Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава седьмая.

Тегеранская конференция

Перед глазами 77 американцев, прибывших на конференцию в Тегеран, совершенно неожиданно предстал современный город. Его дома и железнодорожные сооружения теснятся кучками у подножья невысокого горного хребта. Этот хребет вместе с горами, высящимися к западу и югу от него, замыкает котловину, внутри которой и лежит Тегеран, а кругом на много миль простирается пустынная местность с редкими деревнями, пересекаемая одной или двумя железнодорожными ветками. Решение «Большой тройки» встретиться здесь было компромиссом, и мне думается, что ни один из трех основных участников встречи не был вполне удовлетворен этим выбором. Сталин, загруженный своими обязанностями командующего, настаивал на том, чтобы встреча состоялась в городе, расположенном не далее дневного перелета от Москвы. В результате «Большая тройка» собралась в столице государства, соблюдавшего дружественный нейтралитет, в столице одной из Объединенных наций; впрочем, сказать об этой стране еще что-нибудь положительное было бы трудно.

Зато было очень легко найти здесь много отрицательного. Во-первых, до самого последнего времени Тегеран был центром всей шпионской сети держав оси на Среднем Востоке, и представитель нашей секретной службы Майк Рейли разделял убеждение агентов советской секретной службы в том, что, несмотря на все предосторожности, среди тысяч беженцев, нахлынувших в Тегеран из Европы, были десятки нацистских агентов и профашистов. Во-вторых,Тегеран - одно из самых скверных мест в мире [175] в отношении гигиенических условий. Питьевая вода течет в город с гор по открытым каналам. Ваше счастье, если вы живете в верхних предместьях города, так как вы можете первым пользоваться этой водой. Но в то же время вы становитесь и врагом общества, ибо пользуетесь этими каналами не только как водопроводом, но и как канализацией. Таким образом, те, кто имеет несчастье жить в центре или в нижних предместьях города, получают в качестве питьевой воды помои своих соседей, и надо удивляться, если люди не заболевают тифом, малярией или дизентерией. Почему этот город с широкими, гладко замощенными улицами, сравнительно современными больницами, университетом, музеями, хорошей электростанцией и даже телефонной сетью не позаботился о том, что, казалось бы, следовало сделать в первую очередь - о надлежащей системе водоснабжения и канализации, - остается тайной.

И хотя во всех остальных отношениях Тегеран выглядит как современный цветущий город, сразу же заметно, что экономику Ирана нельзя назвать ни современной, ни цветущей. Вокруг столицы простираются степи, в которых пасутся стада, принадлежащие кочевым племенам. Кочевники прозябают в крайней нищете, за исключением разве севера страны, где земля более плодородна и где поэтому жить легче. На юге расположены нефтяные промыслы - английское концессионное предприятие, приносящее огромные богатства тонкой прослойке знатных персов и правительственных чиновников, но ровным счетом ничего не дающее остальным гражданам.

И в довершение всего, война породила сильнейшую инфляцию: цена мешка муки превысила годовой доход любого иранца, если не считать правительственных чиновников в Тегеране. Беженцам приходилось платить за пачку американских папирос сумму, равную 5 американским долларам, за автомобильную шину - 2 000, за радиоприемник - 8 000, за швейцарские ручные часы -15000. [176]

Перед лицом такой бешеной дороговизны иранские чиновники только разводили руками, но ничего не предпринимали.

Все это, конечно, стало нам известно лишь после того, как мы провели в Тегеране несколько дней. Приземлившись на аэродроме, мы потратили целый час на ожидание армейской машины, которая отвезла бы нас в город. От нечего делать мы осматривали тем временем аэродром, на котором рядами стояли доставленные по ленд-лизу самолеты «П-39» со свеженарисованными на крыльях красными звездами. После этого я провел еще час в разъездах по Тегерану по неверным адресам. Я направился, разумеется, прежде всего в американскую миссию, но там мне сказали, что отец остановился в советском посольстве. Как мне стало позднее известно, это объяснялось серьезными причинами. Вначале отец отклонил приглашение, исходившее от самого маршала Сталина, мотивируя это тем, что он чувствовал бы себя более независимо, не будучи ничьим гостем; кроме того, он уже раньше отклонил приглашение, полученное от англичан, и теперь боялся обидеть их. приняв приглашение русских. Но все же соображения удобства и, что было еще важнее, безопасности, в конечном счете, побудили его согласиться. Американская миссия находится довольно далеко как от английского, так и от советского посольств, которые разделяет только улица. И поскольку город, несомненно, был наводнен шпионами держав оси (впоследствии агенты советской секретной службы сообщили об аресте нескольких лиц, подготовлявших покушение на жизнь членов «Большой тройки»), было совершенно разумно поселиться в самом безопасном месте. Посол Гарриман указал отцу, что, случись что-нибудь с английскими или советскими представителями на пути в американскую миссию, отец счел бы себя ответственным за это.

Разумеется, русские приложили все усилия, чтобы сделать отцу приятным его пребывание в посольстве: [177] Сталин сам поселился в одном из домов поменьше, предоставив отцу главное здание. Как и в Каире, питанием отца ведали прекрасные повара и официанты - филиппинцы, находившиеся на службе во флоте США и прибывшие сюда вместе с отцом.

Большим удобством для отца было также расположение комнат: его комнаты выходили прямо в зал посольства, где должны были происходить все пленарные заседания конференции.

* * *

Мне удалось увидеть отца лишь в двенадцатом часу утра; только тут я узнал, что мое опоздание его встревожило.

