Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Не приведи Господь...

Ровно в три часа дня из черного ящика, укрепленного на металлическом штыре, послышалось:

- Внимание! Самолет на подходе к цели!

Сразу наступила тишина. Некоторые офицеры засуетились, выбирая место, где удобнее лечь, хотя никто не подавал команды ложиться. Неподалеку находилось убежище в виде длинного окопа в полный рост, перекрытого бревнами и слоем земли.

- Как лучше: остаться здесь или пойти на высоту и наблюдать оттуда? - спросил полковник Сергеев.

- Там делать нечего, - ответил я. - Видимость плохая, «гриб» не будет виден. А тряхнет посильнее, чем здесь, ложитесь вниз лицом.

Об этом я знал уже не по книгам и газетным статьям. Ударная волна - мощное движение воздуха, напоминающее накат морского вала. Даже за металлическим столбом от нее не спасешься: площадь защиты мала. Волна затекает и внутрь помещения, создавая там повышенное давление. Однако на обратных скатах высот, за земляными насыпями ее сила значительно меньше.

Прильнув к земле вниз лицом, я прикрыл глаза руками. Точно так же я много раз сливался с землей на фронте, когда заставала бомбежка, а рядом не было окопов.

- Осталась минута! - объявил черный ящик. [105]

Высоко в небе, где-то за серыми облаками, послышался гул самолетов. Идут!..

- Осталось тридцать секунд!..

- Осталось двадцать секунд!..

- Десять!..

- Пять!..

- Три!..

- Ноль!

Я успел насчитать еще пять - семь секунд и услышал короткий резкий треск, как при замыкании электропроводов. Земля вздрогнула. Одновременно почувствовал всем телом тепло. Не только сквозь рукавицы, но и с затылка проник в глаза желтый свет, хотя я был в шапке с натянутым сверху брезентовым капюшоном. Показалось, что и сам я весь вспыхнул ярким огнем. «Гаснуть» стал медленно. Наступила темнота. Открыл глаза и ничего не вижу. Не ослеп ли? Но от земли не отрываюсь: сейчас произойдет самое главное. В тот же миг так грохнуло, что залп пушечной батареи над головой показался бы выстрелом из охотничьего ружья. Больно, как доской, ударило по ушам. Хорошо, что после вспышки я успел зажать их меховыми рукавицами. Вставать не торопился, ожидая волну сжатия. Полковник Сергеев, решив, что все кончилось, вскочил и тряс головой, показывая на уши: оглох.

Через несколько секунд удар повторился, но уже слабее. Это возвратился в пустоту сжатый воздух - волна сжатия. Но повторный грохот напугал многих, кто поднялся рано с земли. Упал вниз лицом и мой зам. Один врач из москвичей, видимо со слабым зрением, потерял очки и упал на разметанный костер, комбинезон загорелся на коленях и животе. Врач, не поняв причины этого, суетился и кричал:

- Световое облучение! Я горю!

Мне, как и многим офицерам, подумалось, что он шутит, но доктор, впервые оказавшийся на полигоне, подрастерялся. Но все обошлось благополучно. Никто не сгорел, не был поврежден ударной волной. Правда, там, на высоте, людей вместе с брезентом, на котором [106] они лежали, сбросило вниз и кто-то нуждался в медицинской помощи. Звали доктора.

- Начальникам групп! - послышалось из черного ящика. - Срочно на свои площадки и немедленно доложить результаты!

Все кинулись к машинам, а там, на стоянке, как после урагана. Мой старенький «газик» приткнулся к автобусу, его фанерная будка-кабина висела сбоку, а у автобуса выбиты стекла, сорван капот, сверху вмятина.

Сначала мне показалось, что произошла авария по вине моего водителя Анатолия Глухова, и я упрекнул его:

- Что, нельзя было поставить машину подальше?

- Взрывом покорежило, - флегматично ответил шофер. - Но моя заводится. Ехать можно...

А вот грузовик, выделенный офицерам группы, почему-то не заводился. Вся надежда была на моего «козлика».

Я сел за руль, чтобы взять с собой побольше специалистов, а Глухову приказал помочь водителю грузовика. Дозиметрический прибор втиснул между ног.

Поехали. У КПП, где не было контролеров, нас обогнал на танке без башни начальник танковой группы подполковник Орлов. Он стоял, как всегда, высунувшись из люка, и курил. Как только проехали КПП, мы надели противогазы, плотно застегнули комбинезоны.

Пасмурная погода, да и взрыв на высоте тысяча восемьсот метров за облаками не позволили наблюдать водородный «гриб», но вспышка, а затем и густая черная туча, застилавшая полнеба, были видны хорошо. С возвышенности мы даже засекли облако дыма, поднимавшееся из-за горизонта, там, где находился наш жилой городок. Перед нами раскрылся и полностью разрушенный городок «Ша», там что-то горело. Дым в степи виднелся всюду - воспламенились кучи сухого сорняка, собранные ветрами. Они горели в местах, над которыми в облаках оказались просветы. Значит, не будь над нами плотной облачности, всех нас опалила бы вспышка, как те сорняки! И неудивительно: до эпицентра не так далеко, а температура в месте взрыва миллионы градусов. До «половинки» около сорока километров, а мы [107] были значительно ближе к эпицентру, километров на двадцать пять. Несдобровать бы нам, если бы бомба сработала под облаками.

Как потом установили ученые, большая высота взрыва позволила выявить ранее неизвестное свойство ударной волны. Отразившись от земли, она образовала невидимый купол-зонт, края которого через несколько километров снова хлестнули по поверхности. Мы испытали удар взрывной волны во много раз слабее, чем он мог бы быть при меньшей высоте взрыва. А при наземном взрыве вероятность остаться в живых на том удалении, где находился наш выжидательный район, была весьма сомнительна.

