Содержание
«Военная Литература»
Мемуары
Ветеранам подразделений особого риска посвящается

Жанасемей

Внезапно, без предварительного разговора, меня вывели за штат в штабе Тыла Вооруженных Сил. Было это 16 мая 1954 года.

Едва сел за рабочий стол и разложил документы, как вызвал начальник штаба - белоголовый и тучный генерал-полковник:

- Писал рапорт о квартире?

Нетрудно было догадаться, что не ордер на жилье хочет вручить мне генерал: тон безрадостный, лицо хмурое.

- Так точно! Четыре человека в комнатушке... - начал было я, но генерал недослушал.

- Так вот, у меня появилась возможность частично удовлетворить твою просьбу. Ты в рапорте пишешь:

«Если нет возможности улучшить жилищные условия в Москве, то прошу откомандировать меня в войска». Вот и откомандировываю тебя... в отдел кадров. Остальное узнаешь потом.

Озадаченный таким поворотом, я даже не спросил, о чем «остальном» мне следовало узнать.

После окончания оперативно-штабного факультета Военной академии тыла и снабжения меня направили в Генеральный штаб. Там я занимался весьма секретными вопросами подготовки театров военных действий - составлял характеристики некоторых ТВД. Через два года при реорганизации наш отдел передали штабу Тыла Вооруженных Сил. А там каждый день - исполнение заурядных бумаг, порой, очевидно, никому не нужных, суетня.

И все же, почему именно меня вывели за штат? Недавно повысили в должности, не раз объявляли благодарности, да и жилье, хотя и скудное, дали одному из первых в отделе... И я направился к кадровикам - в шестой отдел к генерал-майору Владимиру Алексеевичу Чистякову.

К тому времени мы уже знали об испытаниях в СССР нескольких атомных и одной водородной бомб. Кое-что о поражающих свойствах этого мощного вида оружия и о средствах защиты от него было опубликовано в закрытых сборниках. Уже проводились штабные учения на темы действий войск и тыла в условиях применения атомных бомб, и нам, штабным офицерам, было кое-что известно о деятельности шестого отдела.

Не оставалось сомнений, что меня переводят именно туда, но зачем понадобилось делать это под предлогом вывода за штат? Почему мой генерал начал разговор с квартиры? Не могут же мне улучшить жилье лишь потому, что я теперь офицер засекреченного отдела? Значит, меня хотят куда-то послать.

Попасть к Чистякову было не просто. Сначала требовалось заказать пропуск, затем пройти часового и дежурного офицера, хотя отдел и без того размещался в охраняемом здании. Видимо, генерал уже посмотрел мое личное дело и получил устную характеристику от моего непосредственного руководства.

Когда я представился, Чистяков задал вопрос, который сразу же «разгласил» секретность его отдела.

- Я, - сказал генерал, - прочитал ваши статьи в закрытых сборниках по вопросам действий тыла войск в условиях применения атомного оружия. Но откуда вам известны данные о поражающих факторах этого оружия?

- Из секретных статей зарубежных и наших авторов, - ответил я. - А зная поражающие свойства [6]

атомного оружия, можно предположить и особенности действий войск и тыловых учреждений в новой обстановке, да и предугадать средства защиты...

- Хорошо, - заключил начальник отдела, давая тем самым понять, что разговор на эту тему исчерпан. - Мы хотим поручить вам весьма ответственное задание, связанное с научными исследованиями в данной области. Я, к сожалению, ничего конкретного пока сказать не могу. Но служить придется далеко от Москвы. Оклад у вас значительно увеличится, штатная категория высокая, будет служебная машина. Если у вас есть в Москве жилье, то оно сохранится за вами, даже если на новом месте получите квартиру.

- Можно подумать и посоветоваться с женой? - спросил я робко и обнадежил генерала: - Если это нужно, то я не могу отказаться.

- Хорошо, - согласился Чистяков. - Но о нашем разговоре - никому...

Сослуживцы посчитали, что меня отправляют куда-то в войска. Я же ни с кем и словом не обмолвился, куда назначен, даже «отходную» не организовал, как было принято, если офицер уходил из отдела. [7]

На следующий день, получив поддержку жены, я дал согласие Чистякову, заполнил обширную анкету и написал подробнейшую биографию.