- Разве ты мало занят в связи со встречей со Сталиным и другими делами, чтобы волноваться еще из-за моего опоздания?

- Что же случилось? Мы запросили Палестину:

Дело в том, что первоначально Эйзенхауэр собирался совершить двухдневную экскурсию по Палестине, и лишь после отъезда отца решил вместо этого отправиться в Луксор.

- Прости меня, папа. Если бы мы имели возможность связаться с вами по радио:

- И особенно после того, как англичане рассказали нам о судьбе людей, совершающих вынужденные посадки в Аравии, - добавил он.

Я спросил у отца, не занят ли он и не следует ли мне сейчас убраться.

- У меня нет никаких дел, только несколько писем из Вашингтона, - ответил он. - Посиди со мной.

Мы находились в его гостиной - простой, удобной, хорошо обставленной комнате на первом этаже. Окна ее выходили на территорию посольства с ее живописными цветущими садами. Я сел на кушетку рядом с отцом. Несмотря на усталость от долгого ночного полета, я был возбужден и очень хотел узнать, как [178] обстоят дела. Встреча, над организацией которой отец свыше года работал в это тяжелое, кровавое время, теперь должна была состояться.

- Какой он, папа? Или ты его еще не видел?

- Дядю Джо? Как же, я видел его. В субботу я хотел пригласить его на обед, но он ответил, что очень устал. Вчера под вечер, когда я приехал сюда, он зашел ко мне.

- Прямо сюда?

Отец рассмеялся.

- Маршал сидел вот здесь, на этой кушетке, Эллиот, как раз на том месте, где сейчас сидишь ты.

- А премьер-министр?

- На первый раз были только я и Дядя Джо. Ну и его переводчик Павлов, разумеется.

Я спросил отца, не присутствовал ли при этом и эксперт государственного департамента по русским делам Чарльз Болен.

- Знаешь, - улыбнулся отец, - мне советовали пригласить его. Но я рассудил, что Сталин воспримет отсутствие нашего переводчика как свидетельство того, что я доверяю ему и не питаю никаких подозрений. И к тому же, по существу говоря, это намного упрощает дело и экономит время.

Я кивнул в знак согласия. Это было действительно правильное решение, даже если бы Сталин и относился к англичанам и американцам без всяких подозрений. Оно должно было создать неофициальную, не стесненную дипломатическим этикетом атмосферу дружбы и сердечного союза.

- О чем вы говорили? - спросил я. - Или это государственная тайна?

- Вовсе нет, - возразил отец. - Разговор проходил большей частью в таком духе: «Как вам понравилось ваше помещение?», «Я вам очень благодарен за то, что вы предоставили мне этот дом», «Что нового на Восточном фронте?» (Кстати, оттуда поступают прекрасные новости. Сталин очень доволен; он надеется, что еще до того, как мы отсюда [179] разъедемся, Красная Армия перейдет границу Польши.) В общем, вот такой разговор. У меня и не было особенного желания сразу же приступить к делу.

- Прощупывали друг друга, так что ли?

Отец нахмурился:

- Я бы выразился не так.

- Я пошутил, - поправился я.

- Мы знакомились друг с другом, выясняли, что мы за люди.

- Что же он за человек?

- Как тебе сказать: У него густой низкий голос, он говорит неспеша, кажется очень уверенным в себе, нетороплив - в общем, производит сильное впечатление.

- Он тебе понравился?

Отец решительно кивнул головой.

Сталин пробыл у него всего несколько минут, затем явился с официальным визитом министр иностранных дел Молотов, а в 4 часа состоялось первое пленарное заседание «Большой тройки». Англичане снова были представлены лучше всех. У них было восемь делегатов во главе, разумеется, с Черчиллем. Американских представителей было семеро: отец, Гопкинс, Леги, Кинг, генерал-майор Дин (наш военный атташе в Москве), капитан Ройал и Болен; в меньшинстве оказались русские: Сталин, Молотов, Ворошилов, один секретарь и переводчик Сталина Павлов.

- Сталину показали наш план операции «Оверлорд», - сказал отец с улыбкой. - Он взглянул на него, задал один-два вопроса и затем прямо спросил: «Когда?»

Я заметил, что это заседание было, вероятно, очень интересным, и спросил, где были в это время Маршалл и Арнольд. Оказалось, что они перепутали программу дня и предприняли поездку на машине по Тегерану.

- Я уверен, что мы со Сталиным поладим, - сказал отец. - В ближайшие дни будет ликвидировано [180] немало недоразумений и подозрений прошлого, надеюсь, раз и навсегда. Что же касается Дяди Джо и Уинстона:

- Не так гладко, что ли?

- Здесь мне придется основательно потрудиться. Они так непохожи друг на друга. Такая разница во взглядах, в темпераментах:

Отец рассказал мне об обеде, который он дал накануне в честь Сталина, Черчилля и высших дипломатических советников, и о том, как после обеда они просидели до 11 часов, осторожно и неторопливо беседуя о политике. При этом необходимость в переводе оказалась незначительной помехой; зато очень серьезной помехой была диаметральная противоположность взглядов Сталина и Черчилля.

Отцу показалось забавным, что в одном отношении Черчилль реагировал на присутствие маршала Сталина, как самый обыкновенный смертный: хотя в Касабланке Черчилль обычно носил синий в полоску костюм, а в Каире, как правило, белый летний, в Тегеране, увидев маршала Сталина в военном мундире, Черчилль тоже надел свой мундир высшего офицера Королевских воздушных сил.

Я полюбопытствовал, какие именно политические вопросы обсуждались после обеда.

