Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава 18.

Последняя попытка Гитлера

Генерал Брэдли прибыл 16 декабря 1944 года в мой штаб, чтобы обсудить возможности преодоления острой нехватки пополнения пехоты. Едва он вошел ко мне в кабинет, как появился офицер штаба, чтобы доложить о незначительном вклинении противника в нашу оборону на фронте 8-го корпуса генерала Миддлтона и на правом фланге 5-го корпуса генерала Джероу в районе Арденн. Офицер нанес эти участки на мою оперативную карту, и мы с Брэдли стали анализировать возможные последствия активности противника.

Я был убежден, что это наступление не местного характера; было бы нелогично для противника предпринимать попытку небольшого наступления в Арденнах, если, конечно, оно не являлось его отвлекающим маневром с целью привлечь наше внимание к этому участку в то время, как он нанесет сильный удар где-то в другом месте. Такую возможность мы исключали. На других участках фронта либо мы были настолько сильны, что немцы не могли надеяться на успех своего наступления, либо там не было достаточно важных объектов, которыми он захотел бы овладеть. К тому же нам стало известно, что в последние дни численность немецких войск в Арденнах постепенно увеличивалась. Именно через этот район в 1940 году немцы предприняли крупное наступление, в результате которого изгнали английские войска с континента, а Францию вывели из войны. Тогда наступлением руководил все тот же фон Рундштедт, который и на этот раз был здесь командующим. Возможно, что он надеялся повторить успех, которого добился здесь более четырех лет назад. Мы все время считали, что, прежде чем признать свое окончательное поражение на Западе, немцы попытаются предпринять там отчаянное контрнаступление. Мне и Брэдли казалось вполне возможным, что именно такого рода операцию они и начали здесь.

На севере, где на рурские дамбы наступали войска 1-й [387] армии, генерал Ходжес ввел в бои пока что только четыре дивизии. К югу от Арденн генерал Паттон все еще был занят сосредоточением войск для возобновления наступления на Саарскую область. Брэдли и я были настолько убеждены, что против центрального участка 12-й группы армий началось крупное наступление, что согласились начать некоторое перемещение сил с обоих флангов в сторону Арденн. Это была предварительная мера, скорее предосторожность, предпринятая с целью поддержать 75-мильный участок фронта, обороняемый 8-м корпусом Миддлтона, на тот случай, если наши расчеты относительно намерений немцев окажутся правильными.

Мы вызвали на совещание ряд руководящих офицеров штаба верховного командования союзных экспедиционных сил, в том числе главного маршала авиации Теддера, генералов Смита, Балла и Стронга. Как явствовало из оперативных карт, вывешенных перед нами, на обоих флангах арденнского участка находились основные силы двух американских бронетанковых дивизий, которые располагались довольно далеко от переднего края и могли быть быстро переброшены в нужный район. На северном фланге была 7-я бронетанковая дивизия под командованием генерал-майора Роберта Хасбрука; в армии Паттона на юге такое положение занимали части 10-й бронетанковой дивизии генерал-майора Уильяма Морриса.

Мы решили, что эти две дивизии должны немедленно начать движение в сторону угрожаемого района, точный рубеж выдвижения для каждой из них будет определен позднее генералом Брэдли. Это означало приостановку приготовлений к наступлению на Саарскую область, и мы знали, что генерал Паттон будет возражать. Всем сердцем он настроился на новую наступательную операцию, которая, по его убеждению, привела бы к крупным успехам. Однако Брэдли и мне было ясно, что складывается именно та ситуация, которая, по нашему убеждению, оправдывала такое решение в силу удачного размещения танковых частей на фланге ослабленного арденнского участка. Мы понимали, что для нас создалось рискованное положение в Арденнах, но шли на этот риск, убежденные, что при возникновении чрезвычайных обстоятельств сможем быстро отреагировать на него. Этот [388] критический момент, по нашему мнению, теперь наступил. Кроме принятия этих предварительных мер, генерал Брэдли тут же предупредил всех командующих в своей группе армий, чтобы они были готовы выделить дополнительные силы для ввода в сражение, которое, по его убеждению, уже началось.

Мы внимательно просмотрели перечень наличных резервов. В числе тех, которые можно было использовать почти немедленно, находился 18-й воздушно-десантный корпус под командованием генерала Риджуэя, размещенный недалеко от Реймса. В состав корпуса входили 82-я и 101-я воздушно-десантные дивизии, уже испытанные в боях соединения. Незадолго до этого они вели тяжелые бои в Голландии и еще не полностью оправились. Более того, они были относительно слабо оснащены тяжелым вооружением, но эти средства Брэдли мог выделить с других участков своего растянутого фронта.

Недавно на театр военных действий прибыла американская 11-я бронетанковая дивизия, а 17-я воздушно-десантная дивизия находилась в Соединенном Королевстве, готовая отправиться на континент, 87-ю пехотную дивизию также можно было доставить в угрожаемый район в пределах приемлемых сроков.

В английском секторе, далеко на севере, Монтгомери готовился к новому наступлению. К этому времени он имел один корпус полного состава, не задействованный в операциях. Мы были уверены, что при наличии таких резервов на любое наступление, предпринятое немцами, мы можем в конечном счете эффективно ответить. Однако мы не питали иллюзий относительно прочности обороны 8-го корпуса и возможности ее глубокого прорыва при сильном ударе. Поэтому мы решили, что если немцы перейдут в мощное наступление, то мы постараемся избежать ввода в бой резервов по частям. В подобных обстоятельствах всегда существует соблазн как можно скорее бросить в бой любое, самое мелкое, подразделение по мере прибытия войск в район боевых действий. Такую привычку имел Роммель, и это было его слабостью. В условиях крупного наступления подобное использование подкреплений приводит к тому, что они быстро перемалываются под ударами продвигающегося противника. Мы [389] понимали, что, если бы нам в конце концов удалось таким способом остановить продвижение наступающего противника, у нас не осталось бы никаких сил для решительного контрудара. Если же это действительно крупная немецкая операция, то потребуется немедленно оказать помощь 8-у корпусу достаточными силами, чтобы он мог организованно отойти с занимаемых рубежей и сохранить основные силы.

Мы еще раз рассмотрели предельный рубеж, до которого при необходимости мы могли позволить противнику продвинуться, не причиняя себе невосполнимого ущерба. Он проходил перед городами Люксембург и Седан на юге, затем шел вдоль реки Маас на западе и заканчивался перед Льежем на севере. Дальше этого рубежа мы отступать не намеревались и, разумеется, при возможности стремились остановить противника раньше. Погода доставляла нам много беспокойства. В течение нескольких дней наша огромная авиационная мощь не использовалась, поскольку самолеты были прикованы к земле из-за сильной облачности и густых туманов. Мы лишались важнейшего преимущества. Погода благоприятствовала нашему противнику, и это было равносильно тому, что он получал в качестве подкрепления много дополнительных дивизий.

