку. Я всматривался в их лица и понимал, что они не позволяли себе распускаться. Каждый пытался сохранить себя как личность. У человека по-прежнему возникали какие-то свои, личные потребности, желания и стремления, и он находил в себе силы подняться с колен и бороться до последнего.

Я смотрел на этих людей другими глазами. Они жили, дышали, двигались. Раньше мне казалось, что они бесцельно, бездумно копошились в пыли, но теперь каждое их движение наполнялось для меня новым смыслом.

Не успел я обжить лесную опушку, как дремавший неподалеку солдат встал и подошел ко мне.

– Ты принес с собой что-нибудь пожрать? – поинтересовался он, глядя на меня в упор.

Парень был истощен до крайности, кожа да кости. Стоял покачиваясь, его тело сотрясала дрожь. И я сразу понял, что он страдает диареей.

– Шесть картофелин, – признался я.

Удовлетворенный моим ответом, солдат кивнул и поплелся обратно на свое место. По всей видимости, ему было крайне важно знать, сколько у кого еды. Ха-ха! Шесть картошек! Да ты богач, настоящий миллионер, а? – проговорил молодой солдат, лежавший рядом со мной, – новобранец из последнего пополнения. У него была прострелена лодыжка, рана кишела личинками. – Жаль, что я был не в твоем подразделении, – продолжал он. – Когда нас вышвыривали из роты, каждому дали по две картошки. Сейчас у меня осталась только одна.

Он запустил руку в карман и выставил на всеобщее обозрение маленькую корявую картофелину. Мгновенно воцарилась зловещая тишина. Стало понятно: демонстрация скудного провианта являлась в данном сообществе верхом бестактности и вопиющим нарушением норм местного этикета. Юноша догадался, что совершил промах.

– Не волнуйтесь, ублюдки несчастные, – угрюмо буркнул он. – Я не стану просить у вас помощи! Сам справлюсь. Сегодня вечером схожу на разведку, может, удастся что-нибудь стащить. – Он посмотрел в сторону госпиталя.

– О, что же нас всех ждет впереди? – Фраза прозвучала, как реплика героя мелодрамы. Можно было подумать, что мы слушаем радиопьесу.

Вопрос задал молодой тщедушный солдатик. Он был из той же роты, что и Ясуда. Его лицо, опухшее от недоедания и бери-бери, расплывалось огромной бесформенной маской над узкой впалой грудью.

– Как что? – ухмыльнулся Картофляй, как я окрестил для себя солдата с одной картошкой. – Понятное дело: помрем все! Вот что случится! И не только с нами, а со всеми, кто торчит на этом проклятом острове! Так что можно ни о чем не беспокоиться.

– А как насчет парашютного десанта? Говорят, наши вот-вот прилетят, – неуверенно произнес другой отверженный.

– Ха! С тех пор как мы здесь ошиваемся, ты хоть раз видел наш самолет в воздухе? Днем они не смеют высовываться. Появляются лишь ночью, под покровом темноты, словно стая мерзких летучих мышей! А в последнее время их вообще не было! Если у нас здесь и высадится какой-нибудь десант – то только американский. Я, правда, думаю, они не станут возиться с парашютами. Вот увидите, это будут танко-десантные корабли EST… Да, прямо вон там! – И Картофляй махнул рукой на запад, в сторону берега.

– Мне кажется, это не так просто сделать, – включился в разговор еще один член нашей компании. – Кстати, мы по-прежнему удерживаем свои позиции на западе.

– Не знаю, не знаю, – протянул Картофляй. – Слышите свист и грохот? Это америкашки поливают огнем Ормок. Не успеем оглянуться, а они уже тут как тут.

В отдалении слышались раскаты орудийного грома. В воздухе со свистом, шипением и стоном проносилось нечто грозное, невидимое, с силой ударялось в небесный свод к северу от нас. Необычный звук мало походил на знакомый отрывистый лай минометов. Зловещий рокот летел над равниной, разбивался о горы у нас за спиной и раскатывался дальше по долинам. Мы чувствовали, как дрожит земля.

– Орудия двадцать пятого калибра, – буркнул кто-то.

В полном молчании мы напряженно вслушивались в гул артиллерии.

– В конце концов, какая разница? – ехидным тоном произнес Картофляй. – Может, ничего страшного и не произойдет, если придут американцы. Нас, между прочим, выкинули из подразделений, так почему мы должны теперь вести себя как кучка героев, а? Ну, возьмут нас в плен… на этом все и кончится!

– Так ведь они же нас убьют, – тихо проговорил солдат, сидевший в сторонке на корточках.

– Убьют?! Нас?! А зачем им убивать нас, а? Кстати, американцы считают, что получить статус военнопленного – весьма почетно. По их мнению, если человек попал в плен, значит, он оказывал противнику стойкое сопротивление и до самого конца дрался как лев. Пленные у них на высоком счету. Они завалят нас тушенкой с кукурузой. Ешь не хочу!

– Заткнись! – сдавленным голосом сказал больной малярией и, пошатываясь, встал с земли. Его щеки пылали, глаза налились кровью. – Как ты можешь такое говорить?! Да какой ты после этого японец?

Картофляй с отсутствующим видом уставился в пустоту. На его губах блуждала кривая усмешка.

Больного малярией охватило дикое волнение. Мне даже показалось, он хотел еще что-то сказать. Солдатик прочистил горло, но внезапно рухнул на землю.

## Глава 5. Лиловые тени

Столице медленно садилось, сея над горизонтом пурпурно-малиновый свет и четко обрисовывая контуры горного кряжа. Земля тонула в густеющем сумраке. Между длинными стебельками травы скользили лиловые тени. Воздух сочился пряным ароматом тропической ночи.

За рекой волнистой грядой темнели холмы. Над ними вереницей медленно ползли, словно гусеницы, облака. Они тоже сияли ярко-алым цветом.

Огни на пустоши погасли. От них не осталось и следа, лишь от земли поднимались струйки дыма. Ветер стих.

Мы лежали примерно в двадцати метрах от госпиталя и видели все, что происходило внутри зданий. Судя по всеобщей суете, там наступило время ужина. Санитары деловито сновали туда и обратно с солдатскими котелками. Врач, мужчина лет сорока, мало похожий на кадрового офицера, вышел во двор и устремил глаза в небо. Тяжело вздохнув, он искоса посмотрел на нас и поспешил внутрь здания.

Из домиков доносился шум, оживленный говор, но здесь, на краю леса, стояла гробовая тишина.

– Ну, пора нам тоже закусить, – пробормотал Ясуда. Он встал и подошел к Малярику. – Послушай, парень, если у тебя еще есть картофель, я могу его для тебя сварить вместе со своим.

Солдатик, больной малярией, слегка приоткрыл глаза, покачал головой и повернулся на бок. Либо он не хотел есть, либо у него кончились запасы, подумал я.

Ясуда, опираясь на толстую кривую палку, заковылял в глубь леса. Всем своим видом он будто хотел сказать: «А остальные могут пойти и сами сварить себе еду».

Картофляй, солдат с одной картошкой, проводил Ясуду взглядом. В его глазах полыхала ненависть.

– Грязная вонючая свинья! – с угрозой в голосе произнес он. – Готовит, понимаешь ли, картошку только для себя… в таких диких условиях! Ладно-ладно… Он, конечно, знает, как о себе позаботиться. Где-то в лесу у него тайник с табаком. Только что он таскался в госпиталь и обменивал свой табак на картошку. Мерзавец! Он, если захочет, может в любую минуту вернуться в свою часть. Но ему это даром не нужно. Он торчит здесь и проворачивает свои гнусные делишки!

– Какая муха тебя укусила, а? – задал вопрос солдат, служивший с Ясудой в одной роте. – Ты что, завидуешь, что ли?

– Как бы не так! – рявкнул Картофляй. – Меня от вас тошнит! Отвратительно, когда вы все дружно встаете на защиту этого старого негодяя. Он вам что, ломтик картошки подкидывает время от времени? Всегда-то вы на его стороне!

В ответ никто не проронил ни звука. Солдаты, опустив головы, принялись что-то жевать. Вся их еда обычно состояла из нескольких кусочков сырого картофеля. Но иногда они доставали из карманов комочки бумаги, служившей некогда оберткой для рисовых колобков, бережно разворачивали, выбирали из складок белые зернышки и отправляли их в рот. В больничный рацион ежедневно входил один колобок риса, его выдавали больным каждый вечер, на закате. По каким-то странным причинам вечерняя трапеза нашего лесного братства начиналась в полном соответствии с больничным расписанием.

Я открыл свой ранец и извлек оттуда немного кукурузы, позаимствованной мною у филиппинца. Потом зачерпнул еще одну пригоршню желто-оранжевых зерен и протянул их Картофляю.

– О, спасибо, большое спасибо! Не волнуйтесь, я завтра же с вами рассчитаюсь. – Он собрал зерна в кучку и стал их по одному закидывать в рот.

Молодой солдат, который несколько минут назад выяснял отношения с Картофляем, тихо уселся рядом с нами. Его глаза жадно блестели.

– Проваливай! – крикнул Картофляй, грубо отпихивая незваного гостя.

А тот все не уходил, медлил, посматривая на меня с тайной надеждой. Но моя спонтанная альтруистическая щедрость внезапно испарилась. Солдатик, тяжело вздохнув, в конце концов медленно поднялся на ноги и поплелся прочь.

Я долго всматривался в изможденное лицо парня и понял, как тяжело ему далось кажущееся спокойствие. По-видимому, у бедняги не осталось ни крошки еды. Я вдруг понял, что облагодетельствовал не того человека. Но исправить ситуацию уже было невозможно. В любом случае, успокаивал я сам себя, если бы я случайно не разжился кукурузой, никому вообще ничего не досталось бы.

Картофляй вытер губы.

– Благодарю, – сказал он мне. – Никогда не забуду вашей доброты, до самой смерти буду помнить.

– Боюсь, нам недолго ждать осталось, и вам, и мне, и всем остальным, – горько усмехнулся я.

– Точно, – поддакнул он. – Ну вот, подкрепился, пора делать запасы на будущее. Как только стемнеет, я проберусь в госпиталь и сопру там, что плохо лежит.

– Я бы на вашем месте не стал этого делать, – тихо произнес я. Мне хотелось напомнить ему, что, обчистив госпиталь, он лишит еды пациентов. Но собственные доводы внезапно показались мне совершенно неубедительными.

Тут я заметил, что Малярик поднялся с земли и прислонился к дереву. Его трясло в лихорадке. Не замечая нас, он с тоской всматривался в голубевшую даль. Я проследил за его взглядом, но ничего интересного не обнаружил.

– Что с тобой? – удивился Картофляй. – Любуешься природой или что-то случилось?

Малярик обернулся, пытаясь определить, кто с ним разговаривает, но не смог сфокусировать взгляд ни на ком из нас. На его штанах проступило и расплылось большое темное пятно. На почве малярии у больного развилось недержание мочи.

Вместе с каким-то солдатом мы подошли к Малярику и обхватили его руками. Ладонями я чувствовал жар, исходивший от его тела.

– Проклятье! – пробормотал мой напарник. – Мы даже не можем поменять ему штаны.

– С этим нельзя ничего поделать, – равнодушно бросил другой солдат. – Эй ты, захочешь помочиться – дай знать. Мы поможем тебе.

Осторожно уложив больного на траву, мы с напарником вернулись на свои места.

– Бесполезно, – мрачно произнес кто-то. – Он все равно долго не протянет.

Наступила короткая пауза.

– Послушайте! – неестественно громким голосом воскликнул один из солдат. – Вы понимаете, что все мы – жалкая кучка дезертиров? – Он единственный в нашей компании до сих пор еще не прошел процедуру изгнания из родной части.

Никто не проронил ни звука.

Я встал и побрел к ручью, который серебрился в сотне метров от меня у подножия горы. Я решил набрать воды во фляжку, пока окончательно не стемнело. Догадавшись о моих намерениях, несколько солдат окликнули меня и попросили заодно наполнить и их фляжки. В результате у меня в руках оказалась целая связка сосудов.

Я плелся по тропе и размышлял. Выходило, что даже обреченные люди пытаются как-то облегчить свое существование и перекладывают часть личных проблем и забот на чужие плечи, эксплуатируют посторонних людей, таких же бедолаг, как они.

Шагая обратно по окутанному ночным мраком лесу, я увидел среди деревьев Ясуду. Он что-то варил в котелке над костром. Вспышки огня освещали его лицо, и я заметил, что оно все изрезано, словно шрамами, бесчисленными морщинами.

## Глава 6. Ночь

Солнце село. Над горизонтом розовато-золотистым обручем висел закат, а над ним в темнеющем небе дрожал тонкий серебряный месяц. Вскоре малиновая дуга и блестящий серпик, словно связанные одной нитью, одновременно скользнули за горы.

Внезапно в призрачной ночной дымке зажглись сотни фонариков – это проснулись и запорхали в воздухе маленькие светлячки. Они резвились над речными протоками, взмывали ракетами над землей, вычерчивали на черном бархате ночи искрящиеся зигзаги и обводили контуры деревьев. Потом опускались на ветви и листья лесных исполинов, и те вспыхивали, точно рождественские елки.

Малярик чуть слышно стонал. Стоны вырывались у него вместе с дыханием, будто напоминание о том, что и мы должны делать вдохи и выдохи.

– Эй, отец! Вы уже спите? – раздался в темноте чей-то голос.

Мне показалось, что вопрос задал тот молодой солдатик, которому я не дал кукурузы. Сначала я решил, что он обращается ко мне, и даже поднял голову.

Однако отозвался Ясуда:

– Чего тебе?

– Как вы думаете, отец, что с нами будет?

– О боги! Перестань приставать ко мне! – отрезал Ясуда. – С тех пор как мы ушли из лагеря, ты постоянно спрашиваешь меня об этом. Сколько можно тебе говорить: поживем – увидим.

– Вам-то хорошо. Вы знаете, как с этим справиться. А вот я…

– А ты тоже напрягись и что-нибудь придумай, чтобы легче выжить было.

– Но как? У меня нет таких запасов табака, как у вас. И что мне делать с моей болезнью? У меня ведь все-таки бери-бери.

– У тебя больше шансов выжить, чем у меня. Ты бы в поля сходил, поискал там что-нибудь съедобное. Чем тебе не решение? Неужели ты думаешь, я стал бы унижаться, ползать на брюхе перед этими санитарами, если бы не мои язвы? Нет, я бы ни за что тут не остался. Ушел бы отсюда и, как дикий зверь, рыскал по полям, по лесам в поисках добычи.

– Вам очень больно? Язвы эти… они очень болят?

– Боль просто адская!

– Простите, отец. Знаете, я буду держаться рядом с вами.

– Обо мне не беспокойся. Но если ты думаешь, что можно покрутиться около меня и за это получить пару картофелин, то ничего у тебя не выйдет. Вот ведь наглость какая! Пошел бы да сам себе чего-нибудь раздобыл.

– Мне будет грустно и одиноко…

– Не валяй дурака! Кстати, сколько тебе лет?

– Двадцать один. Меня призвали в прошлом году. По состоянию здоровья присвоили вторую категорию.

– Тебе двадцать один год? Гм, значит, ты уже совершеннолетний. Вот и веди себя как взрослый человек! Когда дела принимают такой оборот, каждый мужчина стоит сам за себя. Нет смысла беспокоиться о других, нужно заботиться о себе. Скажу тебе еще кое-что: человек может целый месяц прожить на траве, корешках и листьях. Иногда даже два месяца. А потом…

– Вот-вот, а что потом?

– Ну а потом мало ли что… Не будь таким трусом. Зачем заглядывать вперед?

– Вы, отец, воспринимаете все не так, как я. Вы старше меня, вы сильный волевой человек. А я что? Я дошел до точки… Мне ничего уже не нужно… Хочу умереть!

– Ладно, хочешь помереть – пожалуйста! Чего же ты ждешь? – поинтересовался Ясуда, немного помолчав.

– Послушайте, отец, хотите, я открою вам одну страшную тайну?

– Зачем? Мне-то какое дело?

– Нет, серьезно, я вам такое сейчас расскажу… Я об этом никому никогда… Моя мать… ну в общем, она была просто служанкой в доме моего папаши. Женат он, естественно, был на другой женщине.

– И это все? Но ведь в этом нет ничего необычного.

– Да?! А я вот ни от кого не слышал такого признания… Ну, что мать у него простая служанка и все остальное…

– Обычно люди не трезвонят об этом направо и налево, как ты. Но подобных историй полно. И в книгах, и в фильмах часто такие случаи происходят.

– Ага, точно, один раз я сам видел. Киношка называлась «Мать, которую я когда-то знал». Ну, сидел я, смотрел, а потом не выдержал и ушел… с середины…

– А почему ты решил рассказать мне свою душещипательную историю именно сейчас, глубокой ночью?

– Ну, так просто. Мне захотелось поделиться с кем-то своей болью… Когда я появился на свет, мою мать с позором вышвырнули из дома. Меня, правда, оставили и долгие годы скрывали правду. Ну, вырос я, стал совершенно диким, неуправляемым. Часто влипал в разные истории, и тогда старуха, то есть папашина законная жена, взяла да и выложила мне все начистоту. Ясуда усмехнулся:

– Дикий, говоришь, неуправляемый? Что же это ты такое натворил?

– Да ничего особенного. Ну, любил вертеться с друзьями около чайных домиков… в кино ходить… Иногда в пачинко[2] играл.

– А чем твой отец занимается?

– Он кузнец. У него свой магазинчик в квартале Сирокава в Токио… Когда старуха мне все рассказала, я жутко разозлился и убежал из дома. Нашел работу – стал официантом в одном заведении, а потом и с обязанностями повара стал неплохо справляться.

– Ну и какие же у тебя тогда проблемы? – удивился Ясуда. – Ты оперился, встал на ноги, теперь сам себе голова. На жизнь зарабатываешь… Какая разница, кто твои папа-мама?

– Понимаете, я хотел увидеть свою настоящую мать.

– А куда она тогда делась?

– Вернулась в родительский дом в Тибе и вышла замуж. Отец дал мне ее адрес, и я отправился к ней в Мацудо.

– А, понятно.

– Ее муж мастерил зонтики, а она хозяйничала за прилавком в магазине. К счастью, мужа не было, когда я там появился. Мать, завидев меня, устроила истерику. Завопила: «Ах ты жалкий ублюдок! Да как ты только посмел появиться в моем доме!» А еще заявила, что отец не имел права давать мне ее адрес. Она дико разъярилась, орала как бешеная… Вот такие дела.

– Гм, понятно, обычная история, – пробормотал Ясуда. – Все равно, я никак не пойму, зачем ты мне это рассказал.

– Видите ли, я тогда тоже взбесился. Хлопнул дверью и был таков. Ни слова ей не ответил. Просто смылся.

– Ха, похоже, тебе нравится спасаться бегством. Но ведь ничего страшного не произошло, верно?

– Я вернулся в Токио и стал часто ходить в кино. Так и попал на фильм «Мать, которую я когда-то знал». Сидел один в темноте и смотрел. Но до конца досмотреть не смог: нервы сдали. Пришлось уйти.

– Ты, наверное, плакал.

– Нет, я был слишком несчастен, чтобы лить слезы. Просто встал и вышел из зала.

Надолго воцарилась тишина. Наконец Ясуда нарушил молчание:

– Знаешь, и у меня есть одна история. Рассказать?

– Да, да, пожалуйста! Ваша матушка тоже была служанкой?

– Нет, конечно нет! Гм, я сам отличился… Очень рано стал отцом.

– Да ну?

– Представь себе. Обрюхатил одну официантку, когда еще в школе учился. Мой старик все узнал и не позволил мне даже взглянуть на малыша, когда он родился. Вообще-то я повел себя как настоящий сопляк. Размазня! Позволил старшему брату уладить все неприятности. Он отдал ребенка чужим людям на воспитание – за деньги, разумеется, – а позже позаботился о том, чтобы мальчик получил нормальное образование. Братец держал все в тайне. Я понятия не имел, что стало с ребенком. Когда я закончил школу, мой старик подыскал мне работу в провинции. Я вынужден был покинуть Токио.

– А у вашего брата были дети?

– Тогда не было, своими он только недавно обзавелся. Долгие годы он присматривал за моим ребенком, и это продолжалось до самой смерти нашего отца. Все это время мальчишка жил на стороне. Когда мой старик дал дуба, брат привел пацана к нам в дом и объявил, что это мой ребенок. Но он заставил меня поклясться, что официально я никогда не признаю сына.

– А потом вы небось женились…

– Ага, точно. А сын-то мой, между прочим, был славным пареньком, шустрым, башковитым. Он был в тысячу раз лучше детишек моего брата.

– Сколько ему сейчас?

– Шестнадцать. Он добровольцем поступил в юношеское подразделение военно-воздушных сил.

– Правда?!

– В марте, как раз перед отправкой за океан, я съездил к нему в лагерь. Н-да, забавно… Мне даже в голову не пришло пожелать ему удачи или еще там чего-нибудь… А когда я уже уходил, пацан мне и говорит: «Берегите себя, отец».

– По-моему, вы плохой отец! – раскипятился вдруг солдатик. – Никудышный!

– Ну что ж… Теперь уже ничего нельзя изменить. В любом случае у него неплохо все складывается. Добровольцем пошел в армию. И насколько я знаю, сейчас летает где-то там, в небесах… Учитывая обстоятельства его рождения, я иногда думаю, уж лучше бы…

– Нет, молчите! Не надо! Я знаю, что вы собирались сказать. Лучше бы его убили, да? Вы не имеете права так говорить. Вы ужасный, жестокий человек! Когда-нибудь вы будете за это наказаны.

– Ты абсолютно прав! Наказание не за горами. Я сдохну как собака… прямо здесь, на этом грязном острове.

Послышались сдавленные рыдания.

– Пожалуйста, не плачь, – попросил Ясуда. – Я ведь ничего уже не могу сделать, правда?

– Знаю, но, когда я слышу о таких родителях, как вы, начинаю понимать, почему моя жизнь не заладилась. Папаша с мамашей, наверное, тоже думали, что было бы лучше, если б я умер.

– Одно не всегда следует из другого, – буркнул Ясуда. – И прошу тебя, перестань хныкать! Ты здесь не единственный, кого поджидает смерть.

– Вы ужасный, отвратительный человек!

– Если, по-твоему, я так ужасен, то чего ты тут сидишь? Катись отсюда! – решительно отрезал Ясуда. Чуть позже он тихо пробормотал: – Да, так оно, наверное, все и произойдет… На этом острове мы найдем свою смерть – я и мой сын.

В темноте раздался протяжный вздох. Я содрогнулся. Никогда не слышал, чтобы кто-то вздыхал с таким безудержным отчаянием, такой неизбывной тоской и скорбью. Откуда возник этот низкий звук, какое существо исторгло его из глубин своей истерзанной плоти, я не знал.

– Эй, парень, – снова подал голос Ясуда, – держись-ка ты рядом со мной. Я позабочусь о том, чтобы у тебя все было в порядке.

– Вы действительно этого хотите, отец? Но…

– Чего еще?

– Вы пугаете меня, честное слово!

– Послушай, парень, мы с тобой должны помочь друг другу. Но учти, тебе придется потрудиться. Завтра утром мы оба отправимся в госпиталь и выясним, нельзя ли там подработать. Ну, например, воды принести, котелки вымыть, нам ведь подойдет любая халтура. Им придется выдать каждому из нас по картошке, если мы будем пахать целый день. Понимаешь?

– Да, конечно… Но… разве я смогу сделать что-нибудь полезное с бери-бери?

– Ясное дело, сможешь, болван несчастный, – возмутился Ясуда. – Нет никакой разницы, какое задание ты будешь выполнять. Ты должен что-нибудь делать!

Они перешли на шепот. А я снова лег на траву и предался размышлениям. Внезапно я осознал всю нелепость и комичность сложившейся ситуации. Два солдата разгромленной армии превратились в героев мелодрамы: циничный соблазнитель официанток взял под свое крылышко трусливого, безвольного парня, внебрачного сына служанки. Трагическое всегда идет рядом со смешным и абсурдным. Интересно, думал я, что произойдет в ближайшие недели или месяцы с этой парой изгоев, которые мгновенно вжились в свои роли отца и сына? Ведь трудности будут только нарастать…

По странному стечению обстоятельств мне суждено было узнать развязку этой невероятной истории. Но случилось это намного позже…

Я попытался уснуть, только сон не шел. События минувшего дня будоражили сознание. Перед моим внутренним взором вспыхивали и медленно таяли образы: влажные лоснящиеся губы командира взвода, влепившего мне оплеуху, узкие щелочки глаз интенданта, испуганные лица моих соседей по лесной опушке. Видения эти скользили, словно кадры по экрану. Память подсовывала новые и новые эпизоды, но каких-то особенных чувств я не испытывал. Бесстрастное, отстраненное восприятие собственной жизни? Без всякого сомнения, это было идеальным состоянием души для человека, попавшего в такую дикую передрягу.

А потом появились другие картины: огни на равнине. Мой одурманенный усталостью мозг прокручивал сцену за сценой. Я видел знойное, словно прокопченное небо, серебряную ленту реки и за ней – мерцающие огни костров. Дым поднимался с одинаковыми интервалами, точно пар из трубы допотопного паровоза. От вершины холма белесая струйка тянулась вверх до определенной высоты, а потом вдруг ломалась несколько раз, рисуя в воздухе огромный крючок. Загнутый конец дымной полоски дрожал, как стрелка компаса.

Страха я не чувствовал. Я знал, что вижу эти образы в полудреме. Вскоре я уснул.

Глубокой ночью меня разбудили странные звуки. Шум раздавался в одном из зданий госпиталя. Спросонок мне почудилось, будто кто-то мокрой тряпкой хлещет по стене. Не сразу я сообразил, что же там происходит на самом деле. Это пощечины и подзатыльники сыпались на чью-то голову. Внезапно двери служебного помещения распахнулись настежь, и на улицу полился мерцающий свет свечей. Спотыкаясь, из дому вышел человек. На его лбу горела красная ссадина.

Так-так, видимо, Картофляй пытался стащить еду, но был пойман за руку. Наказание последовало незамедлительно.

«Наверное, нас всех завтра отсюда шуганут», – подумал я и снова заснул.

## Глава 7. Гром орудий

На рассвете меня разбудили раскаты орудийного грома. Воздух сотрясался от взрывов. На западе, у реки, в небо поднимались тучи черного дыма. Раскаленный грозовой смерч приблизился к нашему лесу, окутал окрестности мрачным заревом, замазал небосвод чернильной копотью, оставив лишь одну тонкую светло-голубую полосу.

Над холмами, по которым я вчера пробирался в госпиталь, выписывал небольшие круги самолет-разведчик. Он парил, как огромная хищная птица, выслеживающая жертву. Судя по всему, цель для бомбовых ударов была определена.

В одно мгновение мы все оказались на ногах. Врачи и санитары высыпали во двор и, задрав головы, уставились на холмы.

В воздухе с воем и свистом пронесся снаряд, через несколько секунд над равниной нависло облако дыма. Где-то там накануне горела пустошь, я видел пламя костров…

В госпитале поднялась суматоха, раздались крики, врачи и санитары бросились в служебное помещение. Через секунду они с полной выкладкой, с винтовками наперевес выскочили во двор и помчались прямо на нас.

Над холмами вновь загремели раскаты грома. Начался обстрел госпиталя. Снаряды рвались все ближе и ближе к нашей опушке. Медработники на рысях пронеслись мимо нас и устремились в долину. Они, видимо, решили, что им удастся вырваться из-под артобстрела. Кое-кто из наших последовал их примеру. Солдат Картофляй, на лбу которого все еще рдела ссадина, воспользовался всеобщим хаосом и по-воровски юркнул в помещение кухни. Даже вой и разрывы снарядов не могли его остановить: он твердо решил раздобыть себе немного еды.

Из госпиталя стали выходить пациенты. Как потерянные, они долго бродили по двору, а потом разошлись в разных направлениях.

Малярик лежал ничком на траве и не шевелился. Я положил руку ему на плечо, но тут же отдернул: солдат был мертв.

В полном одиночестве я отправился в лес к ручейку, в котором ночью набирал воду. Передо мной зубчатой стеной теснились горы. Чтобы выбраться из зоны обстрела, я решил подняться в предгорье.

По извилистой тропке я вскарабкался вверх по склону метров на шестьдесят и очутился на площадке скалистого уступа. Внизу расстилалась долина. Я остановился и обозрел окрестности.

Страх заставил больных и раненых покинуть госпиталь, но они быстро растратили последние силы и теперь лежали без движения на земле. Их тела походили на бобы, разбросанные на поле.

Рев орудий не умолкал, однако снаряды пока не долетали до госпиталя. Я попытался определить, откуда противник ведет огонь. Снаряды неслись с хриплым, надсадным воем, который не походил на обычный артиллерийский гул. Похоже, американцы обстреливали остров со своих военных кораблей. Они явно готовили плацдарм для высадки десанта. А от моря нас отделяла небольшая пустошь шириной всего лишь в пять километров.

Вскоре задымилось одно из зданий. Черно-белые волокна дыма извиваясь выползали из-под карниза и сплетались в один толстый плотный жгут над крышей. Языки пламени лизали стены, вырывались из окон. Неужели, покидая госпиталь, санитары, в строгом соответствии с инструкциями, подожгли его? Но вполне возможно, это грабитель Картофляй обронил – совершенно случайно – горящую спичку или перевернул масляную лампу.

Я увидел большую группу наших солдат. Сначала они бессмысленно метались по пустоши, потом быстрым шагом двинулись в укрытие, к холму, горбатившемуся на равнине. С его голой вершины поднимался дымок. Свежий утренний ветерок трепал и мотал тонкую струйку, но она упорно рвалась в небо, становилась толще и гуще. Сигнальный дым!

Гром орудий умолк. Госпиталь полыхал, пламя пожирало стены, вырывалось из-под крыш.

Внезапно окрестности озарились ослепительной вспышкой, раздался шипящий рев, похожий на шум водопада. Столб дыма взметнулся ввысь и на уровне моих глаз вдруг развернулся призрачным веером.

Чувство долга подсказывало мне, что я должен вернуться в долину и помочь своим товарищам, попавшим под обстрел. Но в тот миг я был абсолютно не готов к свершению героических поступков. Как ни странно, единственное, чего мне действительно хотелось, так это смеяться! Я смотрел на солдат, которые как букашки копошились на пустоши, пытаясь укрыться от невидимого врага. Я затрясся от дикого, безумного хохота: собственно говоря, какое мне дело до этого сброда?! Все это меня больше не касалось.

Продолжая смеяться, я повернулся спиной к жалким людишкам и пустился в путь по извилистой тропе.

Обливаясь потом, я карабкался по горной круче с одной-единственной целью: спасти свою шкуру. Если бы не всепоглощающий инстинкт самосохранения, я бы мог, наверное, сыграть более достойную роль и явить миру чудеса мужества и доблести.

Центральный горный хребет Лейте четко вырисовывался на фоне ослепительной небесной лазури. Скалы, перевалы, ущелья и отроги приковывали к себе взгляды тысяч солдат, обреченных на смерть. Каждому из них горы виделись по-разному. Мне они казались горбами огромного верблюда.

Странные внутренние силы побуждали меня к действию, к движению. Я знал, что впереди меня ждет гибель. И все равно какое-то мрачное патологическое любопытство гнало меня вперед. Зачем? Чтобы я смог испытать всю глубину безмерного одиночества и отчаяния и умереть в чужом краю?

## Глава 8. Река

Дни и ночи я брел по холмам и взгорьям. Глухие орудийные залпы эхом перекатывались по горам и долам. Вдали над горизонтом появлялись американские самолеты и бомбили наземные цели.