- Мы говорили обо всем, что нам приходило на ум, - ответил отец. - Он перечислил темы беседы: послевоенная организация мира, организация трех государств, которые должны будут поддерживать мир, точная договоренность насчет того, что мир до такой степени зависит от единства действий этих трех государств, что в важных вопросах отрицательная позиция хотя бы одного из них должна будет налагать вето на спорное предложение в целом. Отец сказал, что вопрос о праве вето подлежит еще тщательному обсуждению, но, что, вообще говоря, он поддерживает этот принцип, учитывая бесспорную необходимость сохранения единства «Тройки» в будущем. [181]

- Мы пришли к согласию относительно того, - добавил он, - что в случае необходимости мир надо будет поддерживать даже силой. Главное для нас - договориться о том, что будет являться в послевоенном мире зоной общей безопасности для каждой из наших стран. Эта работа еще впереди, но мы уже приступили к ней.

Секретарь отца лейтенант Ригдон просунул голову в дверь и напомнил об ожидавшей просмотра вашингтонской почте. Я направился к выходу, но отец вернул меня.

- Кстати, - сказал он торжествующе, - ты, вероятно, еще не слышал о результате субботнего матча.

- Матча? - спросил я в полном недоумении.

- Армия против флота. Ты уж, конечно, ставил на армию. Плати десять долларов. Счет - 13:01 - и он протянул руку.

- Я предпочел бы, чтобы ты занимался государственными делами, - заявил я недовольным тоном, отдавая ему деньги.

Выйдя в переднюю, я услышал голоса в зале заседаний, где в это время усердно работали представители американского, английского и советского штабов. Я вышел из дома, чтобы осмотреть территорию посольства. Повсюду была расставлена русская охрана, состоявшая в большинстве из офицеров. Все они отличались очень высоким ростом, не ниже 6 футов 2 дюймов. Я разгуливал по двору довольно долго и при этом обнаружил, что в результате соответствующего расположения охраны и установки специальных щитов советское и английское посольства были фактически превращены в одну большую усадьбу, окруженную со всех сторон бдительной стражей. Многие из охраняющих, как я заключил по их штатской одежде, были агентами советской секретной службы. У всех подозрительно оттопыривались пиджаки: очевидно, эти люди были основательно вооружены. Сталин явно не хотел рисковать безопасностью своих гостей. [182]

После завтрака отец принял американских начальников штабов, чтобы заслушать их доклад об успехах, достигнутых на утреннем заседании. Леги, Маршалл и остальные выражались лаконично и точно. Не прошло и 15 минут, как они закончили свои доклады о переговорах, касавшихся, главным образом, операции «Оверлорд»: ее сроков, масштабов и руководства ею.

Когда они ушли, чтобы продолжать совещание со своими английскими коллегами и немногочисленными советскими представителями, я направился к отцу, ожидая с некоторым волнением условленного визита Сталина и Молотова. Они прибыли точно в назначенное время в сопровождении худощавого Павлова. Меня представили. Мы пододвинули кресла к кушетке отца; я уселся, собираясь с мыслями. Я был удивлен тем, что Сталин ниже среднего роста, хотя мне и раньше рассказывали об этом. К моему большому удовольствию он весьма приветливо поздоровался со мной и так весело взглянул на меня, что и мне захотелось улыбнуться.

Когда Сталин заговорил, предложив предварительно мне и отцу по русской папиросе с двухдюймовым картонным мундштуком, которая содержит на две-три затяжки крепкого темного табаку, я понял и другое: несмотря на его спокойный низкий голос, размеренную речь и невысокий рост, в нем сосредоточена огромная энергия; он, повидимому, обладает колоссальным запасом уверенности и выдержки. Слушая спокойную речь Сталина, наблюдая его быструю, ослепительную улыбку, я ощущал решимость, которая заключена в самом его имени: Сталь.

В последующие 45 минут говорили, главным образом, отец и он. Вначале я больше разглядывал нашего гостя и отметил, что он был одет в хорошо сшитый военный костюм цвета беж. Через некоторое время я стал прислушиваться к разговору. Они беседовали о Дальнем Востоке, о Китае, о вопросах, которые отец ранее обсуждал с генералиссимусом Чан [183] Кай-ши. Отец говорил о стремлении Чан Кай-ши покончить с экстерриториальными правами Англии в Шанхае, Гонконге и Кантоне, о его тревоге по поводу Манчжурии и о том, что Советский Союз должен уважать границу Манчжурии. Сталин ответил, что для него основной принцип - международное признание суверенитета Советского Союза и что, само собой разумеется, он, в свою очередь, будет уважать суверенитет других стран, больших и малых. Затем отец перешел к другим темам, затронутым в его беседах с Чан Кай-ши, рассказал об обещании последнего ввести китайских коммунистов в правительство до всенародных выборов в Китае и провести эти выборы как можно скорее после победы. На каждое замечание отца после перевода Сталин отвечал кивком головы: казалось, он полностью соглашается с ним.

Собеседники не обсуждали других политических вопросов. В остальном беседа была совершенно неофициальной и непринужденной. Примерно в половине четвертого «папаша» Уотсон заглянул в дверь и объявил, что все готово. Мы встали и направились в зал заседаний.

Оказалось, что там все было подготовлено для официальной церемонии: Черчилль должен был вручить Сталину от имени короля и английского народа большой двуручный меч - дань уважения героям и героиням легендарного Сталинграда, где был окончательно сломлен хребет наступавшей нацистской армии и навсегда развеян миф о непобедимости нацистов.