После совещания Брэдли вернулся в свои штаб в город Люксембург, откуда он почти каждый час связывался со мной по телефону в течение последующих нескольких критических дней.

Первоочередная задача Брэдли состояла в том, чтобы доставить подкрепления 8-у корпусу и помочь ему осуществить организованный отход. Одновременно наши штабы должны были приступить к созданию и сосредоточению резервов для действий, которые подскажет нам дальнейшая более точная информация о развитии событий в Арденнах.

В корпус Миддлтона, развернутый по фронту с севера на юг, входили 106-я дивизия генерал-майора Алана Джуонса, 28-я дивизия генерал-майора Нормана Кота и 4-я дивизия генерал-майора Реймонда Бартона. 9-я бронетанковая дивизия под командованием генерал-майора Джона Леонарда также входила в состав этого корпуса. [390]

Утром 17 декабря 1944 года стало ясно, что немцы начали крупное наступление. Они прорвали нашу оборону на фронте 106-й и 28-й дивизий. В штаб стали поступать противоречивые донесения, но было очевидно, что противник, используя значительное число танковых соединений, быстро продвигается в западном направлении. Все наши разведывательные службы продолжали работать без устали, и вскоре у нас сложилась довольно полная картина относительно силы немецкого удара.

Для наступления фон Рундштедт сосредоточил три армии - 5-ю и 6-ю танковые и 7-ю общевойсковую, -они включали в себя десять танковых и мотопехотных дивизий, а в целом вражеская группировка состояла из двадцати четырех дивизий со средствами поддержки. Некоторые из этих сведений мы получили несколько позднее в ходе сражения, однако к вечеру 17 декабря наша разведка обнаружила семнадцать дивизий. Таким образом, вполне вероятно, что в операции участвовало по меньшей мере двадцать дивизий.

В двух важных аспектах противник добился определенной внезапности. Первым из них был выбор времени наступления. Принимая во внимание тяжелые поражения, которые мы нанесли противнику в конце лета и осенью 1944 года, и те чрезвычайные меры, которые он должен был предпринять, чтобы сформировать новые соединения, мы считали, что он не сможет подготовиться к крупному наступлению в столь короткие сроки. Второй неожиданностью для нас явилась та сила, с какой он начал наступление. Мобильным резервом была 6-я танковая армия - свежее и мощное недавно прибывшее на фронт из Германии объединение, след которого мы потеряли некоторое время назад; однако 7-ю и 5-ю танковую армии мы уже изрядно потрепали в предыдущих боях.

Кроме того, противнику благоприятствовала погода. В течение нескольких дней из-за скверных метеоусловий невозможно было провести воздушную разведку, а без нее мы не могли выявить местоположение и передвижение крупных резервов во вражеском тылу. Мощные оборонительные сооружения на «линии Зигфрида» облегчали противнику сосредоточение сил для наступления. Искусственные препятствия, долговременные огневые точки и стационарные артиллерийские установки на этом оборонительном [391] рубеже настолько усиливали оборону противника, что его командование могло позволить себе выделить большие силы для нанесения контрудара.

Хотя при сравнении сил, вовлеченных с обеих сторон в Арденнское или Кассеринское сражение, представляется просто стычкой, тем не менее между ними существует и некоторое сходство. И тут и там это было наступление отчаявшихся; и тут и там противник воспользовался сильно укрепленными оборонительными позициями, чтобы сосредоточить силы для нанесения удара по коммуникациям союзников в надежде вынудить их отказаться от планов непрерывных наступательных операций.

Сколь ни внезапными были для нас время и сила этого удара, мы не ошибались ни относительно места его нанесения, ни относительно неизбежности такого шага со стороны противника. Более того, что касается общего реагирования на эти действия противника, то в данном случае у Брэдли и у меня имелся давно согласованный план ответных действий.

Для успешного осуществления нашего общего замысла было крайне важно, чтобы при прорыве вражеских войск мы надежно удерживались на флангах своей обороны. На севере критический район был возле Моншау, где американский 5-й корпус генерала Джероу, входивший в состав 1-й армии, наступал на рурские дамбы в момент, когда началось немецкое наступление. В этом корпусе ветераны 2-й дивизии под командованием генерала Робертсона и новая 99-я дивизия под командованием генерал-майора Уолтера Лейера приняли на себя первоначальный удар немцев. 99-я дивизия была вынуждена беспорядочно отойти, 2-я дивизия действовала с большим мастерством и решимостью, сумев вписать в течение последующих трех дней одну из лучших страниц в историю боевых действии на Европейском ТВД. Эта дивизия продвигалась к рурским дамбам, когда началось наступление немцев. Командующий 1-й армией генерал Ходжес сначала не осознал размера возникшей угрозы и дал указание продолжать наступление. Однако генерал Робертсон на месте вскоре разобрался в сложившейся обстановке и принял соответствующие меры.

Робертсону предстояло выбрать выгодный рубеж, на котором его дивизия могла бы занять прочную оборону и [392] подготовиться к отражению сильных атак. Он успел сделать все это и даже организовал бой беспорядочно отходивших подразделений 99-й дивизии, которая частично влилась в состав его соединения.

Против дивизии Робертсона немцы предпринимали ожесточенные атаки, но ее личный состав упорно оборонялся. Однако ей одной едва ли удалось бы выдержать натиск противника на протяжении полутора суток, если бы не подошли подкрепления.

Особого внимания заслуживают мужественные действия 7-й бронетанковой дивизии возле Сен-Вита. Когда эта дивизия двинулась в южном направлении, обстановка все еще оставалась далеко не ясной. Она шла с целью поддержать левый фланг 8-го корпуса и в конечном счете оказалась в полукольце окружения в Сен-Вите, примерно в пятнадцати милях южнее Моншау. Сен-Вит был важным узловым пунктом в этом районе, и вражеские передовые части, пытавшиеся вырваться на запад, стремились овладеть им любой ценой. Здесь к 7-й бронетанковой дивизии присоединились остатки 106-й и 28-й дивизий, и они вместе упорно отбивали непрекращавшиеся атаки противника. Действия этой дивизии не только расстроили усилия немцев на севере, но и предотвратили быстрое окружение наших позиций у Моншау.