Наступило томительное ожидание приказа о назначении. Каждый день я должен был звонить, докладывать о своем местонахождении. Про себя досадовал:

«Сколько можно проверять человека? Поступал в военное училище - проверяли, в академию - проверяли, почти четыре месяца длилась проверка, когда оформляли на службу в Генеральный штаб. И вот спустя три года вновь проверка. А вдруг отказ? Тогда я фактически окажусь под подозрением».

Все обошлось благополучно, и мне приказали явиться за документами.

- Всего два месяца, а иных держат и по четыре-пять, - радовался генерал Чистяков. - Формальная сторона пройдена. А теперь подписывайте документ о неразглашении.

Бегло пробежал глазами страничку: «За разглашение военной тайны вас будет судить военный трибунал». В предписании же было сказано, что я направляюсь в распоряжение командира такой-то войсковой части, а в железнодорожном билете, который мне вручил один из офицеров шестого отдела, была указана конечная железнодорожная станция - Жанасемей. Никогда не слышал такого названия.

Генерал сообщил мне, что я назначаюсь начальником научной группы с окладом чуть меньше, чем имел в Москве, но буду получать пятьдесят процентов надбавки. Должность моя полковничья. На полигоне буду единственным испытателем материальных средств и способов защиты от атомного оружия тыловых объектов, учреждений, частей тыла и всего, чем обеспечиваются войска: продовольствия, горючего, вещевого имущества, техники.

- Как же одному справиться со всем этим?

- Не волнуйтесь, - успокоил меня начальник отдела. - Вы будете действовать по нашей специальной программе. Все, что запланировано испытать, туда уже завезено, [8] кое-что еще подбросим. Транспорт и солдат для работы вам дадут по потребности. А на время испытаний в ваше распоряжение прибудут из Москвы специалисты. Работа интересная, научная и очень нужная как для Вооруженных Сил, так и для всего народного хозяйства страны. Семью возьмете позже, когда получите там жилье и при условии, что жена пройдет соответствующую проверку.

Угнетала меня эта сверхсекретность. Всему миру известно, что в СССР испытываются атомные и водородные бомбы. Их устройство, начинка и поражающие свойства конечно же носят строго секретный характер, но каждый взрыв атомной бомбы молниеносно разносится далеко окрест, и сейсмические станции мира сразу же определяют его координаты. Между тем от меня скрывают, как найти полигон, именуемый «войсковой частью». Приеду в Жанасемей, а дальше куда?

Огорчало и то, что генерал умалчивал вплоть до подписания приказа о моем назначении, что штатная должность моя, как принято говорить у военных, не «чисто полковничья», а «двухступенчатая», то есть ее может занимать и подполковник. Следовательно, звание полковника я могу и не получить. Смущало и то, что назначили меня начальником без подчиненных, - значит, вся надежда на самого себя.

Жанасемей в то время была небольшой и неблагоустроенной железнодорожной станцией в пяти километрах от Семипалатинска, на левом берегу Иртыша. Ее название в переводе с казахского означало: Новый Семипалатинск. И направлявшиеся на полигон, и грузы для него прибывали в Жанасемей не случайно. Здесь легче, чем в городе, соблюдать секретность. Сюда же доставлялся и самый главный груз - «изделие», как называли на полигоне атомную бомбу.

Семипалатинск менее пригоден для транзитных операций: не было автодорожного моста через Иртыш, и доставка грузов с использованием паромной переправы создавала бы дополнительные трудности. У станции Жанасемей было еще одно [9] преимущество: аэродром. Часть грузов, да и многочисленные командированные, прибывавшие из Москвы на время испытаний «изделий», от Жанасемей отправлялись не только на автомашинах, но и на военных транспортных самолетах.

Все было продумано еще в 1947 году, когда в глубине целинного края развертывался первый ядерный полигон. Только одного не могли предвидеть: пройдет несколько лет, и полигон окажется в центре огромнейших пшеничных полей со всеми неизбежными последствиями.