Как ожидалось, при взрыве над землей дальность поражения ударной волны больше, чем при наземном взрыве бомбы той же мощности. Волна, хотя и не опасной разрушительной силы, дошла до Семипалатинска, Усть-Каменогорска, Павлодара и других населенных пунктов, удаленных на расстоянии до трехсот километров.

...По мере приближения к опытным площадкам становилось все темнее. Вскоре черная туча плотно закрыла все небо над нами. Почти ничего не видно. Похолодало. Я хотел включить свет, но фары были разбиты ударной волной. Уменьшил скорость. Кто-то толкнул в спину и жестом попросил посмотреть, каков уровень радиации. Подсвечиваю электрическим фонариком, который взял для освещения полуподземных сооружений, и вижу стрелку, дрожащую возле нуля. Переключаю на следующий диапазон - и здесь около нуля. Исправный ли прибор? Объясняемся в противогазах жестами. Я показываю мизинец, успокаиваю пассажиров: уровень радиации мизерный. Едем очень медленно: темно и попадаются глыбы земли, обгоревшие части боевой техники.

Постепенно становится светлее. Черное облако уплывает на юго-восток. В полумраке мы видим волнистую темную пустыню. Земля вздулась длинными буграми, похожими на застывшие морские волны. Машина то

[108] поднимается, то опускается, преодолевая эти волны. Только бы не заглох мотор...

Я не узнаю местность. Все однообразно, всюду комья опаленной земли и какие-то узлы техники. Лежит танковая пушка, а самой боевой машины нет. Где же наша площадка? Начинаем блуждать. Раньше ориентировались по вышке с разрушенным верхом на «П-2» да по тяжелым танкам, а теперь их не видно.

Наконец вдали заметили уцелевшие огромные бетонные пирамиды, сооруженные еще до испытания первой водородной бомбы. Ориентируясь по ним, пробираемся сквозь глыбы земли и металла к площадке, оборудованной в пяти километрах от предполагаемого эпицентра. Посмотреть не на что, все уничтожено. Нет даже признаков, что здесь стояли хлебозавод, кухни, бочки с горючим, цистерны. Все сметено. Уровень радиоактивности высокий, около ста рентген. Удивительно: ничто не горит, хотя многие металлические и деревянные предметы обожжены, почернели.

Недалеко от нас промчался «ГАЗ-69», в котором сидели академик М. А. Садовский, подполковник Н. Д. Мартынов и капитан Г. Ф. Зорин. Известный всему миру Садовский неоднократно был научным руководителем испытаний, но сейчас эту задачу взял на себя И. В. Курчатов.

Молодые, но по опыту уже ветераны полигона, исследователи Мартынов и Зорин были надежными помощниками академика. По многочисленным приборам и с учетом атмосферных условий, воздушных потоков, характера местности, структуры почвы они не только определяли физические явления после взрыва, но могли и прогнозировать их. Это позволило с 1955 года полностью исключить даже малейшее нежелательное влияние ударной волны на населенные пункты вокруг полигона, независимо от их удаленности. Мартынов и Зорин определяли и мощность взрыва. В тот раз она оказалась в пределах 1,7 - 1,8 миллиона тонн тротила.

Едем дальше. Справа, словно после жестоких боев, покореженные орудия, слева - опрокинутый танк, потом [109] - средняя часть самолета, ее забросил взрыв с площадки авиаторов, до которой не менее километра.

На нашей, третьей площадке, удаленной от эпицентра на семь с половиной километров, находим разбитую насосную станцию, перевернутую железнодорожную цистерну, из которой хлещет керосин. Рельсы согнуты в дугу, полузаглубленное хранилище осело, трубопровод порван. Там, где находился бетонный бассейн с нефтью, - маленькая лужа топлива с комьями земли, чуть дальше - лужа побольше. Из резиновых резервуаров вытекли двадцать тонн керосина.

То и дело поглядываю на дозиметрический прибор. Замечаю падение уровня радиации: уже не более пятидесяти рентген. Но это тоже очень много, если мы имели предельно допустимую дневную «норму» десять рентген. В те годы рентген был единицей уровня радиации. Нас эта простота устраивала. Один рентген, затем десятые, сотые и тысячные его доли.

И вот - чудо: резиновый резервуар в неглубоком котловане, присыпанный слоем земли в двадцать пять - тридцать сантиметров, цел и невредим! Эластичная емкость не лопнула! Не поврежден и трубопровод в неглубокой траншее, засыпанной землей. Тюки вещевого имущества в открытом котловане чадят, а в другом, который мы укрыли брезентом и присыпали землей, целы. В разрушенном хранилище продовольствие в деревянной и картонной таре разбросано, но не сгорело. Тара обуглилась. Продовольствие в траншеях сохранилось, потому что оно тоже было прикрыто брезентом и засыпано слоем земли. Хорошо защищает матушка- земля!

Неожиданно прибыла подмога на исправленном грузовике, и у меня отлегло от сердца. А то все время тревожила мысль: вдруг мой старенький «козлик» остановится в поле, где высокий уровень радиации? Кто нас вывезет отсюда? Крайне опасно выезжать в зараженную зону на одной машине.

Теперь Толя Глухов сел за руль, и я мог более внимательно осматривать площадки. [110]

Подъехала «Победа». Вышел пожилой человек в гражданском. Не обращая на нас никакого внимания, он заснял всю опытную площадку небольшой кинокамерой и уехал. Кто-то сказал, что это оператор, снимает все без ограничения лично для Н. С. Хрущева.