В итоге непрерывное и сильное давление немцев на 7-ю дивизию стало угрожать ей полным окружением. Немецкое наступление силами нескольких дивизий вынудило ее 20 декабря отойти на запад, в район севернее Сен-Вита. На следующий день 7-й бронетанковой дивизии было приказано отойти еще на некоторое расстояние, чтобы совместно с другими частями занять оборонительные позиции, которые теперь воздвигались на северной стороне образовавшегося выступа. Однако упорная оборона этой дивизии в предыдущие дни не только серьезно нарушила план продвижения передовых частей противника, но и оказала исключительную помощь 2-й дивизии на важном участке у Моншау, пока ей на помощь не подошли 1-я дивизия под командованием бригадного генерала Клифта Аддруса и 9-я дивизия генерал-майора Луиса Крейга. Когда эти три испытанные в боях дивизии заняли там оборону, безопасность наших [393] войск на северной стороне выступа практически была обеспечена.

Еще 17 декабря 82-я и 101-я воздушно-десантные дивизии были выведены из резерва верховного командования и переданы генералу Брэдли. Были также отданы необходимые указания о немедленном использовании 11-й бронетанковой дивизии, только что прибывшей в Европу, и начата переброска во Францию 17-й воздушно-десантной дивизии.

Генерал Ли, начальник огромной службы тыла наших войск, получил приказ силами имевшихся у него инженерно-саперных подразделений подготовить оборону переправ через Маас, в том числе заложить взрывные заряды для уничтожения в случае необходимости мостов. Я не хотел отвлекать для этой работы боевые части. Служба тыла отреагировала на мое указание немедленно, и в районе американских войск начались оборонительные работы на рубеже вдоль реки Маас. Фельдмаршал Монтгомери также принял необходимые меры по прикрытию складов и баз в тылу английских войск.

Несмотря на неудачу в районе Моншау, немцы быстро продвигались на центральном участке прорыва. По мере продвижения вперед немецкие войска стали постепенно разворачиваться на север и северо-запад, что со всей очевидностью указывало на то, что объекты вражеского наступления находятся на этом направлении.

Мы считали, что первой целью противника является захват Льежа. Такое предположение основывалось на том, что, даже если бы немцы поставили перед собой более честолюбивую цель, как, например, овладение Антверпеном, их наступление частично зависело бы от тех материальных ресурсов, которые они, возможно, надеялись захватить в Льеже. С самого начала мы рассчитывали на затруднения немцев в снабжении войск, особенно в доставке боеприпасов, горючего и продовольствия. Даже если бы у противника была такая же эффективная система снабжения, как наша, он все равно столкнулся бы с огромными трудностями в снабжении передовых частей по тем отвратительным в этом районе дорогам, которые к тому же были забиты следовавшими на фронт подкреплениями. [394]

Поэтому мы принимали особые меры предосторожности относительно Льежа, где имелись огромные запасы материальных средств, в том числе топлива и продовольствия. Тем не менее мы были уверены, что противник будет остановлен до того, как подойдет к Льежу. В итоге он действительно так и не приблизился к этому городу. Впоследствии мы узнали, что немцы ставили перед собой в качестве главной задачи захват Брюсселя и Антверпена. Что же касается наших рассуждений относительно трудностей в снабжении наступавших войск Рундштедта, то они оказались правильными.

Генерал Брэдли 17 декабря приказал 15-у воздушно-десантному корпусу, выделенному ему из резерва верховного командования, выдвинуться к Бастони, где уже находился генерал Миддлтон, который считал этот пункт исключительно важным и настаивал на усилении его обороны. Он каждый день связывался по телефону с генералом Брэдли и заявлял, что, хотя Бастонь вскоре может быть окружена противником, этот пункт все-таки следует удержать за собой. Возникла необходимость перебросить 82-ю воздушно-десантную дивизию на север в сторону Ставло, а оборону Бастони организовать силами 101-й дивизии и 8-го корпуса.

В течение 17 и 18 декабря тщательно изучались и анализировались развертывавшиеся события. К вечеру 18 декабря я пришел к заключению, что мы уже имеем достаточную информацию о силах и намерениях противника, общей обстановке и наших собственных возможностях, чтобы составить конкретный план ответных действий. Рано утром 19 декабря в сопровождении главного маршала авиации Теддера и небольшой группы офицеров штаба я выехал в Верден, куда были вызваны генералы Брэдли, Паттон и Деверс. Когда все уселись за длинным столом, я открыл совещание словами о том, что «настоящая обстановка не грозит катастрофой, а дает благоприятную возможность нанести противнику поражение. За этим столом лица должны быть только бодрые». Импульсивный генерал Паттон выпалил: «Черт возьми, давайте наберемся выдержки и пустим этих... до самого Парижа, а уж затем действительно окружим их и перемелем». Все, в том числе и сам Паттон, заулыбались, [395] а я заметил, что противнику не будет позволено даже пересечь Маас.

Мы внимательно рассматривали сложившуюся обстановку, и я с удовлетворением отмечал, что все присутствующие, будь то командующий или офицер штаба, спокойны и уверены в себе. Я не услышал ни одного высказывания, в котором прозвучали бы нотки тревоги или излишних опасений.

В ситуациях подобного рода обычно имеется два реальных варианта действий для обороняющихся, если, конечно, высшее командование не прикажет со страху начать общий отход по всему фронту. Первый заключается в том, что просто создается надежный оборонительный рубеж вокруг района, подвергшегося вражескому удару. При этом выбирается подходящее естественное препятствие, например, река, и организуется перед ним решительный отпор наступающей стороне. Второй вариант для обороняющихся состоит в том, чтобы самим перейти в контрнаступление, как только будут собраны необходимые для этого силы. Я остановился на втором варианте не только потому, что в стратегическом плане мы были наступающей стороной, а в силу моего твердого убеждения, что, выйдя из укрытия «линии Зигфрида», противник для нанесения по нему удара предоставил нам исключительную возможность, и мы должны были ухватиться за нее как можно скорее. Именно это я имел в виду, когда радировал генералу Монтгомери 19 декабря следующее: «Наше самое слабое место - направление к Намюру. Идея плана заключается в том, чтобы заткнуть бреши на севере и предпринять скоординированное наступление с юга». На следующий день в другой радиограмме я выразился более конкретно: «Пожалуйста, сообщите мне вашу личную оценку обстановки на левом фланге с учетом возможности кое-где отойти, чтобы сократить линию фронта и создать мощный резерв для разгрома противника в Бельгии».

Я уже принял решение, что нам не обязательно начинать контрнаступление одновременно на обоих флангах. На севере, где сила немецкого удара уже ослаблена, мы будем находиться в обороне в течение нескольких дней. Однако на юге мы существенно улучшили бы обстановку, [396] начав как можно скорее наступление в северном направлении. На совещании в Вердене 19 декабря моей непосредственной задачей было договориться о подготовке этого наступления с юга.

Что касается точного определения исходного района наступления войск и других деталей по организации боя, то это должен был решить генерал Брэдли. Но поскольку армии Деверса нужно было при этом растянуть боевой порядок своих войск на левом фланге, чтобы прикрыть часть полосы 12-й группы армий и тем самым создать для Брэдли дополнительные возможности для сосредоточения сил, я должен был дать соответствующие распоряжения, в том числе относительно общей численности войск, привлекаемых к наступлению, и времени начала боевых действий.