Зал заседаний был полон: почетный караул, состоявший из офицеров Красной Армии и английских «томми», красноармейский оркестр, руководители армий и флотов трех великих держав, объединившихся против фашистов. Когда мы с отцом вошли, Сталин и Черчилль были уже в зале. Оркестр сыграл сначала советский национальный гимн, затем английский. Музыка наполняла комнату и лилась в открытые окна. Торжественность момента отражалась [184] на всех лицах. Премьер-министр произнес: «Его Величество король Георг VI повелел мне вручить Вам для передачи городу Сталинграду этот почетный меч, сделанный по рисунку, выбранному и одобренному Его Величеством. Этот почетный меч изготовлен английскими мастерами, предки которых на протяжении многих поколений занимались изготовлением мечей. На лезвии меча выгравирована надпись: «Подарок короля Георга VI людям со стальными сердцами - гражданам Сталинграда в знак уважения к ним английского народа».

Черчилль принял меч из рук английского офицера, повернулся и передал его маршалу, позади которого стоял почетный караул красноармейцев-автоматчиков. Молча, но с видимым интересом они наблюдали, как их главнокомандующий взял меч у Черчилля, подержал его одно мгновение, затем поднес к губам и поцеловал его рукоятку.

Нам перевели ответ Сталина:

- От имени граждан Сталинграда я хочу выразить свою глубокую благодарность за подарок короля Георга VI. Граждане Сталинграда высоко оценят этот подарок, и я прошу Вас, г-н премьер-министр, передать их благодарность Его Величеству королю.

Наступила пауза. Маршал медленно обошел кругом стола, приблизился к отцу и протянул ему меч для осмотра. Черчилль держал ножны, а отец вынул из них 50-дюймовый клинок из закаленной стали. Я был ослеплен его блеском. Руки отца казались маленькими в сравнении с размерами рукоятки, на которой уместились бы четыре руки. Король, глава империи, послал через своего премьер-министра-консерватора этот подарок, изготовленный мастерами, которые сами были своего рода аристократами, занимаясь аристократическим средневековым ремеслом. И этот подарок был вручен сыну сапожника, большевику, вождю диктатуры пролетариата, и он спокойно наблюдал, как руководитель величайшей в [185] мире производственной машины поднял этот меч ввысь.

- Действительно, у них стальные сердца, - тихо произнес отец.

Меч со звоном вернулся в ножны. По окончании этой демонстрации величайшего единства премьер-министр и маршал направились вместе с отцом на террасу посольства, чтобы сфотографироваться.

Все трое уселись в кресла, поставленные в центре террасы, украшенной шестью большими колоннами. Вокруг них разместились министры, послы, генералы и адмиралы. Фотографы становились на колени, приседали, нагибались над штативами кинокамер, бегали взад и вперед в поисках лучшей перспективы. Делегаты ближе придвинулись друг к другу для группового снимка. Среди них была Сара Черчилль-Оливер в форме женского вспомогательного корпуса военно-воздушных сил. Ее представили маршалу, который вежливо встал и склонился над ее рукой. В 15 минут съемки были закончены. Снова начались переговоры.

На этот раз в совещании приняло участие 12 американцев, 11 англичан и 5 русских, и оно длилось более трех часов. В ожидании конца совещания я успел вздремнуть, что было очень кстати. Пробило пять, шесть, семь часов: Наконец, около четверти восьмого отец разбудил меня. По его лицу было видно, что он очень устал.

- Мне придется переодеться к обеду, - пожаловался он, - я безусловно предпочел бы сначала прилечь.

- А почему бы и нет?

- Знаешь, мне кажется, что я слишком устал и издерган.

- Может быть ты почувствуешь себя лучше, если выпьешь?

- Спасибо, потом. Я подожду, может быть выпью коктейль перед тем, как начать одеваться. Теперь мне только хочется прилечь. Сегодня мы будем в [136] гостях у Сталина, - добавил отец, - а это значит, что обед будет в русском стиле и, если наши эксперты из государственного департамента опять не напутали, за обедом будет множество тостов!

Отец закрыл было глаза, но не заснул. Сняв очки, он протер глаза обеими руками, затем протянул руку за папиросой.

- Этот человек умеет действовать. У него цель всегда перед глазами. - Отец говорил медленно и задумчиво. - Работать с ним - одно удовольствие. Никаких околичностей. Он излагает вопрос, который хочет обсудить, и никуда не отклоняется.

- «Оверлорд»?

- Да, он говорил об этом. И мы тоже обсуждали этот вопрос.

- Англичане все еще возражают?

- Как сказать: сейчас Уинстон говорит о двух одновременных операциях. Мне кажется, он понимает, что теперь уже нечего и пытаться возражать против вторжения на западе. Маршалл слушает слова премьер-министра с таким выражением, как будто не верит собственным ушам. - Вспомнив об этом, отец рассмеялся. - Уж если есть американский генерал, которого Черчилль не выносит, то это Маршалл. И происходит это, бесспорно, потому, что Маршалл прав. Я надеюсь, когда-нибудь вся Америка поймет, чем она обязана Джорджу Маршаллу. Никто не может сравниться с ним. Никто!

- Что же подразумевает Черчилль под двумя одновременными вторжениями?

- Одно на западе, а другое: угадай где.

- На Балканах?