От Новосибирска, где я сделал пересадку, со мной в купе ехал офицер ветеринарной службы. Знакомясь, мы оба выдавали ложную информацию. Он говорил, что едет к родителям, а я - на побывку к старикам в Бескарагайский район, где действительно жили мои родители, перебравшиеся сюда из родной Тамбовской области в 1948 году.

На одной из станций к ветеринару пришел солдат и доложил, что «две собаки убежали». Я подумал, что «собаками» он назвал нечто другое, но позже мне стало известно: военный ветеринар с двумя солдатами ездил в Новосибирск закупать собак для полигона. Они требовались в качестве подопытных животных в большом количестве. В Семипалатинске и в ближайших селах за несколько лет уже переловили всех бездомных псов.

Наконец поезд остановился возле одноэтажного невзрачного здания станции Жанасемей. В поселке - районном центре - глинобитные жилища с плоскими крышами, над которыми возвышались высокие кирпичные трубы. Уж очень убогими показались мне эти строения. И хотя попутчик говорил, что в центре есть мельничный, мясоконсервный и суконный комбинаты, фабрика первичной обработки шерсти, я не увидел ни одного здания выше жилых домов, сооруженных допотопным способом - из глины, замешанной с мелко посеченными камышом или соломой. Не от хорошей жизни создавало местное население такие «дворцы» - никаких других строительных материалов не было. [10]

В километре от станции виднелись два белокаменных двухэтажных дома, левее от них - здание аэропорта, а дальше простиралась выгоревшая на солнцепеке степь.

- Как я догадался, вы прибыли в нашу воинскую часть? - нерешительно поинтересовался ветеринар. - Вон там, - он указал на одно из двухэтажных зданий, - наша гостиница, «отстойник». Там вы можете по телефону заказать пропуск, и только после подтверждения из штаба вас пропустят на основную территорию. На это уйдет суток двое-трое.

- Далеко эта «основная территория»?

- Не знаю точно, но, кажется, около двух сотен километров, - ответил мой попутчик неуверенно. - Рейсового автобуса нет ни до гостиницы, ни до нашего городка. Начальство ездит на «газиках», остальные - на попутных. Я помогу вам дотащить чемодан.

Я вез весь свой офицерский гардероб, предполагая, что до зимы в Москву не выберусь. Вдобавок захватил ружье, резиновые сапоги, поскольку генерал Чистяков рисовал мне диковинные картины: дичи много, гусей с балкона можно стрелять во время их осеннего перелета.

Часы показывали шесть утра по Москве, по местному - девять. Ночью прошел небольшой дождь, и от земли, словно в парной, поднимается влажный воздух. Яркое солнце палит нещадно, и в шерстяном кителе со стоячим воротом невыносимо душно. Мой новый знакомый уже успел переодеться в белый шелковый китель неуставной формы и не парился, как я.

Пока мы шли до гостиницы, ветеринар рассказал, что вечером с закупленными псами полетит на полигон на грузовом Ли-2. Взял бы меня, да в самолет без пропуска не пустят.

- Но я сейчас же позвоню начальнику полигона и закажу пропуск, до вечера успеют.

Как глубоко я заблуждался! В выходной день в штабе только дежурный. Он не имеет право принимать новых людей. А звонить непосредственно начальнику полигона не разрешается. И даже в том случае, если бы я доложил [11] ему по телефону, что прибыл для прохождения дальнейшей службы, потребовалось бы немало времени, чтобы штаб совместно с особым отделом связались с Москвой и уточнили, кто приехал и для какой цели. Таков порядок, и нарушать его никто не имел права.

После трех суток в пыльной гостинице Жанасемея до полигона я добирался с колонной бензовозов. В пяти шагах ничего не видно от той же пыли. Как водитель не сбивался с пути, он и сам объяснить не мог. Говорил: «Чую»... А я-то на случай встречи с начальством надел новый китель, подшил белоснежный подворотничок, выгладил брюки и до блеска начистил туфли. Через час был с ног до головы будто в мешке серо-бурого цвета.

Наконец выехали в чистую зону. Отчетливо виднелась ушедшая далеко вперед головная машина, справа поблескивал Иртыш и зеленела полоска леса. Где-то в этом сосновом массиве Бескарагайский лесхоз и там мои родители. Отец в сорок восьмом году по сталинскому призыву уехал в Казахстан выращивать лесные полосы, на которые была надежда, что они позволят собирать обильные урожаи зерновых. Уехал, да так и остался здесь навсегда.