Уровень радиации вблизи центра поля упал до тридцати рентген. Так называемая наведенная, то есть привнесенная, радиация быстро спадала. Через несколько часов на дальних площадках (в пяти - семи километрах) уровень был еще ниже. Секрет прост: взрыв на высоте почти двух километров поднял с земли весь сор в небо. Улетела ввысь и радиоактивная пыль с зараженной земли на «П-2». Радиоактивное облако, смешанное с пеплом и пылью, поднялось высоко в небо и пошло гулять над целиной. Сильное выпадение радиоактивных частиц началось за Опытным полем на удалении десяти - пятнадцати километров от эпицентра взрыва. Через сутки осевшая пыль была уже безопасна, поскольку ее частички имели лишь наведенную радиацию, а она постепенно ослабевает.

Чем дальше от полигона, тем менее опасным становилось и разросшееся черное облако, которое забралось на высоту более десяти километров. Это данные радиационной разведки, которая брала пробы воздуха и грунта на различном удалении от полигона.

Наш первый выезд на поле был непродолжительным. И не только из-за опасности - требовалось поскорее доложить руководству о результатах. Собственно, ради этого нас и выдвигали возможно ближе к месту взрыва. Сведения о состоянии наших площадок, как приказывал начальник отдела полковник Горячев, я должен был представить сразу же на командный пункт. Но, видимо, Горячев не знал, что на этот раз на стационарном КП руководства не будет.

Все мы оставались под впечатлением взрыва. Удивляли парадоксальные картины. Как, например, случилось, что машины, стоявшие недалеко от нас, были сильно повреждены, а люди не пострадали? Позже [111] разобрались: чем крупнее объект, тем больше он принимает воздействия ударной волны. К тому же люди, как те наполненные жидкостью резиновые резервуары на опытной площадке, эластичны и способны вынести ударную волну такой силы, при которой самолет или деревянное строение полностью будут разрушены. Ну а от светового излучения нас спасли облака.

На Опытном поле встретили подполковника Н. А. Козлова - заместителя начальника службы безопасности.

- Как, Николай Александрович, лишнего не нахватаем? - спросил я, сняв маску противогаза.

- В центре уже тридцать «р», а будет еще меньше, - ответил Козлов.

Это для нас «семечки». Когда в 1953 году произвели наземный водородный взрыв, на том же месте было несколько сот рентген. Но и тогда обошлось без ЧП. Мне рассказывал об этом сослуживец - участник того события Алексей Александрович Мальков. По специальности он военный ветеринар, и ему поручили выставить животных на площадке, где они могли получить восемьсот рентген - смертельную дозу, как определяли ученые. Мальков один - поскольку солдат и водителей на такие эксперименты брать не разрешалось - отвез прицеп с собаками и овцами на площадку с несколькими сотнями рентген, а затем возвратился за еще одним прицепом.

Все животные через некоторое время погибли. Алексей Александрович не знал, сколько рентген получил он сам. Прибор индивидуального контроля был сомнительной надежности, не способный определить дозу точно, но несколько дней Мальков проболел. И хотя подобных экспериментов у него насчитывалось много, на здоровье он в свои семьдесят лет не жаловался.

Закончив беглый осмотр своих площадок, мы поехали на «Ша», где должен был находиться пункт дозиметрического контроля. Требовалось к тому же снять спецодежду, сдать приборы индивидуального контроля. Так всегда было, но на этот раз на разрушенном «Ша» никого не оказалось... [112]

Я решил ехать на КП. Там мы застали солдат, убирающих территорию. Здесь же стояла пожарная машина. Видимо, мои данные уже никого не интересовали.

- Где Курчатов? - спросил я у коменданта старшего лейтенанта Юрия Воронина.

- Был утром. И маршал Неделин был, но они еще до взрыва уехали, - торопливо ответил Воронин. - И вы уезжайте скорее. Здесь высокий уровень радиации, не положено. Мы уберем немного и тоже уедем.

С высокого бруствера, насыпанного перед подземным КП для отражения ударной волны, просматривалось все Опытное поле. В бинокль отчетливо были видны два танка, уходившие в юго-восточном направлении. За ними тянулся длинный шлейф пыли. Это дозиметристы шли по следу радиоактивного облака, все молодые офицеры-танкисты...

Один из таких отважных разведчиков, Борис Барсуков, в дальнейшем стал заслуженным рационализатором: на его счету было полторы сотни рационализаторских предложений и изобретений. Не только мы, сослуживцы, но и знаменитые ученые с почтением признавали талант Бориса Николаевича Барсукова, прибывшего в закрытую воинскую часть в Звенигороде еще в 1948 году. Всю свою службу в Вооруженных Силах он отдал полигону и был одним из лучших инженеров по приборам. Жена его, Любовь Николаевна, по образованию преподаватель английского языка, стала лаборанткой-гемотологом и вместе с мужем трудилась на полигоне почти сорок лет.

Позже я хорошо узнал Барсуковых - ветеранов и патриотов ядерного полигона, но в те, пятидесятые, годы мы все недооценивали самоотверженный труд и рядовых полигонщиков, и тех, кто приезжал к нам на период испытаний. Словно так и надо, ничего особенного. И нас, наблюдавших тогда за мчавшимися танками по зараженному полю, нисколько не удивляло, что ребята выполняют самую настоящую боевую задачу. Да и о собственных заслугах не говорил ни один из офицеров моей группы тыла, находившихся на минимальном удалении [113] от взрыва водородной бомбы, а потом брошенных в зону эпицентра без предварительной разведки. Пожалуй, об одном думали мы все: как бы поскорее добраться до жилого городка и утолить голод. Мы позавтракали в шесть утра, а было уже пять вечера...

На полигоне лишних людей не было. У всех свои заботы, и каждый сотрудник, от генерала до солдата, выполнял важную, с его точки зрения, боевую задачу. Глядя на обгоревшее поле, напоминающее картины из Апокалипсиса, я видел кое-где машины и людей - уже прибыли исследователи к своим объектам. В бинокль нельзя было узнать сослуживцев - в спецодежде и противогазах, но я знал, что там, на пепелище, трудятся специалисты по измерениям ударной волны и светового излучения. У них масса всевозможных приборов, установленных в нишах бетонных сооружений, металлических ящиках, шахтах и на вышках. Тамги фотоаппаратура, и фотокамеры автоматического действия, датчики, осциллографы, электромагнитные устройства, без которых невозможно анализировать результаты взрыва.