По моим представлениям, я находился внутри гигантского треугольника, вершинами которого были стратегически важные пункты: Бурауэн, Альбуэра, Ормок. Я словно очутился в центре тропического вихревого циклона. Такое место называют «глаз бури» – здесь царят тишина, безветрие и спокойствие, в то время как вокруг бушует стихия.

Как-то раз я проснулся на рассвете от артиллерийского грохота, доносившегося с северо-запада. Посмотрел по сторонам. Над холмами взмывали, точно фейерверк, синие и красные сигнальные ракеты и вычерчивали на небе ослепительные пересекающиеся линии.

Той ночью я видел ожерелье огней города Ормока, в котором когда-то стояла моя часть. Скорее всего, американцы уже высадились на западном побережье Лейте, где базировались наши войска.

Запасы еды закончились, несколько дней у меня не было во рту ни крошки. Однако я не мог сказать, что испытывал голод. Ощущение скорой гибели заглушало во мне все остальные мысли и чувства. Мое тело оцепенело, одеревенело. Казалось, лишь затылок не потерял чувствительность и реагировал на внешние раздражители.

Я был абсолютно свободен. Я мог прожить последние дни так, как мне заблагорассудится, и даже умереть по собственному желанию, выдернув чеку из ручной гранаты.

Я перебирался с одного холма на другой. Слева от меня тянулась бесконечная цепь гор, они громоздились друг на друга, вырастали исполинскими буграми, конусами, ковригами. Я даровал себе отсрочку и упивался последними часами жизни.

Однажды днем по крутому, поросшему густой травой склону я спустился в глубокое ущелье, по дну которого змеилась высохшая ложбина, переплетенная корнями чахлых деревьев. Овраг упирался в обломок скалы с плоской верхушкой, а дальше искрилась вода. Я ощутил жажду и по каменным уступам спустился вниз. Из трещины в скале бежал ручеек, разливался прозрачным круглым озерком. Я лег, припал губами к воде и напился всласть.

Из озера вытекал другой ручей, впадал в следующее озеро, а затем серебряные струи вплетались в широкий и быстрый поток. Вдоль берега вилась тропка, и я отправился по ней.

Я шагал и шагал вперед, журчание воды становилось все громче. Тропинка перескочила через поток, и я перебрался на другой берег. Русло становилось шире, река вильнула в сторону от тропы и скользнула в темный лес.

Заросшая травой стежка бежала вдоль лесной опушки. Я зашагал по ней, прислушиваясь к нараставшему гулу. Где-то за деревьями шумел водопад.

Неожиданно поток вырвался из лесной гущи и вновь понесся наперегонки с тропинкой.

Передо мной непроходимой стеной зеленел бамбук. Золотые стрелы солнца летели между прямыми гладкими стеблями и вонзались в отвесную скалу. А дальше начиналась холмистая долина. Ручей превратился в широкую реку и, пробившись через бамбуковые заросли, понес свои воды прямо по ней. Солнце играло в хрустальных брызгах, облака плыли по синему шелку неба и исчезали за горной грядой. По берегам реки буйствовал бамбук. Ветерок ласкал зеленые листья. В сезон дождей к берегам прибило много поваленных деревьев, они теперь сохли на песчано-каменистых отмелях. Река местами вскипала волной, потом затихала в глубоких заводях и вновь бежала вдаль, бурля и разбрасывая брызги.

Вечерами я прятался в прибрежных зарослях и часто слышал фырканье оленей, спускавшихся к запрудам на водопой. А на рассвете дикие горлицы звонко ворковали на ветвях деревьев.

Однажды вечером тропинка взобралась на высокий косогор и вывела меня к роще, где лианы и ползучие кустарники сплелись в непроходимый лабиринт. Я устроился на ночлег. Подушкой мне служил маленький земляной холмик. Среди ночи я обнаружил, что он слабо мерцает в темноте. Я зачерпнул горсть земли – она тускло засветилась на моих ладонях, словно стайка светлячков. Это фосфоресцировал прах какого-то животного, нашедшего здесь свою смерть.

Утром я вновь отправился в путь по берегу реки и вышел к живописному месту, где под сенью развесистого дерева водяные струи вились вокруг блестящих валунов, кружились, сливались в пенистых водоворотах. Я, скинув башмаки, ступил в реку, посмотрел на свои ноги, торчавшие из воды, и ужаснулся: кожа – сухая и морщинистая, как на куриных лапах, голени и лодыжки худые до крайности. Прикосновение к ледяной воде вызвало в ногах острую боль. Я взглянул на руки – кожа да кости, плоть истончилась, сморщилась, пальцы сделались как будто в два раза короче. Смерть перестала быть голой абстракцией, она обрела физический облик. Я уже видел свой труп, распростертый на речном берегу: холодное, бездыханное тело с животом, развороченным взорвавшейся гранатой. Плоть подвергнется гниению, и очень скоро от меня не останется ничего, кроме горсточки праха…

Поскольку мое тело на две трети состоит из воды, очень скоро она потечет… да, да, потечет, и сольется с этим потоком, и понесется к океану…

Я окинул взглядом широкую реку. Она бежала мимо меня с непрерывным журчащим бормотанием. И таинственный шепот этот напомнил мне детские годы, полные волшебства и тайн.

Река текла по камням и валунам, извивалась под прибрежными камышами, а потом исчезала вдали. Она несла мимо меня свои светлые воды, и не было им конца.

Я вздохнул. Мое сознание померкнет, погаснет в момент смерти, но плоть растворится, сольется с рекой и останется частицей бескрайней вселенной. Так я обрету бессмертие, так продолжу свое земное существование. Откуда появилась эта твердая уверенность? Непрерывный бег реки, ее дыхание, журчание и шепот подсказали мне ответ.

## Глава 9. Л унный свет

День сменялся ночью, потом снова наступал рассвет. А я все брел и брел вперед в полном одиночестве. Я ушел из своей части на третий день после новолуния. Теперь же приближалось полнолуние. С наступлением темноты перламутровый диск появлялся из-за горной гряды. Потом молочно-белое светило скользило по темному небу и ныряло за другой кряж. Луна исчезала с небосклона, но призрачный жемчужный отсвет еще долго дрожал над долиной. Вечное, непрерывное, неизменное движение луны казалось насмешкой над мимолетностью человеческой жизни.

Однажды вечером я вышел на открытое пространство. Слева от меня линия холмов оборвалась, и я увидел обширную долину и блестящий поток, в который впадала моя река. На месте слияния двух рек образовался небольшой земляной мыс, заросший пальмами. Я остановился под ними и поднял голову. Среди густой зелени темнели связки кокосовых орехов, круглых, пушистых, словно детские головки. Плоды! Еда! Да еще в таком изобилии! Но горькая мысль отрезвила меня: я был слишком слаб, чтобы лазать по деревьям.

Пальмы тревожно шелестели на ветру. Я лег под ними на траву, закрыл глаза и прислушался. Только теперь я осознал, что умираю от голода. Выдернул из земли пук травы и принялся жевать светлые корешки. Мои губы, язык, глотка словно атрофировались. Я ничего не чувствовал. Лежал и слушал ночь.

Небо цвета индиго, четкие темные силуэты пальм, холодная круглая луна в вышине…

Млечный свет пронизывал вайи, серебрил длинные полоски листьев, и они блестели, как остро заточенные мечи.

Неужели конец мой уже близок и скоро наступит агония? – спрашивал я равнодушное небо. Умру ли я голодной смертью именно теперь, когда лежу под пальмами и пожираю взглядом роскошные плоды с восхитительной мякотью и кокосовым молоком? Сколько дней или часов я еще протяну, в позорном бессилии царапая скрюченными пальцами шершавые стволы?

Я понял, что должен немедленно покинуть это место, пока еще управляю своим телом и мыслями.

Все тонуло в призрачной дымке. Лунное сияние привело меня в смятение. Я чувствовал слабость, томление, тоску. Я изнывал от смутных желаний. Возможно, это просто инстинкт самосохранения заставил трепетать все мое существо, однако такие мучительные ощущения были мне знакомы – нечто подобное я испытывал и в прошлой, довоенной, жизни, в самые тихие, безмятежные дни. Ведь и прежде мне не раз случалось всматриваться в небо с такой же точно тревогой и жаждой в сердце. Я принялся рыться в памяти, пытаясь вспомнить один из таких случаев. Но у меня ничего не вышло.

Я посмотрел в темно-фиолетовую высь. И внезапно обнаружил, что с окружающими меня пальмами происходит странная метаморфоза. Их очертания расплывались, менялись… Вскоре вокруг меня уже стояли женщины, которых я когда-то знал и любил.

Молоденькое деревце с вайями, собранными в пучок, походило на танцовщицу. Я видел девушку, которая отвергла мою любовь, не уступила моим домогательствам.

Стройная пальма закуталась в сумрачную вуаль. Тяжелые вайи плавно ниспадали вниз, словно косы. А я видел женщину в годах, которая воспылала ко мне любовью и страдала от этого.

Еще одна пальма с пышным зеленым плюмажем оказалась… да-да, той самой темпераментной гордячкой… Ах, в наших сердцах жила настоящая любовь, но девушка не хотела в этом признаться даже самой себе и в конце концов бросила меня…

Три женщины, озаренные потоками лунного света, склонились надо мной и смотрели, как я умираю. А я воскрешал в памяти мгновения близости, блаженства и радости, которые давным-давно делил с ними. У одной бедра отличались необычайным изяществом, хрупкостью и в обхвате были такими же, как руки другой…

Я угасал, жизнь по капле вытекала из моего тела. Обессиленный, я никак не мог вспомнить пульсирующее сладострастие и жар экстаза, я помнил лишь предшествовавшие ему томительное предчувствие, вожделение и жажду.

Лунное сияние затопило, поглотило меня. Оно возбуждало во мне мучительное томление, какое вызывали женщины, духовно и физически недоступные мне.

Таким же недосягаемым было для меня и бездонное вечное небо. Но именно поэтому я страстно мечтал о нем. И неожиданно осознал одну поразительную вещь: я так жадно хватался за ускользавшие от меня обрывки реальности, изо всех сил пытался уберечь последние искры жизни не потому, что был еще жив, а потому, что был уже мертв. В столь парадоксальном открытии имелся один положительный аспект: если связь между мной и этим миром порвана, то у меня отпадает необходимость совершать самоубийство.

По губам моим скользнула снисходительная улыбка. Вскоре я уснул.

## Глава 10. Крик петуха

Два дня и две ночи я провел под пальмами, потом поплелся дальше. Мне стоило огромных усилий подняться с земли. Но как только я встал и выпрямил спину, ноги зашагали сами собой.

Я цеплялся взглядом за каждую пальму, все надеялся найти на земле кокосовый орех. Вскоре я уже тащился по лесу, который террасой возвышался над рекой, и внимательно всматривался в заросли деревьев – ведь на них могли оказаться съедобные «подвески». Но мои поиски ни к чему не привели.

Пышная тропическая растительность, отражая солнечный свет, сияла яркой пустой красотой. Я усмехнулся, вспомнив, какими красками живописал когда-то природу этого благословенного края, где царит вечное лето…

Я вернулся на тропинку, бежавшую по берегу реки, и последовал за хрустальным потоком. Вода струилась по большим коричневым камням. На берегу из земли медленно сочилась черная маслянистая жидкость, тонкие струйки, переливаясь на солнце радужными красно-сине-желтыми узорами, уходили в песок.

Река становилась все шире и шире, по краям тянулась травянистая низина. Заросли тростника, рогозы и осоки, словно группы людей, теснились у воды. Блестящие остролистные растения заполонили земляные насыпи, холмики и даже самые маленькие кочки. Облако темного пуха игриво кружилось над плюшевыми «початками» и колосьями, а потом, подхваченное ветром, улетало прочь.

Слева от реки выросла одиночная гора, опушенная снизу густым тростником, который топорщился, как конская грива. Пока я разглядывал гору, в голове почему-то возник образ женского лобка.

Вдоль тростниковых зарослей змеилась тропинка, по ней я и отправился дальше. Дорожка, словно канавка или колея, сантиметров на пятнадцать углублялась в красную глинистую почву склона, на гладких бортиках виднелись пучки травы в разрезе: стебли, корневая система… Я присмотрелся внимательнее. Такие следы могла оставить только лопата! Я обнаружил свидетельство присутствия человека в безлюдной, дикой долине. Открытие потрясло и до смерти напугало меня.

А потом я услышал звук. Резкий, звонкий петушиный крик сыпался с верхушки холма, взрывая мирную полуденную тишину.

Следы от лопаты, истошное кукареканье… Все это говорило лишь об одном: где-то поблизости находились люди – филиппинцы! Опасность встречи с местным населением постоянно давила на нас, мы ведь знали, что захватчиков всегда ждет расплата.

Несмотря ни на что, я продолжил свое восхождение.

На макушке холма полоска тростника оборвалась. В своеобразной седловине лежало поле, которое по дальнему краю замыкалось стеной высоких темных деревьев. Из лесной гущи вновь понеслось петушиное пение. Тропинка бежала по полю прямо в чащу.

Под сводами вековых исполинов царила густая тень. По обеим сторонам дорожки, словно сторожевые башни, торчали два толстых чурбана. Дальше тропа разветвлялась – симметрично, как в английском парке. Между дорожками зеленела травка. Солнце заливало землю ярким светом и теплом. Вокруг стояла полнейшая тишина. В просвете между деревьями я увидел хижину. Наверное, именно там находятся куры… и люди!

Я колебался недолго. Меня словно что-то подгоняло в спину. Крепко сжав в руке винтовку, я промаршировал сквозь чащу, вышел на лужайку и… замер от удивления. Я не ожидал увидеть ничего подобного!

На гребне косогора приютилась хижина. Склон холма, усеянный стволами и бревнами, плавно переходил во впадину, из которой поднимался новый холм, также заваленный мертвыми деревьями.

Вокруг не было ни души. Несколько птиц примостились на ветвях необычного дерева с длинными, плоскими, как у тростника, листьями. Куры! Местные филиппинские куры, черные, жилистые, костлявые, похоже, еще не успевшие одичать. При моем приближении они оживленно закудахтали, посматривая друг на друга круглыми глазками, потом отвернулись от меня и затихли.

Невзрачные пернатые создания внезапно представились мне райскими птицами. Чистенькие, маленькие, они устроились на ветвях, как на насесте. Куры казались мне сказочными, неземными существами. Затем меня посетила отнюдь не поэтическая идея: я решил поймать волшебное создание. Я знал, что, в отличие от наших, толстых и неуклюжих кур, эти умеют летать, и стал тихо подкрадываться к добыче, надеясь застать жертву врасплох. Но не успел я сделать и двух шагов, как куры вспорхнули с дерева и, отлетев на приличное расстояние, опустились в траву.

Я бросился на землю, прицелился и выстрелил. Птицы, захлопав крыльями, взмыли в небо. Они перелетели на нижнюю часть склона и стали деловито расхаживать между бревнами, звонко переговариваясь друг с другом.

Опять неудача! Меня переполняли отчаяние и досада. Совсем недавно я в полном изнеможении лежал под пальмами и беспомощно таращился на зрелые плоды. И вот снова еда сама шла мне в руки, но я позорно упустил ее. У меня прямо перед глазами разгуливали куры, а я умирал от голода… Я заметил, что птицы время от времени склевывали что-то с земли. Неожиданно на меня снизошло озарение. Исполнение смертного приговора на время откладывалось, я получил отсрочку!

Задыхаясь от волнения и слабости, я бросился вниз по косогору. Я бежал, спотыкаясь о корни, пни и стволы поваленных деревьев. Мне не пришлось спускаться в котловину – то, что я жаждал найти, находилось у меня буквально под ногами. Среди корней и пней зеленели стебли «картофельных деревьев» и расстилались побеги «виноградного картофеля» – так мы, японские солдаты, называли диковинные – но определенно съедобные! – филиппинские корнеплоды.

Я вырвал одно растение и вгрызся в клубень, молниеносно раскрошив зубами сухую волокнистую сердцевину. Я успел проглотить несколько картофелин, прежде чем ощутил чуть сладковатый вкус, и лишь после этого заставил себя отправиться к ручью, журчавшему в котловине, и вымыть несколько клубней.

Я лег у воды и напился. Холодные струйки блестели среди камней, сплетаясь в небольшой ручей. На поверхности воды колыхалась тонкая пленка вулканической пыли. Совершенно случайно я заметил у берегов скопление тонких веточек и прутьев, а на дне виднелись листья и стебли. Я сразу понял, что это. Таро! Я наткнулся на хорошо возделанную плантацию, обнаружил такое сокровище именно в том районе, где наши разрозненные части шныряли в поисках провианта. Это граничило с чудом! Будь я Робинзоном Крузо, упал бы на колени и вознес хвалу Господу. Даже такой далекий от христианства человек, как я, должен был бы испытать смиренную благодарность. Но я не знал, кого благодарить…

Вскоре я нашел заросли местной разновидности фасоли. Мощные высокие растения упрямо тянулись к солнцу. Коричневые заостренные стручки лопались от зрелости, и на землю сыпались маленькие черные бобы. Их-то и клевали куры, копошившиеся в траве. Рядом росли кусты с красными бусинками ягод; похожие на землянику плоды по вкусу напоминали помидоры.

Наевшись до отвала, я побрел в хижину. Постройка, как принято в этих краях, стояла на бамбуковых сваях, крыша была из тростника. Внутри стоял тяжелый спертый запах грязи и пыли. В одном из углов пол был приподнят, там высилась кособокая печь, возле нее стояла глиняная утварь. Мебели в хижине не было вовсе. На полу я обнаружил нелепую, расшитую цветами подушку и, подложив ее под голову, моментально провалился в сон.

## Глава 11. Антракт в раю

Несколько дней подряд я предавался обжорству.

Глухие отголоски взрывов лишь изредка нарушали тишину. А с юга вообще не доносилось ни звука. Было ясно: наши войска изгнаны из этого района. Я представил себе леса, долины, усеянные трупами японских солдат, и испытал необыкновенную эмоциональную встряску, мысленно рисуя жуткие сцены жестокой бойни. Люди гибли, в то время как я пребывал в раю, маленьком личном раю.

Я сам не знал, что творилось со мной. Но где-то в глубине души я, возможно, даже желал смерти своим товарищам по оружию. Ведь я прекрасно понимал, что после кратковременной передышки, после антракта в раю должен наступить трагический финал и для меня.

Между тем антракт, похоже, затягивался. На склоне за хижиной росли два десятка «картофельных деревьев», на противоположном склоне торчало множество кустиков с огромными листьями в форме соломенных шляп и съедобными плодами. Я старался попусту не транжирить обретенные богатства. Бережно обрезал штыком корнеплоды, тщательно мыл их в ручье, очищал от кожуры. Единственное, чего мне не хватало, так это живого огня – приходилось есть все сырым. Чтобы приспособиться к необычной диете, я подолгу пережевывал каждый кусок и в результате большую часть дня тратил на еду. Правда, несмотря на принятые меры предосторожности, у меня началась диарея.

Днем куры обычно шумной стайкой собирались перед хижиной, ночь проводили на карнизах. Они перестали меня бояться и часто беззаботно разгуливали прямо у моих ног. Мы стали друзьями, и, кажется, птички забыли о том, как грубо я себя вел во время нашей первой встречи.

Мне нравилось наблюдать за курами. К своему большому удивлению, я обнаружил, что они никогда не моргают.

Жизнь в раю была прекрасной, но временами я изнывал от скуки и безделья. Если бы участок принадлежал мне и я мечтал остаться здесь до конца своих дней, я бы собрался с силами и возродил хозяйство, обновил посадки культур. Но я осознавал шаткость своего положения и не был намерен планировать что-либо на будущее. Кроме того, настоящий хозяин мог объявиться в любой момент.

Чтобы никто не поймал меня врасплох, я обустроил себе в лесу тайное убежище, штаб-квартиру, и днем обозревал оттуда свои временные владения.

Мой покой нарушали только американские самолеты. Иногда они в боевом порядке пролетали над плантацией, и воздух дрожал от гула двигателей. Но чаще в небе мелькал аэроплан.

Однажды утром самолет с пронзительным скрежетом буквально прополз брюхом по верхушкам моих деревьев. Все происходило у меня на глазах, я даже умудрился разглядеть летчика в кабине. У него на шее болтался красный шарф.

Самолет медленно скользил мимо меня, пилот сидел, словно истукан, без движения, и глядел в одну точку. Глубоко внутри меня что-то дрогнуло, неожиданно я испытал прилив симпатии к этому американскому летчику. Человек! Я так давно не видел людей! Да, это был враг, живое воплощение угрозы и опасности. Но здесь, в моем обретенном раю, сама мысль о врагах казалась абсурдной.

Порой орудийная стрельба усиливалась, земля сотрясалась от взрывов, иногда в шуме и грохоте я улавливал гул моторов. Однако, судя по всему, гудели не самолеты, а скорее моторные лодки. Это заставило меня задуматься. Возможно, морской берег совсем рядом?…

Я попытался определить свое местонахождение. После того как американцы разбомбили госпиталь, я бесцельно блуждал по долинам и прошел примерно тринадцать километров. Стало быть, я удалился на двадцать километров от места базирования нашего взвода. Ориентируясь по солнцу, я все это время двигался на север. Поскольку наш лагерь располагался в сорока километрах к югу от базы Ормок, то я, вероятно, находился где-то посередине между этими двумя пунктами.

Полярная звезда подсказала мне, что хижина моя выходит на северо-восток, а противоположный косогор смотрит на юго-запад, то есть в сторону моря.

От праздной и сытой жизни я настолько обленился, что так ни разу и не сподобился залезть на соседний холм и изучить окрестности. Но тут меня охватило жгучее нетерпение. Стремясь наверстать упущенное, я со всех ног бросился бежать мимо своих «картофельных деревьев» по скользким, обляпанным грязью бревнам, которые своеобразным настилом накрывали впадину. Я вскарабкался вверх по соседнему склону и затрепетал, почувствовав на щеке нежный поцелуй морского бриза. Через мгновение передо мной открылось море.

Лесная полоса, наползавшая из глубин острова, обрывалась у подножия холмов, дальше расстилалась долина, ее по диагонали перечеркивал серебристый ручей, исчезавший затем в другой, прибрежной, густой чаще. А за деревьями в подкове мысов блестел залив. Оттуда доносился шум мотора, но лодок я не заметил. «Тра-та-та-та!» – стучал двигатель, и звуки, отраженные водой и утесами, катились по равнине и холмам.

Я никогда прежде здесь не был. Без сомнения, наши части высадились севернее этих мест. Стена леса скрывала от меня берег, и я не знал, живут ли там люди. Во всяком случае, домов я так и не увидел, и это вселило в меня спокойствие.

Еще раз осмотрев окрестности, я отправился обратно к своей хижине. Я шел и силился понять, что это так странно блестело в небе над зеленым кружевом древесных крон.

## Глава 12. Символ

С тех пор я ежедневно совершал прогулку по котловине и вверх по косогору, усаживался на траву и без устали разглядывал малахитовую зыбь.

Море Висаян, тихое, спокойное, ярко блестело в кольце многочисленных островов. Вечером в сумеречной дали я угадывал контуры горной цепи острова Себу. Когда-то там стояла моя часть.

Я неподвижно сидел на траве и всматривался в даль. Морская зыбь постепенно темнела. Очертания Себу таяли в тумане. Я медленно поднимался на ноги и покорно плелся к себе в хижину.

Утром волны рисовали полосатые узоры на темно-синем шелке вод.

А я почему-то должен был жить вдали от моря, в жалкой лачуге на холме и мириться с этим…

Странный объект, блестевший над лесом у берега, особенно четко вырисовывался на фоне вечернего неба, когда лучи предзакатного солнца золотили его контуры. Формой и цветом он напоминал сухую корявую ветку. Однако в этой «ветке» отсутствовала какая-то природная естественность, которая позволила бы мне идентифицировать ее как часть дерева.

Однажды днем я специально перебрался метров на пятьдесят в сторону от своего наблюдательного пункта, чтобы увидеть загадочный объект в новом ракурсе. И, напрягая зрение, сумел разглядеть вертикальную планку, перекладину… Внезапно меня осенило. В небе сверкал крест!

Я содрогнулся. Долгое одиночество негативно отразилось на моей психике: все новое, непривычное выбивало меня из колеи, вселяло страх. Воссиявший символ христианской веры вверг меня в шоковое состояние.

Крест, по всей видимости, венчал церковь. Обычно храм является самым высоким зданием в любой филиппинской деревне. Вывод напрашивался сам собой: по ту сторону леса находился поселок. Вокруг церкви лепились домишки и лачуги, и в них жили люди…

Американские корабли не стояли на рейде в заливе, значит, в поселке обитали только местные жители, филиппинцы. Однако, какими бы набожными и благочестивыми ни оказались эти люди, мне от них нечего было ожидать, кроме злобной, яростной враждебности. Я же не питал к ним ненависти. Но ни на секунду не забывал и о том, что наши страны находятся в состоянии войны. Мы были врагами и не могли испытывать друг к другу нормальные человеческие чувства, в том числе и те, которые символизировал крест, сиявший в небе.

Этот крест объединял моих недругов, для меня же он являлся символом опасности, а не любви.

Я не мог отвести глаз от лучезарного креста. Над ним медленно пролетел самолет. Солнце уже клонилось к западу, его лучи, точно золотые стрелы, пронизывали сизую дымку, затянувшую горизонт. Я покинул свой наблюдательный пункт и ночь провел без сна, размышляя о кресте.

В последнее время я пребывал в странном состоянии: испытывал физическое пресыщение и психическую опустошенность. Я почти круглосуточно что-нибудь жевал, стремясь оттянуть неминуемый конец. И вдруг душа моя замерла в восторге перед могущественным символом человечности…

Когда я был еще ребенком, Японию охватил интерес к христианству, кресты появились на всей территории страны, даже в глухих деревушках. Я заинтересовался этой западной религией сначала из любопытства, потом был очарован красотой и романтикой вероучения, символом которого является крест. Но позже, получив классическое образование, ознакомившись с принципами агностицизма, я, как мне казалось, сумел избавиться от детских заблуждений. И тогда я создал свое учение, догмы которого, с одной стороны, соответствовали социальным и культурным традициям, а с другой, восходили к некоему персональному гедонизму. Естественно, моя философия была далеко не идеальной, я вполне осознавал это, но в повседневной жизни она мне отлично служила. Теперь же, очутившись в одиночестве и пустоте, на пороге смерти, я почувствовал, что стройная система рушится. И мое восторженное восприятие креста как религиозного символа ясно свидетельствовало об этом.

Я задумался: являлись ли мои детские представления чистой иллюзией? Я пытался проанализировать свое отношение к иррациональной вере в существование Бога. Без сомнения, мое невежество, отсутствие знаний и опыта тормозили процесс личностной эволюции. Но был еще один важный момент, определивший мое развитие. В юности я жаждал найти Силу, познать трансцендентальное Нечто из-за пробудившегося во мне всепоглощающего зова плоти. Я чувствовал, что сексуальная одержимость есть зло, грех, и обуздать ее можно лишь с помощью внешней силы.

«Любовь – это соучастие в сладострастии». Умом я мог не принимать данную установку поэта, но хорошо помнил чувственную дрожь, чуть ли не священный трепет, который вызывали во мне эти слова. Я ощущал, что плотская любовь дурна именно своей похотливой сладостью. Позже я, конечно, отказался от всех этих бредовых идей и в дальнейшем не испытывал никаких комплексов по поводу своей сексуальной распущенности. А теперь, спустя столько лет, во мне вновь заговорило сомнение. Затем возникло желание все как следует обдумать, взвесить и сделать соответствующие выводы. Если в моих юношеских представлениях о греховности физической любви содержалась хотя бы толика истины, тогда вся моя жизнь с вечным поиском наслаждений, с набором умозрительных построений и рационалистических концепций была сплетением ошибок и аберраций. Где же скрывается истина? В моих юношеских колебаниях, поисках, приступах растерянности и беспокойства или же в моих более поздних установках, в увлечении гедонизмом, ставшим основополагающим принципом моего бытия? Истина могла быть где угодно, только не между этими двумя полюсами мировоззрения. Я лежал, уставившись в потолок хижины, и думал. И никак не мог прийти ни к какому заключению. Мысленно я перенесся в дни юности. Мое существование тогда было проникнуто спокойствием и умиротворением. Я верил в христианского Бога, читал Библию, вдумывался в Его послания человечеству, пел псалмы… и предавался плотским утехам с девушками – без горения, без желания…

Утром я проснулся и тут же увидел своих курочек – они сидели на ветвях дерева, склонившегося над хижиной, и деловито квохтали. Внезапно я осознал, что смотрю на них по-другому, не с тем чувством, которое они внушали мне в первые дни нашего знакомства.

Я спустился по косогору, выдернул несколько «картофельных деревьев» и замер на месте, поняв, насколько бессмысленны все мои действия. Я отшвырнул растения в сторону и поспешил на соседний холм.

Тем утром крест напоминал птицу, парящую над лесом. Поперечная перекладина – распростертые крылья, еще мгновение – и сверкающая птица поднимется в небо.

И тут впервые мне в голову пришла мысль спуститься к берегу и вблизи увидеть крест. Мне было ясно, к чему может привести подобная авантюра. Я даже усомнился в своем здравом рассудке. Прогулка к церкви означала, что я готов встретиться нос к носу с врагами и даже погибнуть. Ради креста, символа моего детства и юности, пожалуй, не стоило рисковать жизнью.

При условии, конечно, что жизнь эта и без того не должна была оборваться до срока…

Я смотрел на лес и изнывал от болезненного томления, от мучительной нерешительности. А крест сиял все ярче и ярче. Я говорил себе в минуты ментального протрезвления: к чему все эти напрасные страдания, быть может, никакого креста нет в помине? И без устали всматривался в золотисто-синюю даль, а крест все четче вырисовывался на фоне неба.

## Глава 13. Сон

Ночью я видел сон. Мне снилось, что я спустился в деревню на берегу моря. На базарной площади тянулись пахучие торговые ряды. На прилавках под навесами пестрели фрукты, лепешки, пирожки. Судя по всему, был воскресный день. Филиппинцы, мужчины и женщины, одетые в свои лучшие наряды, прогуливались по улице, шутили и громко смеялись. Мое появление должно было напугать их, но они не обратили на меня внимания. Винтовки при мне не оказалось, и, наверное, поэтому никто меня не боялся.

На площади я увидел группу танцоров, устроивших импровизированное представление. Я всмотрелся в лица этих людей. Чувствовалось, что в них есть примесь европейской крови. Гибкие, стройные, они сладострастно сплетались в танце, изредка замирая в чувственных позах.

Меня поразило неожиданное открытие: я оказался единственным зрителем. Огляделся – рыночная площадь была пуста. Судя по всему, жители деревушки ушли в храм.

Прямоугольное здание церкви было построено в стиле базилики. Точно такие храмы я видел на острове Себу. Неоштукатуренный фасад, нацеленный в небо крест… Только этот как-то странно раздулся, разросся в высоту и ширину.

Меня охватило смятение. Я понял, что обманулся в своих ожиданиях и не испытываю благоговейного трепета при виде креста.

Я толкнул дверь и вошел в церковь. Внутри было много людей, все стояли на коленях, шевелили губами, погрузившись в молитву. Тихий гул витал над склоненными головами прихожан.

У алтаря священник читал заупокойную. В храме проходило отпевание.

И тут я увидел гроб, задрапированный черной тканью. Имя покойного было написано латинскими буквами. Я прошел по нефу и прочитал надпись. Это было мое имя!

В груди у меня похолодело, сердце сжалось от боли и печали. Значит, я все-таки умер.

Тот «я», который стоял и смотрел на гроб, был духом, призраком. Именно поэтому никто не замечал, попросту не видел меня.