Слева - необъятная степь. Глазу не на чем остановиться - ни кустика, ни дома. И не видно пашен, о которых пишут газеты. Прииртышская равнина так и осталась нетронутой на долгие годы из-за ядерного полигона.

Возле дороги большой одноэтажный кирпичный дом - казарма. Живут в нем несколько солдат-связистов и бульдозеристы. Одни дежурят у телефонов, и если понадобится - исправят подвесной кабель. Другие ежедневно приглаживают бульдозерами дорогу. Разумеется, не только для бензовозов и грузовиков.

Главное - для «невесты». Так называют «изделие», атомную бомбу, когда транспортируют ее на специальных машинах под усиленной охраной ГБ на опытное поле. «Невеста едет!» - и на дороге все замирает. Никто не имеет права появиться ни впереди, ни позади. Не приведи Господь оказаться на пути «невесты».

Об этом я узнал позже, а в тот раз мне [12] даже не было известно, что бензовозы везли авиационное горючее на Опытное поле для моей научной группы. Этим топливом заполнялись резиновые резервуары емкостью четыре и восемь тысяч литров и две железнодорожные цистерны - специалисты службы горюче-смазочных материалов намеревались испытать прочность этой тары при взрыве атомной бомбы. У солдат были мрачные лица.

- Сержанта нашего грозой убило, - пояснил один из них. - По телефону говорил. Искра из трубки прямо в висок и насмерть... - и он показал на безжизненное тело в кювете, прикрытое шинелью.

Растерявшиеся солдаты вместо того чтобы не медля сделать пострадавшему искусственное дыхание, массаж сердца, втащили его в придорожный кювет и завалили комьями земли, надеясь тем самым «размагнитить» наэлектризованное тело. Не знаю, насколько реален такой способ оживления пострадавшего, но в детстве я не раз слышал, что пораженного грозой человека нужно немедленно засыпать землей.

Сержант скончался, не приходя в сознание, и был уже холодный.

- Сообщили в часть? - спросил я.

- Не сразу. Боялись звонить, пока гроза бушевала, аппаратура не заземлена. Прошло уже часа два, а врача все нет.

Расстроенный, я убеждался, что в части, куда я еду выполнять особое задание, нет порядка. Всю дорогу думал о несчастной матери сержанта, которой сообщат о нелепой гибели ее сына. Еще не вступив в должность, я ощутил разочарование новым назначением.

На контрольно-пропускном пункте дежурный тщательно проверил мои документы и велел раскрыть чемоданы. Подъехали к длинному безоконному, низкому зданию под жестяной крышей, похожему на колхозную конюшню.

- Это гараж, - сказал лейтенант, старший колонны, - в нем и живем. Паршиво, но и для вас найдется место. [13]

- Но я подполковник, - сорвалось у меня с языка. - Я из Министерства обороны...

- Если вы командированный, вас поместят в прекрасной гостинице на берегу Иртыша, там все удобства. А если служить, то - здесь. Правда, есть тут еще офицерские общежития, но новичку там койку, наверное, не получить. Забито до предела.

Я затащил в единственную свободную комнату свои вещи и решил смыть с себя дорожную пыль. Воды в общей умывальне не оказалось, и я отправился на берег Иртыша.

Городок небольшой, но ухоженный, много зелени. Вдоль улиц молодые тополя и клены, на газонах зеленеет травка. Красивое белое двухэтажное здание с колоннами - штаб. Фасадная сторона обращена в степь, словно для удобства обозрения из больших окон всего полигона. Часовой с автоматом в бинокль следил за баржей на Иртыше, груженной бочками. Он имел право сделать предупредительный выстрел, если с палубы кто-то будет фотографировать городок или бросится в воду.

За Иртышем - запретная зона. Единственный обитатель правого берега - бакенщик, которого в его маленьком домике изредка навещает офицер из особого [14] отдела. Через дорогу - детский садик, двухэтажная школа, за ней - громадная тепловая электростанция. На окраине городка на ровной площадке с реденькими посадками тополей новые трехэтажные жилые дома - четыре заселены и один пустует. Не так уж плохо с жильем для семейных офицеров.