В отделах и лабораториях физических измерений служили и ветераны полигона, и новички, но едва ли кому было более сорока лет. Многих из них я знал лично и накрепко сохранил в памяти их имена: В. В. Алексеев, В. И. Крылов, А. К. Гаврилко, В. П. Кузнецов, Н. И. Гордеев, К. М. Евдаков, С. Л. Турапин, Л. С. Майоров, В. М. Барсуков, А. Г. Подгорный, П. С. Пономарев, Ю. Н. Кудров, М. И. Воскобойников, Н. В. Козин, И. А. Солодухин... И это далеко не все. Тружениками переднего края называли на фронте воинов инженерно-саперных подразделений. Они и на полигоне трудились до седьмого пота. Инженерным оборудованием на Опытном поле руководил в то время полковник, а позже - генерал Е. И. Коршунов. Водородный взрыв сровнял и перемешал с обожженной землей все сооружения его инженерного сектора.

В тревожном состоянии я сел в машину. Скорее домой! [114]

Дорога в городок, прямая как струна, опустела. Такое чувство, что водородный взрыв слизал с земли всех. Еще неизвестно, что произошло в городке, почему над ним взметнулось после взрыва большое черное облако.

Проехали «половинку» - повстречали «Победу». Из машины выглянул полковник Бенецкий, замначштаба полковник Князев - на заднем сиденье.

- Был на поле? - спросил Бенецкий.

- Оттуда едем.

- Садись в нашу машину, покажешь нам свои площадки, - приказал полковник.

Я пересел в «Победу», а все офицеры, ехавшие со мной, продолжили путь в городок, где на въезде был развернут пункт дозиметрического контроля.

- Как там танки? - поинтересовался Бенецкий.

Он был первым начальником танковой группы на полигоне. Окончил бронетанковую академию, воевал в танковых частях, затем преподавал в той же академии. И не случайно его интересовало, что произошло с танками.

Я рассказал все, что видел.

Герман Иванович Бенецкий, ставший вскоре генералом, - один из заместителей начальника шестого управления. Он одновременно был «правой рукой» Курчатова по всем полигонным вопросам. В Москве они жили недалеко друг от друга. Как вспоминает Герман Иванович: «Бывало, ночью позвонит Игорь Васильевич и просит: приходи ко мне, идея есть хорошая...»

Энергичный, умеющий ладить с людьми и наделенный властью решать все вопросы, касающиеся программы подготовки Опытного поля, Бенецкий не раз выручал меня, когда требовалось внести поправку в ранее намеченное. Он был деловым руководителем и не терпел промедлений. С Князевым их сближала не только давняя совместная служба, но и рыбалка. Как бы ни были заняты оба Германа - на рыбалку выбирались непременно. Лучшим местом они считали искусственное озеро, которое образовалось в результате атомного взрыва, произведенного в интересах народного хозяйства [115] на небольшом удалении от Опытного поля. Я не видал того озера, но сослуживцы рассказывали, что рыбы там много и никакой опасности она не таит, хотя дно водоема было эпицентром подземного взрыва.

В дороге я узнал, что на КП, в комнате, где были в момент взрыва бомбы Курчатов и Неделин, ударной волной сорвало и выбило дверь, и она одновременно ударила обоих. Игорю Васильевичу досталось больше и даже пришлось срочно позвать врача. Досталось начальнику полигона Енько и Князеву, которые находились вместе в комнате с открытыми окнами и наблюдали за взрывом.

Мы объехали несколько площадок, где стояла боевая техника. Всюду страшная картина: разбросаны исковерканные узлы танков и поломанные пушки, груды раскрошенного кирпича, тлеющие головешки...

Вскоре появилось еще несколько машин. Приехали Курчатов с учеными, Неделин, Енько и Гуреев. Из одной «Победы» торопливо вышел майор Соколов с дозиметром и что-то крикнул полковнику Гурееву - видимо, доложил о высоком уровне радиации. В. Л. Соколов временно исполнял обязанности адъютанта Бориса Суханова, сломавшего накануне ногу.

Полковники Бенецкий и Князев пересели в прибывшие машины, а мне было приказано возвращаться на «Победе» в городок.

В городок я добрался уже под вечер. Возле КПП меня встретили особист с женой.

- Слава Богу, живой! - бросилась ко мне небольшого роста его синеглазая супруга. - Там, говорят, жертвы есть. У нас здесь тоже едва беда не случилась...

Я узнал, что в подвальном помещении госпиталя ударной волной выбило двери, раскидало детей и только по чистой случайности никто серьезно не пострадал. Дети, приведенные в подвал рано утром, набегались, утомились и уснули на коленях своих мам возле теплых труб. Если бы они продолжали резвиться, могли бы получить ранения от выбитых досок и стекол. А так лишь некоторые ушиблись о стену. [116]

Однако без потерь все же не обошлось. В те годы об этом официально не сообщалось, да и вообще говорить не разрешалось. Со временем факты искажались, а затем забывались. Так вот, на полигоне тогда случайно пострадали несколько солдат. И тем обиднее, что произошло это далеко от эпицентра, на открытой местности.

В населенном пункте Майское, недалеко от нашего городка, одна семья не покинула дом, как требовал офицер из службы безопасности. Во время взрыва обломилась старая доска потолка и концом задела висок девочки лет пяти - шести. На место происшествия срочно выехал врач, но помощь девочке уже не понадобилась, она скончалась мгновенно.