Я сдвинул крышку с гроба и вперил взгляд в свое собственное мертвое лицо. Я не узнавал себя. В зеркале и на фотографиях я казался себе совершенно другим. Изжелта-бледная кожа, заострившиеся черты, впалые щеки, тени, сгустившиеся под глазами… Такие лики, лики мучеников, я видел на полотнах европейских художников.

Мои руки были молитвенно сложены на груди. Похоже, мой хладный труп обнаружили в этой благочестивой позе. Наверное, поэтому меня отпевали по христианскому обряду и мне, японскому солдату, отдавали последние почести.

Внезапно мне стало не по себе. За что, за какие добродетели меня удостоили такой чести? Не оказался ли я лишь ничтожным обманщиком, мошенником, мистификатором?

Я пристально всмотрелся в свое лицо и понял, что «труп» на самом деле был живым! Мой рот ярко алел, словно вымазанный губной помадой, а прикрытые веки дрожали. Лежа в гробу, я медленно приходил в себя. Глаз я не открывал, потому что притворялся мертвым.

Но вот лицо мое дрогнуло, на устах заиграла привычная – холодная, циничная – улыбка. А потом губы зашевелились, с них сорвались слова.

«De profundis, – прозвучал мой голос. – De profundis clamavi».[3]

Значит, я по-прежнему прозябал в бездне. Я вовсе не был святым!

Прихожане между тем заметили обман. Я чувствовал, как они медленно подкрадывались ко мне. Тихий гул голосов перерос в рев. Оглушительно загудели колокола на звоннице. «Дон-дон-дон!» Погребальный звон, надсадный, дрожащий, перекрыл крики верующих.

Невероятная тяжесть легла мне на грудь…

Я проснулся. В ушах звенело. В ночном небе жужжал самолет. В темноте плыли красные и зеленые пятна – опознавательные огни на крыльях. Самолет пролетел над хижиной и взял курс на ущербную луну, которая маячила у него на пути. Корпус самолета на миг полностью закрыл ночное светило, тонувшее в красном зареве. Огни стали уменьшаться и вскоре превратились в крошечные точки на темном небе, обсыпанном серебристой пылью звезд. Гул моторов становился все глуше и глуше.

Наконец-то я все понял! Глупо было торчать здесь, в этой бездне, и дожидаться смерти. Я должен был, невзирая на опасность, попасть в церковь. Мне необходимо было разрешить сомнения, возникшие на последнем этапе жизни. Возможно, ночной кошмар станет откровением. Вдруг на меня возложена особая религиозная миссия? В таком случае я ворвусь в сумеречный прохладный храм, брошусь на колени и вознесу Господу молитву…

Я попытался определить, сколько времени прошло после захода солнца и как долго я спал. Если поторопиться, смогу добраться до деревни еще до рассвета…

Отбросив сомнения, я вскочил на ноги. Обычно, выбирая одно решение из двух, я останавливаюсь на более позитивном. Так случилось и на этот раз.

Бросив в ранец несколько картофелин, я вышел из хижины. Каску и противогаз я не стал брать с собой, захватил только винтовку.

## Глава 14. Вниз по склону

Мое «поместье» лежало на высоте трехсот метров над уровнем моря и примерно в восьми километрах от берега.

Мне предстояло спуститься по косогору. Я решительно двинулся в путь и вскоре вышел к лесу.

В чаще стоял полумрак. Лунный свет струился сквозь листву деревьев и озарял узлы корней, расстилавшихся своеобразными ступенями по земле. Время от времени в ветвях тихо переговаривались горлицы. Обманутые ярким светом луны, они, видимо, решили, что близится рассвет.

Я вышел из лесу и двинулся по тропинке через низину, тонувшую в млечной дымке. Дорожка нырнула в густую тень травянистых зарослей, скользнула в темноту рощи, пробежала по кромке кручи, пересекла болото, обогнула купу деревьев. Я уверенно шагал вперед. И в душе моей ширилось странное чувство, похожее на радость. Примерно через полтора километра я пересек впадину, поросшую травой, и углубился в пролесок. Моя тропка расширилась. Из зарослей, обсыпанных лунными бликами, доносилось журчание воды, тихое, вкрадчивое, словно шепот за дверью. Сквозь листву на меня лился лунный свет.

Я спустился по глинистому склону и очутился на берегу широкой реки. Темный, блестящий поток струился по замшелым валунам, которые торчали из воды, как дорожные столбы. Деревья и кусты подступали к самой кромке. Я присел на корягу и напился из фляжки.

После стольких недель, проведенных в горах, я с умилением взирал на ровный ландшафт. Это зрелище наполняло мою душу покоем и умиротворением. Однако окончательно забыться мне не давал нервный озноб. Наверное, точно такой же страх испытывает одичавшая собака, подкрадываясь к человеческому жилью.

По скользким камням я перебрался через реку и углубился в лес. Посеребренные лунной пылью деревья склонялись надо мной, образуя кружевную аркаду. Тропа стала еще шире, здесь могли бы разойтись два человека. Давно я не видел такую хорошо утоптанную дорогу. Приобщение к цивилизации наполнило меня ужасом.

Скрепя сердце я двинулся дальше. В мягком млечном свете деревья вырисовывались необычайно четко. Я видел каждое пятнышко, каждую морщинку на коре. Неужели у меня от страха обострилось зрение, раз я сумел ночью разглядеть такие мелкие детали?

Передо мной открылась равнина. Луна стала огромной, шафраново-красной. Серебристое сияние померкло, в небе разлилось мутное алое зарево.

И тут я все понял. Брезжил рассвет! Именно поэтому ворковали голуби и я умудрился разглядеть пятнышки на коре деревьев.

Я нервозно поежился и с тревогой огляделся по сторонам. Видимо, в моих предварительных расчетах была ошибка. Покидая горный приют, я предполагал добраться до деревни задолго до рассвета. В данный момент я находился на опушке молодой рощи. По моим прикидкам, я шагал примерно час и прошел всего половину пути. Но факт оставался фактом: уже светало.

Я заблуждался с самого начала. Видимо, ночной кошмар выбил меня из колеи, и я, потеряв все представления о времени, решил, что на дворе стоит глубокая ночь…

Я замер на кромке пролеска. Землю по-прежнему окутывал туман, но бледно-сизая пелена начинала понемногу таять, распадаться на куски. Справа от меня над равниной завис огромный рваный клок пара: там просыпалась река.

Вскоре туман над лесом поредел, из мутной дымки проступили деревья. Я по-прежнему не видел ни домов, ни построек, но всем своим существом ощущал близкое присутствие людей.

В тропиках утро занимается как-то быстро и сразу, словно с земли слетает плотное покрывало. Очень скоро моя тощая темная фигура будет бросаться всем в глаза. Я проклял тот миг, когда отважился на столь рискованное предприятие. Однако вернуться назад я уже не мог, как не мог прятаться в лесу и ждать ночи – нетерпение гнало меня вперед. Я жадно всматривался в небо над лесом. Крест… Где же он? Где символ, толкнувший меня на дерзкую, опасную авантюру? Я находился в низине, креста не было видно.

Впереди простирались поля. Темнота поднималась вверх, таяла, исчезала. Огромный мир замер: ни звука, ни шороха… Лишь я один двигался под светлеющим небом. Башмаки мои намокли от росы и при каждом шаге издавали тихое хлюпанье. Больше ничто не нарушало тишины.

Я шел и шел, подгоняемый необъяснимой силой. Неожиданно у меня возникло мучительное чувство, что все это, абсолютно все уже когда-то происходило со мной. Умом, конечно, я понимал, что впервые блуждаю по неведомым мне холмам и перелескам в чужой стране, однако память моя хранила какой-то схожий опыт, и я никак не мог его вычленить из вихря других воспоминаний. Иногда мне казалось, что я вот-вот смогу вспомнить подробности прошлого, восстановить целостную картину прожитых моментов… Увы, меня постигла неудача. Единственное, что мне удалось извлечь из закоулков сознания, так это описанные в популярной литературе случаи некоего транса, смещения и расслоения памяти, называемого в психологии парамнезией, «ложным воспоминанием», дежа вю. Людям нередко чудится, будто происходящее в данный момент уже было когда-то пережито ими. Последующие попытки вспомнить эти мгновения и эпизоды прошлого обычно ни к чему не приводят. Почему? Потому что ничего этого никогда не было! По мнению Бергсона,[4] такое психическое состояние возникает в минуты умственного перенапряжения, прострации. Психика индивида эволюционирует как единая цикличная система, беспрерывно обогащая память полученным опытом и впечатлениями. Но в моменты «ложных воспоминаний» четко отлаженный механизм психической деятельности дает сбой, прекращает свое развертывание, и память, не получив свежего материала, начинает плести собственную ткань бытия, опережая сознание.

Теория Бергсона, казавшаяся мне прежде такой ясной и понятной, вдруг потеряла убедительность. В частности, его гипотезу о постоянной личностной эволюции индивида я счел несостоятельной. Ведь я порой не только не эволюционировал, но, по-моему, даже деградировал. Правда, подобные научные утверждения вполне соответствовали духу современного рационально мыслящего человека. Но я не искал удобных аналогий, я жаждал познать истину.

Если мы готовы принять тезис о непрерывном развитии жизни, то, наверное, было бы логично поверить в направляющую и созидающую силу, которая существует реально и объективно, независимо от нашего сознания, то есть поверить в Бога.

Я брел по равнине и надеялся, что самоанализ, зондирование внутреннего «я», даст мне приемлемое объяснение феномена «ложной памяти». Меня больше не устраивал примитивный тезис о предшествовании памяти сознанию в моменты истощения и прострации.

Я припомнил странные ощущения, периодически возникавшие у меня после того, как я покинул свою часть. Меня тогда до глубины души потрясло одно открытие. Я внезапно осознал, что никогда, никогда больше не окажусь в том месте, где находился в текущий момент. И теперь я понял, почему меня так потрясло это открытие. Я предчувствовал, ждал собственную смерть! Рушились основополагающие принципы моего мировоззрения. Интуитивное представление о том, что я смогу многократно повторить то, что делаю в данный момент, не могло быть реализовано в действительности. Так что же скрывалось за моей парамнезией, за «ложными воспоминаниями», за странными предчувствиями? Возможно, все это было обусловлено скрытым желанием повторить в будущем моменты настоящего, то есть продлить жизнь. А если сознание, обнаружив, что не существует возможности повторения настоящего момента, проецирует поступающую информацию в прошлое? В этом случае сам факт «ложного воспоминания», которое появляется у человека в периоды физического и психического истощения, не следует объяснять перерывами в жизненной эволюции. Все указывает на то, что именно в те мгновения, когда нарушается повседневный ход жизни индивида, у него и возникает неосознанная мечта о возможности повторения сиюминутного опыта в будущем. И тогда опыт настоящего автоматически проецируется в прошлое как попытка закрепить механизм многократного повторения прошлого в будущем…

Я устремился вперед, отбросив все сомнения. Меня больше не страшил рассвет. Все в этом мире, в том числе и я, пребывали в постоянной иллюзии возможности бесконечных повторений. Но теперь, двигаясь навстречу смерти, я наконец прозрел, потерял веру в то, что смогу когда-либо повторить настоящее. Открытие это наполнило меня дерзкой отвагой.

## Глава 15. Сигнальные костры

Уже совсем рассвело, когда я добрался до очередной лесной чащи. Я оглянулся: за моей спиной тянулись поля, пустоши. Мареновая краснота неба насыщалась лазурной синевой. Пики горных кряжей скрывались в пене облаков, из тумана медленно появлялись зеленые бугры предгорий. Где-то в призрачной дымке коричневыми крапинками темнел маленький земной рай, покинутый мною ночью. Я взирал на горы с холодным безразличием – так мужчина, охладев, смотрит на свою бывшую любовницу.

Лучи солнца лились на землю сквозь плотное плетение листвы, трава вспыхивала изумрудным блеском, сверкали капельки росы. В кронах деревьев радостно щебетали тропические птицы.

Когда я разглядывал эту местность со своего холма, мне казалось, что лес ведет прямо к деревне. Но зеленая полоса внезапно оборвалась, и я оказался на равнине. Она лежала в подкове волнистых холмов, стекавших в морской залив. По низменности струилась река, над ней горбатился полуразрушенный мост.

Я осмотрелся: ни людей, ни костров. Развалины моста, правда, говорили о близости поселения.

В заболоченных тростниковых зарослях у лесной опушки паслись два буйвола. Вокруг них медленно кружила стая белоснежных цапель. Порой несколько птиц взлетали и плавно опускались на широкие спины буйволов, а чуть погодя уступали место своим товаркам. Они склевывали что-то со шкур животных. Я догадался, что цапли исполняют роль санитаров, избавляя буйволов от мелких кровососов и других паразитов. Буйволы с благодарностью принимали помощь пернатых лекарей.

Чистое, прозрачное утро, мирные картины природы… А я ощущал в воздухе веяние опасности.

С профессиональной дотошностью настоящего солдата я обшарил взглядом каждое дерево на опушке, каждую травинку и сучок. В голове стучала одна мысль: под сенью деревьев может скрываться мой палач.

Слева, в зарослях у предгорья, белел ствол упавшего дерева. Сухой остов причудливо вырисовывался на фоне голубого неба. Воздух был так чист и прозрачен, что я сумел разглядеть изогнутые корни, торчавшие над землей.

Я взял винтовку на изготовку и зашагал дальше. Меня охватило возбуждение, так не похожее на безмятежное созерцательное спокойствие, в котором я находился до этого. Взглядом разведчика я цеплялся за каждую точку лежавшей передо мной местности, чтобы обнаружить врага раньше, чем он заметит меня.

Я подошел к мосту. Река, мутная от земли, глины и водорослей, бурлила вокруг мостовой фермы. Мое напряжение нарастало: враг мог наброситься на меня в любую минуту.

Справа от меня на вершине отдаленного холма заструился дымок. Я уже видел подобные сигнальные знаки, когда ушел из своей части… Внезапно я постиг их истинное значение. Первые замеченные мною костры являлись предвестниками бомбежки в районе госпиталя, на следующее утро костры задымились на холме, к которому в поисках укрытия бросились наши солдаты… Почему я только теперь осознал взаимосвязь между кострами и последующими трагическими событиями?

Страха я не испытывал. Филиппинские часовые, сидевшие в горах возле своих костров, не представляли для меня такой опасности, как жители деревни, в которую я направлялся. Я вновь осмотрелся. Цапля плавно слетела со спины буйвола. Едва коснувшись земли, она яростно и призывно забила крыльями. Потом сделала несколько осторожных шагов, сложила крылья и застыла в зарослях тростника у лесной опушки.

С противоположной стороны донесся шум двигателей. Видно, это американские катера курсировали по заливу.

Разбухшая от влаги тропинка петляла по роще. Из земли тут и там поднимались слоистые скальные выступы.

По ним струились серебряные водные нити. Вдоль тропинки выстроились деревья – они следили за мной. Дорожка неожиданно вильнула налево и побежала вниз по склону. Впереди показалась деревня.

## Глава 16. Собаки

Покатый спуск вел прямо к морю. У его основания темнела дорога, по обочинам выстроились три десятка хижин, крытых тростником и пальмовыми листьями.

Вскоре тропинка уперлась в купу пальм, за которыми блестела водная гладь. Дорога была пуста. Над деревней висела гробовая тишина. Лишь с моря доносилось пыхтение моторных лодок.

Церковь виднелась в нескольких метрах от дороги. Белая боковая стена здания возвышалась над хижинами. Над фасадом горел в лучах солнца темно-желтый крест. Заветный символ был близко, совсем близко! Я почувствовал, как сердце бешено заколотилось у меня в груди. Крест реял над деревней, сверкал безжизненным, холодным, пустым блеском.

Я не мог сразу встать на колени и, без сил прислонившись к дереву, замер в тревожном ожидании. Время шло. Вокруг ничего не менялось, все застыло.

Слева от меня начинался ряд построек. Со своего наблюдательного пункта я хорошо видел первую хижину. Заляпанная грязью стена, местами провалившаяся крыша, полусгнившие ступеньки крыльца, окно открыто и подперто палкой. Внутри пусто.

Странно, утром даже в такой тихой деревушке должно царить оживление, время сиесты еще не наступило. У меня не осталось сомнений: здесь что-то стряслось.

Я подбежал к первой хижине. Перескакивая через провалы ступеней, взлетел по крыльцу и вошел внутрь. Ни души. В углу комнаты стояла открытая коробка, в ней лежало ярко-розовое нижнее белье и один детский башмачок. На полу бесформенной массой расплылась рыболовная сеть с грузилами, сверху валялись пустая пачка Lucky Strikes, обертка от шоколада и всякий мусор. Похоже, хозяева покинули жилище в страшной спешке. Либо они взяли свой скарб с собой, либо все вещи позже растащили воры. Но почему дом до сих пор пустует, почему филиппинцы не возвращаются? Этот район худо-бедно контролируют американцы, людям незачем покидать деревню…

Собравшись с духом, я вышел из хижины и, поглядывая с опаской по сторонам, зашагал по дороге, испещренной ухабами и колдобинами. Рокота моторных лодок я больше не слышал, зато различил какое-то странное журчание, похожее на шум текущей воды. Внезапно раздался оглушительный лай. Неизвестно откуда выскочили две собаки и с яростью бросились ко мне. Я порадовался, что одет в плотные армейские штаны, и, угрожая псам винтовкой, быстро осмотрелся – оголтелый лай мог насторожить моих врагов. Последних я боялся гораздо больше, чем собак. Но ничего подозрительного не заметил. Тогда я гневно уставился на обидчиков. Передо мной бесновались терьер и рыжая дворняжка, таких полно и в Японии. Собачьи морды были лишены милого очарования, присущего домашним любимцам, а глаза не лучились трогательной добротой и преданностью. Псы перестали лаять, теперь они рычали – глухо, с угрозой. Их бессмысленные, хищные взгляды были прикованы к моей глотке. Я тем не менее решил не сдавать позиций и потряс винтовкой перед оскаленными мордами. Вид оружия не произвел на животных никакого впечатления. Они даже не попятились, когда я взял их на прицел. Открывать пальбу мне вовсе не хотелось – я ни на секунду не забывал о сигнальном дыме на макушке холма и не собирался привлекать к себе внимание филиппинских часовых.

Не сводя глаз с собак, я опустил винтовку, потом торопливо приладил штык. И тут рыжая дворняга бросилась на меня, норовя вцепиться в глотку. Я сделал молниеносный выпад, штык настиг бестию в воздухе и вонзился в тело между ребрами. Дворняга рухнула на обочину, из раны хлынула кровь. Терьер позорно бежал с поля боя. Визжа и завывая, он скрылся за толстой пальмой, росшей у дороги, и поднял истошный лай. Со всей округи к нему на выручку устремились собаки. Собравшись на обочине, они брехали без умолку.

Я сделал несколько шагов. При моем приближении псы, поджав хвосты, кинулись наутек и исчезли за ближайшим домом. От их остервенелого лая сотрясался воздух.

Я вышел к небольшой площади, на которой стояла церковь. Вороны черными пятнами облепили карнизы здания, перекладины креста. Странно, когда я раньше смотрел на крест, птиц не было.

Теперь я смог определить происхождение булькающих звуков. Прямо напротив храма торчал гидрант. Белая пенящаяся струя била из прорванной трубы; залатать прореху, видимо, никому не приходило в голову. Что же здесь произошло? Почему жители не спешат вернуться в свои дома?

Смывая собачью кровь со штыка, я задумался. Какая злая ирония судьбы: оружие, выданное мне для уничтожения врагов Японии, я в первый раз использовал, чтобы убить дворнягу! Я обтер штык и вложил его обратно в ножны. Потом напился из-под крана. Вода, похоже, поступала сюда с гор, но, к моему удивлению, оказалась чистой и очень вкусной. Чего-то мне, однако, не хватало. Я искал это, изнывая от желания, все последнее время. А мечтал я… о морской воде! Да-да! Я жаждал ощутить вкус соли! Ведь долгие, долгие недели я был лишен этого удовольствия.

Я помчался мимо пальмовых деревьев по берегу, проваливаясь в мелкий сыпучий песок, прямиком к морю… и в море. Зашел в воду по колено, наполнил фляжку и напился всласть. Меня буквально опьянила солено-сладкая горечь морской воды.

Передо мной ослепительно сверкала зыбь моря Висаян. На мысе знойно звенели цикады. Таинственный шепот насекомых набирал силу, отражаясь от вод и скал залива, и бесконечно долго тянулся на одной высокой ноте. Лишь изредка вибрирующий звук прерывался рокотом американских моторных лодок, курсировавших по заливу.

Пустынный берег белой дугой изгибался справа налево от подножия мыса до реки, впадавшей в море. В устье на отмели лежала, уткнувшись носом в песок, разбитая парусная лодка. Еще одно странное открытие поразило меня: в рыбацкой деревушке не было лодок!

Ветер, напоенный влагой и нежным сладким ароматом, – летом такие же запахи приносил бриз у меня дома, на родине, – скользил над блестящей морской синевой. С разбегу он наткнулся на меня, одиноко стоявшего в прибрежных волнах, нежно обнял, обвил прохладой, заструился по бедрам, между ногами, а потом вдруг сорвался и полетел гулять над просторами равнин и гор острова Лейте.

Очнувшись, я вдруг вспомнил, какой опасности себя подвергаю на этом пустынном берегу, и поспешил назад, в спасительную тень пальм.

Я подошел к деревне. В нос мне ударило ужасное, тошнотворное зловоние. Я хорошо знал этот запах…

Когда наша часть стояла на юге острова, нам порой удавалось подстрелить одну из коров, тоскливо слонявшихся за бараками. Мы съедали столько мяса, сколько могли, а остатки выбрасывали на ближайшее поле. Огромная туша мгновенно разлагалась. Тропическое солнце делало свое дело быстро, и вскоре одну лишь голову можно было разглядеть в бесформенной куче гнили. Потом несколько дней мы задыхались от трупного запаха. Удушливый, приторный, тяжелый, он проникал в бараки сквозь окна, двери, щели и валил нас с ног…

Я остолбенел, сообразив, что зловоние преследовало меня с тех самых пор, как я вошел в деревню. Оно постоянно висело в воздухе: и когда я проткнул штыком собаку, и когда пил воду у гидранта. Лишь на морском берегу его не было. Без сомнения, источник омерзительного запаха находился где-то в деревне. Возможно, смрад испускала туша свиньи, гнившая во дворе одного из домов.

Через пару минут я вновь очутился перед церковью. На крыше здания по-прежнему в огромном количестве сидели вороны. При моем появлении черное пятно всколыхнулось и стало менять очертания. Одна птица поднялась в воздух и медленно пролетела вдоль фасада. Мой сон словно воплощался наяву. Как и в ночном кошмаре, я безучастно взирал на крест и не чувствовал ни просветления, ни трепета, ни восторга.

Крест был чем-то испачкан, позолота на нем местами облезла. Неказистый фасад церкви покрывали пятна грязи и засохшие подтеки дождя. Ступени каменного крыльца были давно оббиты. Внутрь вела двустворчатая деревянная дверь черного цвета. Во сне я уже видел эту дверь!

Я едва держался на ногах от усталости и решил передохнуть в церкви. Медленно двинулся к крыльцу и вдруг замер на месте, как громом пораженный…

## Глава 17. Объекты

Непонятно, как я мог не видеть всего этого?! Как умудрился не заметить на ступенях темные неподвижные объекты?! Все это время они находились в поле моего зрения. Вероятно, моя способность восприятия каким-то образом трансформировалась, притупилась за долгие недели вынужденной изоляции, связь между мной и внешним миром ослабла. В полном одиночестве, в чужой стране, под чужими звездами, я привык реагировать только на непосредственные сигналы опасности. Я часто не видел того, что валялось у меня под ногами, и, лишь споткнувшись, обращал внимание на препятствие. Так случилось и на сей раз.

Я обнаружил объекты, хотя некоторые назвали бы их «людьми». В каком-то смысле это действительно были люди… Но лишенные почти всего человеческого. На ступенях лежали трупы. Их лица и тела уже подверглись разложению. В таком состоянии они, судя по всему, находились несколько дней и давно утратили свои индивидуальные черты и все, что связывало их с жизнью. Только армейские штаны подтверждали причастность их бывших владельцев к роду людскому. Тряпье было настолько пропитано кровью и черной слизью, что совершенно не походило на одежду, а скорее напоминало кучу навоза и земли.

Я идентифицировал объекты как трупы, но при этом никак не мог осознать, что именно видят мои глаза. Я думал, стоит мне только повнимательнее всмотреться в зловонную гниющую массу, как я разгляжу лица, ноги… Но жуткий вид этой груды тел ввергал меня в ступор: я ничего не различал, не понимал.

Руки и спины мертвецов разбухли до невероятных размеров; кожа, глянцевая, медно-красная, так растянулась, что, казалось, вот-вот лопнет. У некоторых из животов вылезли кишки толщиной в палец. Самих ран видно не было, поскольку разлагающиеся мышцы перетянули кишки так, что они стали похожи на связки сосисок. Головы распухли, словно тысячи ос вонзили в них свои жала. Липкая, гнилостная слизь приклеила волосы к коже, расплывчатой линией обозначив лбы. Я вдруг почувствовал, что никогда уже не смогу без содрогания глядеть на кукол-хина[5] с церемониальными прическами…

Раздутые щеки, вытянутые в трубочку губы – лица походили на морды задумчивых котов. Трупы лежали как попало, головы одних покоились на коленях других. Иные тела были так странно скрючены, будто мертвецы, свернувшись в клубок, обнимали себя за плечи. У многих на заду штаны порвались, и из прорех выглядывали белые кости.

Мне стало понятно, почему в деревне кружили стаи собак, а над крышами вилось воронье.

Удивительно, но меня не вырвало. Возможно, тошнота – неосознанный ответ слабой, эгоистической личности на ужасы, происходящие за пределами ее тихого, безмятежного существования. На травмирующие психику известия подобные люди реагируют рвотой. Я же почувствовал себя безмерно одиноким. Возникло ощущение, что меня предали, обманули.

Трупы моих товарищей по оружию. Мертвецы, утратившие человеческий облик. Охваченный тоской и болью, я смотрел на них и видел только согнутую ногу, простертую вперед руку, поднятый палец – эти застывшие, безмолвные символы последних мгновений жизни.

Я попытался представить, что здесь произошло. Группа японских солдат набрела на деревушку во время очередного продовольственного рейда. Местные жители застали грабителей врасплох и свели с ними счеты. Возле трупов валялся огромный мясницкий нож. Скорее всего, он и стал орудием убийства. Позже филиппинцы бежали из деревни, боясь мести японских захватчиков. Оккупационные войска больше не контролировали этот район, но солдаты, которые толпами бродили по окрестностям, грабили и мародерствовали, вполне могли появиться в деревне и обнаружить следы зверской бойни.

## Глава 18. De profundis

Осторожно ступая между трупами, я поднялся на паперть и вошел в церковь. Внутри было тихо и спокойно. Ужасы войны не проникали сюда. Сквозь высокие окна струились потоки света, наполняли церковь мягким сиянием, золотили пыль, осевшую на дощатом полу и деревянных скамьях. У входа стояла чаша для святой воды, сделанная из большой морской раковины. Она была пуста: вода испарилась.

На стенах между окнами висели картины с изображением крестных мук. Полотна поразили меня избытком карминных тонов. Поистине первобытная кровожадность художников удивляла и настораживала. Раны, рубцы, следы кнута, спина Иисуса в потоках крови… Голгофа, казнь, распятие – кровь, капающая с Его пригвожденных к кресту ног и расползающаяся темными пятнами по перекладине. Работы доморощенных живописцев не отличались оригинальностью композиций, они походили на заурядные копии с известных канонических творений и не вызывали никаких эмоций, кроме ощущения тоскливой обыденности, банальности, пустоты. Однако, как ни странно, незатейливые, упрощенные образы лучше всего отражали дикость, бессмысленную жестокость и жуткое варварство своего времени.

Я размышлял о прихожанах, которые преклоняли в этом храме колени и молились перед картинами, сочившимися кровью. Они рассматривали сцены крестных мук, замирали при виде растерзанной человеческой плоти и испытывали совершенно иные чувства, нежели я.

На алтаре стояло аляповатое восковое распятие. Обнаженное тело Иисуса светилось мертвенно-бледной желтизной, ярко темнели пятна запекшейся крови. Я глаз не мог отвести от лица этого страдальца, чистого, доброго человека, которого приговорили к смерти и казнили две тысячи лет назад в глухой римской колонии. Он был распят на кресте! Раскрытые ладони окровавлены, покорно и широко раскинутые руки пригвождены к концам перекладины, измученное тело обмякло…

Что произошло со мной? Я замер перед священным образом, которому поклонялись миллионы страждущих, перед символом веры, чья магическая жертвенная сила когда-то ослепляла и захватывала меня самого, но видел лишь окровавленный труп, приколоченный к тяжелому кресту и обвисший под влиянием силы тяжести на неестественно вывернутых руках. Что за мрачный переворот свершился в моей душе? Я распростерся ниц на грязном, пыльном полу и заплакал. Впервые за столько лет религиозные чувства взыграли во мне, привели в эту деревню, а я ничего не испытывал. Почему я видел только искалеченные тела моих товарищей и истерзанное тело Иисуса, намалеванное каким-то бездарным художником? За что судьба решила сыграть со мной такую злую шутку? Или же причина была скрыта во мне самом?!

«De profundis!» Эти слова сорвались с губ моих в том страшном сне, что привиделся мне накануне ночью. Теперь они гулко звенели под сводами церкви. Казалось, звук шел с хоров. Я поднял голову. Никого! В храме не было ни души. Кто же произнес их? И я понял, что это мой собственный голос раздался в тишине! Видимо, находясь в состоянии сильного возбуждения, смятения, я сам выкрикнул призывные слова.

Если я действительно сошел с ума, то мое помешательство началось именно в тот момент.

«Из бездны взываю к Тебе, Господи! Господи, услышь голос мой…»

Отчаянный вопль, страстная мольба вернулись ко мне из детства и проникли в самое сердце. В безумном нетерпении я еще раз осмотрел обветшалую филиппинскую церковь, скользя взглядом по стенам и потолку. Тишина, пустота, безмолвие. Не было никого, не было ничего, что могло бы мне ответить.

«Возвожу очи мои к горам, откуда придет помощь моя…»[6]

Узы, связывавшие меня с внешним миром, вновь начали рваться. Во всей безбрежной вселенной никто не мог откликнуться на мой крик о помощи. Увы, такова была моя судьба! Я должен был покориться Провидению.

Я решительно поднялся с пола, прошел мимо статуи Девы Марии – вообще-то Богоматерь больше походила на камеристку – и распахнул боковую дверь алтаря.

Я остановился на лужайке, с которой открывался прекрасный вид на море. Здесь обнаружился еще один труп. Трава вокруг пожухла от гнилостных испарений и слизи. Мертвец простирал ко мне руку, и я случайно заметил, какими поразительно длинными были ногти на его пальцах. Я задался вопросом: они отросли после гибели человека или уже были такими в момент смерти?

На краю лужайки стоял дом священника. Я приоткрыл оконную раму с выбитым стеклом и залез внутрь. Там царил полнейший разгром: дверцы кухонного шкафа широко распахнуты, со всех кастрюль и сковородок сброшены крышки. Грабители растащили все подчистую. Осталось лишь несколько книг, в том числе два томика Эдгара Уоллеса. «Странно, с чего это филиппинский священник взялся читать детективные романы?» – поразился я.

Наступил полдень. За окном блестело на солнце море Висаян. «Построить бы здесь отель для туристов, – ни с того ни с сего подумал я. – Это место стало бы модным, отель пользовался бы популярностью».