- Конечно. - Отец снова рассмеялся, вспоминая то, что происходило на совещании. Он приподнялся на локте, чтобы видеть меня, и сказал:

- Знаешь, Эллиот, в одном отношении эти пленарные заседания поразительны. Всякий раз, когда премьер-министр настаивал на вторжении через Балканы, всем присутствовавшим было совершенно ясно, [187] чего он на самом деле хочет. Он прежде всего хочет врезаться клином в Центральную Европу, чтобы не пустить Красную Армию в Австрию и Румынию и даже, если возможно, в Венгрию. Это понимал Сталин, понимал я, да и все остальные:

- Но он этого не сказал?

- Конечно, нет. А когда Дядя Джо говорил о преимуществах вторжения на западе с военной точки зрения и о нецелесообразности распыления наших сил, он тоже все время имел в виду и политические последствия. Я в этом уверен, хотя он об этом не сказал ни слова. - Отец снова лег и замолчал.

- Я не думаю: - начал я нерешительно.

- Что?

- Я хочу сказать, что Черчилль: словом, он не:

- Ты думаешь, что он, быть может, прав? И, быть может, нам действительно было бы целесообразно нанести удар и на Балканах?

- Ну:

- Эллиот, наши начальники штабов убеждены в одном: чтобы истребить как можно больше немцев, потеряв при этом возможно меньше американских солдат, надо подготовить одно крупное вторжение и ударить по немцам всеми имеющимися в нашем распоряжении силами. Мне это кажется разумным. Того же мнения и Дядя Джо и все наши генералы. И они придерживались этого мнения всегда, с самого начала войны. Пожалуй, даже раньше, с тех самых пор, как наш отдел оперативного планирования впервые начал размышлять о том, что нужно будет делать, если начнется война. Представителям Красной Армии это тоже кажется разумным. Так обстоит дело. Таков кратчайший путь к победе. Вот и все. На беду, премьер-министр слишком много думает о том, что будет после войны и в каком положении очутится тогда Англия. Он смертельно боится чрезмерного усиления русских. Может быть, русские и укрепят свои позиции в Европе, но будет ли это плохо, зависит от многих обстоятельств. Я уверен в [188] одном: если путь к скорейшей победе ценой минимальных потерь со стороны американцев лежит на западе, и только на западе, и нам нет нужды понапрасну жертвовать своими десантными судами, людьми и техникой для операций в районе Балкан, - а наши начальники штабов убеждены в этом, - то больше не о чем и говорить. Отец хмуро усмехнулся.

- Я не вижу оснований рисковать жизнью американских солдат ради защиты реальных или воображаемых интересов Англии на европейском континенте. Мы ведем войну, и наша задача выиграть ее как можно скорее и без авантюр. Я думаю, я надеюсь , Черчилль понял, что наше мнение именно таково и что оно не изменится. - Отец снова закрыл глаза, и наступила тишина, нарушавшаяся лишь тиканьем часов; это напомнило мне о времени.

- Устроить тебе ванну, папа?

- А который час? Ого! Да: и позови Артура. И как насчет коктейля, о котором ты говорил?

- Сделать тебе «старомодный» коктейль?

- Но только не крепкий, Эллиот. Не забывай, сколько тостов мне предстоит!

* * *

Обед состоялся в столовой, смежной с залом заседаний. Кроме отца и премьер-министра, маршал Сталин пригласил Антони Идена, Молотова, Гарримана, Гарри Гопкинса, Кларка Керра и в качестве переводчиков Болена, Бережкова и майора Бирзе.

Я не получил приглашения, но, в то время когда подавали первое, один из русских, стоявший за спиной Сталина, заметил меня у бокового входа и, наклонившись к Сталину, шепнул ему что-то. Увидев, что маршал посмотрел в мою сторону, я в замешательстве поспешно ретировался, но он сразу встал и пошел за мной. Прибегнув к жестам, он совершенно ясно выразил желание, чтобы я присоединился к обществу; переводчик подтвердил это [189] любезное приглашение по-английски; как он объяснил мне, маршалу не было известно, что его секретарь не пригласил меня. Маршал взял меня за руку и привел обратно в комнату; для меня освободили место между Иденом и Гарриманом.

Итак, я впервые попал на банкет в русском стиле. Разумеется, была водка, но, к счастью, было также и легкое сухое белое вино, и русское шампанское, которое мне очень понравилось. Я говорю «к счастью», так как ни один разговор не обходился без бокала, иначе это противоречило бы самому значению слова «разговор»: ведь мы разговаривали только тостами. Такой вид беседы может показаться несколько громоздким, но если у вас достаточно крепкая голова, это даже очень весело. Так, если вы хотите сказать что-нибудь даже на такую скучную тему, как погода, вы заявляете:

- Я хочу предложить тост за прекрасную погоду! - Затем вы встаете, чтобы выпить, и все остальные тоже поднимаются и пьют. Целая система. Тост может быть даже политическим.

- Я хочу предложить тост, - воскликнул один из русских, - за ваши будущие поставки по ленд-лизу, которые, я уверен, начнут прибывать вовремя, не запаздывая, как сейчас! - Все встали, осушили бокалы и снова уселись.

Блюда следовали одно за другим в величайшем изобилии. Относительно блюд на русском обеде у меня тоже есть своя теория: их так много потому, что у вас почти нет возможности попробовать каждое из них. Слишком часто вам приходится вставать, чтобы обмениваться речами, вернее, тостами. Примерно на середине обеда Гарри Гопкинс, который с самого начала чувствовал себя не очень хорошо, извинился и ушел. Это было единственным дезертирством с американской стороны. Остальные американцы с твердой решимостью и в несколько более веселом, чем обычно, настроении, остались за своими бокалами. [190]

К концу обеда Дядя Джо поднялся, чтобы предложить тост по вопросу о нацистских военных преступниках. Я не могу точно припомнить его слова, но он произнес примерно следующее:

- Я предлагаю выпить за то, чтобы над всеми германскими военными преступниками как можно скорее свершилось правосудие и чтобы они все были казнены. Я пью за то, чтобы мы объединенными усилиями покарали их, как только они попадут в наши руки, и чтобы их было не меньше пятидесяти тысяч.

