Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Огни Победы

После госпиталя я был признан непригодным к строевой службе. Меня послали работать начальником клуба сортировочно-эвакуационного госпиталя (СЭГ) в Москве. Здесь же я продолжал и долечиваться.

Дела клуба заставили меня забыть о своей неполноценности, как определили мое состояние в отделе кадров политуправления фронта.

Госпиталь располагался в прекрасном помещении. Отличный клуб, сцена. Ежедневно для раненых устраивались концерты или демонстрировались кинокартины. Нередко здесь выступали лучшие силы столицы: солисты Большого театра В. В. Барсова и М. Д. Михайлов, [171] Краснознаменный ансамбль песни и пляски Советской Армии под руководством А. В. Александрова, ансамбль песни и пляски Московского городского Дворца пионеров под руководством В. С. Локтева, артисты цирка. В госпитале регулярно читались лекции, организовывались художественные выставки. Здесь открылась и выставка моих фронтовых работ.

Замполит попросил меня явиться в офицерскую комнату для встречи с ранеными.

- Вот и сам автор, - сказал он, представляя меня.

Бывший директор планетария Е. З. Гиндин ведал в госпитале политработой, горячо интересовался делами клуба, досугом раненых и больных. Немного сутулясь, он провел рукой по густым с проседью волосам и низким голосом предложил мне провести с товарищами беседу по работам, показанным на выставке.

На стенах развешаны фронтовые зарисовки, несколько работ на холсте, выполненных за время лечения.

Эпизоды боев под Смоленском, Серпуховом, Юхновом, Ржевом, Жиздрой, Москвой привлекали внимание раненых. Некоторые узнавали знакомые места сражений, вспоминали боевые эпизоды.

- Скажите, товарищ капитан, - обратился раненый офицер Беззубов, показывая костылем на один из рисунков, - этот Холм Березуйский не тот, что под. Ржевом?

- Он самый.

- Так это же участок нашей армии. Перед наступлением я был там со своей разведкой. В период наступления мы шли левее города Ржева, со стороны Сычевки.

- Выходит, одна армия. Наша дивизия прорывалась в направлении между Ржевом и Сычевкой, - ободренный, рассказываю я. - Наш батальон брал [172] этот самый Холм Березуйский. Во время привала я и сделал набросок.

- Так все знакомо, так все оживилось в памяти, что нельзя без волнения смотреть, - возбужденно говорит раненый офицер, не отрывая своего взгляда от фронтовых зарисовок.

- А здесь я узнаю свое, - с волнением обращается раненый с гипсом на руке и повязкой на голове. - Эту «Буду» мы будили, будили по ночам, - смеется он, показывая на рисунок села Буда Монастырская.

- Откуда же известна вам эта Буда?

- Да я же из третьего батальона 97-го полка, товарищ капитан!

- Выходит, из одной части, - весело обращаюсь я к нему.

- Ну а как же! - широко улыбаясь, отвечает раненый комсомолец Павлюков. - Комиссаром батальона у нас был Наумов, такой скуластый, среднего роста. Вы с ним не раз приходили в наш батальон, Я хорошо помню. - Раненый перебегает взглядом то на меня, то на рисунок. - Только жаль нашего комиссара. Его ранило, и неизвестно, где он сейчас. Хороший был комиссар. Командир роты часто кричал на нас. Как только ,появится комиссар, комроты притихает. Таким ласковым становится. Комиссар любил нашего брата. Где он только теперь?

Разговор от рисунков переходил в горячую беседу с воспоминаниями о том, что было пережито на фронте каждым из нас, о боевых товарищах. Рисунок разрушенной подмосковной деревни воскресил увиденное на дорогах войны. Сгорбившийся старик с обнаженной головой. Он стоит вместе с внучкой, опираясь на сучковатую палку, и со слезами смотрит на полузанесенные снегом тела убитых. Вдали печные трубы на [173] пепелищах. Подобные картины видел каждый фронтовик.