Я устроился на плетеной лежанке у окна. Непривычно было вновь пользоваться предметами интерьера. Растянувшись во весь рост на тростниковом ложе, я испытал странную ностальгическую грусть. А вскоре ощутил резкий приступ голода. Пришлось встать и тщательно обшарить весь домик. Следы, оставленные грабителями, не охладили мой пыл. Я открыл шкафы, обыскал каждый ящик. На кухне, оборудованной по-европейски, обследовал все щели, уголки и закутки, надеясь отыскать хотя бы такую мелочь, как спичка. Поиски оказались тщетными. Неожиданно мне пришла в голову мысль об увеличительном стекле – с его помощью можно было бы разжечь костер. Я попытался представить себе пастыря. Наверное, это был мужчина пожилого возраста, скорее всего, он надевал очки, когда хотел почитать книгу Эдгара Уоллеса.

Я облазил весь кабинет священника, но так ничего и не нашел. Проклиная служителя культа за бедность и аскетизм, я снова плюхнулся на лежанку и мгновенно заснул.

## Глава 19. Соль

Сон мой был долгим и мучительно тяжелым. Проснувшись, я выглянул в окно: над морем мерцало бледно-розовое предзакатное сияние. Вдали по-прежнему стрекотали моторные лодки.

Я понимал, что страшно рискую, оставаясь в этой деревушке. Но меня обуяла лень. Мне вообще не хотелось шевелиться. Глаза мои закрылись, и я вновь заснул.

Я слышал, как кто-то звонко распевает знакомую мне местную песню. В ней звучали известные испанские мотивы. Страстные, чувственные нотки, правда, исчезли из напева, остались только отзвуки грусти. Голос принадлежал молодой женщине. Чистый, ясный, он лился в окно, точно луч света…

Это был не сон! Я приподнялся на локте и осторожно выглянул на улицу. Стояла глубокая ночь. Море, озаренное лунным сиянием, тихо дышало. Черной тенью по серебристой водной поверхности скользила лодка. В ней находились два человека. Мужчина сидел на носу, женщина гребла. Это ее голос, чистый, нежный, несся над морем и проникал ко мне в комнату. Иногда песня прерывалась смехом…

Кто-то громко заскрежетал зубами. Оказалось, я!

На мелководье мужчина выпрыгнул из лодки и вытащил ее на песок, затем помог своей подруге выбраться на берег. Они взялись за руки и побежали по песку, весело болтая.

Интуиция подсказала мне, что эта парочка сейчас появится здесь, в доме. Я пригнулся, чтобы меня не было видно в окно, и навострил уши. Я слушал и ждал.

Смех и голоса звучали все отчетливее. Вскоре хлопнула входная дверь, и через секунду раздались шаги на кухне. Я уставился на разделявшую нас дверь. Через щели и дырочки в досках в мою комнату проникли лучики света. Мужчина и женщина продолжали смеяться.

Сначала я решил, что парочка облюбовала дом для тайных свиданий. Но эти «влюбленные» так долго возились на кухне, что я начал терять терпение. Мне было непонятно, чем они там занимаются. А вдруг это слуги священника? – подумал я. Неужели вернулись в дом, чтобы навести порядок?! Я вздрогнул: в любой момент они могли войти в мою комнату. И действительно, вскоре кто-то подошел к двери. Свет в щелях померк.

Я изо всех сил топнул ногой в пол. На кухне воцарилась гробовая тишина. Я вскочил, винтовкой толкнул дверь и переступил порог.

Мужчина и женщина стояли, тесно прижавшись друг к другу. Освещенные масляной лампой лица перекосились от ужаса, в широко распахнутых глазах плясали яркие блики.

– Paigue ko posporo? – Спросил я. – Вы не одолжите мне спички?

Женщина испустила истошный вопль. Такой протяжный надрывный звук обычно называют криком отчаяния. Но как мало напоминал этот горестный стон крик человека. Это был первобытный, исходящий из самых недр живого существа вой, голос смертельного страха.

Страдальческое лицо женщины было обращено ко мне. Она не двигалась, только скулила, как животное.

Меня обуяла дикая ярость. Я выстрелил. Пуля попала ей в грудь. Страшное темное пятно мгновенно растеклось по небесно-голубому шелку платья. Женщина прижала руку к груди, медленно повернулась вокруг своей оси и упала ничком на пол.

Мужчина вскрикнул, ладонью прикрыл рот и начал осторожно пятиться к двери. Глядя на его согбенную фигуру, я почему-то вспомнил Лизавету из «Преступления и наказания» Достоевского. И вновь спустил курок. Однако на этот раз ничего не произошло: забыл перезарядить винтовку. Я долго возился с затвором, чувствуя себя беспомощным растяпой. Я боялся, что мужчина воспользуется неожиданной заминкой и выхватит оружие у меня из рук…

Но события разворачивались по-другому сценарию. Хлопнула входная дверь. За окном я увидел стремительно удалявшийся черный силуэт и со всех ног бросился за филиппинцем. Беглец зигзагами пробежал по песку, облитому лунным светом, и прыгнул в лодку. Он стал бешено грести, стремясь побыстрее отплыть от берега.

Я встал на одно колено и выстрелил. Грохот прокатился по воде, ударился в дом священника и затих.

Филиппинец орудовал веслами как одержимый и успел отплыть на приличное расстояние. Я, угрюмо осклабившись, вернулся в хижину.

Жизнь постепенно покидала тело женщины, в свои права вступала смерть. Умирающая все еще дышала. Воздух с тихим свистом, словно газ из болота, выходил у нее изо рта. Я склонился над телом и прислушивался к звукам до тех пор, пока они не смолкли.

Судьба ли толкнула меня на это преступление? Или на моем девиантном поведении сказались какие-то ужасные внутренние отклонения и пороки? Этого я не знал. Так или иначе, мне пришлось признать, что я оказался самым обыкновенным солдатом, грубой, жестокой скотиной.

Я был не способен разговаривать с Богом! Я даже не мог сосуществовать в мире и согласии со своими собратьями. Мне не оставалось ничего иного, как бежать обратно в горы и спрятаться на заброшенной плантации…

Прежде чем покинуть дом священника, я решил выяснить, что могло заманить сюда мою жертву. Обследовал кухню и обнаружил, что одна из половиц сдвинута. Под полом, в тайнике, находилась открытая холщовая сумка, доверху набитая крупными, тускло мерцавшими кристаллами. Эти песчинки высоко ценились в мире людей, к коему принадлежал и я. Бесценным сокровищем оказалась… соль!

## Глава 20. Винтовка

Я набил ранец солью и покинул дом. Деревня тонула в лунном свете. Быстрым шагом я пошел по главной улице. Собаки тут же начали тявкать. Нестройный многоголосый лай поднимался из темноты дворов и следовал за мной по пятам. Даже за околицей я слышал возмущенное гавканье недругов.

Туман млечно-белой завесой укрывал землю. Все замерло под темным, в алмазной россыпи звезд куполом неба. Вдали бугрились холмы. Их волнистая поверхность расплывалась в темноте и слабо белела, точно припудренное лицо женщины. И мертвая тишина, гробовое молчание…

Меня переполняли боль и горечь. Лицо филиппинки, ее широко распахнутые глаза, маленький вздернутый нос, мягкая округлая грудь, рука, словно в порыве страсти распростертая на полу, так и стояли перед моим внутренним взором.

Нельзя сказать, что я испытывал угрызения совести или хотя бы сожаление. Вовсе нет. Убийство превратилось в нечто привычное, обыденное. И об этом не стоило долго думать. Кроме того, убил я женщину по чистой случайности. Не объявись она в доме священника в столь неподходящий момент, бегала бы до сих пор живая.

Почему я застрелил ее? Да потому, что она кричала! Убедительный повод для убийства. Именно ее звериный вопль заставил меня спустить курок. Но настоящая причина моего дикого поступка крылась не в этом. Насколько помнил, я даже толком не целился. Нечаянно попал в сердце. Глупая, нелепая случайность… Но почему же мне было так тоскливо?

Я очутился на берегу реки, журчавшей по пустоши. Мои ботинки с грохотом застучали по деревянному настилу моста. Пройдя до середины, я остановился и склонился над перилами. Внизу бежал серебристый поток. Под мостом пенились бесчисленные водовороты. Струи кружились, сплетались, расплывались и уносились вниз по течению, разглаженные, причесанные, словно по волшебству.

Бесконечное кружение воды заворожило меня. Я вдруг осознал, что нашел еще один пример непрерывного повторения. В последнее время именно этой проблеме была посвящена большая часть моих размышлений. Повторение – одно из свойств природы, следовательно, оно должно существовать и в жизни человека. Мое мирное житие в горах протекало в ритмичном цикле. Но, спустившись в деревню, я нарушил установившуюся цикличность и в результате убил ни в чем не повинного человека. Да, конечно, несчастный случай… Однако если печальное событие было вызвано нарушением определенного цикла, то вряд ли я могу полностью снять с себя вину за случившееся.

Я встал, взял винтовку на изготовку. Точно так же я вел себя накануне, направляясь в деревню. Потом прижал приклад к бедру: из такой позиции я подстрелил женщину. Наклонил голову, чтобы лучше разглядеть оружие. Ствол мерцал зловещим блеском. Винтовка двадцать пятого калибра. Этот экземпляр использовали в школе для тренировочных целей. На стволе виднелся герб: императорская хризантема. Но он был перечеркнут жирным крестом. Судя по всему, винтовку реквизировали для нужд армии в связи с нехваткой оружия.

Внезапно мне стало дурно. Я содрогнулся от неожиданной мысли: мое недавнее преступление напрямую связано с этой винтовкой! И зачем только я взял ее с собой, когда решил спуститься со своей горы?! Филиппинка могла бы вопить и стенать сколько угодно, но ей не грозила бы опасность. Родина насильно вложила мне в руки смертоносное оружие. До недавнего времени польза, которую я приносил своему отечеству, была прямо пропорциональна тому ущербу, который я мог причинить врагу с помощью этой винтовки…

Безвинная молодая женщина мертва… И все потому, что я продолжал таскать с собой злосчастную винтовку даже после того, как меня вышвырнули из части и я стал совершенно не нужен своей стране…

Не раздумывая, я бросил винтовку в реку. Она мгновенно исчезла под водой, издав напоследок звонкий всплеск. Это прозвучало как насмешка над бедным одиноким солдатом, который под влиянием минуты недальновидно избавился от единственного средства защиты.

Вода вновь засверкала тусклым серебром, и снова закружились, запенились вихри водоворотов.

Что-то неуловимо изменилось в окружавших меня лесах, полях и горах. Я шел по тихой, умытой лунным сиянием земле, время от времени ощупывая штык, последнее спасение. И мир стал чище и шире, словно раздвинулись какие-то невидимые границы. Пространство больше не ограничивалось радиусом действия винтовки, оно раздвинулось, расплылось во все стороны… По крайней мере, оно превратилось в бесконечное множество небольших окружностей, контуры которых мог обозначить мой остроконечный штык.

Я с сожалением взглянул на реку, но тут же встряхнулся, поняв одну важную вещь. Даже если я полезу сейчас в воду, потрачу массу усилий и подниму винтовку со дна, потом вычищу, вновь превращу в оружие, – мне придется опять выбросить ее.

Тяжело вздохнув, я двинулся в путь. Я шагал по полям, утопавшим в лунной мгле, и вскоре очутился в лесу. В сумраке белела выстланная серебристой кисеей тропинка, на земле между деревьями растекались узорчатые пятна света и тени. Мелодично ворковали дикие голуби, неутомимо повторяя два такта симфонии Бетховена. Накануне ночью я слушал точно такой же концерт.

Мне было одиноко, ужасно одиноко. Почему я должен вернуться в горы, в эту юдоль печали?

Тропа… Вчера ночью я думал, что никогда больше не смогу пройти по ней. И тем не менее вновь оказался в знакомых местах. Я возвращался в горы. И это казалось мне еще более странным, чем мысль о невозможности второй раз ступить на ту же тропу.

Я мысленно рисовал себе свое будущее: бесконечная скука, монотонное однообразие, ограниченное запасами горного картофеля.

Стоит ли вообще жить?! Наверное, нет, размышлял я. Но разве стоило умирать?! Мне не оставалось ничего другого, как двигаться дальше. И я устремился вперед, охваченный невероятным воодушевлением. Я торопился к животворному источнику – запасам картофеля. Я несся по полям, по лесам, пересекал потоки и наконец почувствовал близкое дыхание гор.

Темный густой лес встал последней преградой на моем пути. Небо над чащей посветлело. Как и накануне, я четко видел пятнышки на коре деревьев.

Брезжил рассвет. Я чувствовал себя марионеткой. Неведомый кукловод дергал за ниточки, а я послушно двигался вперед.

## Глава 21. Приятели

Когда я вышел из лесу, уже почти рассвело, и я немедленно заметил три фигуры, копошившиеся на моем картофельном поле. Военные фуражки и рубашки цвета хаки! Сомнений не осталось: это были японские солдаты. У меня на глаза навернулись слезы.

– Эй, эй! – заорал я и, размахивая руками, бросился навстречу людям.

Они одновременно, точно заводные куклы, повернулись ко мне, потом переглянулись и снова уставились на меня.

Один из мужчин направился в мою сторону. Его алчный взор, хищное, жесткое лицо поразили меня до глубины души. По нашивкам я определил, что он был сержантом и, видимо, командовал взводом.

– Ты из какой роты? – спросил незнакомец.

Я вдруг вспомнил, что, по крайней мере формально, все еще нахожусь на службе в рядах вооруженных сил, поэтому отдал честь и отрапортовал:

– Рядовой Тамура, корпус Коидзуми, рота Мураямы.

– Мураямы? – подойдя ко мне, переспросил молоденький ефрейтор. – Странно, я думал, всю роту раздолбали в Альбуэре.

Его худое, изможденное лицо заросло щетиной. Но грозно сведенные у переносицы черные брови и фанатичный блеск в глазах указывали на то, что передо мной настоящий вояка. Я понял: парень все еще служит отечеству.

– Я был в госпитале. Началась бомбежка. Едва сумел выбраться оттуда живым. Потом обосновался тут.

– О, так это ты тут хозяйничал, да? – поинтересовался третий участник экспедиционной группы, рядовой. – Я так и знал, что здесь был кто-то из наших: мы нашли каску. А сейчас ты откуда взялся?

Я рассказал им все, что со мной произошло за последние сутки. Правда, умолчал об убийстве филиппинской женщины.

– Гм, – процедил сержант, с сомнением поглядывая на меня. – Ты, видно, облазил тут всю округу, а? Кстати, где твоя винтовка?

– Я потерял ее в долине, ночью, по дороге сюда, – не задумываясь, соврал я.

– Очень, очень профессионально, а? – съязвил сержант. – Вот так дела, – протянул он, бросив взгляд на ефрейтора, – ты ведь тоже бежал и отстал от своих… в Бурауэне, да?

– А в чем, собственно, дело?! – взвился ефрейтор. – Мы все спасались бегством, сломя голову продирались через проклятые дебри. Помнишь? Темень стояла кромешная. Если что уронил, отыскать уже было невозможно. Не волнуйся, сержант, я обязательно раздобуду себе винтовку. Скоро.

– Позаимствуешь у трупа, а? – загоготал сержант.

– А вы из какой роты? – осведомился я у него.

– Мы из роты Осимы. Пытались с боем пробиться к Бурауэну, но всю роту разметало на мелкие кусочки. Мы должны были соединиться с парашютным десантом. Ха, как бы не так! Вот уж помогли нам так помогли! Их всех перестреляли прямо в воздухе, как уток. Только тридцать человек приземлились живыми. И все, что они могли сделать, – это броситься в джунгли, в укрытие. Называется: спасибо большое за поддержку! Америкашки разнесли в пух и прах весь наш взвод. Я и двое моих людей пробрались на берег. У нас не было ни одного патрона, ни крошки еды. Позже мы случайно обнаружили это поле и вздохнули с облегчением.

Я посмотрел по сторонам: мой маленький рай превратился в пустыню. «Картофельные деревья» вырваны с корнем, у хижины сложена большая куча корнеплодов.

– Да, нам жутко повезло, что мы нашли эти корешки, – проронил сержант. – Вообще-то десантники должны были вывести нас к Паломпону.

Паломпон?! Это же самая крайняя точка на северо-западе острова Лейте! Я знал, что порт хорошо укреплен, там много наших войск, а недавно туда поступило значительное пополнение.

– Ваши люди продвигаются в Паломпон?

– А ты что, не в курсе? По армии приказ: всем частям пробиваться в порт Паломпон. В Генштабе, кажется, доперли, что военная операция идет не по плану. Последние семь дней все подразделения отходят к Паломпону. Говорят, оттуда нас эвакуируют на Себу. Смешно, что ты ничего не знаешь! Вот что происходит с теми, кто болтается сам по себе, – они не слышат приказов!

– Так точно, я действительно ничего не слышал.

– Ладно, господа, – помолчав, махнул рукой сержант, – давайте соберем столько картохи, сколько сможем унести, а потом ноги в руки. А ты тоже себе накопай, – посоветовал он мне, – чтобы сил хватило добраться до порта.

– Есть!

Мои новые знакомые обменялись взглядами.

– Можно подумать, мы кучка варваров каких-то, а он весь такой правильный, – буркнул ефрейтор. – Нет, вы только послушайте его: «Есть, так точно!» Я уж и не помню, когда такое слышал. Послушай-ка, братец, – обратился он ко мне, – у нас тут никто не командует. Ты – вольная птица, сам решай, куда и с кем идти. Я, правда, думаю, за нами тебе не угнаться. Ты ведь сильно болен, да?

– Я постараюсь не отставать от вас, – поспешно заверил я.

– Э-э, братец… Хочу тебе кое-что сказать. У нас своя лавочка. Мы крутая троица. Да уж, много чего повидали! В гвинейской кампании участвовали, сражались бок о бок с первого до последнего дня… Хлебнули лиха, скажу я тебе… такое пришлось пережить… даже человечину ели… Надумаешь с нами идти – смотри в оба. Как бы нам тебя не сожрать вместе с картошкой!

Троица дружно загоготала. Тут ефрейтор заприметил мой ранец.

– А это у тебя что такое, а? Чем это ты его так набил? Ишь какой раздутый!

– Это соль, – честно признался я.

– Соль?!

Окрестности огласились радостными воплями.

– Соль! – повторил сержант, на этот раз с уважением. – Да ты прямо настоящий миллионер! Ну… ну, чего же ты ждешь?! Разве не угостишь нас? А то таскаешь один такую тяжесть… Ты же не станешь жадничать, как свинья распоследняя, а? Знаешь, мы возьмем тебя с собой в Паломпон. Ха, не бойся, мы тебя не съедим! Шутка!

– Хорошо, – покорно кивнул я, – угощайтесь!

– Правда? Ты это серьезно?! – делано удивился сержант. – Очень, очень мило с твоей стороны, приятель! Сейчас отнесем все к лачуге и честно поделим, идет? Но сначала надо попробовать!

Все трое подскочили ко мне и тут же запустили руки в мой ранец. Зачерпнув по горсти соли, они набили ею рты. Глаза сержанта увлажнились.

– О, где же ты умудрился раздобыть такое сокровище? – поинтересовался он, когда мы шли к лачуге.

– Внизу, в деревне.

– А ты еще там что-нибудь интересное нашел?

– Нет, только соль.

– Наверняка там была и другая жратва. Ты уверен, что везде хорошо посмотрел?

– Я обшарил только один дом.

– Это плохо. Знаешь, это действительно очень плохо. Могу поспорить, там полно всякой еды. А что, если мы с тобой туда сходим и прочешем всю деревню?

– Я думаю, в деревне опасно показываться. Мало ли кто там может объявиться…

– Гм, пожалуй, ты прав. Нам и здесь не стоит долго задерживаться.

Я посмотрел вдаль. Где-то внизу, за зелеными буграми, лежала деревня. Мое внимание привлек один из холмов. Накануне на его вершине горел костер. И опять в небо поднималась тонкая струйка дыма.

Над лесом по-прежнему тускло блестел крест. Он больше не трогал, не волновал меня. Я избавился от одиночества, обрел приятелей. Во мне возродилась надежда. Я не забыл гору трупов в деревне, помнил, что сам натворил, – все было во мне. Воспоминания роились в дальних уголках моего сознания, точно обрывки ужасного сна. Но известие о Паломпоне мгновенно затмило, вытеснило все остальные мысли и эмоции.

Надежда на спасение окрылила меня, подняла из бездны отчаяния к солнечным высотам радости и ликования. И я понял: все, что со мной творилось с тех пор, как я покинул свою часть, было результатом изоляции. Мрачные видения, расщепление сознания, тяжкие испытания, выпавшие на мою долю, – всему виной было мое одиночество.

Теперь у меня появились приятели. Я поделился с ними солью, и между нами возникли дружеские чувства. Такие люди не могли отвернуться от меня так же легко и просто, как это сделал мой командир взвода!

Я был окружен людьми. Я купался в новых взаимоотношениях. Теперь даже совершенное мною убийство выглядело чем-то пустячным, не важным. Мне казалось, что никакого убийства не было вовсе. Я вновь стал простым японским солдатом – тысячи таких, как я, скитались по острову – и считал, что имею право на спасение, на возвращение домой.

Ах, каким же наивным и доверчивым я был! Поверил в то, что эта жалкая кучка деморализованных отщепенцев за несколько пригоршней соли воспылала ко мне дружескими чувствами! Это глубочайшее заблуждение также стало результатом моей длительной изоляции от человеческого общества.

На земле вокруг хижины чернели перышки.

– Значит, вам все-таки удалось подстрелить кур, – обронил я.

– Да нет, поймали парочку и свернули им шеи, – ухмыляясь, объяснил сержант. – Остальные улетели.

Я разделил соль на четыре кучки и одарил каждого порцией чудесных кристаллов. Я словно священнодействовал, словно совершал таинственный ритуал, который должен был связать нас всех нерасторжимыми узами. Не знаю, что испытывали в тот миг мои приятели, но они напустили на себя торжественный вид, их лица светились признательностью.

– Ладно, братцы, пора собираться в путь, – сказал сержант. – Тамура, а ты поторопись! Набери себе картошки. Знаю, знаю, ты поделился с нами солью и думаешь, что мы могли бы отдать тебе часть наших запасов. Но пойми, мы должны все взять с собой столько, сколько сможем унести. Пригодится каждый кусочек. – Он взглянул на разоренное поле и осклабился: – Гм, не очень-то много мы тебе оставили, а? Надеюсь, ты простишь нас за то, что мы учинили такой погром в твоих владениях!

Сержант пребывал в прекрасном расположении духа.

## Глава 22. В пути

Я выдрал из земли несколько «картофельных деревьев», по примеру своих приятелей выбросил противогаз из сумки и набил ее корнеплодами. Потом мы отправились в путь. Сначала шли по тропе, которая когда-то привела меня к плантации, затем спустились к реке и, следуя ее течению, долго-долго брели по берегу. У подошвы холма тропинка резко вильнула в сторону, а мы продолжили двигаться строго на север.

Насколько я понял, американские войска, наступавшие с западного и восточного побережья, соединились, следовательно, наш путь на север острова лежал через вражеские позиции. Однако сержант утверждал, что от главного тракта на Ормок ответвляется дорога, ведущая на запад, и если мы дойдем до нее, то сможем пробраться на полуостров, прямо к Паломпону.

Мы миновали предгорье, по узкой стежке преодолели два перевала и выбрались на равнину. Тропка превратилась в дорогу, по которой могла проехать запряженная волом повозка.

– Следите за небом, остерегайтесь самолетов, – поучал нас сержант. – Американцы часто обстреливают дорогу.

Из лесов, с холмов группами и поодиночке сюда стекались солдаты. Мы влились в колонну, растянувшуюся длинной змеевидной лентой. Сотни, тысячи солдат – набралось бы несколько полков!

Вскоре мы очутились на открытой местности. Люди старались укрыться в тени придорожных деревьев и кустов. Потом вновь началась лесная полоса. Колонна углубилась в девственные дебри. Наводненный шумной толпой, вековой лес походил на оживленный торговый квартал большого города.

С тех пор как я покинул свою часть, в нашей армии, видимо, произошли катастрофические изменения. Солдаты выглядели ужасно: грязные, исхудавшие, обросшие бородами, форма в лохмотьях, ботинки протерты до дыр. Лица у всех бледные, осунувшиеся. Лишь глаза по-прежнему мерцали неистовым блеском.

Нашими умами владела одна мысль: Паломпон, Паломпон. Это географическое название превратилось в надежду, мечту, и ею одной жил теперь каждый из нас. Слово стучало в висках, билось в сердцах. Одержимые Паломпоном японцы заставляли свои истерзанные, сбитые в кровь ноги шагать вперед и вперед. Каждый старался держаться прямо, не отставать от товарищей по оружию.

Горные скаты и отроги были усеяны телами солдат: кто-то прилег отдохнуть, а кто-то не выдержал, свалился замертво на дорогу – и его тут же оттащили в сторону.

Мне стало интересно, знают ли американцы, что разрозненные части японских войск получили приказ пробиваться к Паломпону. Ответ нашелся незамедлительно: над лесом загудел самолет. В воздухе раздалось металлическое стаккато пулеметных выстрелов. Все бросились в укрытие. Американцы улетели, обочина запестрела телами убитых и раненых.

Ночь опустилась на землю. Сержант велел нам сойти с дороги и повел за собой на небольшую лужайку.

Следуя примеру своих приятелей, я высыпал порох из патрона. Немного усилий, сухие ветки, и вскоре передо мной запылал костер. Я вспомнил, как мучился, сутками пережевывая сырой картофель, как напугал филиппинцев, требуя у них спички. Ах, если бы я сам додумался до этого гениального по своей простоте способа получения огня, ничего ужасного не случилось бы!

Впервые за много недель я ел горячую пищу. Глотал обжигающие куски и поражался собственной глупости.

Из всей огромной толпы изнуренных, ободранных солдат, видимо, только мы имели с собой запасы провианта. Поэтому нам приходилось прятаться и совершать свои трапезы вдали от всех. Перекусив, мы возвращались в «строй». Люди молча брели сквозь лунную дымку. В ночной мгле лишь изредка раздавался лязг штыков и касок.

На рассвете мы уходили с дороги и спали под деревьями, а вечером снова отправлялись в путь – ночью было прохладнее и имелось меньше шансов получить пулю в лоб или в спину.

Количество тел на обочинах постоянно росло. Я надеялся найти бесхозную винтовку, но у мертвецов не было оружия. Либо солдаты уже давно все растеряли по пути, либо соседи по колонне подбирали винтовки сразу, как только их владельцы падали замертво.

Однажды сержант подбежал ко мне с винтовкой в руках.

– Вот, Тамура, держи, это я нашел для тебя, – сказал он и вручил мне оружие.

– Это винтовка мертвого солдата? – спросил я.

Сержант в недоумении уставился на меня.

– Да, позаимствовал у трупа, – буркнул он. – А где же еще, по-твоему, я мог раздобыть эту штуковину, а? Не хочешь – не бери.

– Дурак несчастный! – прошипел мне прямо в ухо ефрейтор. – Если командир дает тебе что-то, бери без лишних дурацких вопросов!

Я заметил, что сам он уже успел обзавестись винтовкой.

– Благодарю, командир, – сказал я сержанту. – Большое спасибо.

Каждый раз, проходя мимо очередного мертвеца, лежавшего на обочине, я вздрагивал. Внутри у меня все сжималось. Я вспоминал, как хохотал над солдатами, которые в панике метались по долине во время бомбежки госпиталя. Тогда я со смехом повернулся к ним спиной! Правда, в тот момент я сам был при смерти… А теперь шел к заветной цели, к Паломпону, символу надежды, и не мог избавиться от чувства вины перед собратьями, которые никогда не достигнут этого рая.

Но через пару дней я привык к бесконечной веренице тел на обочинах. Многие солдаты еще дышали, шевелились. Некоторые отползали в сторону и устраивались в тени деревьев, аккуратно разложив рядом армейскую амуницию. Другие понуро сидели, скрестив ноги, провожали нас потухшими, безжизненными взорами. Какой-то ефрейтор лежал, распростершись в зеленой траве, и монотонно бубнил:

– Есть кто из роты Яманаки? Рота Яманаки? Есть кто живой?

Однажды я заметил двух солдат на обочине. Их лица показались мне знакомыми. Это были Ясуда с язвами на ногах и его юный товарищ, Нагамацу.

С тех пор как я их видел в последний раз, оба изменились. Ясуда совсем сдал, почти не мог ходить, зато Нагамацу держался бодрячком.

– Табак! Кому нужен табачок? Налетай! Продаю со скидкой! Обычная цена: три картошки за один лист! – кричал солдатик. – Но сегодня могу уступить и за две картошки!

Покупательская способность военнослужащих была сведена к нулю. Желающих приобрести табак даже на таких выгодных условиях не находилось.

– Как же, табак! – рявкнул сержант, когда мы поравнялись с торгашом. – И кто, по-твоему, купит у тебя твой вонючий табак, идиот несчастный?! Хотя ты мог бы, – добавил он, осклабившись, – продать часть своих запасов воякам из Генштаба. Они появятся тут с минуты на минуту!

– Вы так думаете? – оживился Нагамацу. И тут он узнал меня. – О, невероятно, это же Тамура! Неужели вы все еще живы?

– Ну-у, – протянул я, – кажется, да. А у вас как дела? – Я жестом дал знать своим приятелям, что скоро догоню их, и подошел к Нагамацу.

– О, об этом и говорить не стоит, – мрачно произнес тот. – Похоже, я пропал.

– Да ну?

– И все из-за этого чудовища! – воскликнул Нагамацу, метнув взгляд на Ясуду, сидевшего примерно в десяти метрах от дороги под деревьями.

– Чудовища? – удивленно переспросил я.

– Что ж, я вам все расскажу, – тяжело вздохнул солдатик. – Когда госпиталь разбомбили, я решил, что мне лучше прицепиться к этому странному старикашке. Все было бы ничего, если бы вскоре я не обнаружил, что зловредный типчик полностью подмял меня под себя. Я должен был слушаться каждого его слова. Он превратил меня в слугу, в раба, отнял все! Все, кроме имени! А сейчас вот заставляет меня продавать табак. Самостоятельно старикашка уже не может ходить.

Я посмотрел на Ясуду. Он сидел на земле, вытянув больную ногу вперед. Я подошел к нему.

– Ну и ну, – изумился Ясуда, увидев меня. – Тамура, не так ли? Знаете, вы выглядите намного лучше, чем прежде. Похоже, со жратвой проблем в последнее время не было.

– Удивительно, но я сумел продержаться.

– Я тоже пока держусь. Благодаря поддержке юного Нагамацу. А вот что ждет меня в будущем, не знаю.

– Никто этого не знает, – заметил я. – С больной ногой вам, наверное, совсем тяжело двигаться.

– Нагамацу помогает мне, подставляет свое плечо, я хватаюсь за него и кое-как ковыляю потихонечку.

– Подставляет плечо?! – переспросил я. Поразительно, над толпой изгоев, бродяг и опустившихся оборванцев все еще витал дух альтруизма, человеколюбия!

– А у меня нет выбора, – с жалкой улыбкой промямлил Нагамацу. – Если я не подставлю ему плечо, то не получу еду. Свои запасы у меня давно кончились. С тех пор живу за счет Ясуды и его табака.

– Точно, – подхватил Ясуда. – Мы должны успеть добраться до Паломпона, пока у нас есть табак. Без табака нам крышка.

– Беда в том, – вставил Нагамацу, – что с каждым днем все труднее и труднее его сбывать.