Тогда я еще не знал, что много квартир в этих домах отведено для приезжающих на время испытаний специалистов, ученых, военачальников. Их бывает несколько сот человек. А основная масса полигонных жила в старых деревянных двухэтажных общежитиях. Их тогда насчитывалось не менее десяти. Они были построены в первые годы существования полигона, а в самом начале люди жили в землянках.

Купание в Иртыше не доставило удовольствия. Дно илистое, вода мутная и холодная, дальше красных буйков заплывать нельзя. В тот же день я получил в столовой, в зале для старших офицеров, постоянное место за столиком. Для руководства и ученых вблизи штаба имелась отдельная столовая. Там питание было несравнимо с нашей, тоже, впрочем, не бедной столовой. В буфете постоянно продавались минеральная вода, сигареты, сладости. Повара готовили разнообразные и дешевые блюда, посетителей обслуживали проворные молодые официантки, и мне показалось, что на полигоне кормят значительно лучше, чем в столовых военторга в Москве.

Вечером в общежитии я пытался поговорить, познакомиться с кем-нибудь из офицеров, но все, подозрительно посматривая на новичка, от разговора уклонялись, находили повод уйти подальше. Нелюдимость вызывалась режимностью воинской части, которую все называли «Лимонией», видимо потому, что жизнь в ней была не сладкой, а кислой.

Ночь в «Лимонии» тихая. Такое ощущение, что ты один в необъятной степи. Дышится легко и приятно. Проснувшись рано, я почувствовал себя хорошо отдохнувшим, со свежей головой. И даже шум в левом ухе, который не покидал меня после контузии на Ленинградском фронте в 1943 году, ослаб. [15]

Рабочий день в штабе начинался в десять часов. Я успел искупаться в Иртыше, позавтракать и в начале одиннадцатого был в приемной начальника полигона. Дежурный офицер предупредил, что начальник пока еще в полковничьем обмундировании, но называть его следует генерал-майором. Не готов мундир, который заказан в Москве.

Признаться, ожидал, что новоиспеченный генерал расспросит, кто я и откуда, скажет, какие мои обязанности и на что следует обратить внимание, но он был краток:

- Вам надо представиться начальнику пятого сектора полковнику Гурееву.

Вывод из первой встречи с генералом А. В. Енько я сделал такой: моя должность недостаточно значима, чтобы мной лично заинтересовался начальник полигона.

До пятого сектора, размещенного вдали от жилых домов и штаба, примерно полтора километра. Он был как бы отдельным небольшим городком за бетонным забором. Как и в штаб, меня не сразу пропустили: дежурный кому-то звонил, уточнял, затем проверял мои документы и лишь после этого выписал пропуск.

Строгий взгляд, суховатое обращение и немногословность полковника И. Н. Гуреева как бы продолжили официальную обстановку, которая была и в кабинете генерала Енько.

Я ответил на немногочисленные вопросы и, уловив паузу, спросил: [16]

- Кто мой непосредственный начальник по службе?

- Вам нужно пойти к начальнику отдела подполковнику Горячеву, и он все расскажет. Главная задача ваша: изучить программу-задание и готовить объекты к испытаниям. Желаю успехов в службе.

Меня, старшего офицера, побывавшего в Генеральном штабе и в штабе Тыла Вооруженных Сил, где часто приходилось решать вопросы с генералами, а на учениях порой докладывать заместителям министра и даже самому министру, отношение полигонного руководства сначала удручало. Но позже я понял, что начальники не могли более подробно говорить о моих конкретных задачах, поскольку в деталях они не могли знать их. Ограничивала круг наших разговоров и строжайшая секретность.

Полковник И. А. Горячев, как и я, артиллерист, в недалеком прошлом занимал должности ниже, чем я, а сейчас ему просто было незачем «давить» на меня. Мне понравились его слова:

- Это подчинение, понимаешь ли, чисто формальное, административное. А в работе у вас свои задачи, вы специалист своего дела, работать будете по программе генерала Чистякова, так что на мое участие не рассчитывайте.

Дальше