Сначала мы определили, до какого места, по нашему мнению, Деверс мог рассредоточить свои войска на левом фланге, чтобы неоправданно не ослабить правый фланг. Затем нужно было установить размеры сил, которые Паттон мог выделить для контрнаступления, и приблизительное время его начала. Я хотел, чтобы он не предпринимал наступления до тех пор, пока не соберет достаточные силы; наступая, Паттон должен был постепенно и непрерывно углубляться в образовавшийся выступ с юга. Это привело бы к остановке немецких войск к западу от места нашего контрнаступления, поскольку линии коммуникаций этого района в западном направлении были относительно слабыми. Мы установили, что Паттон может начать наступление силами трех дивизий утром 23 декабря, а возможно, и 22 декабря.

Я отдал устные распоряжения на этот счет. Далее мы решили, что, когда войска Паттона достигнут района Бастони, они продолжат наступление, возможно, в общем направлении на Уффализ. Предусматривалась мощная авиационная поддержка этого наступления, как только установится летная погода. Кроме того, я информировал участников совещания, что буду принимать меры по подготовке наступления и на севере, когда там сила вражеского удара выдохнется.

Мы договорились, что Паттон сосредоточит свой корпус в составе по меньшей мере трех дивизий в районе Арлона и оттуда начнет наступление на Бастонь. Я лично [397] предостерег Паттона против несогласованности в действиях наступающих и потребовал, чтобы контрнаступление развивалось планомерно. Вначале Паттон, казалось, недооценивал силу немецкого наступления и с легкостью говорил о порученной ему задаче. Поэтому я счел нужным еще раз подчеркнуть перед ним необходимость выделить достаточные силы и обеспечить тесное взаимодействие между ними.

Мы обсудили вопрос о целесообразности предпринять одновременное наступление против южного фаса выступа несколько восточнее района наступления войск Паттона. В итоге мы пришли к заключению, что будущие события, возможно, покажут необходимость такого наступления, однако в данный момент нам следует просто обеспечить свою безопасность на этом участке и ограничиться наступлением, предпринимаемым Паттоном.

Директива, изданная в Вердене 19 декабря, определяла в общих чертах план действий на нашем правом фланге. Однако когда Паттон издал свой приказ о наступлении, он со свойственным ему размахом поставил перед войсками задачу, выходящую далеко за рамки той, о которой говорилось на совещании. Но это не имело никакого значения для существа дела, поскольку Брэдли и меня беспокоило обеспечение успешного наступления на район Бастони, а после выхода туда войск Паттона дальнейшие их действия будет определять Брэдли.

«Кольмарский котел» оказывал определенное сдерживающее воздействие, когда принимались наши планы в Вердене. Если бы не существовало этой окруженной группировки, то французская армия могла бы легко удерживать за собой рубежи вдоль Рейна от швейцарской границы и до Саарской области, а это высвободило бы всю американскую 7-ю армию для ее использования севернее этого участка и одновременно позволило бы выделить более существенные силы для поддержки наступления Паттона. Однако «кольмарский котел» создавал явную угрозу нашим войскам в Рейнской долине восточнее Вогезов, и, следовательно, было бы неразумно и опасно снимать с этого района войска.

Деверс получил указание выровнять линию обороны, если это позволит высвободить часть войск, а в случае немецкого удара по левому флангу его войск постепенно [398] отойти, если придется, даже к Вогезам. Северное Эльзасское плато не имело для нас в данном случае никакой ценности. В то время я был готов отдать приказ Деверсу, если возникнет необходимость, отступить до самой восточной оконечности Вогезов. Но я не позволил бы немцам вновь занять Вогезские горы, и этот рубеж был установлен как предельный, который Деверс должен был удержать любой ценой.

Эти указания, разумеется, были доведены и до руководства французской армии, поскольку в них предусматривалась возможность отступления, а при определенных обстоятельствах - даже сдача города Страсбург. Французский командующий сообщил об этом решении в Париж, где оно вызвало большую обеспокоенность в военных и правительственных кругах. Генерал Жюэн, начальник штаба французской армии, прибыл ко мне и стал настаивать на обороне Страсбурга, Я ответил ему, что в настоящий момент не могу гарантировать безопасность этого города и без необходимости не сдам его. Однако вопрос о Страсбурге беспокоил меня в продолжение всего Арденнского сражения.

К вечеру 19 декабря из полученных в штаб-квартире в Версале донесений было видно, что немецкое наступление быстро развивается через центральный участок выступа и передовые части вражеских войск продолжают разворачиваться в северо-западном направлении. Наступление противника все более отчетливо указывало на то, что он собирался форсировать Маас где-то западнее Льежа и оттуда, как мы считали, после окружения Льежа продолжать движение на северо-запад, чтобы выйти на основные линии коммуникаций наших войск к северу от места прорыва обороны. Нашим войскам на левом фланге явно угрожала более серьезная опасность, и там продолжала нарастать напряженность боев. Более того, не исключалась возможность попытки немцев предпринять наступательные действия и на второстепенных направлениях еще дальше на севере, чтобы вынудить нас к распылению сил и осуществить двойное окружение войск на всем нашем северном крыле. Разведка союзников располагала некоторыми сведениями о том, что противник замышляет подобную операцию в поддержку своих войск, наступающих на основном направлении. [399]

Бои по отражению этого вражеского наступления вскоре стали известны как сражение в Арденнах. Противник быстро прорвал нашу слабую оборону и углубился в нее до пятидесяти миль.

Сражение такого рода вызывает в действующей армии большое напряжение. Его пагубное влияние на моральное состояние личного состава сказывается наиболее остро в войсках, подвергшихся вражескому удару. Перед лицом подавляющей мощи противника, не имея представления о принимаемых командованием мерах для поддержки ведущих тяжелые бои частей, солдаты неизбежно испытывают замешательство и упадок боевого духа.

Столь же велико воздействие, хотя и несколько иного порядка, на высшее руководство армии. Как бы ни были военачальники уверены в своей способности расстроить планы противника и изменить ход событий в благоприятную для себя сторону, они всегда испытывают беспокойство, когда инициатива находится в руках противника, и опасаются, что где-то что-то может произойти вопреки их расчетам. История войн полна примеров, когда неожиданная паника, внезапное изменение погоды или какое-либо другое непредвиденное обстоятельство приводили к срыву самых тщательно продуманных планов и дело заканчивалось поражением. Было бы необоснованно и неправильно утверждать, что войска союзников не испытывали напряжения и беспокойства в течение первой недели вражеского наступления в Арденнах. Но было бы столь же неправильно преувеличивать степень этого беспокойства и его воздействия на настроение в высших инстанциях союзного командования.