– Чушь! – воскликнул Ясуда. – Как бы плохо ни шли дела у людей, от табака они никогда не откажутся. Забавно, Тамура, единственное, без чего они не могут обойтись, – это табак! Порой мы действительно продаем совсем мало, тем не менее спрос на табак есть всегда.

– А сейчас нету, отец, – сказал Нагамацу.

– Как это нету?! – рассердился Ясуда. – Просто ты никудышный продавец. Я тебе тысячу раз говорил: солдаты за горсть табака все отдадут, даже последний кусок картошки.

Мы болтали о том о сем, а мимо нас двигался людской поток. Среди солдат появилась группа офицеров. Нагамацу оживился, бросился к ним и, отдав честь, протянул на ладони табачный лист. Один из офицеров, кивнув, взял табак. Внезапно неизвестно откуда появился какой-то бравый сержант. Он подлетел к Нагамацу и влепил ему оплеуху.

– Болван! Как ты смеешь торговать табаком в такое время? Немедленно становись в строй и топай в Паломпон, пока не поздно! Ты слышишь меня?!

Тем временем группа офицеров скрылась из виду. Нагамацу, потирая щеку, отошел в тень.

Наступил черед Ясуды метать громы и молнии.

– Кретин! – завопил он. – Разве можно отдавать товар, ничего не получив взамен? Перестань вести себя как придурок!

– Но, отец, со мной такое в первый раз приключилось, – удрученно заныл Нагамацу.

– Ну смотри… Еще раз повторится… Дурень!

Ясуда никак не мог успокоиться, и я решил, что пришла пора прощаться. Отвесил поклон и зашагал к дороге. Ясуда бросил на меня полный злобы и отчаяния взгляд. Нагамацу поплелся следом – похоже, ему не хотелось со мной расставаться.

– Не могу! Я больше не выдержу, – твердил он. – Это чудовище замучило меня.

– Ну, – отозвался я, – в таком случае советую тебе бросить его и бороться за жизнь в одиночку. Не понимаю, зачем цепляться за человека, который так плохо к тебе относится.

– Вы правы, – вздохнул он. – Дело в том, что я слаб и безволен. Мне кажется, сам я ни на что не способен. Без его подачек помру с голоду, вот и весь разговор!

– Если тебе так нужен этот несчастный табак, так своруй немного и сматывайся поскорее отсюда.

– Нет, это не подходит, – покачал головой Нагамацу. – Ясуда как паук стережет свое добро. Следит за мной постоянно. Видит – дельце выгорает, тогда и выдает мне один лист.

Я расхохотался: ловко Ясуда заманил в ловушку слабака Нагамацу.

– Я все-таки думаю, тебе лучше самостоятельно пробираться в Паломпон, – продолжил я, – а не тратить понапрасну время, пытаясь сбыть пару листов табака.

– Между прочим, – сказал Нагамацу, понизив голос, – Ясуда не собирается тащиться в Паломпон – это все пустое. Он вот что решил: как только увидит первого американца, так сразу руки вверх вздернет. Жаль, что к американцам нельзя пока близко подобраться. Они нас с самолетов обстреливают да минометным огнем поливают. Даже Ясуда ничего с этим поделать не может!

Я всмотрелся в бледное юношеское лицо и спросил:

– А ты тоже намерен сдаться в плен?

– Пока не знаю, заранее ничего сказать не могу, – ответил Нагамацу, опустив голову. – Но мне кажется, я поступлю так же, как Ясуда.

Мы подошли к дороге. Я попрощался с солдатиком и поспешил за своими приятелями. Шел я быстро, но так и не смог их нагнать.

## Глава 23. Дождь

Весь день дул сильный, теплый, насыщенный влагой ветер, насквозь пронизывал лесную чащобу, пышущую жаром, словно огромное животное. А потом зашумел ливень. Сквозь ветви деревьев серебристые струи падали и падали на головы понуро бредущих солдат. На острове Лейте начался сезон дождей.

Дорога, усыпанная мелким гравием, вскоре раскисла, разбухла от воды, каждый наш шаг отзывался чавкающим звуком. Пробираться по скользким тропинкам и террасам горных скатов становилось все труднее. Люди едва держались на ногах от усталости, голода и болезней.

Дождь шуршал с унылой монотонностью душа. Иногда он вдруг резко прекращался, а через пару минут начинался снова – как будто открывали и закрывали кран. И так продолжалось изо дня в день…

Очень скоро на нас сухой нитки не осталось. Промокшие насквозь ранцы стали тяжелее, лямки больно врезались в плечи. Тонкие ремешки касок, болтавшихся у нас за спиной, быстро перетирались, каски приходилось выбрасывать.

Я ускорил шаг, стараясь отыскать сержанта и его людей. Вряд ли я сильно отстал от приятелей, но догнать их почему-то никак не мог. Два дня прошло в напрасной суете, а потом я сдался. Надо было смириться с тем, что мои приятели начисто лишены совести, чувства долга и порядочности – тех человеческих достоинств, в которые я с такой надеждой «инвестировал» свою соль.

Потоки воды падали с небес, ручьями струились по траве, пузырились на дороге. Некоторые солдаты, совсем обессилев, заползали в болотца затопленной травы. Многие лежали ничком, погрузив лицо в воду. Казалось, они даже не дышали. Однажды мы проходили мимо очередного безжизненного тела, и кто-то рядом со мной сказал:

– Отмучился бедняга… Нас всех ждет такой конец.

К моему удивлению, «труп» поднял голову, с лица потекли струйки воды. Моргнув пару раз, «труп» спросил:

– Чего-чего?

Мы поспешно ретировались.

Многие тела на обочинах постепенно разбухали, превращаясь в бесформенные кучи слизи, вроде тех, что я видел в рыбацкой деревне. Эти люди, конечно, были мертвы. На поверхности воды копошились личинки, кружились вокруг пучков зелени, потом, извиваясь, устремлялись к трупам.

Мертвецы уже давно были освобождены от всего лишнего, у них осталась только форма, плотно обтягивавшая гниющую плоть. Ботинки отсутствовали. Выбеленные водой, распухшие ступни выглядели в точности как ножки богов-младенцев на древних буддийских фресках.

От воды поднимался кислый запах гниющих трав, к нему примешивался зловонный трупный смрад, так хорошо мне знакомый.

Порой дождь прекращался, из-за туч появлялось солнце и сквозь кроны деревьев метало в нас ослепительные стрелы. В такие минуты мы быстро раздевались и повсюду раскладывали, развешивали свою одежду для просушки. Худые, грязные, обнаженные тела, груды тряпья – сам не знаю почему, но эти картины и образы казались мне удивительно выразительными. Блестящая зелень, синеватая смуглость обнаженной кожи, бурая форма, серая белизна нижнего белья – все сливалось в один цветной узор.

Из-за дождей американские самолеты нас почти не беспокоили. Зато нашу колонну постоянно атаковали вооруженные до зубов филиппинские партизаны.

Тропа, по которой мы шли, бежала по предгорьям центрального горного массива на запад. Но под натиском партизанских отрядов нам приходилось отступать в глубь острова и двигаться по перевалам на север, параллельно береговой линии.

Мы пересекали горные реки, превратившиеся в широкие мутные стремнины. Довольно часто бурлящий поток сбивал с ног изможденных, обессилевших солдат и уносил прочь.

Как-то ночью мы увидели слева, далеко внизу, в заливе, город Ормок. Во мгле дрожали огни.

Бугры центральной гряды становились более пологими, за ними лежала цепь холмов, растянувшись вдоль побережья; наша тропа скакала по их макушкам, которые походили на гребни волн, отхлынувших после удара о берег.

Низины между холмами и предгорьями центральной гряды покрывал слой грязи и тины, словно после наводнения. Все вокруг: холмы, поля, леса – плыли, тонули в тропическом ливне, источая гнилостную вонь. Порой тяжелые облака медленно опускались к земле и оседали на древесных кронах. Потом налетал резвый ветер и срывал с ветвей и сучьев пухлые клочья. Нескончаемые потоки воды с шуршанием текли на землю, казалось, окрестности расчерчены дрожащими вертикальными полосами.

Насквозь промокшие, бесконечно уставшие, мы двигались все медленнее и медленнее, расстояние между нами увеличивалось. Пропитанные водой башмаки и гетры расползлись на куски и теперь украшали обочины тропы.

Критерии пригодности и непригодности отдельных вещей определялись каждым солдатом самостоятельно. Некоторые доведенные до крайности индивиды подбирали чужую, брошенную за ненадобностью обувь и пытались использовать ее по назначению до тех пор, пока не попадалась более подходящая пара. Так они и шли, без конца меняя башмаки.

Мои ботинки растрескались уже давно, во время жития у картофельного поля. И вот на днях они лопнули, развалившись ровно на две продольные половинки. Дальше я пошел босиком.

## Глава 24. Развилка

Вожделенный полуостров, на который мы все стремились попасть, лежит на северо-западе Лейте. На географической карте эта часть суши похожа на гигантское оттопыренное ухо. Волнистая горная цепь тянется с севера полуострова на юг, где обрамляет залив. В самом узком месте залива – у основания «уха» – стоит город Ормок. Когда-то там располагалась наша база.

Горы полуострова и центральная гряда Лейте тянутся параллельно друг другу, хотя и принадлежат к разным геологическим формациям. Обширное пространство между горами заполнено бесконечными заболоченными низинами и топями. По ним пролегает главный тракт. Он начинается на юге, в Ормоке, выходит на северное побережье острова к городу Каригара, огибает с севера предгорья центральной гряды и бежит по бескрайним равнинам на восточное побережье к Таклобану.

Американские войска, наступавшие с запада и востока, успешно объединились, заняли Лимон, Валенсию и другие важные стратегические пункты на ормокском тракте. Танки и грузовики бесперебойно сновали по широкой дороге, которую круглосуточно охраняли партизанские отряды. Их посты располагались равномерно вдоль всего тракта.

Мы должны были пробраться на полуостров и выйти к его юго-восточной оконечности, к Паломпону. Нам предстояло пересечь ормокский тракт. Скорбный путь отступления проходил через один крайне важный для нас пункт, известный как Большая тройная развилка. Она находилась к северу от Лимона. На перекрестке одна из дорог ответвлялась налево – на нее-то мы и мечтали попасть, полагая, что перед нами откроется свободный путь на Паломпон.

На подходах к ормокскому тракту мы наткнулись на наши отборные части. На ранних этапах военной операции бойцы этих подразделений какое-то время сдерживали продвижение американских войск с восточного побережья в глубь острова. Солдаты до сих пор отличались дисциплинированностью и боеспособностью.

Ночью мы слышали знакомое потрескивание японских пулеметов и щелчки стрелкового оружия: наши пытались перейти через тракт.

– Пропади все пропадом! – буркнул кто-то в темноте. – Вот приспичило им устроить такой концерт именно тогда, когда мы собрались тихо-тихо прошмыгнуть через дорогу! Они нам все испортили! Мы никогда не сможем перебраться на другую сторону. Америкашки теперь будут начеку.

Мы расположились на поле, с трех сторон окруженном волнистыми кряжами. Холм, возвышавшийся прямо перед нами, напоминал перевернутый вверх тормашками старый кошелек. Наступил новый день, я решил провести рекогносцировку. Вскарабкался на вершину и заметил в стороне несколько солдат. Стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, я спрятался за кустами и занялся наблюдениями.

Внизу, примерно в сотне метров от холма, посередине затопленной низины виднелись насыпь и небольшой отрезок дороги с ограждением. Ормокский тракт! Местами над темным зеркалом топей тянулись к небу, словно таинственные утесы, огромные акации. Справа громоздился лесистый бугор. Низкорослые кустарники зеленым бархатом обрамляли подножие холма и стекали в низину складками пышного шлейфа. Слева, за лесом, возносилась ввысь гора. Остроконечная вершина пряталась в облаках. Канквипот – самый высокий пик горной системы полуострова. Японские солдаты переименовали его в Канки-Хо, или пик Радости. Но похоже, правильнее было бы назвать вершину пиком Ужаса.

Вдали, справа от тракта, лепились несколько домиков. Это и была Большая развилка, налево ответвлялась дорога на Паломпон. Она ныряла в лес, рисовала дугу вдоль подошвы кряжа и бежала вперед, взяв направление на Канквипот.

– Нам бы только до леса добраться, тогда все будет хорошо, – раздался чей-то голос из-за кустов.

По дороге время от времени проезжали американские грузовики и зеленые джипы. Впервые я так близко видел врагов. В грузовиках ехали стоя солдаты в тяжелых стальных касках и периодически палили из автоматов по нашему холму. Для устрашения. Иногда они что-то кричали, но я не мог разобрать ни слова.

– Будь они прокляты! – сказал кто-то. – Какие жирные, ядреные, точно боровы, да? Могу поспорить, эти мерзавцы ни в чем себе не отказывают.

За кустами и деревьями я не видел говорящего, но мгновенно узнал его грубый, низкий голос. Сержант! А я-то думал, что никогда его больше не встречу.

– Сержант! Ну и дела! Вы еще помните меня?! – воскликнул я непроизвольно и бросился на голос.

– Проклятье! Зачем же так орать?! – злобно прошипел сержант где-то совсем близко.

Я шагнул в заросли и обнаружил всю троицу: рядового, ефрейтора и сержанта. Последний, скинув гетры, развалился на земле. Мое появление его явно не обрадовало.

– А-а, это опять ты. Нашелся все-таки, – небрежно обронил он.

– Я остановился поболтать с друзьями и немного отстал. Прошу простить меня. Мне очень жаль.

– Да ладно, подумаешь, нечего тут извиняться, – осклабился сержант. – Между прочим, ты подоспел вовремя. Мы отправляемся на восхитительную прогулку через тракт. Можешь присоединиться.

– Мы пойдем к дороге ночью, командир?

– Точно. Ждем, когда стемнеет. Однако нелегко нам будет шлепать по трясине!

Я окинул тоскливым взглядом стометровую заболоченную полосу, отделявшую нас от дороги. Ничего подобного мне не приходилось видеть прежде: на поверхности воды плавали зеленые комья водорослей и тины.

Ефрейтор тоже взглянул на топь. – Интересно, глубоко там? – рассеянно проговорил он.

– На глаз не определишь, – заявил сержант, – но кажется, довольно глубоко. Я все думал, нет ли где более удобного перехода. Уж больно не хотелось лезть в эту вонючую жижу. Но все наши собираются именно здесь. Полагаю, лучше места не сыщешь!

– Если двигаться отсюда прямо к дороге, то грязи будет всего лишь по колено, – проинформировал его солдат, лежавший неподалеку от нашей компании. – А на той стороне – вообще все нормально.

– Да что ты? – злобно усмехнулся сержант. – Ты у нас кладезь знаний, а? Ты, видно, сотни раз туда и обратно по болоту шастал, а?

На фронте все неизбежно становятся скептиками. Однако неоправданная грубость сержанта глубоко меня поразила.

Солдат долго молчал. Я даже решил, что он обиделся. Но тут вновь раздался его голос.

– Я слышал это от одного парня, снабженца. Он на временном полевом складе пахал, как раз в районе Большой развилки. Хотите верьте, хотите нет – мне плевать! Катитесь все куда подальше!

Парень поднялся и побрел прочь. Высокий, худой, он шел пошатываясь.

– Странный какой-то, правда? Видно, тот еще тип! – сказал сержант с обычной своей улыбочкой. – И с чего он так раскипятился, а?

– Да брось ты! Какая разница?! – раздраженно буркнул ефрейтор. Сейчас самое главное – добраться до Паломпона. – Потом он злобно добавил: – Да, нам следует поторопиться! Опаздывать нам нельзя. Мы просто обязаны помахать на прощание ручкой начальникам из Генерального штаба. Они уплывут на Себу, а мы останемся и будем удерживать позиции!

Рядовой, казавшийся мне не таким грубым и жестоким, как его товарищи, подошел ближе.

– Эй, Тамура, а у тебя соль еще есть?

От дождей даже моя соль промокла в ранце. Картофель у меня давно кончился, последние дни я питался капельками соли, проступавшими сквозь ткань ранца.

– Да, только вот…

– А у меня ни щепотки не осталось. Представляешь, сержант конфисковал мою долю. Давай, будь другом, отсыпь мне немного, а?

Я нехотя открыл замок. Темная, крупная, пропитанная дождем филиппинская соль перемешалась с грязью со дна моего ранца и превратилась в плотный слоеный корж. Я уже хотел достать ломоть «коржа», но рядовой остановил меня.

– Погоди, погоди, – торопливо проговорил он. – Давай отойдем в сторонку.

Мы как ни в чем не бывало направились к кустам, чтобы укрыться от внимательного взгляда сержанта.

Я отковырял большой кусок грязной серой соли и вручил его рядовому. Тот слезно поблагодарил меня и тут же проглотил угощение.

– Слушай, Тамура, – задумчиво сказал он, – я тебе дам хороший совет.

Я насторожился.

– Отбрось-ка ты все эти ненужные церемонии. «Так точно», «Слушаюсь!», «Благодарю!» и тому подобное. Не заслуживаем мы этого. Я с сержантом уже давно, мы вместе в Новой Гвинее воевали. Он обращается с нами ужасно. Я бы даже над собакой не стал так издеваться. На своих людей ему начхать, ради них он и пальцем не пошевелит. Пока мы в лагере торчали, он еще держался, не был таким гадом. Но как только на передовую попал – пошло-поехало. Он превратился в отъявленного негодяя. Считает, что умеет воевать, держать в руках оружие и проливать чужую кровь, а раз так, то имеет право куражиться над людьми. Он и над тобой измываться станет. Будешь с ним любезничать – обчистит тебя до нитки, всю соль заберет, а может, и еще чего… А потом от тебя просто избавится.

– А скажи, пожалуйста, – не выдержал я, – ты и твои дружки, вы ведь шутили, когда трепались о Новой Гвинее, о человечине?

– О человечине? – переспросил парень и мечтательно уставился в небо. – Да, – продолжил он, помолчав, – считай, что шутили. Так будет лучше для тебя. Но послушай, я расскажу тебе кое-что поинтереснее. Это случилось, когда нас вышибли из Буны. Ну и в передрягу же мы попали! Почище, чем сейчас! И вот в один прекрасный день мы наткнулись на молодого солдата с жутким ранением в грудь. Он сумел доползти до дороги и лежал на обочине, медленно умирая. Завидев нас, парень, как в бреду, закричал: «Убейте его, убейте! Он предатель! Убейте его!» Мы, естественно, понятия не имели, о ком шла речь, но из бессвязного рассказа умирающего все-таки поняли, что предателем оказался его командир. Эти двое, спасаясь бегством от врага, продирались через дебри острова. И тут командир взвода надумал сдаться в плен и решил уговорить своего подчиненного сделать то же самое. А солдат и слышать об этом не желал. Тогда командир хладнокровно продырявил парня и дальше уже поперся один. Вот сволочь, а? В голове не укладывается, что он мог подстрелить мальчишку только за то, что тот не хотел сдаться америкашкам. Ты что-нибудь понимаешь?

– Нет.

– У нас тогда крутые парни подобрались. Один к одному. Правда, некоторые командиры сущим дерьмом оказались… Так вот…

– Да?

– Ну, понимаешь, я не хочу сказать, что наш командир взвода такой же мерзкий тип, как остальные, но я до сих пор не представляю, что у них, у этих командиров, сержантов, офицеров, в башке творится. Короче, надо держаться от них подальше. Я-то рядовой, часть своего взвода, и с этим уже ничего нельзя поделать, но ты же свободен, волен идти куда глаза глядят, так ведь? Да, конечно: в одиночестве не очень-то сладко бродить по джунглям. Но я на твоем месте ни за что не променял бы одиночество на компанию таких плохих парней, как мы.

– Понимаю.

– Точно понимаешь? – заглянул он мне в глаза, когда мы медленно поплелись обратно. – Не забудь, что я тебе сказал. И перестань нам в рот смотреть!

Сержант, прищурившись, наблюдал за нами.

– О чем это вы там шушукались? – поинтересовался он. – Планируете сдаться в плен, да? Ну что ж, не упустите свой шанс! Потом будет поздно: в Паломпоне америкашек вы не увидите… Смотрите, смотрите! Вон они едут! Какие бравые ребята, а?

По тракту промчался джип, на его борту красовалась надпись: «Походный капеллан». Из окна джипа высовывался маленький пожилой человечек в форме защитного цвета. Он нервозно крутил во все стороны головой.

– Эй ты! – вдруг рявкнул сержант.

Я обернулся. Дуло его винтовки было направлено мне прямо в грудь.

– Ты что, решил, что можешь просто так взять и слинять отсюда, гад несчастный?! Врешь – не уйдешь! Ты уже один раз наплевал на службу, на присягу. Но теперь я прослежу за тем, чтобы ты обязательно добрался до Паломпона. Надо будет – волоком тебя туда поволоку… Сам, лично! Сантиметр за сантиметром! Давай, давай, готовься! И нечего мне тут такие рожи корчить! – добавил он, ухмыляясь.

## Глава 25. Сполохи

Дождь лил и лил не переставая. Над болотами густели туманы. Сумерки медленно опустились на землю, в сизой мгле исчезли пик Канквипот, огромные акации и лес на горизонте. Вскоре непроглядная чернота затопила окрестности. Движение на ормокском тракте прекратилось. И словно по сигналу, из настороженной темноты выполз звук – это тяжелые тела заскользили вниз по мокрому склону в ночном шепоте и шуршании джунглей.

Мне почудилось, что сержант зашевелился.

– Сейчас будем пересекать дорогу, командир? – спросил я.

– Заткнись, идиот несчастный! – зашипел кто-то поблизости. – Еще одно слово, и я мозги из тебя вышибу.

Неожиданно я поскользнулся, плюхнулся на землю и ногами вперед съехал по склону. Пребольно стукнулся о ствол дерева, а под конец запутался в густых кустах. Еще несколько мгновений назад вокруг меня все время что-то свистело, хлюпало, стонало, теперь же я будто провалился в тишину – ничего не видел, не слышал, даже не знал, есть ли кто рядом со мной.

Все застыло в безмолвной неподвижности. Меня обуял ужас. Я решил, что по каким-то причинам массовый переход через дорогу не состоялся и лишь я один очутился на краю болота. Вдруг впереди раздался шум. Я затаил дыхание. Мне показалось, что где-то позвякивают штык и котелок. Словно повинуясь приказу, мое тело дернулось с места. Я наступил на травянистую кочку, и сразу что-то зажурчало, захлюпало. По моим босым ногам заструилась вода, я начал медленно проваливаться в зыбкую глубь. Сделав еще один шаг, вновь попал на кочку и погрузился в тину на полметра – началось настоящее болото.

Мои ступни скользили по холодной жиже, под которой как будто бы вовсе не было земной тверди. Невидимая во мгле топь ухала и стонала. У меня возникло неприятное ощущение, что на ее поверхности меня удерживает лишь тонкий слой грязи, которую я сам поднял из бездонной пустоты.

Я передвигался с большой осторожностью, однако все глубже и глубже уходил в трясину. Винтовка давила на меня, тащила вниз, в гнилостную бездну. Темнота чернильным пятном растеклась во все стороны. Дождь прекратился. Над болотом повисла тишина. Лишь изредка сквозь пелену испарений доносился до меня отдаленный собачий лай.

Время от времени я поднимал голову и всматривался в ночь. Напрягая зрение, с трудом различал дорожную насыпь – свежую царапину на черном бархате неба. Я часто поглядывал на тракт, прикидывая, сколько метров еще надо пройти. Но расстояние до заветной цели словно и не сокращалось!

Болотная грязь обволакивала мои колени и бедра. Продвигаться вперед становилось все труднее. Балансируя на одной ноге – она при этом медленно проваливалась в бездну, – я с огромным усилием вытаскивал из трясины другую, делал неуклюжий мах, прокладывая борозду на поверхности болота, и опускал ступню в вязкую жижу. Потом переносил вес уже на эту ногу, другой описывал широкую дугу, утюжил жирную грязь и снова по колено погружался в топь.

Сложные акробатические упражнения отнимали массу сил. Вскоре я изнемогал от усталости. Если трясина станет глубже, я не смогу одолеть ее и увязну здесь окончательно. Так и встречу рассвет: ноги в трясине, а из болота торчит обляпанный тиной торс! Я понял, что влип, влип во всех смыслах этого слова! Утром первый же американский солдат увидит меня с дороги и подстрелит, даже не целясь.

Я оцепенел от ужаса, в голову лезли странные мысли. Я подумал о других солдатах. Неужели их тоже медленно засасывает трясина? Неужели мы все обречены?! Мне безумно хотелось знать, что происходит вокруг, но, остерегаясь нежелательных последствий, я не стал взывать к своим товарищам.

У меня мелькнула мысль повернуть обратно, но возвращение показалось мне таким же невозможным, как и движение вперед, более того – бессмысленным.

Надо было идти дальше, бороться до конца. Если же топь одолеет меня и я потеряю способность шевелиться – что ж, тогда погибну. В конце концов, это самое страшное, что может со мной произойти. А сколько раз за последние недели я смиренно ждал приговора судьбы?

Смерть… Мысль о смерти неожиданно успокоила меня, словно я получил известие о скором возвращении домой. Смерть никогда не обманывала, на нее я мог положиться, она единственная всегда терпеливо ждала меня, куда бы я ни шел и что бы ни делал.

От сердца отлегло, у меня открылось второе дыхание, тело наполнилось энергией. До этого волшебного момента вытаскивать ноги из трясины было мучительно тяжело, я действовал словно по принуждению, теперь же зашагал легко, бездумно. Мне даже почудилось, что передвигаться я стал намного быстрее, чем прежде. У меня как будто выросли крылья.

И тут я почувствовал, что кто-то смотрит на меня из темноты. Я замер. Нет, это исключено! Кто может следить за мной в этой черной непролазной трясине?

Я двинулся вперед, и вновь у меня возникло ощущение чужого присутствия. Как только я осознал, что нахожусь под наблюдением, вмиг обессилел. Тело налилось свинцовой тяжестью, руки и ноги перестали слушаться. Я опять полз по болоту со скоростью улитки.

Неожиданно сквозь сумрак я разглядел насыпь. И вдруг услышал дыхание невидимых людей. Протянул вперед руку и случайно прикоснулся к ножнам на ремне бредущего передо мной солдата. Инстинктивно я сжал пальцы.

– Пусти, сволочь, пусти! – задыхаясь, прошипел человек.

Мне показалось, что я узнал голос сержанта.

Болото местами становилось совсем мелким, но иногда я вновь проваливался в трясину почти по пояс. Вскоре я почувствовал под ногами земную твердь. Насыпь!

Я опустил винтовку и стал карабкаться по травянистому настилу откоса. Вокруг меня двигались люди. Воздух наполнился шуршанием: мы взбирались вверх по двухметровой насыпи, цепляясь за траву и обрывая сочные стебли.

Темноту слева направо прорезала белая черта тракта. Я по-пластунски пересек дорогу, всем телом ощущая твердое крошево гравия. Винтовка со скрежетом волочилась за мной. По светлой поверхности тракта, словно гигантские муравьи, двигались темные фигуры. Во мгле раздался собачий лай.

Я добрался до противоположной обочины и молниеносно скользнул вниз по склону. Где-то впереди журчал ручей. Не оглядываясь, я устремился прочь от дороги. Грязи здесь было немного, всего по щиколотки – высокий неуклюжий солдат, которого я встретил на макушке холма, говорил правду. Сначала я шагал, пригнувшись к земле, потом выпрямился, расправил плечи.

– Ложись! Ползком на животе, придурок! – кто-то шепотом приказал мне.

Я встал на четвереньки и двинулся дальше. Там темнел лес. По нему проходила дорога на Паломпон. Только бы добраться до опушки, думал я, а потом все будет хорошо.

Я полз вперед, вместе со мной ползла темнота, наполненная дыханием десятков солдат. И вновь мое «я» растворилось, я превратился в «мы», став частью коллектива.

Дзинь!

Что-то лязгнуло в колышущейся массе наших тел. Ночь озарилась вспышкой, и в ту же секунду засвистели пули.

– Танки! – закричали со всех сторон.

Я прилип к земле и с опаской поднял голову. В лесу, словно исполинские глаза, вспыхивали прожекторы. Слепящие лучи скользили, скрещивались, обшаривая темноту. В полосах света я успел заметить бесчисленное множество своих собратьев, лежавших ничком.

Я прижался лбом к земле. Краем глаза я видел сполохи, а вслед за ними чувствовал холодное дуновение от пуль, пролетавших у меня прямо над головой. Я невольно подался на несколько сантиметров назад к дороге.

Пулеметы строчили почти без передышки, казалось, кто-то без устали стучит по железу, пули шлепались в густую болотную жижу. И вдруг я увидел себя со стороны, словно на экране, и понял, что мои руки и ноги тащат тело прочь от опасности!

– Они зацепили меня! – ахнул кто-то слева.

Потом передо мной во весь рост поднялся солдат, сделал несколько неуверенных шагов и с душераздирающим стоном: «О-о-о!» – упал лицом в грязь. И снова мне почудилось, что это был сержант.

Я вскочил и бросился бежать сломя голову. Дорожная насыпь так ярко отсвечивала травой, что мне показалось, будто на откосе движется моя тень. Я мчался к сияющей полосе. Под ней чернела канава. Вот бы добраться туда…

Я подлетел к изумрудной насыпи и забился в неглубокий ров. Подо мной струилась вода, надо мной свистели пули, лучи света скользили по дорожному полотну.

Похоже, я нашел безопасное местечко: американцы не пустят танки по болоту и вряд ли бросятся в атаку.

Постепенно пальба прекратилась, и только лучи прожекторов продолжали ощупывать пространство. А потом огни погасли, все, кроме одного, который неподвижно висел в темноте, как зловещий предвестник грядущих несчастий. Однако в конце концов и он умер. Болото, насыпь, лес потонули в темноте и тишине. Ни звука, ни движения, ни шороха – все замерло. Что случилось с моими собратьями, я не представлял. Мрак, ослепивший меня, вода, бежавшая по телу и проникавшая ледяными пальцами под кожу до самых костей, болотная грязь, запах трав – это был мой мир, моя вселенная…

Я тяжело вздохнул и выбрался из канавы. Лес лежал передо мной, темный и тихий, как всегда, – ни намека на недавнюю бойню. И снова я услышал собачий лай. А со стороны дороги накатывал, набирая силу, новый звук: шум дождя. К бормотанию воды прибавились чей-то шепот, приглушенное пение и металлический лязг.

Я медленно вскарабкался по насыпи и замер, прислушиваясь к приближающимся шагам. Потом, точно жаба, перебрался через дорогу и кубарем скатился по склону. Немного отдохнув, снова отправился в поход через трясину. Сам не знаю когда, я потерял винтовку, поэтому обратный путь по болоту оказался не таким утомительным.

## Глава 26. Наваждение

Я двигался вперед не останавливаясь. Добравшись до верхушки холма, оглянулся. В предрассветной мгле белела дорога, все пространство между дорожным полотном и чащей было усеяно телами японцев. По сравнению с количеством солдат, прорывавшихся вместе со мной к лесу, трупов было немного. Но я не знал, многим ли удалось вырваться из-под ночного обстрела.