Позже на полигоне говорили шепотом, как старая женщина в Майском, обливаясь слезами, проклинала всех, кто изобрел и испытывал в Казахстане «атомы смерти», покушаясь на самого Всевышнего.

В Семипалатинске и Усть-Каменогорске в некоторых домах были выбиты стекла, упали трубы, кое-где повреждены крыши.

Мой начальник был крайне [117] недоволен:

- Где ты мотаешься? Тут, понимаешь ли, задают вопрос за вопросом: что горит, почему много дыма? Я спрашиваю у твоих офицеров, а они заверяют, что горючее на площадках не воспламенилось!.. Ничего они не видели!

- Да, - подтвердил я, - горючее из большого резервуара вылилось, но не воспламенилось. Образовалась лужа. Чтобы не въехал кто-либо в эту лужу, я поджег ее с разрешения полковника Бенецкого.

Это несколько охладило гнев Горячева. Мой доклад уже не требовался. О том, что испытание водородной бомбы прошло успешно, Курчатов уже доложил правительству, а все остальное - мелочь.

Голодный, уставший, с чувством неудовлетворенности собой, я пришел в свою квартиру и... о ужас! Штукатурка с потолка осыпалась, в стене по диагонали извилистая трещина. Однако моя квартира пострадала все же меньше, потому что она предпоследняя от стены, обращенной к Опытному полю. Зато в последней квартире, которую занимал полковник Князев, стена была выломана.

Были разбиты окна, двери, шкафы, зеркала и посуда в домах, обращенных фасадами к полю.

Более пригодной для жилья осталась квартира моего соседа Сердобова. В одну из двух его комнат я и переселился в тот же день, да так и остался жить там до конца службы на полигоне.

Василий Николаевич, убрав с пола свалившуюся с потолка штукатурку, лежал одетым на кушетке, до слез расстроенный.

- Что произошло? - спросил я.

- У меня катастрофа...

Оказалось, все сооружения, которые так долго и старательно готовились к испытаниям, оснащались сложнейшей аппаратурой, частично изготовленной самим Сердобовым, полностью разрушены. Но стоило ли из-за этого так убиваться? Причина объективная: мощность взрыва превысила расчетную, к тому же эпицентр сместился в сторону почти на три километра. Теперь мне [118] ясно, почему от моих площадок ничего не осталось, кроме обожженной земли: они оказались в самом центре, над которым произошел взрыв. Но наш труд не пропал даром: мы узнали, на что способна водородная бомба.

- Ты прав, - сказал Сердобов. - Это научный вывод. И то, что за семьдесят верст наш жилой городок почти разрушен, факт для соответствующих выводов. Спирт нужен, - улыбнулся Василий Николаевич. - Если есть - давай, лечиться будем...

Я научился печь блины на электрической плитке, и пока занимался ими, Сердобов помыл запыленный стол, достал белую скатерть и раскрыл консервы.

А тем временем ученые-атомщики и командование тоже отмечали успешное испытание второй водородной бомбы в столовой для руководства. Еще до приезда на полигон изобретателей нового оружия и военных высокого ранга начальник отдела военторга подполковник Н.Ф.Баранков принял прибывшие из Москвы со скорым пассажирским поездом три спецвагона. Чего только не было в них: высшего сорта винно-водочные и прохладительные напитки, черная и красная икра, колбасы и сыры, которые никогда не появлялись даже в буфете Генерального штаба. Солдаты наловили в Иртыше стерлядь, [119] из Алма-Аты самолетом доставлены фрукты. Поставщиком продуктов и алкогольных напитков было Министерство среднего машиностроения. Все списывалось по акту на исследования при атомном взрыве...

Бегая на Иртыш за водой, я слышал доносившуюся из спецстоловой для ученых и высшего командования плясовую музыку, сквозь занавески были видны пляшущие тени великих грешников перед Богом - изобретателей средств массового поражения людей. А тем временем по дороге солдаты везли на тачке три гроба, один из них маленький - для девочки в Майском. Шефская помощь.

Только я напек стопку румяных блинов, как ввалились веселые москвичи, офицеры моей группы. Полковник А. Н. Никулин поставил на стол бутылку спирта.

- Эту бесцветную жидкость, - сказал он, - мы получили для дезактивации котлов походных кухонь. Но все наши подопытные объекты уничтожены, и нам остается заняться дезактивацией лишь собственных «котлов»...

В тот осенний вечер мы даже спели «На диком бреге Иртыша». Нас не интересовало, кто и где изобретал водородную бомбу, мы даже не знали точно о мощности взрыва. Об Арзамасе-16, где уже в то время творили ученые и конструкторы термоядерного оружия, мы что-то слышали, об «отце» водородной бомбы заговорили позже, приписывая все заслуги одному А. Д. Сахарову. Но трижды Герой Социалистического Труда, академик, один из создателей атомного оружия Юлий Харитон в интервью для «Красной звезды» в мае 1992 года сказал определенно: «Сам А. Д. Сахаров утверждал, что наибольший вклад внесли Я. Зельдович и Ю. Трутнев, ряд других людей», не назвав себя.

Нам не положено было даже говорить об этом. Мы - исполнители приказов.

Осень 1955 года была на исходе. После пасмурных холодных дней небо очистилось от серых, низких облаков, стало светло-бирюзовым, и с самого своего восхода до кумачового заката светило яркое, но уже не обжигающее, [120] как летом, солнце. Днем мы еще не надевали шинели, и тугой встречный ветер не выжимал слезы, когда приходилось мчаться на юрком «газике», с которого ударной волной была сорвана фанерная будка.

На поле выезжали почти каждый день. А поскольку дорога дальняя, то половину рабочего дня я просиживал в машине и на изучение площадок, подведение итогов проверки времени оставалось мало. Специалисты группы продолжали писать отчет и тоже при надобности выезжали на площадки. На Опытное поле регулярно ходил автобус.