За рассмотрением рисунков, за разговорами незаметно прошло время. В комнату торопливо вошла сестра-хозяйка и напомнила, что наступило время ужина.

* * *

По делам клуба ранним утром я направлялся в обком союза работников искусств. Чем ближе подъезжал к центру, тем медленнее шел трамвай. Образовался затор. Я пересел на троллейбус. Но это не ускорило дела. Остановка площадь Маяковского. Необычное скопление москвичей приостановило движение. Слышим возгласы:

- Скоро поведут...

На площади Маяковского, по Садовой-Кудринской, улице Горького вдоль тротуаров собирались москвичи.

Люди ожидали, когда поведут пленных гитлеровцев.

Военный патруль, милиция вытянулись в цепочку вдоль тротуаров.

Десять утра. Солнечно.

- Ведут! Фашистов ведут! - звонко выкрикивали ребятишки.

- Убийц ведут! - с презрением и ненавистью восклицает женщина с ребенком на руках.

Грязно-зеленым потоком тянулись колонны вчерашних разбойников. Понурив головы, шли они по московским улицам, которые сулил отдать им Гитлер. Пленные видели светлые дома нашей столицы. Они вспоминали фашистских брехунов, объявлявших Москву разрушенной. Но Москва стояла невредимой.

Фашисты плелись с взъерошенными грязными волосами, в расстегнутых шинелях и мундирах, в рваных сапогах, ботинках, с дерюгами под мышкой, в измятых [174] пилотках. Впереди колонны десятка два пленных генералов, их полевые генеральские пилотки, парадные высокие фуражки покрыты пылью. За ними сотни офицеров разных рангов. Еще недавно самодовольные, теперь эти тупые исполнители воли Гитлера выглядели трусливо.

Пленные все идут и идут. Их много. Это только частица взятых в боях за Белоруссию. За последними их рядами ехали машины, поливали московские улицы, чтобы смыть с них следы, оставляемые фашистской нечистью.

По возвращении в клуб я рассказал раненым о том, что видел.

Утро нового дня. Клуб готов к приему. Политруки отделений разбирают в библиотеке свежие газеты, журналы. Больные в синих халатах осматривают выставку картин, подходят к карте. Измеряют расстояние до Берлина. Наша линия фронта помечена красным шнуром, линия союзников - зеленым.

Карта отражает положение на фронте. Раненые разглядывают ее. Вспоминают знакомые места боев, где начинали войну, откуда их уносили после ранения. Что там сейчас? Каждый из них гадает, где окажется после госпиталя. Точка с пометкой «Берлин» выделялась на карте темным пятном, так часто касались ее пальцы раненых, мечтавших закончить здесь свой боевой путь.

Художники готовят новые плакаты, монтажи, композиции.

Киномеханик Андрей Гусев, прихрамывая, хлопочет в кинобудке. Проверяет готовность аппаратуры к показу фильма.

В кабинете раздается телефонный звонок, договариваемся с театральными коллективами об их очередных выступлениях в госпитале. [175]

В восемь вечера начинается демонстрация фильма «Александр Невский».

Вскоре показ прерываем. Радиоузел передал важное сообщение:

«Войска 3-го Белорусского после упорных боев овладели сегодня укрепленными городами Восточной Пруссии - Пилькален, Рагнит и успешно продвигаются вперед, громя врага на его территории».

В зале раздаются аплодисменты. Показ кинокартины возобновляется.

Под залпы салюта проходят на экране кадры потопления псов-рыцарей в Чудском озере. Эти кадры звучали в унисон переданному важному сообщению.

- Так было в апреле 1242 года, так и сейчас, - переговаривались между собой раненые, прислушиваясь к салюту.

Окончилась картина. Лавиной хлынули люди из зала к карте. С волнением рассматривают уже передвинувшуюся вперед, на запад, «красную линию» фронта.