Дождь прекратился. Далеко-далеко на западе, над побережьем, повисла густая сизо-серая пелена, а над ней, точно пышные кудри, разметались алые кучевые облака. Канквипот сверкал в лучах восходящего солнца. Пик, облитый пурпуром, поражал своими человекоподобными очертаниями. Он величаво возносился над горной грядой, все еще задрапированной лиловыми тенями. Гребень резко обозначился над равнинами и холмами, затянутыми утренней дымкой. В лощинах и котловинах скрывались мои соплеменники. Я думал о них с ностальгической грустью. С такой тихой печалью человек вспоминает старого друга, с которым любил проводить время в саду у родного дома…

Там, у подножия горы, солдаты, наверное, уже просыпались и совершали скорбный ритуал встречи нового дня. Я не видел смысла присоединяться к ним…

Чуть позже опять началась стрельба. Лес наполнился отрывистым лаем минометов; холм, на котором я лежал, накрыло дождем снарядов. Я скатился с противоположного склона и забился в какую-то нору, спиной к врагу. Огневой шквал накатывал все ближе и ближе, вскоре грохот взрывов оглушил меня. Облака пыли взметнулись над равниной и поползли по соседнему холму. В воздух взлетали комья земли и ветви деревьев. Ночной обстрел распугал японских солдат, в округе я не видел ни одного живого человека. Американцы тем не менее не унимались и продолжали поливать огнем холмы и долины.

В какой-то миг тысячи снарядов плотной завесой застлали все вокруг. Потом огневой вал покатился к центральной гряде.

Примерно через час артиллерийский шквал затих. Над холмами тут же появился самолет и обстрелял лесные заросли на гребнях. Вскоре он скрылся из виду, и только жужжание моторов эхом разносилось по окрестностям. Через некоторое время самолет с пронзительным воем вновь закружил над соседним холмом. Стальная птица гудела высоко в небе, сверкая пулеметами. Обстреляв каждый куст, каждую травинку, пилот улетел.

Воцарилась тишина. Я вскарабкался на вершину холма, чтобы осмотреть бескрайнюю топь и Большую развилку.

Американские автомобили опять сновали по ормокскому тракту. Еще не видя грузовиков, я заранее узнавал об их приближении: у леса за болотом начиналась беспорядочная стрельба, солдаты, находившиеся в кузове, палили во все стороны как ненормальные. Проезжая у подножия моего холма, они осыпали градом пуль вершину, поросшую густым кустарником и деревьями.

У обочины остановился грузовик с красными крестами на бортах, из него вышли санитары. Они долго бродили вдоль лесной опушки, усеянной трупами японских солдат, и равнодушно разглядывали мертвецов. После этого два санитара вернулись к грузовику, открыли задние дверцы и вытащили груду носилок. У кромки леса деловито, со сноровкой, разложили носилки на земле в ряд. По команде началась погрузка трупов. Потом их относили к грузовику и складывали в кузове штабелями. У дороги осталось одно тело. Я видел, как американец подошел к мертвецу, засунул ему в рот какой-то белый предмет и… щелкнул зажигалкой. Задымилась сигарета! На носилках был живой человек!

Вскоре все носилки оказались в кузове, американцы заняли свои места, и грузовик уехал.

Затаив дыхание, я продолжал смотреть на дорогу. Японский солдат был жив! Его ранили, но он не умер. Американцы отвезут его в военный госпиталь, он поправится, и его отпустят в Японию. Он будет на костылях ковылять по родной земле, проживет долгую жизнь и когда-нибудь умрет естественной смертью…

Прошлой ночью я без единой царапины выбрался из-под артобстрела, но, возможно, в этом не было ничего замечательного.

Весь день я глаз не спускал с дороги, надеясь увидеть еще один грузовик Красного Креста. Движение на тракте было оживленным, солдаты по-прежнему сотрясали воздух предупредительными выстрелами. Но я ждал напрасно: санитары так и не появились.

Поначалу я даже не знал, намерен ли сдаваться в плен – просто сидел на одном месте и ждал грузовик с красным крестом на борту. Теперь я не сомневался, что американцы разыскивали и подбирали раненых солдат. Но ко мне это не имело никакого отношения: сам-то я был цел и невредим. Надежды на Паломпон, на спасение, развеялись как сон. Ужасный сержант исчез. И я стал всерьез подумывать об участи пленника.

День прошел в напрасных ожиданиях, ночь я провел в мучительных раздумьях. Постепенно мое смятение переросло в твердую решимость. Передо мной встала проблема: как донести до врагов суть своих намерений. В конце концов я остановился на классическом способе сдаться в плен – помахать белым флагом. К сожалению, у меня не имелось при себе ничего белого, кроме кальсон, но и они не сияли белизной. Оставалось только уповать на то, что издалека мое рванье будет выглядеть как настоящий капитулянтский флаг.

Существовала еще одна серьезная проблема. Между мной и дорогой лежала стометровая полоса трясины. Пока я буду пробираться по болоту, размахивая грязной тряпкой, меня успеют тысячу раз подстрелить.

Топкие участки вдоль дороги казались с южной стороны более широкими, чем в других местах, поэтому на рассвете следующего дня я отправился по холмам на север. Шел несколько часов, но болото по-прежнему тянулось темной широкой полосой. Начался дождь, и топи могли превратиться в непреодолимое препятствие.

Я боялся случайно наткнуться на какого-нибудь японского солдата, который помешал бы мне осуществить задуманное. Я находился в таком диком состоянии, что вполне мог убить любого, кто встал бы на моем пути к спасению. К счастью, никто мне не встретился.

Я без устали шагал на север, в районе Большой развилки миновал пустынный поселок и наконец нашел то, что искал. Болото в этом месте не выглядело угрожающе глубоким, а в двадцати метрах от дороги, среди топи, даже шелестела небольшая рощица.

Дождь не прекращался, постепенно стало темнеть. Все вокруг теперь казалось обманчиво близким – и болото, и белая дорога, и холм, поросший деревьями. Зрелище завораживало, передо мной словно открылась театральная сцена с декорациями. Исчезли тропические горы и долины, исчезли поля сражений, и я перенесся в неведомое пространство, где мне предстояло совершить поступок, исход которого был неясен.

«Значит, так тому и быть!» – крутилось у меня в голове. Я чувствовал себя актером, я ждал своей очереди, чтобы выйти на сцену и сыграть выбранную мною роль. Внезапно я вздрогнул. Мне вновь почудилось, что на меня кто-то смотрит.

На дороге появился джип. Он затормозил перед рощицей, в которой я скрывался. Похоже, американцы прокололи колесо. Из джипа выпрыгнули двое мужчин. Один из них застыл позади автомобиля, напряженно поглядывая по сторонам.

Я оказался в невыгодном положении: стоит мне пошевелиться, как солдат не раздумывая подстрелит меня.

Из джипа выскочила филиппинка и со смехом что-то крикнула своим спутникам. Она была в зеленой американской военной форме и гетрах. На плече у нее висела автоматическая винтовка, талию обвивал патронташ. Партизанка была стройна и грациозна. Она подошла к солдату, стоявшему на страже, и вновь беззаботно рассмеялась. Я заметил, как сверкали ее белые зубы.

Эта женщина напомнила мне несчастную филиппинку из рыбацкой деревни. И тут я понял, что не смогу выйти из своего укрытия. Я вспомнил, кто я. Убийца ни в чем не повинного человека!

Да, во время блужданий по острову мне довелось встретить собратьев по оружию, я возмечтал вернуться домой живым; позже, чтобы не погибнуть, решил сдаться в плен американцам. Но факт оставался фактом: даже если я выкручусь, спасу свою шкуру, я не смогу жить среди соплеменников, поскольку потерял на это право. Я не мог больше свободно распоряжаться собой, действовать по собственному желанию и выбору. По какому-то странному внутреннему побуждению, почти что принуждению, я лишил жизни человека и тем самым обрек себя на существование, которое целиком подчинено одному – вынужденному движению к неизбежной гибели.

Кальсоны я уже давно привязал к палке. Теперь же решительно отшвырнул «белый флаг». Мне пришло в голову, что я могу немедленно осуществить акт высшего насилия над своей личностью – выйти из зарослей и предстать перед филиппинской партизанкой. Она была так похожа на ту, которую я убил…

В это время из зарослей, что темнели в двадцати метрах ниже у дороги, раздался отчаянный вопль: «Я сдаюсь, сдаюсь!» Из кустов выскочил японский солдат. Подняв руки над головой, он бросился к джипу, не переставая орать: «Сдаюсь, я сдаюсь!»

Почему-то мне вновь почудилось, что это сержант. Человек бежал по болоту, выкрикивая одно и то же. Неожиданно он поскользнулся на жиже, споткнулся и чуть не упал.

Щелкнул затвор винтовки, потом посыпались выстрелы. Женщина палила из своего оружия без передышки. Американец попытался выхватить у нее винтовку, но партизанка, прижав к себе приклад, сопротивлялась изо всех сил и пронзительно визжала, сверкая белыми зубами.

Японский солдат лежал, не двигаясь, в грязи. На спине сквозь зеленую ткань рубашки проступила, словно родимое пятно, кровь.

Меня пронзила такая жгучая боль, как будто это я получил пулю в грудь. Одновременно в голове мелькнула странная мысль: а вдруг именно эта филиппинская женщина следила за мной две ночи назад, когда я тащился по болоту и в какой-то момент ощутил на себе чужой взгляд?

## Глава 27. Пламя

Представьте себе давние времена, одинокий странник долго впотьмах пробирается по узкой мрачной тропе и выходит наконец к ограде, стучит, но ему никто не отвечает. Он дергает ворота, но они заперты крепко-накрепко. Силы покидают странника, он понуро бредет назад… Так и я стал медленно пятиться от дороги, джипа, японского солдата и филиппинки. Я отступал, опять куда-то «возвращался», прекрасно понимая, что делаю это в последний раз.

Следы ночной бомбардировки виднелись повсюду. Равнина была усыпана конусообразными холмиками, похожими на муравейники. В лесу многие деревья оказались вывороченными с корнями, на земле валялись раздробленные стволы, ветви.

Везде лежали мертвецы. Кишки и лужи крови блестели в лучах солнца. Бесчисленные растерзанные тела, оторванные руки и ноги застыли на траве, как разломанные куклы. Шевелились, копошились, жили только мухи.

Следующий период своего существования я помню очень смутно. По календарю я, конечно, могу приблизительно вычислить, сколько дней после бомбардировки в одиночестве скитался по острову. Но восстановить в памяти, что именно я в то время делал, думал и ощущал, мне почти не удается.

Между прочим, достоверно и досконально помнить прошлое невозможно. В данном случае речь не идет о привычке, которая формируется в результате механических повторений. Обычно свежие впечатления схожи с уже приобретенными, они накладываются на предыдущие переживания и как бы стирают, блокируют их. Прожитое накапливается, наслаивается пластами, и мы неосознанно проводим странные аналогии между нашим прошлым и настоящим. Все, что я могу вспомнить из того временного периода, – это накопление опыта.

Без сомнения, в ту пору я дышал, двигался, то есть как-то жил. Но это было бессознательное существование, я не чувствовал себя живым.

Неожиданно мне стало предельно ясно (и то странное наваждение, мелькнувший призрак убиенной мною филиппинки, лишь подтвердило мою догадку), что я даже при самом благоприятном течении событий уже никогда не смогу вернуться в мир живых людей. Приняв эту ужасную истину, я продолжал жить только потому, что еще не умер. Меня больше не мучили ни сомнения, ни дурные предчувствия. Я не испытывал ненависти к женщине, смерть которой стала моим проклятием.

Даже голод перестал быть для меня проблемой. Человек способен переварить почти все. Если растение обглодано насекомыми, значит, оно не ядовитое – такой вывод я сделал, и с тех пор любой горький корешок, травинка, твердое семечко – все шло у меня в пищу.

Дождь лил не переставая. Проведя очередную ночь под деревьями, к утру я весь покрывался червячками и личинками. Насекомые падали на меня вместе с каплями воды. Восхитительные плоскоголовые изумрудные гусеницы значительно обогатили мой рацион.

Сложным, извилистым путем я двигался на восток к центральной горной гряде. Вдоль ормокского тракта тянулись зеленые лабиринты долин, сжатые крутыми боками холмов. По моим предположениям, когда-то море поглотило эту местность, но позже воды отступили.

Унылой чередой появлялись передо мной реки, равнины, луга и рощи, не тронутые войной, разрушительными бомбежками. Я больше не видел изуродованных, разметанных осколками тел. Но воздух вновь наполнился знакомым запахом: в болотной грязи, на лесных опушках стали появляться трупы умерших от голода и болезней японцев.

Одни солдаты так и лежали – головами к призрачной цели. Другие, видно, хотели напиться из топких ямок у дороги, но навсегда застыли, погрузившись лицом в воду. Некоторые испустили дух, прислонившись спиной к дереву, остальных подкосил, сбил с ног шквалистый ветер, прикончил дождь.

Истощенные мумифицированные тела призрачно темнели вдоль дороги, в траве. Однако многие трупы безобразно раздулись, как и те, что я видел в прибрежной деревне. Мертвая плоть разлагалась, растекалась черной слизью и жижей, от солдата оставалась кучка костей в одежде. Странное, дикое это было зрелище: человеческие останки в военной форме. Обмундирование пережило своих хозяев.

На одном мертвеце я заметил пару вполне приличных ботинок, недолго думая стащил их с иссохших ступней и обулся. Отвратительная вонь мгновенно впиталась мне в кожу.

Я встречал и живых людей. Однажды мне на пути попался босоногий солдат. Он нес с собой только фляжку. Как и у меня, ни каски, ни винтовки у него не было.

– Это дорога на Паломпон? – спросил он, тяжело дыша.

– Ну да. Только там американцы. Ты не сможешь прорваться вперед.

Мой ответ сразил солдата наповал. Он без сил опустился на землю. Доходяга одной ногой стоял в могиле. Я окинул его цепким взглядом, пытаясь обнаружить что-нибудь полезное для себя. Потом зашагал дальше.

Слезами исходили небеса, холмы и долины. Налетал ветер, трепал деревья, шуршал листвой. И вновь с шорохом подступал дождь, затягивая окрестности плотной пеленой.

Ночью лило как из ведра. Я устроил себе ложе из кучи листьев и улегся спать. Неожиданно далеко в темноте взметнулось пламя. С наступлением сезона дождей я ни разу не видел огней на равнинах. Что же могло гореть в ночи? Пламя то ярко вспыхивало, то едва мерцало, а порой чуть светилось, словно сияние шло из-под воды.

Это пламя напугало меня. Потому что в сердце моем тоже пылал огонь…

Однажды я устроился на ночлег в поле, и спустя некоторое время неподалеку замаячило пятно света. Мерцающее сияние заскользило по зарослям тростника и ряски, среди топей, по которым не мог пройти ни один живой человек.

Огонь приближался ко мне, паря над землей и раскачиваясь, точно бумажный фонарик. Он двигался в моем направлении! Я оцепенел. Светящееся Нечто отклонилось в сторону, пробежало вдоль подножия холмов, взлетело в воздух и исчезло.

Я терялся в догадках. Сначала дико испугался, а потом разозлился.

## Глава 28. Голодный, безумный

Растения, гусениц и всевозможных личинок можно было потреблять в неограниченном количестве. На столь необычной пище я выжил лишь благодаря запасам чудесных кристаллов – каждый день слизывал немного соли, и это давало мне силы шагать вперед по раскисшим от дождей равнинам и холмам и ощущать себя живым человеком. Когда соль закончилась, положение мое стало отчаянным.

В последние дни я все чаще сталкивался с одним странным явлением: у трупов, что лежали на обочинах дороги, как и у мертвецов в прибрежной деревне, отсутствовали ягодицы. Сначала я думал, что тела растерзали птицы и собаки, но потом заметил: в преддверии сезона дождей из горного края исчезли светлячки, а за ними и остальная живность. Мне не встречались ни змеи, ни лягушки. Птиц тоже не было видно, хотя изредка, когда затихал дождь, я слышал в чаще воркование диких голубей, а уж собаки и вовсе не попадались на пути.

Почему же у мертвецов отсутствовали некоторые части тела? Я ничего не понимал, поскольку давно утратил способность логически мыслить. Но однажды днем я наткнулся на труп, еще сохранивший мягкость свежей плоти, и во мне поднялось дикое желание вонзиться зубами в мясо, и рвать, и кусать, и глотать… Я получил ответ на свой вопрос.

Однако мне претила мысль о том, что склонность к каннибализму возникла у меня инстинктивно. Никогда бы я не додумался до подобного способа утоления голода, если бы не знал историю моряков с дрейфующего плота «Медуза» – некоторые из них выжили, съев своих товарищей. Читал я и сообщения о случаях людоедства на Гуадалканале и в Новой Гвинее. По данным антропологических исследований, в первобытные времена люди ели друг друга, в примитивных сообществах процветал инцест. Но нам, современным homo sapiens с богатым историческим прошлым, с глубоко укоренившимися в сознании нормами морали, противно даже думать о совокуплении со своими матерями или об употреблении в пищу человеческого мяса. Так я думал раньше. Теперь же с легкостью игнорировал традиционные предрассудки, возможно потому, что осознал исключительную дикость той ситуации, в которой очутился. Не знаю, естественным или патологическим было мое новое желание. Я не в состоянии вспомнить те эмоции – так любовники часто забывают ощущения, которые испытали на определенных стадиях своего романа.

Зато я точно помню, что долго колебался, оттягивал решающий момент. И даже знаю причину. Каждый раз, натыкаясь на свежий труп, я невольно озирался по сторонам: мне постоянно мерещилось, что за мною следят.

Кто же смотрел на меня? Вряд ли это была филиппинская женщина. Я ведь не съел ее, а только убил…

Однажды мне встретился солдат. Он шел упругой, энергичной походкой, в каждом его движении ощущалась жизненная сила. Я мгновенно уловил хищный блеск в глазах незнакомца, когда он остановился и оценивающим взглядом окинул меня с ног до головы. Казалось, он также легко раскусил меня.

– Ы-ы-ы! – Нечеловеческий утробный вопль вырвался у него из глотки, и мы разошлись в разные стороны.

Чуть позже я набрел на группу людей, разбивших палатку среди деревьев недалеко от дороги. Они пристально следили за мной, когда я проходил мимо.

– Ы-ы-ы! – оскалился я. Эти люди меня не интересовали. Я искал неподвижные тела – теплые, еще не окоченевшие трупы.

Как-то вечером дождь кончился, заходящее солнце окрасило горы в багровый цвет. Я вскарабкался на холм, чтобы полюбоваться сочными красками неба. На вершине под одиноко растущим деревом лежало неподвижное тело.

Глаза человека были закрыты. Лучи солнца, соскользнувшие с западных склонов, осветили его зеленоватое лицо, очертили скулы над впадинами щек и подбородок. Я понял, что человек еще жив. Веки дрогнули, глаза открылись. Не мигая он смотрел прямо на солнце. Бескровные губы зашевелились, и я услышал несколько слов.

– Светит, – произнес человек. – Сверкает! Опускается, как быстро садится! Земля крутится. Вот почему солнце садится, да?

Он взглянул на меня. В его глазах вспыхнул такой же блеск, как у того солдата, что пронесся мимо меня с воем: «Ы-ы-ы!»

– Откуда ты взялся, приятель? – осведомился человек.

Я молча уселся рядом с ним под деревом. Солнце спряталось за холмом, стрелы лучей пронзили кудрявую зеленую поросль на вершине и взметнулись ввысь. Теперь только облака, застывшие в небе, отсвечивали золотом. Угасающее сияние озарило нас.

– Западный рай. Чистая земля. Будда един. Имя ему Амида. Все одно, все едино. Два есть два. Я молитвенно складываю руки. – Он сложил ладони и прижал к ним заросший бородой подбородок.

С шуршанием припустил дождь.

– У-у! – выдохнул человек, посмотрев на небо, и затрясся от смеха. Запрокинул голову и открытым ртом принялся ловить капли дождя. Из его горла вырывалось булькающее урчание. Только когда он глотал, странные звуки прекращались.

– Эй, – сказал я, – пошли отсюда, слышишь?

– Зачем? Какой смысл уходить? С Формозы за мной прилетит самолет. Понимаешь? Прямо здесь должен сесть вертолет.

Я внимательно посмотрел на него. Мужчина лет сорока. Судя по выцветшей форме, офицер. Ни револьвера, ни меча при нем не оказалось.

– У-у! – вновь выдавил из себя человек, его дрожащий подбородок возбудил во мне аппетит.

Темнота накрыла наш холм, и офицер затих. Его хриплое дыхание подсказало мне, что он заснул.

Я не спал.

Первое, что я увидел на рассвете, было лицо офицера, облепленное роем мух. С тихим свистящим хрипом «хи-и-и» он проснулся. Мухи, словно напуганные зловещим звуком, с жужжанием взлетели на полметра вверх и стали кружить над человеком. Изредка они зависали в воздухе, их крылышки трепетали с нарастающим гулом. Потом мухи вновь опустились на офицера.

Он открыл глаза, смахнул с лица насекомых и отвесил глубокий поклон.

– Ваше императорское величество, – нараспев произнес бедолага, – Небесный государь, владыка Японии, смиренно молю вас: позвольте мне, недостойному, вернуться домой! Аэроплан, прилети, забери меня отсюда! Пусть на холме сядет вертолет… О, как же здесь темно! – неожиданно пробормотал он, понизив голос. Ужасно темно! Утро еще не наступило.

– Утро уже наступило, – сказал я. – Разве вы не слышите, как поют птицы?

С рассветом распогодилось, дождь прекратился. Птичьими голосами наполнились заросли вокруг нас, зазвенел лес в долине. Пернатые, точно стрелы, метались между деревьями на соседнем холме.

– Это вовсе не птицы, – заявил офицер. – Это муравьи! Это жужжат муравьи. А ты дурак! – Он зачерпнул у себя между ног горсть земли и запихнул в рот. Запахло мочой и экскрементами. – Ага, ага!

Он прикрыл глаза. Мухи словно только этого и дожидались: они мгновенно слетелись отовсюду с сухим шорохом. Вскоре лицо, руки, ноги офицера, каждый открытый участок его тела – все было облеплено шуршащими насекомыми.

Назойливые твари стали пикировать и на меня. Я принялся размахивать руками. Но мухи, казалось, не видели никакой разницы между мной и умирающим безумцем – впрочем, возможно, я тоже уже умирал? – и мои жалкие трепыхания их совершенно не беспокоили.

– Больно! Ох, как больно! – простонал человек. Потом раздался равномерный хрип: он заснул.

Вновь припустил дождь. Струи сбегали по телу офицера, смывая мух. Вместе с каплями дождя с деревьев на него падали гигантские горные пиявки. Некоторые сначала шлепались на землю, а потом медленно подбирались к своей жертве, изгибаясь, как гусеницы-землемерки.

– Ваше императорское величество, Небесный государь, владыка Японии, – кланяясь, затянул свое проснувшийся офицер и тряхнул головой. Насекомые посыпались с него, как лоскутки. – Я хочу домой. Отпустите меня домой! Хватит воевать! Спаси нас, о милосердный будда Амида! Будда милосердный! Я складываю руки и возношу молитву.

За мгновение до смерти он вперил в меня ясный взгляд прокурора – видимо, в его помутившемся сознании наступил временный просвет, как это часто бывает у больных перед кончиной, – и сказал:

– Как?! Ты все еще здесь? Ах ты, бедняга! Когда я умру, можешь это съесть. – Он задумчиво посмотрел на свои исхудавшие руки и медленно похлопал себя по левому плечу.

## Глава 29. Рука

Я перевернул мертвеца на живот, под подбородком пропустил ремешок от своей фляжки и поволок труп к неглубокой яме на склоне холма. Высокая трава и густой кустарник надежно укрывали меня от посторонних глаз.

Очень быстро я понял, что будет нелегко привести в исполнение план, досконально продуманный мною буквально за день до встречи с сумасшедшим офицером. Теперь я оказался во власти его предсмертного напутствия, и оно подействовало на меня самым странным образом: я получил разрешение, которое воспринял как запрет.

Закатав рукав офицерской рубашки, я уставился на плечо мертвеца. Оно было худым, жилистым, но под бледно-зеленой кожей скрывались мускулы хорошо натренированного бойца. Мне вспомнилась прибрежная церковь, фигура распятого Христа, его раскинутые руки, вздувшиеся вены, напряженные мышцы…

Я отстранился от трупа, и на него тотчас налетели мухи. В мгновение ока бледно-зеленая рука скрылась под колышущейся изумрудно-чернильной массой насекомых. Что-то удерживало меня у тела, не позволяло уйти.

Снова зашумел дождь, прозрачные потоки принесли с собой горных пиявок, которые так же жадно набросились на труп, как и мухи. Прилепившись к телу, мерзкие кровопийцы разбухали, превращаясь в шары прямо у меня на глазах. Пиявки копошились в глазных впадинах – казалось, это трепещут мертвые веки и ресницы. Невозможно было сидеть и смотреть, как черные липкие твари пируют на моей добыче. Недолго думая я принялся отрывать пиявок от трупа, давить и сосать кровь, которой они только что напились.

И тут я полностью осознал нелогичность своего поведения: не имея сил наброситься на мертвого человека, я без зазрения совести поглощал его кровь, отнимая ее у других живых существ. В тот момент пиявки были лишь орудием в моих руках, я раздирал их пальцами, а ведь мог с таким же успехом использовать другой инструмент, например штык, для свежевания человеческого тела.

Я убил женщину и навсегда лишился права вернуться в мир. После того как я собственными руками загубил чужую жизнь, мне будет невыносимо видеть вокруг себя живых людей…

Но смерть лежавшего у моих ног безумца была не на моей совести. Истощение, жесточайшая лихорадка подточили его силы, и сердце остановилось. Свет сознания навсегда померк в этом теле, оно перестало быть человеком и, в сущности, мало чем отличалось теперь от овощей или мяса животных, которых мы ежедневно убиваем и поедаем без угрызений совести.

Передо мной лежала субстанция, не имеющая никакого отношения к человеческому существу, обронившему три слова: «Можешь это съесть».

Опустившись на колени, я начал сдирать пиявок с офицерской руки. Вскоре обнажился небольшой участок зеленоватой кожи. Про себя я отметил, что именно по этой части плеча похлопал себя офицер, предлагая мне отведать угощение (сей факт подтверждал, что даже на той стадии одичания я все еще обладал некоторой чувствительностью). Решительным движением правой руки я извлек из ножен штык и воровато огляделся, чтобы удостовериться, что никто не подсматривает за мной.

А потом произошло нечто поразительное. Я вдруг обнаружил, что моя левая рука судорожно вцепилась в правую, сжимавшую штык. Это странное движение левой руки впоследствии вошло у меня в привычку: как только я собирался положить себе в рот то, что мне не следовало есть, она инстинктивно дергалась, обхватывала запястье правой, сжимавшей вилку, и сдавливала его до тех пор, пока у меня начисто не пропадал аппетит. Непроизвольное движение левой руки стало для меня настолько привычным, что я не обращал на него внимания. Мне просто казалось, что моя левая рука принадлежит кому-то другому.

Правая рука верой и правдой служила мне вот уже тридцать с лишним лет и послушно выполняла свои каждодневные обязанности. Рука-труженица была крупной, с тугой толстой кожей и массивными суставами. А левая, ленивая неженка, выглядела длинной, гибкой и прекрасной. Баловница была самой зазнавшейся частью моего тела.

Я разглядывал свою дрожавшую от напряжения левую руку, выпирающую кость запястья и никак не мог понять, что именно я хочу разорвать зубами и съесть: мясо мертвого офицера или свою собственную левую руку.

Не знаю, долго ли я простоял в дикой скрюченной позе, но внезапно почувствовал на себе чей-то взгляд. Он пригвоздил меня к земле, и я не смел шелохнуться.

«Да не ведает левая рука, что творит правая!»[7]

Услышав чей-то голос, я почти не удивился. Ведь я давно уже знал, что кто-то за мной следит. Так почему бы ему, незримому и неведомому, было не поговорить со мной?

Голос, раздавшийся в тишине, не принадлежал той простой женщине, которую я убил. Когда-то такой же громкий загробный глас пронзил меня насквозь в деревенской церкви.

«Восстань, к тебе взываю, восстань!»[8] – гудело у меня в ушах.

Я поднялся на ноги и медленно поплелся прочь от мертвеца. Постепенно моя левая рука начала разжиматься: сначала дрогнул средний палец, затем безымянный, потом мизинец, а под конец большой и указательный.

## Глава 30. Полевые лилии

/I спустился по склону холма. Дождь кончился, свежая зелень сияла на солнце изумрудным блеском. Я прошел через лес, пересек равнину и очутился в неведомой стране.

Все и вся смотрело на меня. Холм на краю равнины пригнулся, по грудь спрятался в густых зарослях и оттуда наблюдал за мной. Деревья толкались, соперничали в кокетстве, пытаясь привлечь мое внимание. Даже травы, усыпанные капельками дождя, поднимали в знак приветствия свои стебельки, а потом уныло сникали, провожая меня грустными взорами.

Рельеф местности постоянно менялся, волнами откатываясь то налево, то направо. Я шел вперед, купаясь в лучах солнца. Я ощущал на себе множество взглядов и испытывал от этого радость. От моего тела постоянно валил пар. Руки, волосы, униформа – все как будто дымилось, следом за мной тянулся призрачный шлейф. Пар медленно поднимался в воздух, и мне казалось, что вскоре он сольется с облаками и полетит по небу.

Радужные причудливые облака, подхваченные ветром, неслись над моей головой, причем каждое – на определенной высоте. Они клубились, извивались, стремительно метались взад-вперед по ослепительной лазури, затопившей все пространство между мной и холмами.

Впереди раскинулась долина. Она казалась очень знакомой, словно именно ее я давным-давно много раз видел из окна поезда в Японии. Линия холмов, тянувшихся вдоль железнодорожной насыпи, резко обрывалась, и открывался чудный вид на обширную котловину – звенящий простор, ни дорог, ни проезжих путей. Мне всегда нравилась эта местность. Прильнув к окну поезда, я каждый раз с нетерпением ждал появления долины…

Естественно, та моя долина не могла существовать здесь, в тропиках! Обступившие котловину, точно стражи, холмы, щетина деревьев на вершинах, зеленый бархат трав – все было иным. Умеренный климат Японии создает совсем другие формы и краски. Но, честное слово, я никак не мог избавиться от ощущения, что вижу перед собой одну и ту же местность. Шаг за шагом я приближался к ней, и чувство узнавания нарастало во мне. А потом я понял, что долина смотрит на меня.

Солнце затопило землю золотым блеском. Усевшись в тени, я принялся рассматривать растительный покров ландшафта. Все кусты и деревья выглядели сухими, хотя длинные щупальца корней, пронизывая почву, жадно впитывали грунтовые воды.

Мое внимание привлекло одно необычное растение. На конце прямого длинного стебля в зеленой чашечке покоился плотный бутон из розовых лепестков. Он должен был вот-вот раскрыться, плавно, нежно, как музыкальный перелив. Это был чудесный, незнакомый мне тропический цветок, похожий на пион. Сердцевина цветка была влажной и почти бесцветной. Запаха я не уловил.

«Если хочешь, можешь меня съесть», – внезапно проговорил цветок женским голосом.

На меня накатил дикий голод. Только я собрался сорвать цветок, как мои руки вновь сцепились, действуя наперекор друг другу. Однако схлестнулись не только руки, на этот раз левая и правая стороны моего тела вели себя как самостоятельные живые организмы. Внезапно я осознал, что от голода страдает только правая половина, в том числе и правая рука.

Левая часть меня имела на все свое мнение. Она считала, что я плохо делаю, поедая растения, кору, корешки и листья. Ведь они живые! Уж лучше бы я питался мертвыми людьми…

Цветок блестел в лучах солнца. Я не спускал с него глаз, а он горел все ярче и ярче и вскоре затмил своим сиянием зеленое мерцание травы.

С неба посыпались цветы. Огромное количество цветов, все одинакового размера и формы, один за другим падали с облаков. Сверкая и переливаясь, они стекали в цветок, похожий на пион.

«Посмотрите на полевые лилии, как они растут, не трудятся, не прядут… Если же траву полевую, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так одевает, кольми паче вас, маловеры!»[9]

Звук поднимался, ширился, раскрываясь, точно воронка, над цветами. Казалось, голос гремел среди летевших над моей головой цветов. Это был Бог!