На войне ни один человек никогда не избавлен от напряжения; в сражениях, подобных тому, какое было развернуто немцами в Арденнах, это напряжение достигает максимальных пределов. Однако в хорошо обученных боевых частях каждый умеет трезво воспринимать обстановку. Истерия, порождаемая излишним страхом, встречается только в исключительных случаях. В сражениях такого рода особенно важно, чтобы ответственные командиры проявляли твердость, спокойствие и оптимизм. Они должны разобраться в потоке противоречивых донесений и сделать правильные выводы, а затем, воспользовавшись любой обнаруженной у противника слабостью, [400] завершить дело своей победой. Американские командиры реагировали на немецкое наступление именно таким образом.

Еще на начальном этапе сражения 22 декабря я издал боевой приказ, в котором говорилось следующее:

«...Выйдя из своих стационарных оборонительных сооружений, противник предоставляет нам возможность нанести ему самое тяжелое поражение. Я призываю каждого воина союзных армий проявить теперь образец мужества, решимости и твердости. Пусть каждый руководствуется только одной мыслью - громить врага на земле, в воздухе, громить его везде! Объединенные этой решимостью, с непоколебимой верой в дело, за которое сражаемся, мы пойдем, с Божьей помощью, вперед, к нашей победе!»

К северу от места прорыва нашей обороны находились три союзные армии и часть еще одной армии, располагавшиеся в виде полукруга длиной свыше 250 миль. На левом фланге оборонялась 21-я группа армий фронтом к северу и востоку вдоль нижнего течения Рейна и реки Маас. Южнее от нее стояла американская 9-я армия, развернутая на восток. Затем располагалась часть соединений американской 1-й армии, теперь обращенных лицом к югу, в сторону немецкого вклинения.

Все части, которые можно было взять у 1-й и 9-й армий, теперь сосредоточивались для создания оборонительного рубежа против наступавших с юга немцев. Эти две армии в данный момент не могли выделить никакого подвижного резерва.

Однако резерв имелся в 21-й группе армий Монтгомери. Это был английский 30-й корпус, размещавшийся тогда во фронтовом тылу и готовый для немедленного использования на любом участке нашей обороны для поддержки либо английской и канадской армий, либо американских 9-й и 1-й армий. В результате немецкого вклинения 18 и 19 декабря была прервана нормальная связь между штабом Брэдли в Люксембурге и штабами 9-й и 1-й армий. По этой причине генералу Брэдли стало совершенно невозможно заниматься подготовкой наступления на юге образовавшегося выступа и одновременно поддерживать необходимую связь с войсками на севере, [401] на которые возлагалась задача отражения самых мощных ударов противника.

В таких условиях приемлемым оказалось только одно решение. Оно заключалось в том, чтобы все войска к северу от вражеского вклинения временно подчинить Монтгомери, а Брэдли дать указание, чтобы он все внимание сосредоточил на действиях войск на южном фасе образовавшегося выступа. Так как я верил в прочность союзнического сотрудничества, у меня не было никаких колебаний в принятии этого решения.

В тот же день поздно вечером мне позвонил Черчилль и спросил, как идет сражение. Я сообщил ему о принятых мерах и проинформировал о временной перестройке командной структуры. Он заметил, что мое решение позволит немедленно использовать английский резерв в любом месте, где в этом появится необходимость, независимо от ранее установленных разграничительных линий между союзными войсками, и добавил: «Я заверяю вас, что английские войска всегда сочтут за честь вступить в то же самое сражение, которое ведут их американские друзья».

Изменение в структуре командования было проведено, и все согласились с его необходимостью в тот момент.

К сожалению, после того как сражение закончилось, высказывания Монтгомери на пресс-конференции, а также публикации в английских газетах сообщений репортеров, находившихся при 21-й группе армий, создали у американцев неблагоприятное впечатление, будто Монтгомери претендовал на роль спасителя американских войск в Арденнах. Я не думаю, чтобы Монтгомери имел в виду именно это, но данный инцидент нанес определенный вред. Он причинил мне больше горечи и беспокойства, чем любой другой за всю войну. Я сомневаюсь, чтобы Монтгомери когда-либо осознал, как глубоко были возмущены этим некоторые американские командующие. Они считали, что Монтгомери преднамеренно умалял роль американцев в Арденнском сражении. Однако взаимные обвинения и упреки, распространявшиеся в течение некоторого времени, были направлены не против разумности первоначально принятого решения о временном переподчинении некоторых американских войск фельдмаршалу Монтгомери, а против той интерпретации, [402] какую американцы давали утверждениям Монтгомери на пресс-конференции и тем газетным сообщениям, которые исходили из штаба 21-й группы армий. Достойно глубокого сожаления, что такой инцидент омрачил всеобщее удовлетворение конечным успехом союзников в Арденнах.

В это же время часть английской прессы вновь подняла старый вопрос о едином командующем сухопутными силами. Фельдмаршал Монтгомери верил в это как в принципиально необходимое дело и даже предлагал быть в подчинении у Брэдли, если я соглашусь. Я был в принципе против введения такой должности и продолжал отклонять подобного рода предложения. Даже генерал Маршалл в телеграмме от 30 декабря по этому вопросу сообщал мне:

«Я не знаю, обратили ли вы свое внимание или нет на появлявшиеся в определенных лондонских газетах статьи с предложением ввести должность английского заместителя верховного командующего по всем сухопутным силам и с намеком, что вы взяли на себя слишком большую задачу. Мое мнение таково: ни при каких обстоятельствах не идите ни на какие уступки в этом вопросе. Я не исхожу из предположения, что вы собираетесь сделать такую уступку. Я просто хочу, чтобы вы знали наше мнение. Вы делаете великое дело и продолжайте его, а всех их пошлите к черту».

В день Нового года я ответил генералу Маршаллу: «Вам нечего опасаться относительно моих намерений ввести должность заместителя по сухопутным силам. После получения вашей телеграммы я просмотрел статьи в английских газетах, на которые вы ссылались. Наши нынешние трудности используются определенной группой газет и их корреспондентами, чтобы отстаивать нечто такое, что фактически не имеет под собой разумной основы. В данном случае немецкое наступление не было связано с разграничительной линией между группами армий, ибо оно пришлось как раз по центру одной из групп. Срочное изменение в системе командования, а именно подчинение одному человеку всех войск на том или другом фланге, было вызвано сложившейся боевой обстановкой. Вклинение противника оказалось настолько глубоким, что Брэдли больше не мог руководить действиями [403] войск на обоих флангах, в то время как единственный резерв, который можно было создать на левом фланге, состоял в основном из англичан. Следовательно, в результате немецкого вклинения необходимо было организовать самостоятельное временное командование как на севере, так и на юге».