Как ужаленный, Черчилль вскочил с места. (Кстати, премьер-министр во время всех тостов пил только свой излюбленный коньяк. Поглощая каждый вечер солидную дозу этого напитка, он хорошо натренировался для беседы такого рода. Все же я подозреваю, что в данный вечер даже этот заядлый пьяница владел языком хуже обычного.) Его лицо и затылок побагровели.

- Подобная установка, - выкрикнул он, - коренным образом противоречит нашему, английскому чувству справедливости! Английский народ никогда не потерпит такого массового наказания. Я пользуюсь этим случаем, чтобы высказать свое решительное убеждение в том, что ни одного человека, будь он нацист или кто угодно, нельзя казнить без суда, какие бы доказательства и улики против него ни имелись!

Я взглянул на Сталина. Видимо, этот разговор очень его забавлял, но он оставался серьезным; смеялись только его глаза. Он принял вызов премьер-министра и продолжал поддразнивать его, очень вежливо опровергая все его доводы и, повидимому, нисколько не беспокоясь по поводу того, что Черчилль уже безнадежно потерял самообладание.

Наконец, Сталин повернулся к отцу и осведомился о его мнении. Отец давно уже еле сдерживал улыбку, но, чувствуя, что атмосфера начинает слишком накаляться, решил обратить дело в шутку. [191]

- Как обычно, - сказал он, - мне, очевидно, приходится выступить в качестве посредника и в этом споре. Совершенно ясно, что необходимо найти какой-то компромисс между вашей позицией, м-р Сталин, и позицией моего доброго друга премьер-министра. Быть может, вместо казни пятидесяти тысяч военных преступников мы согласимся на меньшее число. Скажем, на сорок девять тысяч пятьсот?

Американцы и русские рассмеялись. Англичане, ориентируясь на своего премьер-министра, который приходил все в большую ярость, сидели молча с вытянутыми лицами. Сталин оказался на высоте положения, подхватил предложенную отцом компромиссную цифру и начал опрашивать всех сидевших за столом, согласны ли они с ней. Англичане отвечали осторожно.

- Данный вопрос, - заявляли они, - требует и заслуживает внимательного изучения. - Американцы отвечали в более шутливом тоне. Они говорили:

- Давайте прекратим эту дискуссию. До Германии еще очень много миль; до победы над нацистами еще очень много месяцев.

Я надеялся, что Сталин удовольствуется первыми ответами и переменит тему раньше, чем очередь дойдет до меня, но ему, бесспорно, присуща настойчивость. Он обратился с этим вопросом и ко мне. и я, несколько нетвердо держась на ногах, встал с места.

- Как сказать, - ответил я и перевел дух, стараясь соображать быстро, несмотря на действие паров шампанского. - Не слишком ли академичен этот вопрос? Ведь когда наши армии двинутся с запада. а ваши будут продолжать наступление с востока, вся проблема и разрешится, не так ли? Русские, американские и английские солдаты разделаются с большинством из этих 50 тысяч в бою, и я надеюсь, что такая же судьба постигнет не только эти 50 тысяч военных преступников, но и еще сотни тысяч нацистов. [192]

И, сказав это, я собрался снова сесть. Но Сталин, сияя от удовольствия, обошел вокруг стола и обнял меня за плечи.

- Превосходный ответ! Тост за ваше здоровье! - Я вспыхнул и уже готов был выпить, так как по русскому обычаю полагается пить даже за свое собственное здоровье, - как вдруг я увидел, что перед самым моим носом кто-то гневно потрясает пальцем.

- Вы что же, хотите испортить отношения между союзниками? Вы понимаете, что вы сказали? Как вы осмелились произнести подобную вещь? - Это был Черчилль, взбешенный не на шутку.

Потрясенный тем, что премьер-министр и маршал пикировались прямо над моей головой, я молча уселся на свое место.

К счастью, обед вскоре окончился, и я пошел за отцом в его комнату, чтобы извиниться. Шутка сказать, испортить отношения между союзниками!

Отец хохотал во все горло.

- Не волнуйся, - успокаивал он меня, - ты ответил совершенно правильно. Прекрасный ответ. Уинстон просто потерял голову, увидев, что никто не принимает его слова всерьез. Дядя Джо так допек его, что Уинстон готов был обидеться на любые слова, особенно если они понравились Дяде Джо. Не огорчайся, Эллиот.

- Но ты ведь знаешь: я меньше всего:

- Брось, - сказал отец и снова рассмеялся. - Ведь и Уинстон проспится и забудет все.

Но мне кажется, что он этого так и не забыл. За многие месяцы, что мне пришлось впоследствии провести в Англии, я уже ни разу не получал приглашения на вечер в Чекерс. Очевидно, Черчилль ничего не забывает.