Яркие, блестящие цветы все падали и падали, но я знал, что они никогда не коснутся меня. Мне не было места в этом парящем сверкающем Боге – там не было места моему телу. Жалкое, неприкаянное, оно изнемогало, билось в конвульсиях между Небесным, Сверхъестественным, и земным – плотским и грешным.

Смиренно склонив голову, я пытался молиться, но ни слова не сорвалось с моих уст. Бренное тело мое разделилось на две части.

Моя плоть должна была преобразиться, трансформироваться.

## Глава 31. Птицы небесные

Однажды днем я услышал низкий гул. Узкую ленту неба пересекла эскадра бомбардировщиков. С натужным ревом они, разметав широкие крылья, рассекали лазурь и пену облаков. Самолеты проплыли надо мной так медленно, словно и не двигались вовсе. Гулкий рокот наполнил небеса, ударился о землю и оглушил меня.

Я провожал взглядом бомбардировщики, и внезапно мне показалось, что они наносят раны Богу. У меня над головой прополз самолет. Одна его половина была выкрашена в желтый цвет, другая – в синий.

Вновь я ощутил голод.

Видимо напуганная шумом, из зарослей взмыла белая цапля. Вытянув шею, лениво хлопая крыльями, она устремилась вверх, как будто хотела догнать бомбардировщики.

Одна половина моего тела – левая – вознеслась в лазурную высь вместе с цаплей. Мне почудилось, что душа покинула меня, я потерял способность молиться. Моя правая половина теперь могла творить все, что угодно.

Неведомо откуда слетелась туча мух. Они заволокли небо, так же как до этого его застлали цветы. Насекомые с громким жужжанием устремились к моему лицу. Они были кровью раненого Бога.

Я покинул долину. Чувство голода гнало меня вперед, и я побежал по залитой солнцем земле. Цепляясь за ветви, с корнями выдирая пучки травы, с трудом вскарабкался на холм. Там, в яме, я снова увидел его… Он лежал на спине.

Мертвый офицер превратился в великана. Конечности раздулись, стали красно-коричневыми, зеленые камуфляжные узоры казались татуировкой. Грязно-бурая жидкость сочилась из трещин на коже. Живот походил на два огромных глобуса, между ними, словно граница, впивался в мясо патронташ.

Труп был несъедобным.

Бог преобразил его к моему приходу. Бог возлюбил его. И меня, быть может, тоже…

## Глава 32. Глаза

Если Бог возлюбил меня, то почему же я оказался в этом месте? Почему я лежу распростертый на горячем каменистом ложе обмелевшей реки?

Неужели никогда больше не пойдет дождь? Река высохла, и лишь мягкая волнистость песочных холмиков между коричнево-желтыми голышами указывала на то, что когда-то здесь струилась вода.

Я всматриваюсь в эмалевую синеву неба – в глаза бьет яркий, ослепительный свет. Я зажмуриваюсь.

Почему мухи слетаются ко мне? Они вьются над головой, садятся на впалые щеки и ползают по лицу, своими длинными хоботками покалывают, поклевывают веки, ноздри, рот и уши.

Почему мои руки неподвижны? Почему ни левая, ни правая рука не может отогнать этих назойливых мух? Члены мои вялы, и на то есть причина.

Я твердо решил никогда больше не употреблять в пищу другие живые существа во имя поддержания собственной жизни. А раз так, я должен отдать себя на растерзание этим насекомым, которые сожрут меня заживо. Вот почему мои руки даже не пытаются отогнать мух, кишащих на слизистой оболочке рта и носа. Только глаза пощадите! Не лишайте меня радости видеть!

Радость видеть? А что это я такое вижу? Что там так блестит на солнце, как цветок? Да, это ступня. Пять иссохших пальцев торчат, словно когти куриной лапы. Ступня отсечена сантиметров на пять выше щиколотки. В центре среза тускло белеет кость, точно тычинка цветка. Края кожи топорщатся складками, из-под них выглядывает что-то черное как смоль. Вздувшаяся поверхность дрожит и мерцает, точно лотос на волнах. Ах, теперь я ясно вижу: трясущаяся черная масса – это рой мух.

С одной стороны, это действительно похоже на ступню. А с другой – откуда здесь может взяться отсеченная человеческая нога? Нет, нет, это не я отрезал ее! Это точно не его ступня! Его ступня раздулась и уже начала разлагаться, а эта вполне свежая, складки между фалангами пальцев хорошо различимы. Да и место тут совсем другое: он-то лежит в яме на склоне холма, а я, я… Как я очутился здесь, в русле мертвой реки?

Кто же тогда отрезал ступню? Почему только одну ступню вынесло, как рыбину, сюда?

Нет, я не хочу ее есть. Пусть меня лучше сожрут мухи.

О, почему же ступня приближается ко мне? Она трясется, блестит, смеется и двигается по сухому песку и камням прямо ко мне.

Мне знакомо это чувство. Я ощущал то же самое, когда в младенчестве учился ползать. Не помню, как напрягались мои руки и ноги, помню только улыбающееся лицо матери – к ней я рвался всем своим существом, и казалось, это она шла ко мне, чуть покачиваясь из стороны в сторону.

Значит, я опять ползу, только на этот раз к отрезанной человеческой ступне. Неприятный запах, похожий на запах пота, касается моих ноздрей. Кто-то смотрит на меня.

Собравшись с последними силами, я тяжело переваливаюсь на один бок, потом перекатываюсь на другой – еще раз и еще. Но этого недостаточно. Песок кончается, начинаются заросли. Качусь, как бревно: поворот, второй, третий…

Нет, мне вовсе не мерещилось, что за мной следят. Наконец-то я увидел глаза.

Вон они – метрах в двадцати от меня, за пятнистыми тростниками, в просвете между темными стволами лесных деревьев. Два глаза, блестящие, светящиеся, как очи Будды в крошечном храме.

Там не только глаза… Под ними я вижу четко очерченный светлый круг, а в центре его – еще один, зияющий черной пустотой, похожий на вход в пещеру. Круги отсвечивают стальным блеском. Дуло винтовки.

Точно животное, я припадаю ухом к сухой земле и ловлю звук. И звук приближается. Это не грохот башмаков, нет. Это тихая, осторожная поступь босых ног, крадущихся по песку и голышам. Да, это звук шагов живого человека.

И он появляется. Он выходит из камышей, останавливается и смотрит сверху вниз на меня.

Длинные спутанные волосы, желтушная кожа, всклокоченная борода, сонные глаза, полуприкрытые тяжелыми веками, – он не похож на человека, я никогда не видел ничего подобного.

Это живое существо пробует говорить, даже произносит мое имя.

– Ты ведь Тамура?

Его голос доносится до меня словно из-за высокой стены. Не вникая в смысл слов, гляжу на его шевелящиеся губы, на гнилые кривые зубы. Я взираю на него с безразличием, с каким мог бы наблюдать за поведением неизвестного мне зверя.

– Ты ведь Тамура? – выговаривает снова заросший рот.

Я смотрю на него и пытаюсь вспомнить, кто это. Его черты расплываются у меня перед глазами. Могу поклясться, что никогда прежде не видел этого старика! А это, случайно, не Бог?! Я отбрасываю дурацкую мысль – Бог наверняка выше и крупнее…

Его разодранная выцветшая одежда все еще напоминает японскую военную форму.

– Нагамацу!

Неожиданно для себя я выкрикиваю имя молодого солдатика, с которым познакомился в госпитале. Свет меркнет у меня перед глазами…

## Глава 33. Мясо

По моим голеням заструился холодок, я очнулся. И увидел над собой склоненное лицо Нагамацу. Он поддерживал мою голову и лил на меня воду. Он смеялся.

– Давай приходи в себя! Это вода.

Я выхватил у него из рук фляжку и с жадностью опорожнил ее. Но мне по-прежнему хотелось пить.

Нагамацу смерил меня пристальным взглядом, вытащил из своего ранца что-то черное, похожее на печенье, и без слов запихнул мне это в рот.

По вкусу «печенье» напоминало картон. Я проглотил несколько кусочков и лишь потом сообразил, что это мясо. Оно было сухим и жестким, но я почувствовал вкус, который почти забыл за долгие месяцы скитаний по острову.

Неописуемая тоска охватила меня. Все пошло насмарку: мои решения, установки и запреты! Не успел я встретить приятеля и получить от него знаки дружеского расположения, как тут же, без малейших колебаний, начал поедать запретное мясо. И оно оказалось восхитительно вкусным! Мои зубы расшатались, приходилось долго мусолить во рту твердые жилистые шматки, но я чувствовал, как с каждым проглоченным куском в меня вливается живительная сила. При этом где-то в глубине души у меня возникло ощущение пустоты и потери.

Левая и правая половины моего тела пришли к согласию и воссоединились. Я вопросительно посмотрел на Нагамацу, тот отвернулся и буркнул:

– Это мясо мартышки.

– Мартышки?

– Да, на днях я подстрелил ее в лесу и высушил мясо на солнце.

Я украдкой взглянул на Нагамацу. Внезапно меня осенило: ведь это его глаза я видел в просветах между темными деревьями, это его винтовка мерцала холодным металлическим блеском! Даже сейчас, в лучистых потоках солнечного света, я время от времени улавливал сияние, исходящее из-под его опущенных тяжелых век, сияние глаз Будды.

– А скажи-ка, – обратился я к Нагамацу, – меня ты, случайно, не спутал с мартышкой?

Он громко рассмеялся:

– О боги, конечно нет! Но ты ворочался и полз, точно как зверь! Интересно, что это на тебя нашло? Хорошо, что я так быстро узнал тебя… Ну да ладно… Пожалуй, тебе лучше встать на ноги. Как думаешь, справишься?

– Не знаю.

Нагамацу обхватил меня руками и помог подняться с земли. Проглоченные куски мяса жгли меня изнутри. Казалось, меня насквозь проткнули металлическим прутом.

Покачиваясь, я стоял у высохшего речного русла. Оно было широким.

– Ступня, ступня! – крикнул я.

– Ступня? Какая ступня?

– Вон, смотри, там ступня. Ее отрезали от ноги, чуть выше щиколотки. Она скатилась с берега.

В этот миг я уловил вонь, слишком хорошо мне знакомую: смрад разлагающихся трупов в прибрежной деревушке.

– Гадость! – завопил я. – Это невыносимо, отвратительно!

– Да, мерзкое дело, – кивнул Нагамацу.

– Ты, случайно, ничего об этом не знаешь?

– Нет, конечно нет.

– Вон, вон она!

– Да, я вижу. Наверное, какому-нибудь солдату оторвало взрывом.

В мою душу закралось дурное предчувствие.

– А как поживает твой друг? – спросил я.

– Ясуда? Нормально, с ним все в порядке. Он будет рад видеть тебя. Ладно, пойдем, пора в путь!

Дрожа от напряжения, молодой солдат помог мне сдвинуться с места, и мы медленно поковыляли вперед. Пробрались через камышовые заросли и подошли к лесу. Ужасное зловоние по-прежнему наполняло воздух.

– Ты отсюда только что появился, да? – обратился я к Нагамацу.

– Точно. Здесь, в лесу, у нас лагерь. Ну, не совсем, конечно, лагерь, но, по крайней мере, есть где прилечь.

Хорошо утоптанная стежка вела в глубь чащобы. Вдоль дорожки ветки кустов и деревьев были обрублены и подвешены для просушки – так обычно поступают филиппинцы, расчищая тропы вокруг своих поселений и одновременно заготавливая хворост. Неожиданно Нагамацу наклонился и поднял что-то с земли. Я вздрогнул. Винтовка! Сомнений у меня не осталось: именно эта винтовка блестела среди зарослей, из нее целились в меня. Но ведь Нагамацу накормил меня мясом, напоил водой, помог встать на ноги и отправиться в путь… Одно противоречило другому, и, хотя мои подозрения не находили подтверждения, дурное предчувствие так и не отступило.

Тем не менее у меня не хватило мужества подвергнуть Нагамацу допросу. Проглотив мясо мартышки, я решил отдаться на волю судьбы.

– У тебя есть патроны? – небрежно поинтересовался я у Нагамацу.

– Да, парочка еще осталась. Зазря я ни одного не потратил. Не представляю, как мы будем добывать себе пропитание и двигаться дальше, когда патроны закончатся.

– А вы давно уже здесь?

– О да! Понимаешь, Ясуда не может ходить. Говорят, на ормокском тракте засели американцы, но мы даже не в состоянии туда добраться.

– Даже если бы вы и добрались туда, тракт все равно не перешли бы.

– Нас это не беспокоит. Мы бы просто подняли руки вверх, как уже давно решил Ясуда. А вот если мы застрянем в этом лесу, точно пропадем. Оба! Но старикашка совсем не может ходить из-за своих дурацких язв.

– Как же это здорово, что ты заботишься о нем столько времени, – заметил я.

– Ха! Просто мне было бы страшно одиноко без него. Кроме того, у него есть табак.

– Из старых запасов?!

– Да, он тот еще жмот! Отрывает мне по чуть-чуть, только когда я подстреливаю мартышку и приношу ему. Смешно, сам он вообще не курит.

Лес становился все гуще, солнце почти не проникало сюда через своды деревьев. Нас окутывали сумрак и прохлада. Среди птичьего гомона я разобрал несколько выкриков: «Эй, эй ты там!»

– Вот видишь, это Ясуда, – сказал Нагамацу. – Зовет. Когда меня нет рядом, он беспомощен, как ребенок. И в то же время старый негодяй по-прежнему обожает командовать… Эй! – крикнул Нагамацу в ответ на призывы Ясуды.

Мы продрались через кусты и вышли на маленькую полянку у подножия крутого холма. В земле был обустроен примитивный квадратный очаг. Горел костер. Большой кусок полотна был привязан к веткам деревьев. Под навесом сидел Ясуда, вытянув перед собой больную ногу.

Глаза у Ясуды были навыкате, как у птицы, буро-коричневые волосы и борода торчали во все стороны длинными клочьями. Он нисколько не смутился, завидев меня.

– Это Тамура, – сказал Нагамацу.

Ясуда широко распахнул глаза и молча уставился на своего молодого приятеля. Глядя в сторону, Нагамацу сел на корточки возле него.

– Мне жаль, – пробормотал я.

Лицо Ясуды исказилось судорогой, но голос его прозвучал вполне приветливо.

– Ничего, ничего… все нормально. А теперь расскажи мне, как все было, – обратился он ко мне.

– Нагамацу обнаружил меня на речном русле. Я лежал там без сознания.

– Гм, так он обнаружил тебя, правда? А-а, понятно. Ну что ж, Тамура, видишь, я дошел до точки. Без посторонней помощи не могу сдвинуться ни на миллиметр. Вся надежда на Нагамацу. Без мяса я давно бы уже помер с голоду. А как вообще дела? Война еще не кончилась?

– Не болтай глупости, – перебил его Нагамацу. – Как по-твоему, откуда Тамура может это знать? Он, как и мы, блуждает впотьмах.

– Гм. У тебя какая-нибудь еда с собой есть, Тамура?

Я покачал головой. Наконец-то я понял, почему Ясуда с таким упреком посмотрел на своего товарища: в этом лагере я стану нахлебником, иждивенцем.

– У меня ничего нет, – ответил я. – В последнее время питаюсь травой и гусеницами.

На меня нахлынули обрывочные воспоминания, перед глазами замелькали картины прожитых дней. Неужели Бог присутствует и здесь, на полянке в лесной чащобе? Я простер к Нему руку, чтобы прикоснуться к Его Телу, но мои дрожащие пальцы схватили лишь ветерок.

– У тебя что, даже винтовки нет? – услышал я голос Ясуды.

– Нет, но у меня осталась ручная граната.

– Граната! – хором воскликнули они.

Удивленный их реакцией, я похлопал себя по поясу. Гранаты там не оказалось! Потом я вспомнил, что с приходом дождей для сохранности спрятал ее в ранец. Украдкой я попытался нащупать гранату. Да, она была там! Пузатая, тяжелая, мирно полеживала на дне ранца. Я уже открыл рот, чтобы сообщить приятелям о находке, но в последний момент передумал. Видимо, что-то меня насторожило в их голосах, интонациях.

– Думаю, я ее где-то посеял, – вздохнул я.

– Непростительная потеря! – отрезал Ясуда. – Тут неподалеку есть озеро. Если бросить туда гранату, получишь столько рыбы, сколько захочешь.

– А у вас тоже нет гранаты? – спросил я.

– Нет, я свою уже использовал. У нас осталась только винтовка Нагамацу. Пока он будет подстреливать мартышек, мы сможем двигаться вперед, – объяснил Ясуда и беззвучно засмеялся, обнажив зубы. Они были кривые и гнилые, как у всех встреченных мною на острове людей.

## Глава 34. Род людской

Вечерело. Костер разгорался ярче и ярче. Ясуда и Нагамацу подогрели над огнем четыре куска вяленого мяса. Ясуда взял один, Нагамацу – два, последний достался мне.

– Эй, сколько у нас этого добра осталось? – спросил Ясуда.

– Не очень много, – ответил Нагамацу.

– Я спросил: сколько!

– Какая разница? Мы же решили больше трех в день не есть, так? Брось ворчать, лучше дай немного табаку!

– Ладно, дам я тебе табаку. Но за это тебе придется попотеть на охоте! У нас ведь появился прихлебатель, правда?

Нагамацу словно воды в рот набрал. Такого я еще не видел: молодой солдат не нашелся что ответить.

Ясуда прищелкнул языком и бросил на меня недовольный взгляд.

В котелке варился большой лист, похожий на болотный ревень. Оба моих приятеля оторвали по куску, пожевали и выплюнули бурую массу на землю. Я привык есть растения в сыром виде, поэтому спокойно проглотил свою порцию.

– Если хочешь получить колики, можешь продолжать в том же духе! – фыркнул Ясуда.

Отужинав, Нагамацу вытащил из кармана табачный лист, потом бережно извлек на свет клочок линованной бумаги и свернул самокрутку. Проделав эти манипуляции, он закурил. После каждой затяжки парень рассматривал «сигарету» с выражением благоговейного восторга. Ясуда с явным удовольствием поглядывал на него.

– Забавное это дело, Тамура, не правда ли? Я все никак не могу понять, что такого замечательного есть в табаке. Всем известно, что для организма это чистейший яд. Курильщики – глупый народ, да?

– Ну, наверное.

В горле у меня запершило. Я думал, Нагамацу даст мне затянуться, но он выкурил самокрутку, собрал грязные котелки и исчез в темноте – судя по всему, отправился к ручью, чтобы вымыть посуду.

Я остался один на один с Ясудой. Ужасное испытание для меня! Я выдержал его только потому, что ощущал незримое присутствие Бога.

– Не сердитесь на меня, – проговорил я. – Наберусь сил и тоже займусь поисками пропитания.

– Да ладно, брось, – буркнул Ясуда. – Все в порядке. Я так смотрю, прикидываю – недолго нам осталось мучиться, скитаться.

Вскоре вернулся Нагамацу, принес две фляжки с водой.

– На, возьми, – сказал он и положил одну возле Ясуды, оставив другую себе. – Ну что, Тамура, готов отправиться на боковую?

– Как, разве мы не здесь будем ночевать? – удивился я.

– Я поселился рядом, в тесном соседстве, – пояснил Нагамацу. – Пойдем со мной!

Я чувствовал себя вялым и готов был заснуть прямо у костра.

– А мне и тут хорошо, – признался я.

– Пойдем-пойдем, – настаивал Нагамацу, – здесь близко.

– Парень же сказал, что ему хорошо! – неожиданно вспылил Ясуда. – Почему он не может остаться здесь?!

– Знаешь, Тамура, лучше делай, как я тебе говорю, – усмехнулся Нагамацу. – По ночам у Ясуды совсем плохо с ногами. Он не даст тебе спать, будет все время стонать. Пойдем!

Он помог мне встать и потащил в темноту. Ясуда отвернулся.

Как только мы отошли на несколько шагов, я спросил:

– А в чем дело? Почему вы не спите рядом?

– Скоро сам все поймешь. Такие времена настали, что даже лучшему другу уже доверять нельзя. Послушай, я взял тебя с собой, так? Значит, я доверяю тебе больше, чем Ясуде.

Я молчал.

– Кстати, насчет твоей гранаты, – продолжал он. – Постарайся, чтобы Ясуда не захапал ее. Оружие и боеприпасы – вот о чем действительно надо беспокоиться!

– А ты, похоже, совершенно уверен в том, что граната все еще находится у меня?

Нагамацу рассмеялся:

– О, если бы я не умел разгадывать такие простые загадки, то даже не знаю, где бы я оказался! Ты заметил, чем занята моя рука? – Он игриво похлопал ладонью по моему ранцу.

«Жилище» себе Нагамацу устроил в небольшой впадине примерно в сорока метрах от того места, где у подножия холма лежал Ясуда. Молодой солдат соорудил тростниковый навес на бамбуковых подпорках. В углу высилась стопка аккуратно сложенных пустых котелков, рядом лежали части противогазов и другие причиндалы, среди барахла поблескивал тяжелый, весь в зазубринах, меч.

– Вот это оружие! – восхитился я.

– Я им разделываю пойманных мартышек. А вот мой точильный камень. – Парень указал на кусок натурального песчаника. – Прошу тебя, не рассказывай Ясуде о том, что здесь видел! Он носится со своей несчастной ногой, но я не верю, что он не в силах ходить. Если он обнаружит мое убежище, всякое может случиться, пока я сплю. Трудно представить, на что он способен. Именно поэтому я не ночую рядом с ним. Ты понимаешь, что я хочу сказать? Нельзя позволить ему смыться с моей винтовкой или еще с чем-нибудь.

– Но зачем ему отнимать у тебя винтовку?

– Ох, скоро сам все поймешь.

И тут я подумал, что мне надо держаться настороже и с самим Нагамацу. Правда, не знал, чего именно следует опасаться.

Утомленный небольшой прогулкой, отяжелевший от горячей пищи, я заснул мгновенно.

## Глава 35. Мартышки

На рассвете дождь застучал по листьям. Хорошо, что практичный Нагамацу установил тростниковую крышу под наклоном и вырыл вокруг жилища канаву. Под навесом было сухо.

– Дождь опять, да? – сказал Нагамацу и недовольно поцокал языком. – Пойдем, Тамура, пора по делам.

– А как же костер?

– Не беспокойся! Поддерживать огонь – это обязанность Ясуды.

Когда мы добрались до «лагеря», Ясуда суетился возле костра. Он собрал кучку тлевших угольков в котелок и накрыл его крышкой, оставив крошечную щелочку для доступа воздуха.

– Ну вот, опять полило, – проворчал старик, взглянув на Нагамацу.

– Как обычно, я во всем виноват!

– Ты ведь не сможешь теперь добыть мартышек, а?

– Надеюсь, пара штук отыщется, несмотря на дождь… Ну, я пошел. Тамура, ты останешься здесь.

– Я пойду с тобой, – промямлил я.

– Нет, я и сам справлюсь, – отрезал Нагамацу. – Ты еще слаб, плохо ходишь. Вот окрепнешь, начнешь сопровождать меня, помогать… Будь осторожен, – шепнул он мне чуть слышно и шагнул в дождь.

Вновь я остался один на один с Ясудой. В полном молчании мы сидели под навесом. Капли и брызги дождя попадали и под укрытие. Мне стало не по себе.

– Что-то в сон клонит, – сказал я. – Пожалуй, пойду прилягу в берлоге Нагамацу.

– Ой, а разве здесь тебе плохо? – проворковал Ясуда, ставший вдруг необычайно приветливым и милым. – Почему бы тебе не прикорнуть прямо тут? Смотри, вот хорошее сухое местечко для тебя! Ложись, устраивайся, чувствуй себя как дома! Знаешь, Тамура, в твоем присутствии мне как-то спокойнее. Этот Нагамацу в последнее время стал невероятно дерзким, возомнил о себе невесть что. Препирается со мной по любому поводу! Раньше он таким не был. Если бы я не присматривал за ним, он бы уже давно околел где-нибудь на обочине. Ведь даже мартышек ловить я его научил.

– А что, в этих местах много обезьян? – спросил я. – Мне ни одной не попалось.

– Нет, их, конечно, не так много, – протянул Ясуда. – Но нам хватает, чтобы не умереть с голоду. Боюсь, однако, из-за дождя они все попрячутся.

Наконец вернулся Нагамацу.

– Зря ходил, ничего не вышло, – сказал он. – Но сезон дождей должен вот-вот кончиться.

– Ты знаешь, какое сегодня число? – удивился я.

– Ага, – кивнул Ясуда. – Я делал пометки. Сегодня десятое февраля. Дожди прекратятся к концу месяца.

Его слова потрясли меня. Мы предприняли неудачную попытку прорваться через ормокский тракт в начале января. Значит, я целый месяц в одиночестве бродил по острову!

Вопреки предсказаниям Ясуды, дождь все шел и шел, не прекращаясь. Нагамацу больше не ходил на охоту, и наши порции мяса сокращались день ото дня. Мы перестали проводить время в обществе Ясуды. Притащив кучку тлеющих углей, развели костер в жилище Нагамацу. Там мы обычно устраивались друг напротив друга; я сидел, обняв колени руками, Нагамацу порой хмурился и мрачно посматривал на меня.

– Угораздило же меня притащить тебя сюда! – сказал он однажды. – Постарайся всегда помнить об этом.

Запасы мяса закончились.

Как-то утром дождь прекратился, и Нагамацу решил попытать счастья. Впервые за много недель я отправился навестить Ясуду.

– Если он сегодня опять вернется с пустыми руками, – заявил я, – то я сам попробую чего-нибудь наловить. Где, кстати, то озеро? Ну, помните, вы говорили, что там с помощью ручной гранаты можно добыть кучу рыбы?

– Мало ли что я говорил. Во-первых, озеро ужасно далеко отсюда. А во-вторых… я думал, ты потерял свою гранату.

– На самом деле она у меня в ранце.

– Да ну-у? – заинтересованно протянул Ясуда, широко раскрыв глаза. – Хотя… она наверняка отсырела за все это время. Давай ее сюда, посмотрим!

Проявив верх легкомыслия и беспечности, я вытащил гранату из ранца и передал Ясуде.

– Гм, какая славная, а? Дай-ка проверим, все ли с ней в порядке… Да, выглядит нормально.

После этих слов Ясуда сделал нечто поразительное: он как ни в чем не бывало засунул гранату в свой ранец и затянул ремень.

– Эй-эй! – воскликнул я. – Отдайте!

– Так-так, – задумчиво проговорил Ясуда, – я, конечно, мог бы тебе ее отдать, но какая разница, у кого она находится? У меня она будет в целости и сохранности. Тем более что я сижу здесь как привязанный, правда же? Все вещи следует отдавать на хранение мне, я лучше всего подхожу для этой цели. Если граната останется у тебя, то опять промокнет. А это уж точно ни в какие ворота не лезет.

Я пришел в смятение.

– Верните мне гранату, Ясуда-сан! Я сам позабочусь о том, чтобы она не отсырела. Нагамацу рассердится, узнав, что я отдал ее вам.

– Почему ты так думаешь? Он разве что-нибудь говорил об этом?

– Он сказал, чтобы я ни в коем случае не подпускал вас к гранате.

– Ах вот как! Почему же ты все-таки отдал ее мне?

– Я сделал это не подумав.

– Что ж, ты совершил большую ошибку, да? Однако слезами горю не поможешь. Слишком поздно. Что с возу упало, то пропало!

– Сейчас же отдайте!

Я протянул руку к ранцу Ясуды – он выхватил штык. Я отпрыгнул назад. У меня тоже был штык. Но, на мой взгляд, это выглядело страшно глупо: два солдата японской армии в филиппинских дебрях скрещивают клинки из-за ручной гранаты.

– Ладно, – пробормотал я, – можете ничего не возвращать. Если она вам так нужна, оставьте ее себе. Только немедленно уберите штык!

– Славненько. Приятно общаться с интеллигентным человеком, он все схватывает на лету! Знаешь, если ты действительно хочешь отдать мне гранату, я не буду возражать.

Кажется, настал мой черед отправиться на охоту. Некоторое время я, правда, колебался, разглядывая свои ладони. Я слышал голос: «Узри эти руки, что никогда не трудились».

Вдалеке раздался выстрел.

– Он кого-то подстрелил! – завопил Ясуда.

Я вскочил и через заросли бросился на звук. Вскоре лес расступился, и между деревьями я увидел речное русло. По высохшему песку и гальке бежал человек! Грязный, лохматый, босоногий. Японский солдат в зеленой военной форме… Это был не Нагамацу!

Снова грянул выстрел. Пуля пролетела мимо цели, солдат, сгорбившись, помчался дальше. Он бежал по руслу, изредка оглядываясь через плечо. Немного позже человек, видимо решив, что пуля его не достанет, перешел на шаг, расправил плечи. Вскоре он скрылся в лесу.

Итак, я увидел «мартышку». Мои подозрения подтвердились.

Я прошел вдоль речного русла к тому месту, где наткнулся на отрезанную ступню. Когда я приблизился к кустам, зловоние стало невыносимым. Потом я обнаружил много стоп. И не только стоп! Все части человеческого тела, непригодные для гастрономических целей, были ампутированы и выброшены. Они валялись бесформенной кучей: кисти, ступни, головы… Искореженные, изуродованные солнцем и дождем. То, что высилось передо мной, – огромная зловонная гниющая гора – не поддается никакому описанию.

Однако нельзя сказать, что я был шокирован увиденным. Нет, это было бы преувеличением. Люди обладают способностью к перцепции любой информации и любых образов, даже самых аномальных. В такие моменты человек воспринимает окружающую действительность как сторонний наблюдатель, объективный свидетель, у него включается процесс психологической защиты. По воле судьбы я оказался в таких условиях, в такой среде, где существовали подобные явления. Меня это больше не удивляло. Не пугала меня и перспектива жизни под гнетом новых убийственных познаний. Потому что был Бог.

У меня осталась одна насущная потребность: мне необходимо было преобразить свое тело.

## Глава 36. Чудо преображения

– Эй, вернись, вернись! – раздался чей-то крик.

Я оглянулся: на опушке леса стоял Нагамацу. Он взял меня на прицел. Я улыбнулся. Теперь мне предстояло сыграть свою роль. Я сделал резкое движение, притворившись, что достаю несуществующую гранату и собираюсь ее бросить.

– Ладно, ладно! – завопил Нагамацу. – Я все понял!

Он загоготал и опустил винтовку. Мы осторожно двинулись навстречу друг другу. Подойдя к Нагамацу ближе, я заметил, как судорожно подергивается его щека.

– Что, видел, да? – спросил он.

– Да, я все видел.

– Ты тоже это жрал, имей в виду.

– Я так и знал.

– Кое-кому удалось смыться… Ну, этой обезьяне.

– Очень плохо! Не повезло!

– Даже не знаю, когда еще кто-нибудь попадется. В этом районе, видишь ли, мало мартышек встречается.

И тут Нагамацу заметил, что в руке у меня ничего нет.

– Эй, а куда подевалась твоя граната?

– У меня ее и не было.

– Не было?!

– Ну да, я только делал вид, что она у меня есть.

– А что с ней случилось?

– Ясуда отнял ее у меня.

– Отнял?! – гаркнул Нагамацу, и лицо его побагровело. – Ты идиот несчастный! Как ты мог допустить это?! Ведь я специально предупреждал тебя!

– Я в тот момент плохо соображал.

– Ну и осел! Ничего не поделаешь, теперь уже поздно локти кусать! Придется от Ясуды избавиться, вот и все. Не я – так он меня прикончит!

– А почему тебе от меня не избавиться?