Мы бродили по вздыбленной и опаленной земле, даже не надевая респираторы, поскольку уровень радиоактивного заражения был незначительный, и фиксировали подробно все, что обнаруживали. Даже остатки полностью разрушенных хлебозавода, насосных станций, вагонов, обвалившиеся землянки, разбросанные детали техники или найденные спекшийся сапог и лоскут чудом сохранившейся ткани мы тщательно рассматривали и описывали внешний вид.

Секретные рабочие тетради мы получали утром в штабе под расписку, прятали в черную брезентовую папку, опечатывали ее и держали постоянно в руках. А вечером вновь сдавали на хранение. Упаси Боже сделать запись в блокноте... И еще: если мы брали в поле секретную тетрадь, то обязаны были брать и оружие.

Обследовав все площадки, мы обрабатывали записи для отчетов. Продовольственников больше интересовали прочность тары, ее стойкость к световому излучению, защитные возможности от радиоактивной пыли и наведенной радиации. Здесь нужна особая точность - с продуктами питания связано здоровье, да и сама жизнь людей. Мы понимали, что человек может заболеть лучевой болезнью не только от проникающей радиации, но и от радиационной пыли, мельчайших частиц продукта взрыва, которые выпадают из облака.

В районе взрыва на многие километры, особенно по следу движения облака, вода, почва, воздух, жилье, техника и предметы обихода непременно заражались. Но на какой срок? [121] Уже в то время мы знали, что радиоактивные продукты взрыва поражают кожные покровы, прежде всего слизистую оболочку глаз, носа, рта.

Весьма опасно попадание радиоактивных веществ внутрь организма через рот, дыхательные пути, раны и с пищей. Они разносятся кровью по всем органам и тканям. Часть их откладывается в суставах, почках, долго оказывая пагубное влияние на организм. Даже незначительное попадание в него радиоактивных веществ способно привести к лучевой болезни. Безопасных количеств излучения и мелких частиц радиоактивного вещества не существует. Это доказали на полигоне исследователи-медики на примере многих животных. И нашим специалистам продовольственной службы требовалось очень тщательно проверять защитные свойства продовольственной тары.

Офицерам службы горюче-смазочных материалов надо было не только зафиксировать, на каком удалении разбиты и сожжены емкости, но и проверить безопасность сохранившегося топлива, определить его качество после взрыва. А затем, как и продовольственникам, дать рекомендации о пригодности существующих емкостей и предложить наиболее стойкие к ударной волне.

Полезные заключения сделали и пищевики, и механизаторы, и военные железнодорожники, и строители мостов. Все выводы нуждались в убедительных доказательствах, поэтому мы выставляли много разнообразных объектов на нескольких площадках, удаленных от эпицентра на разные дистанции.

Специалисты научно обосновали свои предложения расчетами, сообразуясь с техническими особенностями подопытных агрегатов, физическими свойствами и химическим составом конкретных продуктов питания, горючего, тканей, материала, тары. Одному обобщить все это практически невозможно.

Возникали у нас и теоретические споры. Темпераментно обсуждали, например, почему в эпицентре взрыва водородной бомбы в радиусе пяти - семи километров ничего не горело? Даже горючее и смазочные материалы [122] не воспламенялись, хотя рядом куски металла оплавились, земля спеклась, а дерево и продовольствие вместе с тарой исчезли полностью, словно испарились, не оставив пепла. Почему так?

Одни утверждали, что сначала все воспламенилось, но сильная ударная волна, скорость которой вблизи эпицентра взрыва превышала три - четыре тысячи метров в секунду, а затем и волна сжатия погасили, сбросили огонь. А на удалении двадцати - тридцати километров, где скорость ударной волны уже упала и она была бессильна сбить пламя, где облачность оказалась не сплошной, загорелся высохший травяной покров. Другие говорили, что гореть было уже нечему, потому что пламя в миллионы градусов все мгновенно проглотило.

Я имел и до сего времени имею другое мнение: в эпицентре взрыва и вблизи него предметы не горят, а лишь обугливаются, потому что там совершенно нет кислорода. Он полностью поглощался взрывом. И если оставался, то сжатой бескислородной стеной атмосферы мгновенно отодвигался от эпицентра. На удалении же от эпицентра, где давление ослабевало и в воздухе имелся кислород, огненный шар еще способен был воспламенить все, что могло гореть. Если это не так, то все пылало бы и в районе эпицентра. Пусть на мгновение ударная волна сбила пламя, но температура светящегося облака после прохождения ударной волны еще настолько велика, что ее вполне достаточно для воспламенения остатков предметов и техники.

Специалисты, занимавшиеся замером светового излучения и изучением его свойств, могли бы разрешить наш спор, зная немало другого интересного и важного, но опять же секретность не позволяла нам выходить за рамки своей группы. Когда же я все-таки высказал свои предположения офицеру, исследовавшему вопросы светового излучения, он заметил: «Да, ты прав...» Но тем не менее об этом не было сказано ни в одном пособии по противоатомной защите.

Лишь в личных беседах мы могли подсказать что-либо другим группам. Было, например, такое. Подопытные [123] животные без привязи выживали гораздо ближе к эпицентру, чем удаленные, но посаженные на цепь. В чем причина?

Биологический сектор возглавлял талантливый молодой ученый подполковник В. Н. Правецкий, впоследствии ставший крупным руководителем научных работ в одном из московских НИИ. Энергичный, беспокойный и интеллигентный офицер. Беседуя с ним, я как-то высказал предположение:

- Причина гибели привязанных животных проста: их настолько сильно бросает ударная волна, что рвутся шейные позвонки.

Правецкий улыбнулся и потряс меня за плечи:

- Ты прав, артиллерист! Как-нибудь поговорим...

Не знаю, пришел ли он к такому же мнению до моей «подсказки», но деликатный медик не отрубил, как иные: «Знаем без тебя!» Скорее всего, медики это учли: в дальнейшем они шили для животных шлеи из тесьмы.