Оборона Бастони явилась не только замечательным боевым подвигом, но и оказала огромное влияние на исход сражения. Этот город находился на общем направлении наступления немецкой 5-й танковой армии. В приказах по этой армии, как мы узнали позднее, указывалось, что в случае обороны Бастони необходимо обойти этот город, а передовые части должны были стремительно идти да запад и затем повернуть на север, чтобы присоединиться к главным силам.

Когда 17 декабря 18-й воздушно-десантный корпус со своими двумя дивизиями был выведен из резерва верховного командования, передан генералу Брэдли и направлен в сторону Бастони, это было сделано не в предвидении того сражения, которое развернулось в этом районе, а просто потому, что город находился на пересечении узловых дорог. Из этого пункта позднее командующий, мог послать войска в любое место, где в них возникнет необходимость. 82-я и 101-я дивизии еще только выдвигались к фронту 18 декабря, когда обстановка на северном фасе выступа ухудшилась настолько, что генерал Брэдли дал указание двигавшейся впереди 82-й дивизии повернуть налево, а 101-й дивизии продолжать свой марш к первоначальному месту назначения - к Бастони. Части 101-й дивизии начали прибывать туда вечером 18 декабря. В течение ночи и дня 19 декабря, пока оборонявшиеся в этом районе изолированные группы наших войск вели боевые действия против немцев, эта дивизия готовилась защитить Бастонь. Утром 19 декабря, совещаясь в Вердене, мы еще не знали, окружена Бастонь или нет, однако сила и направление продвижения немцев в этом районе указывали на то, что это произойдет скоро.

101-я дивизия перешла к круговой обороне. И хотя наступавшие немецкие танковые дивизии обошли город и повели наступление на северо-запад, эта дивизия продолжала сражаться с другими немецкими частями до тех пор, пока ее не деблокировали. [404]

Обстановка на северном фасе выступа в течение нескольких дней оставалась критической. Остатки 7-й бронетанковой дивизии и поддерживавшие ее части 21 декабря были отведены с занимаемых ими открытых позиций возле Сен-Вита после того, как за день до этого они выдержали ужасающую атаку превосходящих сил противника. В последующие дни на северном направлении продолжались ожесточенные бои. Как только Монтгомери был назначен командующим всеми войсками к северу от места немецкого вклинения, он тут же приступил к созданию группировки американских войск, чтобы позднее она возглавила контрнаступление на этом направлении.

Для выполнения этой задачи был выбран 7-й корпус под командованием генерала Коллинса. Однако в течение нескольких дней по мере прибытия к Монтгомери дивизий этого корпуса их тут же вводили в бои, чтобы предотвратить продвижение противника на критически важных участках.

Размах боев не снижался до 26 декабря, и из всех поступивших разведывательных донесений было ясно, что немцы собирались предпринять по меньшей мере еще одно крупное усилие, чтобы прорваться через нашу оборону в этом районе.

На юге Брэдли начал свое контрнаступление утром 22 декабря. Его войска продвигались крайне медленно, и их маневр затруднялся из-за сильных снежных заносов. Первоначальный удар был нанесен силами 3-го корпуса в составе 4-й бронетанковой, 80-й и 26-й пехотных дивизий. Бои приобрели затяжной характер, который явно был не по душе генералу Паттону. Медленные темпы продвижения не давали каких-либо шансов на внезапный прорыв вражеской обороны. Генерал Паттон несколько раз звонил мне, чтобы выразить свое разочарование ходом боевых действий. На совещании в Вердене утром 19 декабря он намекал на быстрый успех и даже предсказывал, что войдет в Бастонь с ходу. Я отвечал ему, что до тех пор, пока его войска продвигаются, я вполне удовлетворен. Я ожидал, что из-за скверной погоды боевые действия развернутся именно так и что Паттон встретится только с оборонявшимися дивизиями немецкой 7-й армии.

23 декабря погода неожиданно улучшилась, и у нас появилась возможность использовать авиацию над районами [405] боевых действий. Начиная с этого дня испытанные в боях экипажи самолетов наших тактических ВВС стали вновь бомбить наиболее уязвимые места в немецкой системе линий коммуникаций, наносили удары по вражеским колоннам на дорогах, выискивали и докладывали нам о каждом значительном передвижении сил противника. Немцы, взятые в плен после начала действий авиации, с ужасом говорили о разрушениях, вызванных бомбардировкой союзников, и неизменно с горечью жаловались на беспомощность люфтваффе.

26 декабря Паттону наконец удалось прорваться в Бастонь, но сделал он это на узком участке силами левого фланга, что обеспечивало нам очень ненадежную связь с осажденным гарнизоном. Однако после 26 декабря вокруг этого города развернулись действительно тяжелые бои как для самого гарнизона, так и для войск, прорвавшихся к нему на выручку.

Я планировал выехать для встречи с Монтгомери 23 декабря, но добраться до него самолетом через тыловые районы все еще было рискованно, а езда по дорогам была медленной и ненадежной. Для меня было нежелательно оставлять свой штаб надолго. К счастью, радио- и телефонная связь как с Монтгомери, так и с Брэдли оставалась удовлетворительной, и я мог получать непрерывную информацию о положении на северном и южном участках фронта. Тем не менее я решил совершить ночную поездку по железной дороге до Брюсселя, чтобы встретиться там с Монтгомери, а затем после совещания немедленно вернуться назад. Поезд, на котором я собирался выехать в ночь на 26 декабря, был разбит во время воздушного налета, и мне пришлось задержаться до 27 декабря, пока в спешном порядке не приготовят новые вагоны.

Эта поездка сильно осложнилась из-за больших опасений службы безопасности, что противник заслал в наш тыл специальных диверсантов с целью убить Монтгомери, Брэдли и меня, а также при возможности и других военачальников. Это известие было поразительным. До этого в течение нескольких месяцев я свободно разъезжал по всей Франции в сопровождении ординарца и адъютанта, которые обычно находились со мной в автомашине. Об этих намерениях врага мне доложил 20 декабря [406] один очень возбужденный американский полковник, уве-рявший, что располагает полными и неопровержимыми доказательствами наличия такого плана у немцев. Он очень подробно обрисовал замысел противника, и его выводы подтвердили другие сотрудники службы безопасности. Хотя я и усомнился в достоверности версии относительно плана этих убийств, мне все же пришлось разместиться поближе к штабу. Я жил в городе Сен-Жермен в доме, который до этого занимал фон Рундштедт. Я считал, что немцы слишком остро нуждаются в людях, чтобы направить их в такой обширный район для поиска намеченных жертв, каждая из которых могла быть подменена подставной фигурой. Меня раздражала настойчивость секретной службы, требовавшей, чтобы я ограничил свободу своего передвижения, но я понял, что если не пойду навстречу их требованиям, то они просто привлекут еще больше людей для обеспечения моей безопасности.