– Если бы я хотел, то давно бы уже это сделал. Мне все опостылело. Этот мерзавец меня к ногтю прижал. Я и глазом моргнуть не успел, как оказался у него в лапах. А потом началось… пошла охота… Хватит, сыт по горло! Скажи, ты знаешь, как выйти на ормокский тракт?

– Я не помню.

– Ничего, мы вместе туда доберемся. Сначала прихлопну Ясуду, потом перекусим и отправимся на поиски америкашек. Идет?

– Не так-то легко в плен сдаться, – пробормотал я, неожиданно поняв, из чего будет состоять наша трапеза.

– Не могу больше, в зубах все навязло! Допек меня старый подонок! Я намерен покончить с этим! – не унимался Нагамацу.

– А почему бы просто не уйти отсюда? Прямо сейчас? – поинтересовался я.

– У меня нет с собой еды.

– Но пойми, я не намерен сдаваться в плен! Ты ступай ищи своих американцев. А мне что-то не хочется.

– Не будь дураком! Не ты один лопал мясо мартышек. Будешь держать язык за зубами – никто ничего не узнает.

Нагамацу изобрел такой хитроумный план избавления от своего бывшего приятеля, завладевшего гранатой, что я только диву дался. Несмотря на юный возраст, солдатик мыслил трезво и расчетливо. По его мнению, Ясуда намеревался убить нас при первой же возможности. Одержимый этой мыслью, старый негодяй, скорее всего, уже выполз из-под навеса и засел в засаду.

– Он привирает насчет своей ноги. Когда ему нужно – бегает как миленький! – сказал Нагамацу. – Старый хрыч лукавит, прикидывается беспомощным и больным, чтобы я горб гнул.

Двигаясь с осторожностью, мы вошли в лес.

– Нужно заставить его использовать гранату, – рассуждал Нагамацу. – Если я выстрелю, он швырнет ее в меня… Так, жди моей команды. Заору – почешем как угорелые. Понял?

Нагамацу сложил руки рупором у рта и крикнул во все горло:

– Эй, Ясуда! Я подстрелил его! Он развернулся на пятках и помчался вперед.

Я последовал за ним. Не пробежали мы и двадцати метров, как за нашими спинами прогремел оглушительный взрыв. На том месте, где мы стояли пару секунд назад, земля вздыбилась, высоко в воздух взметнулась купа молодых деревьев. Я немного отстал от своего резвого приятеля, и осколок гранаты чиркнул меня по плечу, оторвав кусок мяса. Я быстро поднял окровавленный комок, обтер с него грязь и сунул в рот. Думаю, нет ничего плохого в том, чтобы отведать собственного тела.

Мы принялись выслеживать Ясуду. Полдня провели в напряженных поисках, но нигде его не обнаружили.

– Проклятье! – раздраженно буркнул Нагамацу. – Куда он мог подеваться? – Без сомнения, солдатиком двигал не только голод, но и лютая ненависть. – Придумал! – внезапно воскликнул он. Я знаю одно подходящее местечко. – И повел меня к ручью. – Только тут есть вода. Старый хрыч скоро обязательно сюда притащится. А мы сядем в тенечке и подождем.

У подошвы холма ручеек вырывался из зарослей, бурлил, пенился в водоворотах и серебристой лентой убегал в лес, извиваясь между деревьями. Нагамацу нашел большой камень и запрудил им водный поток.

Мы спрятались за небольшим бугорком, возвышающимся над ручьем.

На третий день, вечером, мы услышали голос Ясуды. Он пробирался сквозь лесную чащу и жалобно выл:

– Нагамацу! Тамура! Эй, друзья, выходите! Я знаю, что был не прав, но давайте все забудем… Между прочим, мой костер хорошо горит!

– Подумаешь, костер! – крикнул Нагамацу. – У нас самих огонь есть. – Он раздул угольки, тлевшие в котелке.

– Выходите! – вопил Ясуда. – Можете забрать весь мой табак!

– Зря надрываешься! Сыт по горло твоей щедростью, спасибо! Вот прикончу тебя и заберу табак без твоего разрешения!

– Выходи! Если ты думаешь, что я держу табак при себе, то глубоко ошибаешься. Он у меня надежно спрятан. Идите сюда, давайте опять станем друзьями!

– Будь ты проклят, старая хитрая свинья! – выругался Нагамацу и злобно осклабился.

Крики затихли. Были слышны лишь шорохи и шелест: Ясуда медленно полз по густому кустарнику. Вскоре на вершине холма показалась голова. Долго из кустов торчала только эта часть тела, потом появилось все остальное. Ясуда съехал по склону к ручью.

Нагамацу поднял винтовку, прицелился и выстрелил. Ясуда дернулся и замертво свалился на землю.

Нагамацу бросился к неподвижному телу, штыком молниеносно отсек кисти и стопы. Но самое ужасное во всем этом было то, что я заранее знал, как станут развиваться события, и даже ждал кошмарного конца!

Я подошел к трупу. При виде вишнево-красной человеческой плоти меня вырвало: из пустого желудка наружу исторглась желтоватая слизь.

Ах, если бы в тот миг Бог преобразил мое тело, я бы вознес Ему хвалу!

Меня охватил гнев. Если под страхом голодной смерти люди вынуждены поедать себе подобных, тогда наш поднебесный мир есть плод Божьего гнева. И если я в тот критический миг тоже сумел изрыгнуть гнев, значит, я, переставший быть человеком, преобразился в ангела небесного, в орудие гнева Божьего.

Я вскочил на ноги и, словно подгоняемый сверхъестественной силой, взлетел на бугор над ручьем. Там валялась винтовка, из которой Нагамацу застрелил своего приятеля.

Позади раздался голос молодого солдата:

– Погоди, Тамура! Погоди! Я знаю, что ты собираешься сделать!

Казалось, ноги его налились небывалой мощью, он рванул за мной и почти догнал. Почти. Я первым подбежал к тому месту, где парень так неосмотрительно оставил свою винтовку.

Я прицелился.

Нагамацу, широко открыв красный рот и громко смеясь, подскочил ко мне, схватился обеими руками за ствол… Слишком поздно…

Не помню, убил ли я Нагамацу именно в тот миг. Но точно знаю, что не ел его мяса. Этого я бы никогда не забыл.

В памяти возникает очередная картина: лес, увиденный с большого расстояния, мрачный, темный, как японский кедровник, и безжизненный. Мертвый. Мне он был ненавистен.

Дождь подступил к лесу. Бесшумные струи тихо стекли с неба, словно вода по витражу.

Я посмотрел на винтовку, которую сжимал в руке. Точно такая же была прежде у меня самого: реквизированная, двадцать пятого калибра, шестнадцатилепестковая хризантема перечеркнута крест-накрест. Я достал из кармана тряпицу и вытер с затвора капли дождя.

После этого в памяти моей наступает провал.

## Эпилог

### Дневник сумасшедшего

Я пишу эти строки в палате психиатрической лечебницы, что расположена в предместье Токио. В окно мне видна лужайка, на ней сбились в кучку несколько менее тяжелых больных и греются на солнышке. Высокие красные сосны окружают территорию со всех сторон. Сверкая в полуденных лучах, они смотрят на бедолаг, изолированных от общества.

Шесть лет прошло с тех пор, как я покинул остров Лейте. Расстройство памяти, начавшееся у меня в тот момент, когда я обтирал тряпицей затвор винтовки, закончилось во время моего пребывания в американском полевом госпитале в городе Ормок. Я был тяжело контужен в голову и очнулся от острой боли после операции по поводу трещины в черепе. С того дня ко мне постепенно возвращается способность к перцепции, восстанавливается память.

Понятия не имею, как я получил удар по затылку и каким образом добрался до госпиталя. Американский санитар сказал, что меня поймали в горах филиппинские партизаны. Видимо, именно тогда я и был контужен.

Военный врач объяснил, что мое заболевание являлось классической формой ретроградной амнезии, возникшей вследствие черепно-мозговой травмы.

Помимо потери волос, никаких физических повреждений у меня не наблюдалось, зато начались проблемы с сердцем. Меня перевели в Таклобан в особый госпиталь для военнопленных. Более двух месяцев я был так слаб и немощен, что не мог дойти даже до туалета. Легочная инфильтрация, из-за которой меня вышвырнули из части, также обострилась. Вместе с другими чахоточными больными я лежал в отдельной палате. Меня не стали отправлять в центральный лагерь для военнопленных, а репатриировали на плавучем госпитале в мае 1946 года.

В Таклобане я сразу привлек внимание других пациентов – поразил соседей по палате тем, что, садясь за стол, всякий раз проводил своеобразный ритуал. В глазах посторонних я, должно быть, выглядел безумцем, но сам не нахожу ничего предосудительного в своей привычке, привычке, от которой до сих пор не избавился. Она внушена мне какой-то силой извне, поэтому я не несу ответственности за свои действия. Поглощая пищу органического происхождения, я понимаю, что ем для того, чтобы жить, и каждый раз начинаю извиняться перед тем представителем животного или растительного мира, который попал ко мне в тарелку.

Я ничуть не стесняюсь этой своей странности. Напротив, странными мне кажутся люди, которые витийствуют о любви к ближнему, о милосердии и великодушии – в общем, о гуманизме и одновременно уничтожают живую материю без малейших угрызений совести.

Лишь однажды я на время отказался от своего ритуала. Внезапно мне стало безразлично, выполняю я его или нет. В ту пору меня волновало другое: как можно лучше спрятать свои чувства от людей. Я не стал никому рассказывать, что пережил после того, как ушел из своей части. Не стал рассказывать, потому что боялся последствий. Если бы обнаружилось, что я убил филиппинскую женщину, меня бы обвинили в военном преступлении. Также меня беспокоило, что подумают обо мне другие пленные, узнав, что я застрелил товарища по оружию, пусть и ставшего каннибалом. Нет, я не цеплялся за жизнь. Просто судьба привела меня к тихой пристани: в госпитале я обрел покой и не видел смысла нарушать его. В конце концов, все люди живут только потому, что у них нет причин умирать. Но в будущем меня подстерегала одна проблема: оставшись в живых, я обязан был приспособиться к нелепым человеческим правилам. Дома меня ждала жена.

Она встретила меня с распростертыми объятиями. Увидев ее озаренное восторгом лицо, я тоже почувствовал радость. Однако отношения наши все-таки изменились. Могу с уверенностью сказать, что основной причиной разлада стали испытания, выпавшие на мою долю в филиппинских горах. Содеянное мною тут было ни при чем. Да, я убивал людей, но я же не ел их плоть! Зато у меня было прошлое, воспоминания, которые я не мог разделить с женой. Образно выражаясь, именно воспоминания встали между нами.

С первого дня возвращения меня преследует неодолимая тяга к одиночеству. Однажды жена рассказала мне, как во время очередного авиационного налета на Токио наш дом загорелся и ей чудом удалось спастись. В ответ я пробормотал обычные слова сочувствия. К своему изумлению, я поймал себя на мысли о том, что было бы гораздо лучше, если бы она погибла в тот день.

Мне не хотелось постоянно скрывать, подавлять подлинные мысли и эмоции. Через пять лет после возвращения я возобновил ритуал, предшествующий принятию пищи, опять стал отвешивать поклоны и просить прощения, часто вообще отказывался от еды, не находил в своем поведении ничего странного и не собирался что-либо менять. Моя левая рука, как и прежде, стала хватать правую – с этим я тоже не мог справиться. Неодолимая сила воздействовала на меня извне, возможно, это был Бог. В любом случае, если бы не внешнее принуждение, я бы никогда не возродил свои старые привычки.

Однажды в мае я посетил психиатрическую больницу. Передо мной стояло здание, окруженное японскими дубами. Нежные зеленые листочки напомнили мне сочную зелень филиппинских холмов. И я вдруг понял, что попал в нужное место, и пожалел, что не обнаружил его раньше. Потом я решил стать пациентом этого заведения. Через некоторое время тяжелые двери лечебницы распахнулись передо мной, и я переступил порог. Жена осталась снаружи. В ее глазах блестели слезы. Я знал, что разбил ей сердце. Но какое мне было дело до разбитого сердца, мне, человеку, который отнимал жизни?

Кроме того, я знал, что сердце жены – всего лишь часть ее существа. Мы распадаемся на множество частей. Я, сумасшедший, убедился в этом на собственном опыте. Каждый человек расщеплен на отдельные части и частицы. Как же тогда в действительности между людьми может существовать любовь, любовь между мужем и женой или родителем и ребенком?

Теперь мне хочется, чтобы все было по-моему. Чтобы заставить меня отказаться от своих желаний, надо действовать, как офицер в филиппинских горах: необходимо навязать мне что-то прежде, чем я сам этого захочу. Мои потребности чрезвычайно просты. Их следует предвосхищать, угадывать заранее, еще до того, как я осознаю их. С другой стороны, никто не сумеет заставить меня сделать что-то против моей воли.

Странно: в том существовании, что я влачил, вернувшись в Японию, мне постоянно приходилось делать только то, что мне делать вовсе не хотелось.

Газеты, которые по утрам и вечерам проникают даже в мою тайную обитель, пытаются втянуть меня туда, куда я стремлюсь меньше всего на свете, то есть в очередную войну. Боевые действия приносят выгоду лишь небольшой кучке людей, руководящих ими. Но не об этих благородных умах речь. Меня поражают другие мужчины и женщины, которые жаждут, чтобы их вновь одурачили, ввели в заблуждение. Возможно, понимание к ним придет только в том случае, если они сами, на своей шкуре испытают то, что пережил, например, я в филиппинских горах. Только тогда у них откроются глаза.

Я не должен давать волю своим страхам. В конце концов, газетные статьи и репортажи – это всего лишь предвестники грядущих событий. Отдельные внешние сигналы обычно производят на человека мимолетное впечатление и вскоре забываются. Закодированные послания внедряются в наше сознание только тогда, когда возникают постоянно или периодически. Почему я так боялся костров на острове Лейте? Меня пугала систематичность их появления и количество. Если сейчас воду мутят специалисты в области средств массовой информации, умеющие ловко манипулировать общественным мнением, то я их ненавижу!

Революционеры мечтают свергнуть существующий режим. Но они следуют какому-то бестолковому курсу и вместо того, чтобы сплотиться в борьбе за прекрасное будущее, занимаются пустыми спорами и мелочными склоками. Пусть не рассчитывают на то, что я, как жалкий винтик, буду на баррикадах рисковать жизнью во имя осуществления их планов! Ни один умник не заставит меня плясать под свою дудку и никогда не загонит на поле брани! Никто никогда не принудит меня делать то, что мне ненавистно!..

Я понимаю, что мои рассуждения – сплошное нагромождение глупостей. Я неохотно вернулся в сей мир, но с тех пор все течет плавно, без принуждения. До войны мое бытие основывалось на осознании значимости каждой человеческой жизни, а все, что происходило, казалось преисполненным смысла, по крайней мере имело видимую причину и следствие. Однако, столкнувшись с самодурством властей, я во всем стал обнаруживать волю случая. Мое возвращение в Японию было чистой случайностью. Совершенно случайно я был репатриирован, и это определило мое нынешнее существование, сплетенное из сплошных случайностей. Если бы мне не повезло и меня не отправили на родину, я бы не имел возможности созерцать вон тот деревянный стул в углу моей комнаты.

Людям, похоже, трудно принять принцип случайности. Наш ум не в состоянии постичь одну простую истину: наша жизнь – непрерывная цепь случайностей. Это и есть идея бесконечности. Каждый человек в своем индивидуальном существовании, определенном случайностью рождения и смерти, может выделить несколько событий, эпизодов, которые, как он полагает, произошли по его желанию. Человек называет это «своей волей», из которой последовательно вырастает то, что он величает «своим характером», «своей личностью» и даже «своей жизнью». Таким образом мы успешно достигаем благодушного самоуспокоения. К сожалению, мыслить по-другому мы не умеем.

Но возможно, эти рассуждения тоже сплошной вздор. Моя жизнь в психиатрической лечебнице протекает в созерцании движения небесных тел: Солнца, Луны, звезд, Земли. Изо дня в день мои обсервации прерываются только на сон. Лечащий врач дал мне задание: я ежедневно должен убираться, наводить порядок у себя в комнате. Такое времяпрепровождение идет мне на пользу. Пока занимаюсь уборкой, я забываю о принципе случайности…

Ирония в том, что большинство местных служителей были санитарами в не существующей более армии Японии. Порой я вижу, как они поднимают руку на пациентов, и нахожу какое-то странное удовольствие в размышлениях об их прежних «подвигах». Так устанавливается некая связь между моим нынешним существованием в больнице и прошлой жизнью на фронте.

Метод (если таковой, конечно, имеется) трансформации случая в необходимость, а именно случай доминирует в моем бытии, лежит в поиске связующего звена между настоящим и прошлым, в котором власть в лице командиров и чиновников самоуправно предопределяла случайности моей жизни.

Вот основная причина появления этих записей.

### Возвращаясь к огням на равнине

Вообще-то делать эти записи я начал по настоятельной рекомендации врача. Я должен зафиксировать свой опыт на бумаге, что, по его мнению, поспособствует более эффективному использованию при моем лечении метода свободной ассоциации. Я знал, что могу положиться на молчание врача, ведь психиатр обязан хранить тайну пациента, потому и решился описать испытания, через которые прошел и о которых никому никогда не рассказывал. В любом случае, кое-что он все равно из меня уже вытянул во время сеансов вербального общения с применением амобарбитала, коварного «Голубого ангела», развязывающего язык. Что ж, пусть теперь ознакомится с деталями. Правда, я даже не надеюсь, что он сумеет до конца меня понять.

Мой доктор – глупец. Он на пять лет младше меня. Постоянно шмыгает «насекомоядным» носом и с шумом втягивает в себя сопли. Этот лопух даже не подозревает, что я изучил симптомы шизофрении и ретроградной амнезии и стал обитателем сумасшедшего дома по собственному желанию. Его познания в области психиатрии столь же поверхностны, как мои в области теологии.

Впрочем, используя различные экспериментальные методы лечения, такие как искусственный сон и шоковая терапия, он избавил меня от приступов психопатической анорексии и тем самым исключил лишний источник раздражения из моей повседневной жизни. За это я ему очень признателен.

Деньги, которые я получил от продажи дома, похоже, обеспечат мне долгое пребывание в этой обители, позволят похоронить себя в четырех стенах отдельной палаты. Я отказался от услуг сиделки и медсестры. Помощь жены тоже отверг. Своей супруге я предложил развод; как ни странно, она согласилась. Общий интерес к моей болезни поспособствовал возникновению своеобразных сентиментальных отношений между ней и моим врачом.

Теперь я сижу в своей комнате в полном одиночестве. Жена больше не навещает меня, но я прекрасно знаю, что она часто наведывается в лес, темнеющий перед лечебницей. Под сенью красных сосен проходят ее любовные свидания с доктором.

Мне наплевать. Все мужчины – людоеды, все женщины – шлюхи. Поведение каждого из нас должно соответствовать нашей натуре.

Доктор читает мои записи, уже дошел до того эпизода, в котором я теряю память. Он посмеивается и с приторной улыбочкой заявляет:

– Очень хорошо написано. Словно роман читаешь, честное слово! Жаль, что из-за вашей частичной амнезии отсутствует последняя глава воспоминаний. Но мы на верном пути! Ключ к разгадке вашей болезни мы отыщем именно здесь…

Забытое мною продолжает жить во мне, словно яркое пятно во мраке. Я направляю прожектор памяти в темные глубины своего прошлого, но, как только луч высвечивает затвор винтовки, усеянный каплями дождя, у меня наступает затмение и я не могу продвинуться глубже. А вновь память моя включается в тот миг, когда я оказываюсь на операционном столе в американском полевом госпитале. Десять дней отделяют один от другого два эпизода моей жизни. Быть может, именно там скрыто связующее звено, которое соединит настоящее с прошлым.

Поскольку в моей памяти полностью отсутствуют какие-либо картины и образы того периода, я решил проникнуть в неведомую зону, используя свою способность выстраивать умозаключения. Логика тоже может быть полезной в процессе воспоминания.

Врач пристально смотрит на меня. В его взгляде я угадываю самодовольство человека, который полагает, будто проник в тайны чужой души. Он кивает и покидает мою комнату. В полном одиночестве я отправляюсь с сад. Сажусь на лавку, смотрю, как октябрьское солнце накидывает на сосны длинные тени и они сползают вниз, на желто-зеленую лужайку, выпуская на свободу сонм лиловых пятен. Получив определенный стимул в разговоре с доктором, мой мозг начинает прясть нить рассуждений…

Партизаны схватили меня недалеко от города Ормок, по крайней мере, так было обозначено на моей нашивке военнопленного. Однако последнее, что я помню, – это горный лес. Он находился на значительном расстоянии от района, контролируемого партизанами. Видимо, я проделал немалый путь пешком. Но какую цель я преследовал? Куда шел?

На следующую ночь после убийства филиппинской женщины я выбросил винтовку, посчитав, что именно она стала причиной преступления, и больше не прикасался к огнестрельному оружию до момента столкновения с людоедом. Тогда я решительно схватил винтовку и не выпускал ее из рук даже после убийства Нагамацу. Из всего этого можно сделать вывод, что я не расставался с винтовкой и все то время, пока в беспамятстве скитался по острову. Разве это не свидетельствовало о том, что я призван был олицетворять гнев Божий?

Но Бога нет. Его существование столь зыбко и малоубедительно, что целиком зависит от стремления людей веровать. Вопрос в следующем: неужели я действительно находился во власти иллюзии, полагая, что олицетворяю божественный гнев?

В моем представлении образ филиппинцев тесно переплетался с огнем. Я не знал, почему островитяне разводили костры: избавлялись ли они так от мусора и соломы, поджигали траву, чтобы улучшить будущий урожай, или же сигнальным дымом оповещали друг друга о близком присутствии нас, японских солдат. Как бы то ни было, во время бесконечных скитаний по острову дым и огонь ассоциировались у меня с партизанами. Я представлял себе темные фигуры, крадущиеся за завесой пламени.

Возможно ли, что я вновь вижу огни на равнине?

У меня в ушах – а быть может, в глубине души – раздается приглушенный звук, словно кто-то с ускорением бьет в барабан. Барабанная дробь сыплется на продолговатые тени красных сосен, что высятся передо мной, падает на миражи огней, которые в безлюдных районах острова Лейте постоянно сопровождали меня, опережая каждый мой шаг.

Я чувствую, как здесь, на равнине Мусаси, простирающейся во все стороны вокруг больницы, в воздух поднимаются искры бесчисленные невидимых костров. Я чувствую, как серый сумрак забытья спорадически озаряется россыпью отблесков этих огней. И нет никаких мыслей, никаких ощущений: только это отражение является реальностью.

Возвращаюсь в свою комнату. Ужинаю и ложусь в постель. По-прежнему раздается барабанная дробь. В сознании наконец начинают всплывать образы стертого прошлого. Я реконструировал весь период, выпавший из моей памяти. Ну, почти весь. Возможно, в ходе написания этих заметок я вспомню все.

### Записки мертвого человека

Возможно, это тоже сплошные иллюзии. С другой стороны, я не могу ставить под сомнение все свои ощущения и переживания. Воспоминание – в некотором роде тоже вид жизненного опыта. И кто посмеет утверждать, что я не живу? Я никому больше не верю, но веру в себя я еще не потерял…

Огромный столб дыма взвивается над равниной, у его основания я вижу языки пламени. А вот еще одна струйка: тонкая, робкая, неопределенная, она тянется вверх, загибается крючком, дрожит, как магнитная стрелка, и я понимаю, что дым может по желанию менять форму.

Странно, но видение огня и дыма навевает мысли о горючих материалах. Не знаю, где именно, под тонким крючковатым дымком или под огненно-дымовым столбом, но я различаю солому, сложенную снопом, похожую на муравейник. Она горит. Огня я не вижу – только дым. Он вьется, словно пар, над верхушкой «муравейника», как-то с трудом отрывается от соломы, потом, не желая рассеиваться на ветру, связывается в тугой узел и возносится ввысь, будто следует к месту назначения, которое расположено между небом и землей.

Потом у меня перед глазами встает кусок выжженной равнины. Как тень под водой, дым ползет по черному, только что выгоревшему жнивью, стелется между корнями травы, которую не затронул огонь.

По форме костры похожи на те, что неоднократно встречались мне после того, как я покинул свою часть. Но я никогда прежде не видел, из чего был разложен костер. Образ соломы, стало быть, принадлежит периоду, выпавшему из памяти.

В моем сознании выжженная трава и горящая солома тесно связаны, будто они части одного костра, и это доказывает, что не только в пространстве, но и во времени они находились рядом.

Да, судя по всему, я заметил дым и направился к нему.

Но с какой целью? Этого я не помню. Память моя вновь превращается в чистый лист. Я сделал вывод, что куда-то пошел, и из глубин моего сознания всплывает новое видение.

Я узнаю самого себя. Вот с винтовкой на плече я бреду по холмам и долинам. Моя военная форма выцвела, стала светло-коричневой и зияет дырами на плечах и рукавах. Ноги босы…

Я смотрю на человека, медленно шагающего впереди меня. Да, без сомнения, затылок и тощая шея – мои. Теперь я могу с уверенностью утверждать, что это и есть я, рядовой Тамура.

Но кто же тогда тот «я», который взирает на изможденного солдата? Тоже я. Кстати, почему считается, что «я» не может состоять из двух человек?

Окружающая меня природа безмолвствует, словно находится под водой. Холмы, деревья, камни и травы будто поплыли куда-то вниз и очутились на дне природы. Бог сотворил все это высоко на небесах, а потом позволил своему творению опуститься на дно. Бог проник в него, в это большое тело, которое медленно тонуло, тонуло…

Ныне и присно природа – неподвижная безжизненная форма, которая исчерпала запас времени, отпущенный Богом на погружение. Больше тонуть она не может.

Я, высокомерный человек, терзаемый темными страстями, шагаю сквозь вечность с винтовкой на плече. Моя походка тверда и упруга, словно я не знаком с голодом. Куда я иду?

Я направляюсь к огням на равнине, туда, где живут филиппинцы. Я намерен покарать всех этих людишек… Они ползают по земному шару, попирая тело Бога, причиняя Богу боль.

Но если я Божий ангел, то почему же так печален? Почему сердце мое, свободное от всех земных привязанностей, наполнено тоской и страхом? Мне нельзя совершить ошибку…

Над холмом курится дымок. Раскачиваясь, словно морская водоросль, он поднимается выше, выше, еще выше.

А где же солнце, куда запропастилось? Как и Бог, оно должно быть высоко в небе, высоко над водой, затопившей все пространство.

Трава, зеленеющая на вершине холма, гнется под напором воды. Огонь озаряет низкорослый черный лес, который кольцом окружает холм. Пламя пляшет, взлетает вверх, как будто пытается сбежать от неведомого преследователя.

И он там – да, человек стоит на вершине холма. Я стреляю из винтовки. Мимо. Согнувшись, он бежит вниз по склону. Вскоре, оказавшись вне пределов досягаемости, он уверенно выпрямляет спину и молниеносно скрывается под сенью леса.

Здесь еще кто-то есть. Над качающейся травой появляются головы. Одна, две, три…

Они приближаются. Люди то крадутся, пригнувшись к земле, то подпрыгивают, как роботы. Они идут по волнующимся травам, приближаются ко мне. Их лица темны и безжизненны. Нет, мне больше нельзя ошибаться.

Где солнце?

Огонь уже здесь. Он подбирается ближе, ближе – бесчувственное пламя – и сжигает траву вокруг меня. Вытянув шею и раскрыв пасть, огонь подползает ко мне. За дымовой завесой слышен человеческий смех, как всегда.

Спокойно, ничего страшного!

Мне видно, как я медленно поднимаю винтовку, мою винтовку с перечеркнутой хризантемой. Приклад поддерживает снизу моя прекрасная левая рука, этой частью тела я горжусь больше всего.

И тут я чувствую, как на мой затылок обрушивается страшный удар. Я цепенею с головы до пят. Да, конечно, как это я забыл: именно в тот момент меня ударили. Ну вот, проблема решена. То, о чем я так долго грезил с самого первого дня пребывания в больнице, – это смерть. Наконец-то она пришла.

Но почему же я все еще существую? Хоть я и не вижу их, зато они видят меня и могут вертеть мной, как хотят. Они могут уложить меня на операционный стол, и залатать мой череп, и сделать все, что им угодно.

Раньше я думал, что, когда люди умирают, их сознание гаснет. Я ошибался. Похоже, ничто не прекращается со смертью человека. Я обязан рассказать это своим ближним. Я кричу: «Я жив!» Но мой голос не долетает даже до моих собственных ушей. Хоть и безгласные, мертвецы продолжают жить. Индивидуальной смерти не существует. Смерть – это вселенское событие. Даже после смерти мы постоянно бодрствуем и изо дня в день продолжаем что-то обдумывать, принимать решения. Я должен рассказать об этом всему человечеству. Но уже слишком поздно…

На пустынной равнине трава колышется вокруг меня, точно такое же бесконечное движение я видел, когда был жив. На темном небе темное солнце блестит, как обсидиан. Но уже слишком поздно…

По траве идут люди. Они скользят вперед, плавно раздвигая высокие побеги ногами. Это люди, которые теперь живут в том же мире, что и я, это люди, которых я убил: филиппинская женщина, Ясуда, Нагамацу.

Мертвецы смеются. Если это и есть райский смех, то как же ужасно он звучит!

В этот миг мучительная радость вливается в мое тело с небес. Как длинный гвоздь, она проникает в мой череп и вонзается в мозг.

Теперь я все понимаю. Я знаю, почему они смеются. Потому что я не съел их. Я убил их, это точно, но не съел. К убийству меня подтолкнули война, Бог, случай – какие-то силы извне. Но то, что я не съел этих людей, было проявлением моей собственной воли! Вот почему теперь я могу вместе с ними смотреть на темное солнце в стране мертвых.

Однако, быть может, пока я жил, как падший ангел с винтовкой на плече, я все-таки собирался в качестве наказания съесть ближних своих? Возможно, мною двигало именно это тайное желание, когда я увидел огни на равнине и отправился на поиски людей, которые скрывались за дымом и пламенем?…

Но в тот миг, когда я, ослепленный гордыней, готов был совершить грех, кто-то стукнул меня по затылку…

Бог возлюбил меня, поэтому удостоил милости и заранее подготовил этот удар…

Если тот, кто ударил меня, был тем великим человеком, который на вершине темно-красной горы предложил мне свою плоть, чтобы я не умер от голода…

Если это было Преображение Господне…

Если Он во имя моего спасения был послан на эту холмистую равнину в глуши Филиппин…

Славься, о Боже!

# Примечания

1

Висайя – собирательное название нескольких родственных народов Филиппин (сибуяно, масбате и др.). Языки висайя принадлежат к австронезийской семье. (Здесь и далее, за исключением оговоренных случаев, примеч. Пер.)

2

Пачинко – игровой автомат, похожий на детский бильярд.

3

«Из бездны взываю…» (лат.). Начало 129-го псалма.

4

Бергсон Анри (1859–1941) – французский философ-идеалист, представитель интуитивизма и философии жизни, лауреат Нобелевской премии в области литературы 1927 г.

5

Куклы-хина – неизменный атрибут Праздника девочек (Хина-мацури), который отмечается в Японии в 3-й день 3-й луны. (Примеч. ред.)

6

Начало 120-го псалма. – (Примеч. ред.)

7

Мф., 6: 3. «У тебя же, когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая». (Примеч. ред.)

8

Лк., 7: 14. «И подошед прикоснулся к одру; несшие остановились; и Он сказал: юноша! Тебе говорю, встань. Мертвый поднявшись сел и стал говорить; и отдал его Иисус матери его». (Примеч. ред.)

9

Мф., 6: 28, 6: 30