После этого инцидента я еще больше оценил умение отца находить компромисс между взглядами этих двух людей в конструктивных целях. Я бы не взялся за такое дело. [193]

На следующий день премьер-министр праздновал свое 69-летие; вечером в его честь в английском посольстве должно было состояться большое торжество. Поэтому утром отец воспользовался киоском, открытым специально для него в русском посольстве, чтобы подобрать подходящий подарок. Командующий войсками в районе Персидского залива генерал-майор Конноли доставил в этот киоск довольно много произведений персидского искусства. Среди ножей, кинжалов и ковров отец нашел более или менее старинную чашу. Затем он вернулся к себе, чтобы принять молодого иранского шаха Мохаммеда Реза Пехлеви, прибывшего с официальным визитом в сопровождении своего премьер-министра, министра иностранных дел, а также министра шахского двора Хосейн Ала. Молодой шах слыл весьма легкомысленным человеком, но здесь он держался серьезно и сосредоточенно. Он привез в подарок очень красивый коврик, за который отец поблагодарил его от имени матери.

Покончив с этой формальностью, они повели неофициальную беседу.

Отец, как всегда, интересовался жизнью страны и доискивался методов разрешения стоявших перед ней проблем. Он говорил с представителями Ирана о бесплодных пустынях, составляющих значительную часть страны. Они рассказали ему, что в давние времена их страна была покрыта густыми лесами, а теперь превратилась в море песка. С этой темой отец был хорошо знаком. Воодушевившись, он поставил вопрос о широкой программе лесонасаждения, затем перешел к бедственному положению большинства подданных шаха, связал эти два вопроса и, наконец, выслушал рассказ своих гостей о том, как Англия прибрала к рукам нефтепромыслы и месторождения руд в Иране. Отец сочувственно кивал головой и соглашался с тем, что следует принять меры для охраны природных богатств страны. Простившись с гостями, отец подозвал меня. [194]

- Эллиот, окажи мне одну услугу. Разыщи Пата Хэрли и попроси его заняться составлением проекта меморандума, гарантирующего независимость и экономическую самостоятельность Ирана. Я точно не знаю, когда я смогу с ним встретиться, но попробуй найти свободную минуту, чтобы привести его ко мне. Я хотел бы переговорить с ним дополнительно по этому поводу.

Мне не удалось разыскать генерала Хэрли до завтрака, на который отец пригласил Сталина, Черчилля и их переводчиков, но как только они ушли, нам с Хэрли удалось зайти к отцу на несколько минут. Отец объяснил, чего он хочет. Хэрли подтвердил, что понял указания, и ушел.

- Побольше бы нам таких людей, - заметил отец, когда Хэрли вышел. - Помоги ему, если это понадобится. Соглашение с русскими и англичанами, гарантирующее суверенитет и политическую независимость Ирана: Это было бы хорошим примером того, что мы сумеем осуществить впоследствии. Я хотел бы иметь больше таких людей, как Пат, людей, на которых можно положиться. Чиновники государственного департамента, эти профессиональные дипломаты: я часто сомневаюсь, можно ли им доверять.

На последнем совещании американских, английских и русских начальников штабов, назначенном на четыре часа, присутствовали также отец, премьер-министр и Дядя Джо. Во время совещания я постоял несколько минут на галлерее, выходившей в большой зал с круглым столом. По этой галлерее непрерывно, молча, настороженно ходили офицеры русской охраны. То, что происходило в зале, можно было назвать демонстрацией единства наших усилий и нашей объединенной мощи: те же двенадцать американцев, одиннадцать англичан и пятеро русских, которые участвовали и в предыдущем пленарном заседании, спокойно и веско высказывали свои мнения, обсуждали все выдвигавшиеся доводы и приходили к окончательным совместным решениям. [192]

В четверть седьмого они разошлись, и я снова зашел к отцу, отдыхавшему перед празднованием дня рождения Черчилля.

- Наконец, решено! - радостно сказал отец. - Правда, уже в четвертый раз, - добавил он слегка упавшим голосом. - Мы пришли к решению относительно вторжения с запада и даже назначили сроки для него.

- Весной?-спросил я.

- 1 мая - счастливый для русских день, ты ведь знаешь, у них это большой праздник. - Отец чувствовал большое облегчение в связи с тем, что достигнуто, как он считал и надеялся, окончательное соглашение, и проблема масштабов и срока решающего усилия союзников, наконец, разрешена. Открытым оставался еще только вопрос о командовании, но отец и Черчилль обещали Сталину, что и этот вопрос будет улажен в ближайшее время - как они полагали, в течение двух недель и, возможно, даже до окончания второй Каирской конференции.

- Мы договорились также и о наступлении с побережья Средиземного моря, - добавил отец.

- Все-таки через Балканы? - спросил я, не веря своим ушам.

- Нет, через Южную Францию. Все начнется одновременно - удары с запада, с юга и русское наступление с востока. Я попрежнему считаю, что война в Европе закончится к концу 1944 г. Никто не может представить себе, чтобы под согласованным натиском со всех сторон нацистам удалось продержаться больше 9 месяцев после начала нашего наступления.

* * *

В начале девятого отец во фраке и с персидской чашей - своим именинным подарком - в руках направился из советского посольства в английское, охранявшееся индийскими солдатами в тюрбанах. С заросшего лилиями пруда в саду посольства веяло приятной прохладой. Предстоящее торжество было [196] крупнейшим событием в жизни тегеранского света, - а тон задавался в гостиной британского посольства. Среди военных, сверкавших золотым шитьем мундиров, я заметил капитана Рандольфа Черчилля, который был в свите своего отца. Мы поздравили премьер-министра с днем рождения. Он был в своей родной стихии: сиял весельем и добродушием, расплывался в улыбках и непрестанно дымил своей сигарой. Отец преподнес ему свою чашу, пожелав при атом: «Да будем мы вместе много лет». Раздался звон рюмок с коктейлями, и завязалась дружеская беседа, слившаяся в общий гул. Вошел Сталин вместе с Молотовым и Ворошиловым в сопровождении переводчика Бережкова. Все мы направились в столовую - тридцать маршалов, генералов, адмиралов, послов, министров, дипломатов и менее видных персон во главе с премьер-министром, президентом, маршалом и единственной дамой во всем этом обществе - Сарой Черчилль-Оливер.