Поэтому я обещал выезжать из штаба только тогда, когда возникнет в этом необходимость, но при условии, что численность подразделений охраны будет максимально уменьшена, чтобы солдат можно было использовать на передовой, а не для того, чтобы они слонялись вокруг меня. Мне заявили, что период особой бдительности заканчивается 23 декабря, однако когда я выезжал в Брюссель 27 декабря, то обнаружил, что железнодорожная станция кишела служащими военной полиции и вооруженными часовыми. Я резко потребовал от офицеров службы безопасности объяснений по поводу такого использования людей, но они заверили меня, что просто собрали на станцию всех тех, кто обычно несет службу поблизости от станции. Тем не менее, когда мы отправились в путь, я обнаружил, что меня сопровождает целый взвод солдат. На каждой остановке - а они часто повторялись из-за снежных заносов - эти солдаты выскакивали из поезда и занимали боевое положение для охраны моего вагона.

Я говорил командиру этого взвода, что считал бы чудом, если бы какому-нибудь тщеславному немецкому диверсанту удалось заранее установить, в каком поезде, в каком именно месте Европы и в какое точно время будет находиться намеченная им жертва. Я рекомендовал ему, [407] чтобы он не выставлял солдат на страшный холод и держал их внутри поезда. В принципе он соглашался со мной, но на него так сильно воздействовали полученные им строжайшие приказы, что сомневаюсь, чтобы я избавил кого-либо из его людей от бесполезной и излишней работы.

Был уже почти полдень 28 декабря, когда я наконец связался с Монтгомери. Дороги находились в таком скверном состоянии, что дальнейшая поездка на автомашине оказалась невозможной. Наш поезд был вынужден следовать длинным, кружным путем до самого Хасселта, где я и встретился с Монтгомери. Он подробно доложил мне о недавних наступательных действиях противника против нашей обороны на севере, показал положение основного резерва и сказал, что вновь начал сосредоточение корпуса Коллинса, который должен был возглавить наступление союзных войск с северного фаса выступа. Он намеревался наступать в направлении на Уффализ.

На этом совещании мы еще не располагали достоверными данными, которые свидетельствовали бы о намерении немцев прекратить атаки на севере. Из имевшихся у Монтгомери данных - а эти данные были правильными, когда он их получил, - у него сложилось мнение, что немцы собираются предпринять по меньшей мере еще одно мощное наступление против северного оборонительного рубежа. Но он был уверен, что сорвет эти усилия противника, и хотел к этому времени подготовить резервы, чтобы бросить их в наступление по пятам отступающего противника. Этот план, разумеется, предусматривал использование самых лучших условий, при которых можно было бы нанести мощный контрудар; единственное затруднение здесь заключалось в том, что выбор времени такого контрудара зависел от действий противника. Мы с Монтгомери рассмотрели возможность того, что немцы могут вообще больше не предпринимать наступательных операций на севере, но он считал, что противник обязательно сделает еще одну попытку. Если немцы не возобновят атак, сказал Монтгомери, то он воспользуется этим временем для перегруппировки войск, их оснащения и усиления новыми подкреплениями. Основной задачей войск Монтгомери в этот момент будет обеспечение прочности нашей обороны на севере. Немцы все еще находились [408] далеко на юге и не могли пока нанести нам серьезного удара. Единственное, чего нам следовало опасаться, - это непосредственного прорыва нашей обороны вражескими войсками. Мы договорились, что если со стороны немцев не будут предприняты никакие активные усилия, то Монтгомери начнет свое наступление утром 3 января.

В конечном счете на северном направлении противник больше не предпринимал серьезных наступательных действий, поскольку он изменил планы и сосредоточил усилия в районе Бастони. Союзные войска на северном фасе выступа воспользовались этой передышкой, чтобы подготовиться к контрудару, и утром 3 января перешли в наступление согласно плану, принятому на совещании 28 декабря.

Я вернулся в свой штаб 29 декабря. К этому времени сотрудники службы безопасности начали считать, что их опасения относительно замышляемых противником убийств оказались сильно преувеличенными. Хотя они и продолжали еще соблюдать повышенные меры предосторожности вокруг моей персоны, теперь, по крайней мере, я мог выезжать из штаб-квартиры без целого отделения военной полиции, сопровождавшей меня на джипах и разведывательных автомашинах.

26 декабря Паттон пробил очень узкий коридор к окруженному в Бастони гарнизону, а на севере только что была отбита отчаянная атака, которая оказалась последним крупным усилием противника на этом фланге наших войск. К этому времени Бастонь превратилась в серьезную занозу для немецкого верховного командования. Пока этот город оставался в наших руках, ширина немецкого прорыва на запад ограничивалась узким проходом между Бастонью на юге и Ставло на севере. По этой горловине проходила только одна стоящая дорога с востока на запад. 26 декабря немцы начали сосредоточение крупных сил, чтобы нанести удар по Бастони. Они перебросили в этот район войска с северного направления и доставили дополнительные силы из тыловых районов.

Между тем мы передвинули сюда 11-ю бронетанковую и 17-ю воздушно-десантную дивизии, которые вместе с 87-й дивизией были размещены поблизости от реки Маас [409] на позициях, откуда их легко можно было перебросить в любом направлении. Мы надеялись, что в силу продолжавшихся немецких атак на севере в период между 20 и 26 декабря наши новые соединения, возможно, принесут наибольшую пользу, если их использовать на этом фланге. Однако 27 декабря стало ясно, что теперь немцы направляли главные усилия против Бастони, и 28 декабря я передал эти новые дивизии в распоряжение Брэдли. 11-я и 87-я дивизии были выделены для поддержки войск Паттона на левом фланге чуть западнее Бастони, однако дороги настолько обледенели и покрылись снежными наносами, что эти дивизии не смогли сделать чего-либо существенного. К концу месяца 8-й корпус Миддлтона был полностью восстановлен и вновь повел наступательные бои в направлении на Бастонь. Немцы упорно наступали с севера на район Бастони и не прекращали атак до вечера 3 января.

Несмотря на развернувшиеся в декабре оборонительные бои, мы не переставали разрабатывать планы по возобновлению нашего общего наступления. 31 декабря я направил Монтгомери и Брэдли краткую записку, в которой рассматривались все операции на период, пока мы не достигнем Рейна по всему фронту от Бонна и далее на север.

В ходе Арденнского сражения немцы стали предпринимать отвлекающие удары в Эльзасе. Они осуществлялись некрупными силами, но поскольку мы сами были ослаблены в этом районе, то нужно было внимательно следить за складывавшейся там обстановкой. Я предупредил Деверса, чтобы он ни при каких обстоятельствах не позволил противнику отрезать и окружить какие-либо наши соединения.