Постепенно клуб пустеет, люди расходятся по отделениям, в палаты, на покой.

* * *

Все новые и новые радостные вести с фронта. Все чаще и чаще знакомые звуки позывных, новые важные сообщения.

Сегодня вечером передается подряд уже пятое важное сообщение. Пятый раз столица Родины Москва оглашается победными артиллерийскими залпами в честь взятия вражеских городов. Сто залпов из 1100 орудий в один вечер!

«Скорее, скорее туда, в Берлин!» - такими думами живут раненые. Охваченный таким же настроением, решил и я обратиться к начальству. [176]

Долго думали они: куда направить меня. Наконец дали назначение в часть, сопровождающую на фронт эшелоны с техникой.

Прибыл в танковую часть. Здесь, узнав, что я художник, дали задание написать два панно: «Разгром немцев под Сталинградом» и «На подступах к Берлину». Предназначались они для вестибюля помещения штаба.

В гимнастерке с засученными рукавами, измазанный углем и краской, я несколько дней не отходил от холстов. Устав от одного, писал другой.

Наконец панно готовы. Командование осмотрело их, одобрило. Укрепили их на места.

Затем последовало новое задание, срочно написать призывы на самоходках. Тут уж я был не один. Даже рядовые артиллеристы старательно выводили надписи на корпусах этих грозных машин.

И вот вместе с начальником эшелона капитаном Куделиным отправляемся по прямому назначению в путь с эшелоном.

Предрассветную весеннюю тишину нарушает духовой оркестр. Для проводов на эстакаду завода пришло командование полка.

- Я надеюсь, товарищи, - обратился к капитану Куделину и ко мне командир полка, - с новым поручением справитесь так же, как и с картинами.

Подтянутый, в офицерском мундире танкиста, коренастый, прошедший тяжелыми дорогами боев, полковник дает последние указания.

- Самоходки с их расчетами должны быть доставлены в полной боевой готовности до места назначения - до Берлина! Счастливого пути!..

Эшелон с людьми и боевым грузом трогается в далекий путь. Наши уже на подступах к логову фашизма. [177]

Поезд спешил. Воины с новой техникой двигались на запад...

- Надо торопиться. Для кого же мы малевали эти лозунги? - кричат командиры расчетов, показывая на самоходки с надписями на корпусах: «На Берлин!», «Даешь Берлин!», «Только в Берлин!».

Эшелон то ускоряет ход, то снижает скорость, часто останавливается. На остановках люди спрыгивают с платформ, бегут к нашему вагону с одним и тем же вопросом:

- Какие известия? Что с Берлином?..

В одну из ночей вагоны нашего эшелона были поставлены на другую ходовую часть, предназначенную для более узких рельсовых путей. Значит, мы будем двигаться уже по чужой территории.

И вот 2 мая 1945 года мы услышали на одной из остановок: «...Сегодня, 2 мая, советские войска полностью овладели столицей Германии городом Берлин - центром немецкого империализма и очагом немецкой агрессии».

Берлинская битва завершена. Над центром Берлина - рейхстагом - развевается алый стяг - знамя Победы! Радость охватила людей.

- Какой же я командир батареи? На моих машинах призывы «На Берлин!», а Берлин уже взят, - высказывает свое разочарование командир батареи старший лейтенант Баранов.

Баранов с начала войны ушел в ряды Красной Армии. Свою мирную профессию тракториста сменил на солдатскую. Будучи старшиной, прошел боевой путь от Москвы до Смоленска. Не один раз был ранен. Лечился в госпиталях. Затем окончил курсы командиров. В звании лейтенанта попал в артиллерийскую часть командиром орудия. После очередных боев Баранова [178] назначили командиром батареи. В этом качестве он и ехал в нашем эшелоне.

После затяжной остановки эшелон снова двигается. Становится легче на душе: эшелон не стоит на месте. Паровоз увеличивает скорость, как бы стараясь нагнать упущенное. А следом шли многие другие эшелоны с боевой техникой. Люди волновались. Расположившись на платформах у новых самоходок, укрытых брезентами, настороженно всматривались в предутренний рассвет.