На подопытных животных после взрыва нельзя было смотреть без содрогания. Мы нашли раненую слепую собаку в разрушенном сооружении, где оставались ящики с печеньем и сухарями. Она скулила и лизала нам руки, прося воды. Другого пса со спекшейся шерстью я видел сразу после взрыва. Он, ослепший и оглохший, не реагировал на зов и бежал подальше с этого адского поля...

В виварии полигона было около шестисот собак, несколько верблюдов, овец, свиней и других мелких животных. А сколько прыгало в поле птичек с опаленными крыльями... Очень жаль было животных. Но как иначе можно определить эффективные средства для лечения лучевой болезни, защиты людей от радиоактивных веществ? На бывшем полигоне, не исключено, когда-нибудь поставят памятник нашим братьям меньшим...

Это была суровая, жестокая, но все же обоснованная необходимость. Но оправдано ли было испытание оружия массового поражения на людях, чем, собственно, и явилась атомная бомбардировка японских городов в августе 1945 года? Тысячу раз нет! То же самое нужно [124] сказать и в адрес тех японских «ученых», которые испытывали свое бактериологическое оружие на людях в лабораториях специального отряда, скрывавшегося в лесах Маньчжурии. А сколько совершили подобных преступлений «исследователи» в фашистских лагерях смерти, проверявшие на узниках, в том числе и на детях, возможности выживания при голодании, потере крови и тому подобное!

...Специалисты нашего биологического сектора трудились на полигоне в реальных условиях радиоактивного заражения, как на войне, и вели свою научно-исследовательскую работу в интересах не только военных, но и всех людей. Приходилось лишь удивляться какой-то странной «секретности» в нашей поликлинике, где врачам запрещалось принимать жалобы сотрудников полигона на болезни, явно вызванные радиоактивным заражением.

Думаю, не совсем точно наша научная группа была названа тыловой, хотя, конечно, тыл - понятие всеобъемлющее. Мы испытывали все, что имеет отношение не только к воинскому тылу, но и ко всему народному хозяйству страны. Например, железные дороги, горючее, продовольствие, хранилища, трубопроводы, ткани и так далее. Даже мыло выставляли на площадках и, кстати, установили, что ему не страшна радиация, оно не горит там, где воспламеняются ткани, не разрушается там, где полностью уничтожается боевая техника. Только меняет свой цвет, темнеет под воздействием мгновенного светового облучения, не теряя, впрочем, своего главного качества.

Наша группа давала рекомендации по строительству железных и шоссейных дорог, мостов, станций, прокладке трубопроводов, организации питания, снабжения продуктами и горючим на случай войны. Мы проводили, к примеру, колонну автомашин через эпицентр взрыва, а затем по степи, где выпали осадки из радиоактивного облака, чтобы проверить надежность защитных свойств бумажной тары. Установили, что после тщательной ее дезактивации хорошо упакованным продуктам [125] радиоактивная пыль не страшна. Узнали также, что на удалении, где продовольствие сохраняется от ударной волны и светового излучения, наведенная радиоактивность совершенно неопасна.

Наконец-то комиссия приняла наш отчет. Теперь задача - убрать имущество с площадок, очистить поле. Все, что можно было съесть, уже исчезло. Помимо круп, макарон мы выставляли сахар, печенье, консервы. Не буду грешить только на лис и волков, брали и люди. К счастью, случаев пищевого отравления, лучевой болезни не было зафиксировано.

Вещевое имущество, уцелевшее на удаленных площадках, сожгли. Молодого майора из Москвы, работавшего в составе нашей группы, я назначил ответственным за сбор тары с остатками горючего и смазочных материалов. Солдаты собрали целую гору поврежденных бочек. Майор торопился на обед и оставил за себя сержанта. А тот, поскольку закапывать тару из-под горючего долго и трудно, приказал поджечь ее. Произошел взрыв. Три солдата получили ожоги.

Поздно ночью ко мне на квартиру пришел командир роты, в которой пострадали солдаты. Я был очень обеспокоен случившимся, выразил свое сожаление и расспросил о самочувствии ребят. К счастью, их не требовалось госпитализировать. Но каково было мое удивление, когда я узнал, что побудило капитана прийти ко мне: он сетовал, что за испорченное обмундирование ему придется раскошелиться. Надо было бы выпроводить его, но я пообещал возместить убытки.

- Приезжайте завтра на поле. Дам вам новые комплекты обмундирования, снятые с манекенов. Только нужно хорошо выбить пыль, а затем еще раз проверить радиометром.

- Это мы знаем. Спасибо, - воспрянул духом капитан и тут же исчез.

Все, что мы получали на складах для испытаний, независимо от стоимости, легко списывалось по акту: уничтожено! Возражений ни у кого не возникало. Но всегда были курьезы со списанием израсходованного [126] спирта. Начальник полигона, имевший право утверждать акты комиссии, никогда не сомневался, что разбиты самолеты и танки, сожжены десятки тонн горючего и продовольствия, но, бывало, не верил лишь одной строке, говорившей о расходе нескольких литров спирта. Доказать, что спирт требовался для технических целей, было трудно. Ну как ответить, допустим, на вопрос: «Почему так много ушло спирта для протирания оптики и приборов и почему руки непременно нужно было обмывать спиртом, а не водой с мылом?» И если начальник не удовлетворялся ответом, он зачеркивал ту злосчастную строку и писал на полях: «Начфинслужбы! Удержать стоимость в двенадцатикратном размере!» И, надо сказать, не всегда он был не прав: порой спирт шел, как видел читатель, и к столу, и для лечения.

- Как же ты списываешь? - поинтересовался однажды коллега, которому предстояло уплатить за пять литров спирта.