Французы продолжали беспокоиться по поводу безопасности Страсбурга. Де Голль 3 января прибыл ко мне. Я объяснил ему обстановку, и он согласился, что мой план по экономному использованию войск в этом районе был правильным с военной точки зрения. Однако он отметил, что еще со времен войны 1870 года Страсбург оставался символом стойкости французского народа; он считал, что даже временная его потеря может привести к глубокому национальному огорчению и, вероятно, к открытому мятежу. Он был очень серьезен в этом вопросе [410] и заявил, что в крайнем случае было бы лучше расположить все французские силы вокруг Страсбурга, даже рискуя потерять целую французскую армию, чем оставлять город без боя. Он привез с собой письмо, в котором говорилось, что ему придется действовать самостоятельно, если я не выделю войска для обороны Страсбурга. Я напомнил ему, что французская армия не получит ни боеприпасов, ни продовольствия, ни прочего боевого обеспечения, если она не будет подчиняться моим приказам, а затем сдержанно сказал ему, что если бы французы в свое время ликвидировали «кольмарский котел», то и не возникла бы нынешняя ситуация.

На первый взгляд, доводы де Голля, казалось, основывались на политических соображениях, но фактически они проистекали скорее из эмоций, чем из логики и здравого смысла. Однако для меня этот вопрос приобрел чисто военное значение, поскольку дело касалось возможного воздействия на наши линии связи и снабжения, которые шли через всю Францию в двух направлениях. Неспокойствие, беспорядки или мятеж в районах, где проходят линии коммуникаций, привели бы к нашему поражению на фронте. К тому же, когда происходила эта беседа с де Голлем, кризис в Арденнах уже миновал. Теперь уже мы наступали на арденнском выступе, и, стараясь направить 12-й группе армий все силы, какие мы могли взять из других мест, я стремился уже обеспечить полную победу, а не предотвратить наше поражение. Решив внести некоторые поправки в свои приказы генералу Деверсу, я сказал генералу де Голлю, что немедленно дам указание Деверсу отойти только на северном участке его обороны и сосредоточить основные силы в центре, чтобы прочно прикрыть Страсбург. Никаких других частей не будет изъято из 6-й группы армий. Де Голль с большим удовлетворением воспринял это решение и ушел в хорошем настроении, выразив беспредельную веру в мои военные способности.

Когда де Голль пришел ко мне, в нашем штабе случайно оказался Черчилль. Пока я говорил с де Голлем, английский премьер-министр не проронил ни слова. После, того как де Голль ушел, он заметил: «Я думаю, что вы поступили разумно и должным образом». [411]

В ходе боев в Арденнах немецкая авиация пыталась действовать в более широких масштабах, чем в первые дни кампании. 1 января она совершила самый мощный налет за многие последние месяцы. Основными объектами ее бомбардировки были аэродромы союзников, находившиеся как вблизи от арденнского выступа, так и к северу от него. В течение дня немцы уничтожили много наших самолетов, в основном на земле. Наши истребители реагировали решительно на действия люфтваффе, и хотя мы понесли весьма тяжелый, частично неоправданный урон, противник поплатился почти половиной из участвовавших в налетах самолетов.

Спустя два дня, 3 января, 1-я армия, головную колонну которой составлял 7-й корпус, перешла в наступление на северном фасе арденнского выступа, и исчезла всякая опасность, созданная в свое время крупным наступлением немцев. Начиная с этого момента весь вопрос сводился уже к тому, сумеем ли мы достаточно эффективно прорваться через вражескую оборону и преодолеть снежные заносы в Арденнах, чтобы захватить или уничтожить значительные группировки сил противника, привлеченных к наступлению в Арденнах.

На обоих флангах мы продолжали наступать в направлении на Уффализ, где наши войска соединились 16 января. Однако продвижение было настолько медленным, а сопротивление противника настолько упорным, что основная масса вражеских сил к западу от места соединения наших наступавших армий сумела отойти на восток. По достижении Уффализа обе наши армии повернули на восток чтобы гнать немцев за пределы тех рубежей, которые они занимали до своего наступления в Арденнах. В это время 1-я армия вновь перешла под командование генерала Брэдли. Американскую 9-ю армию на левом фланге американских войск я временно переподчинил 21-й группе армий в соответствии с разрабатываемым нами планом форсирования реки Рур и наступления по сходящимся направлениям к Рейну с целью его форсирования на северном участке фронта. Я надеялся осуществить это наступление к 8-10 февраля, а поскольку войска Монтгомери были все еще растянуты перед подступами к Антверпену, то единственное, что я [412] мог сделать, - это выделить для обеспечения такого наступления три армии, включая американскую 9-ю армию.

В Арденнском сражении обе стороны понесли значительный урон. По сведениям наших командующих, за месяц боевых действий с 16 декабря по 16 января потери противника составили 120 тыс. человек. После войны немецкие генералы признали, что их потери в этом сражении составили около 90 тыс. человек, но наша оценка оказалась довольно точной. Противник понес серьезные потери и в боевой технике. В то время, по нашим подсчетам, он потерял до 600 танков и штурмовых орудий, 1,6 тыс. самолетов и 6 тыс. машин. В Арденнском сражении наши сухопутные войска впервые на поле боя использовали снаряды с неконтактным взрывателем. Это новшество в огромной степени повысило эффективность нашей артиллерии.

Наши потери были очень большими, но самый большой урон понесла 106-я пехотная дивизия, которая оказалась на неподготовленных позициях к моменту немецкого .наступления. Многие ее подразделения оказались отрезанными и попали в плен. Почти такие же потери понесла 28-я дивизия, а 7-я бронетанковая дивизия понесла серьезный урон во время мужественной обороны Сен-Вита. В целом наши потери составили 77 тыс. человек, из них около 8 тыс. убитыми, 48 тыс. ранеными и 21 тыс. пленными или пропавшими без вести. Мы потеряли 733 танка и самоходных противотанковых орудия.

В ходе запланированного на 8-10 февраля наступления мы должны были нанести серию первых ударов и завершить разгром немцев к западу от Рейна. Я хотел как можно скорее перейти в общее наступление, так как был убежден, что в Арденнском сражении противник использовал все оставшиеся у него резервы. Я рассчитывал, что теперь мы встретим сильно ослабленное сопротивление противника из-за понесенных им больших потерь и из-за того, что его войска наверняка охватят уныние и чувство безнадежности. Более того, и это было очень важно, 12 января русские начали давно ожидаемое мощное зимнее наступление. Мы уже получили сообщения об их больших успехах, и было очевидно, что чем скорее мы начнем наступление, тем вероятнее, что немцы не сумеют вновь укрепить западный фронт в своих усилиях избежать поражения. [413]

Дальше