* * *

4 часа утра. Скрежет металла, стук буферов, толчки вагонов и... остановка на незнакомой станции. Шум пара, клубы дыма. Послышался громкий голос часового:

- Товарищ начальник эшелона! Вас спрашивают!

Мы с капитаном вскакиваем с нар, выпрыгиваем из вагона. Нас встречают два улыбающихся офицера. Они представляются как приемщики доставленного груза. Крепко жмут нам руки, и мы слышим долгожданное:

- Поздравляем, друзья, с победой!!! Да! С победой! - повторяют они, видя, что мы еще не верим в сказанное.

Когда, наконец, до нашего сознания дошел смысл этих слов, мы бросились обнимать их.

- Выходит, что дальше не едем?

- Некуда, - отвечают они, - Как раз прибыли в предместье Берлина. Дальше ехать незачем. Там столько скопилось техники, что тесно. В Берлине разберутся и без нас с вами. Вот здесь и будете разгружаться. А сейчас построить всех и привести вон в ту рощу, - показывает старший приемщик в сторону от станции, на тополя. [179]

- Шапки с лавки долой, собирайтесь, сваты, домой! - шутит начальник эшелона и отдает приказ на построение.

- Спешили, спешили... на тебе! - Начальник эшелона Куделин покачал головой, сдвинул на лоб фуражку и предложил закурить.

Бойцы выскакивают из вагонов. На ходу подгоняют обмундирование, спешат к месту сбора. Тысячи военных заполнили тополиную рощу.

Здесь открывается митинг. Зачитывается акт о капитуляции врага, приказ Верховного Главнокомандующего о победе Советской Армии, о разгроме фашизма.

- Люблю весну в начале мая, - слышатся реплики, и тут же раздается орудийный залп. Красные ракеты взвиваются в небо.

Это были уже другие, мирные выстрелы. Это были залпы победы, фейерверк праздника, победного торжества, победы добра над злом. А бойцы все стреляли в воздух из винтовок, автоматов, пистолетов.

Мы с капитаном тоже сделали залп из своих пистолетов.

Природа в это майское утро ликовала вместе с нами, вместе со всеми, произносившими радостное слово «победа!».

- Не успели к завершающим боям, торжествуем победу здесь, - говорю я Куделину.

- Не волнуйтесь! Вы не один. Мы тоже об этом думаем, - сказал нам Герой Советского Союза сержант-пехотинец из другой части. - Вы танки, пушки везли, а мы ехали на помощь нашей пехоте. И не успели, - сетует герой-сержант. - Хватит, говорят нам. Опаздывать нельзя. Вот теперь и гуляй среди затора... И сюда опоздали, и в Москву не успеть.

Тополиная роща заполнена военными до отказа. Прилегающие луга заставлены боевой техникой, покрытой [180] маскировочными чехлами. А на станцию продолжают прибывать все новые и новые составы.

Звучат гармошки, песни. Эхо разносится по лесу, сливаясь с общим ликованием советских воинов.

Сбылись слова, сказанные партией в начале войны: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».

Наш эшелон разгружается. Платформа за платформой подгоняются к разгрузочным площадкам. Самоходки -разворачиваются на платформах. С ревом сползают с помоста, и направляются на пустырь. Выстраиваются побатарейно.

С начальником эшелона следим за разгрузкой. Встречаем командира пятой батареи старшего лейтенанта Баранова. Он в ожидании своей очереди.

- О чем задумался?

- А ну вас! - махнув рукой, сердито отвечает Баранов.

- Ты в самом деле недоволен? - интересуемся мы.

- Доволен! Собой недоволен, - ответил он, снимая с себя шинель.