Отец в шутку заметил, что на обеде, который состоялся накануне, было произнесено 365 тостов - по одному на каждый день в году. На обеде по случаю дня рождения Черчилля тоже соблюдался русский обычай - все провозглашали тосты друг за друга, и я боюсь, что и здесь точный счет был потерян. Я все же помню, что большую часть этого обеда мы провели стоя; помню, как Сталин приветливо чокался с каждым, за кого мы пили; помню и некоторые тосты.

Сталин: «За моего боевого друга Черчилля!» и затем: «За моего боевого друга Рузвельта!»

Черчилль: «За могущественного Сталина!» «За моего друга - президента Рузвельта!»

Отец: «За наше единство - в войне и в мире!»

Тосты следовали один за другим так часто, что мы не успевали садиться; в результате некоторые из нас так и беседовали стоя. Вспоминаю, как в промежутке между какими-то двумя тостами я выслушал соображения Рандольфа Черчилля по весьма [197] важному вопросу, но не помню точно, по какому. Затем наступил момент, когда боги дружелюбия и веселья задремали, и тогда генерал сэр Алан Брук встал и начал распространяться на тему о том, что английский народ пострадал в этой войне больше, чем все другие, больше потерял, больше сражался и больше сделал для победы. По лицу Сталина пробежала тень раздражения. Возможно, что именно это побудило его почти сразу же встать и произнести тост.

- Я хочу рассказать вам, что, с советской точки зрения, сделали для победы президент и Соединенные Штаты. В этой войне главное - машины. Соединенные Штаты доказали, что они могут производить от 8 до 10 тысяч самолетов в месяц. Англия производит ежемесячно 3 тысячи самолетов, главным образом тяжелых бомбардировщиков. Следовательно, Соединенные Штаты - страна машин. Эти машины, полученные по ленд-лизу, помогают нам выиграть войну.

Отец, в свою очередь, воздал хвалу мощной Красной Армии, которая применяет эту технику и, в то время как мы здесь обедаем, упорно теснит нацистские полчища на их собственную территорию.

* * *

На следующий день я должен был вылететь в Тунис, чтобы вернуться к своим обязанностям. Перед вылетом я провел несколько минут с отцом и Патом Хэрли, просматривая составленный Патом (с моей небольшой помощью) проект декларации трех держав об Иране. Она должна была быть подписана в тот же день, в случае согласия с ней Советского Союза и Англии. Отец внимательно прочитал проект, одобрительно кивнул головой и затем весело взглянул на Пата.

- Кстати, Пат, - сказал он, - а где ваша вторая звезда?

- Как? - спросил Хэрли с удивлением.

- Ваша вторая звезда, - повторил отец. - Ведь [198] ваше производство уже одобрено конгрессом. Вас никто не уведомил об этом? Вы уже генерал-майор!

Так Пат Хэрли узнал о своем производстве.

Перед завтраком я попрощался с отцом. Первоначально он намеревался пробыть в Тегеране до пятницы, но метеорологи сообщили майору Отису Брайану, что через Каир проходит волна похолодания, которая может до пятницы захватить и горные перевалы. Поэтому отец попросил русских и англичан изменить свои планы, чтобы дать ему возможность вылететь в тот же вечер. Отец хотел, по возможности, посетить перед возвращением в Каир хотя бы две наши военные базы в Иране. Он сказал мне, что после полудня ему предстоит провести со Сталиным и Черчиллем около 10 часов за обсуждением различных политических проблем. Это было для него тяжелой нагрузкой, тем более, что он уже ощущал усталость, проведя 21 день в дороге и на совещаниях.

- Не знаю, когда я смогу повидать тебя в Каире, папа, - сказал я, - и даже не знаю, смогу ли я вообще быть там.

- Постарайся прилететь туда хотя бы на один день.

- А если я не сумею, то, может быть, мы увидимся, когда ты будешь проезжать Тунис. Так что мы расстаемся всего на несколько дней. До скорого свидания.

Леон Грей и сержант Крам уже ожидали меня на аэродроме. В ту же ночь мы были в Каире, а на следующую - в Тунисе.

ИЗ ДНЕВНИКА ПОЕЗДКИ ПРЕЗИДЕНТА

Отец вылетел из Тегерана в среду в 10.30 вечера, проведя перед этим, как он и предполагал, десять часов подряд на совещании. Он ночевал в американском лагере в Амирабаде, у подножья Эльбурса. На следующий день отец выступил экспромтом перед ранеными, лежавшими в полевом госпитале: [199]

- В течение последних четырех дней я совещался с маршалом Сталиным и г-ном Черчиллем, весьма успешно разрабатывая планы военного сотрудничества между нашими тремя странами, стремящимися как можно скорее выиграть войну, и, по-моему, мы достигли успеха. Другой нашей целью было обсудить послевоенные проблемы, попытаться определить, в каком мире будем жить мы сами и наши дети, когда война перестанет быть необходимостью. В этом мы также добились крупных успехов: Итак, я еду домой, и я хотел бы иметь возможность взять всех вас с собой:

Самолет отца сделал несколько кругов низко над Багдадом. В четверг, в начале четвертого, отец уже был снова на вилле посла Кирка в Каире. В то же утро было опубликовано официальное сообщение о первой Каирской конференции. [200]

Дальше