- Очень просто, - ответил я и поделился «опытом».

Задолго до испытаний мы приготавливали дезактивационную жидкость для пищевых котлов, термосов, солдатских котелков, а также тары с продуктами питания. Здесь спирт керосином не заменишь. Жидкость имела «шифр» - ДЖП, что означало: «Дезактивационная жидкость продовольственная». Ее состав: спирт, лимонная кислота и мыльный раствор. Она хорошо очищала внутреннюю поверхность котлов и не оставляла запаха, как керосин. Жидкость безвредна, хорошо смывает радиоактивную пыль и уничтожает бактерии. Но пить ее нельзя, и опасений за расхищение не было. Изготовив несколько литров такой жидкости, мы составляли акт на списание спирта, лимонной кислоты и мыла, а на учет брали ДЖП. Поэтому на списание в общем акте "техники и имущества, уничтоженных на опытном поле, спирт не значился.

...С наступлением морозных дней москвичи уехали, и на полигоне стало опять немноголюдно, тихо и тоскливо. [127] Взрыв водородной бомбы окончательно рассекретил существование нашего полигона. В ближайших городах, селах и аулах все знали, что в степи под Семипалатинском испытывается атомное оружие. Но - и только. Более широкими сведениями вряд ли кто располагал, потому что очень мало говорилось в печати о радиоактивном заражении и лучевой болезни. Люди еще не представляли той опасности, которая таится в грязном облаке, плывущем в голубом небе.

Было бы идеально, если бы жители ближайших к полигону населенных пунктов имели приборы индивидуального и коллективного контроля, знали бы о радиационном фоне точно так же, как о температуре и влажности воздуха. К сожалению, никто, включая и ученых, которые обязаны первыми бить тревогу, не проявлял обеспокоенности. Правда, определенные меры принимались, как, скажем, отселение жителей, но этого было недостаточно.

Нисколько не отрицая возможности радиоактивного заражения людей даже далеко от полигона (а самый близкий населенный пункт - Майское был не более чем в ста километрах от центра Опытного поля, и в его сторону никогда не уходило радиоактивное облако), я должен заметить, что уже в те годы имелись случаи необоснованной тревоги, позднее получившей название радиофобии.

Один из жителей Павлодарской области, находясь от района взрыва на расстоянии не менее двухсот пятидесяти километров, писал жалобу в Москву о том, что он «заболел от атомного взрыва». Якобы он увидал вспышку, потом услышал гром и сразу почувствовал головную боль, тошноту, слабость и с тех пор стал хворать. К больному выезжал главный терапевт нашего госпиталя полковник П.С.Пономарев и установил, что автор жалобы действительно недомогает, но нервным расстройством. Как можно принимать всерьез утверждения, что кто-то стал сразу же болеть лучевой болезнью, увидав на удалении сотен километров вспышку атомного взрыва?! Если такое возможно, то как же [128] выжили работники полигона, неоднократно находившиеся в десяти - пятнадцати километрах от эпицентра взрыва? Что касается нервных, психических расстройств, то, по свидетельству того же военного врача Пономарева, среди солдат было несколько подобных случаев. Лечение одно: многочасовой сон, хорошее питание и отдых. Из госпиталя солдаты возвращались практически здоровыми.

На нас, офицеров-фронтовиков, полигонные страхи не действовали, и нервных расстройств не отмечалось. Мы воспринимали взрыв как удачный финал напряженной и сложной работы. И хотя непосредственное участие в испытаниях атомных и водородных бомб небезопасно, все же ходить в атаку, лежать под артиллерийским обстрелом или бомбежкой несравнимо страшнее.

Нет, не безумство храбрых, а явная недооценка опасности или недостаточная забота командиров и начальников того времени могли явиться причиной трагических случаев.

Однажды пятеро офицеров-специалистов пренебрегли высоким уровнем радиационного заражения местности и продолжали трудиться в поле, поскольку этого требовало руководство. В итоге у всех пятерых началась сильная рвота, головная боль - признаки облучения. А мой одногодок подполковник Валентин Титов, устанавливая вместе с командиром роты связи аппаратуру, заметил, что радиоактивное облако, расползаясь по небу, надвигается на них. Быстро отправив солдат на грузовой машине в чистую зону, они, завершив работу, тоже поторопились уехать на маленьком открытом «газике», но у автомобиля забарахлил мотор. Офицеры и водитель, побросав все, пустились наутек. Бежали более пятнадцати километров, а облако все ползло по небу. Лишь случайно их заметила возвращавшаяся с поля на грузовике группа и вывезла из опасной зоны.

Досадно не то, что офицеры оказались в трудном положении - к этому Валентину Сергеевичу, например, было не привыкать, он с первого и до последнего дня [129] войны находился на фронте, - а то, что никто о них потом не побеспокоился, не проверил состояние здоровья.

А как расценивать, скажем, тот факт, что на полигоне проходили регулярный медицинский контроль только по особому списку? В нем не значилась ни моя фамилия, ни Сердобова, ни Титова, ни многих других, хотя по роду служебной деятельности мы выезжали на Опытное поле сразу же после взрыва атомных бомб.

Минуло много лет, прежде чем мне удалось побеседовать с бывшим главным терапевтом госпиталя полковником П.С.Пономаревым. Я упрекнул его, что за три года службы на полигоне мне ни разу не довелось пройти диспансерный осмотр, сдать кровь на анализ. Петр Сергеевич тогда и раскрыл ту «тайну»: медицинский контроль был, причем весьма тщательный, но... по особому списку.

И уж конечно, не было постоянного медицинского контроля в подразделениях строителей. Никто не беспокоился о здоровье членов семей офицеров и жителей из ближайших населенных пунктов. Быть может, не было оснований для тревоги? Как говорится, слава Богу, что с нами ничего не случилось, равно как и с теми, кого опекали доктора.

Дальше