Когда подошли платформы с его техникой, Баранов сдвинул на затылок шапку (мы не успели сменить зимнее обмундирование на летнее), оправил гимнастерку с блестевшими на ней орденами. И как дирижер стал руководить выгрузкой. Внимательно следил за спуском новеньких грозных самоходных орудий с платформы по помосту, показывал, куда разворачивать машины. Глядя на надписи: «На Берлин!», «В логово фашизма!», «Даешь Берлин!!!» - Сергей улыбается.

На разрушенной станции, на хуторе в роще, в расположении воинских частей говорят репродукторы. Возле них скапливаются массы военных. Каждый старается [181] протиснуться ближе, чтобы услышать родную, близкую для каждого сердца праздничную Москву.

По окончании разгрузки, во время стоянки нашего эшелона на запасных путях, мне и нескольким товарищам представилась возможность поехать на попутных в Берлин.

Мрачные, с завалами улицы, изрешеченные здания, огромные каркасы.

Немецкое население с помощью наших воинов расчищало от завалов улицы. Медленным шагом, понуро проходили по улицам искалеченного Берлина пленные фашистские солдаты.

Бранденбургские ворота продырявлены снарядами. Над прокопченным рейхстагом на каркасе его купола развевается советское алое знамя.

Изрытый пулями и снарядами памятник Вильгельму I, который восседает на позеленевшем от времени коне. Возле постамента груды камня, побитые львы, сваленные статуи.

Женщины с детьми образовали очередь к нашей солдатской кухне. Красноармейцы большими черпаками раздают им горячий мясной суп и гречневую кашу. Жители благодарят:

- Данке, данке. - А кто добавляет еще: - Гитлер капут!..

Наша Советская Армия, громя врага, несла народам освобождение и мир!..

Эшелон возвращался обратно. Вместо боевой техники в вагонах и на платформах военные, гражданские люди, которых наши воины вырвали из фашистского плена.

Прислушиваясь к оживленной беседе попутчиков, я стою в створках товарного вагона, наблюдаю за всем, мимо чего проходит эшелон, по следам тяжелых боев.

Кончилась война. Невыразимое чувство. Оно понятно [182] только тем, кто испытал все тяготы войны, кто был не раз на грани смерти. И все еще не веришь наступившему мирному времени.

Скоро солдаты и офицеры всех рангов начнут возвращаться к семьям, к труду. Недалек тот день, когда и я распрощаюсь с воинской частью, с боевыми друзьями. Поеду к своей семье.

Прислонившись к раздвижной тяжелой створке вагона, я смотрел на изменяющийся пейзаж. Вот так же, в створках вагона, я стоял летом сорок первого, уезжая из Подмосковья на фронт.

Прошли тяжелые годы. С ликованием встречен день победы. Но немало и тех, кто уже никогда не увидит своих близких. К старшей сестре не вернется муж. Заботами о своих детях, в колхозном труде она будет заглушать свое горе. Жена с горечью будет вспоминать своих младших братьев Игоря и Аркадия. Они еще не успели по-настоящему осмыслить свою юную жизнь, как смерч войны смел их. А сколько таких семей, которые встретили или встретят покалеченного войной главу или члена семьи! Не встречусь и я с родителями. Через год после смерти отца похоронили мать. Так, не повидавшись с нами, не дождавшись нашего победного возвращения, ушли они из жизни...

Когда эшелон доставил нас к месту дислокации нашей части, у меня открылась рана. Начальник политотдела бригады товарищ Мельник направил меня на долечивание в Москву.

Снова госпиталь, но уже в мирные дни. Здесь и вышел из-под моих рук дружеский шарж на друзей по палате...

В Берлине завершился боевой путь многих бывших ополченцев Киевского района столицы. 173-я стрелковая дивизия (бывшая 21-я дивизия народного ополчения) до лета 1942 года занимала рубежи на подступах [183] к Москве, а потом была переброшена под Сталинград, участвовала в контрнаступлении в составе сначала 65-й армии Донского, а затем 21-й армии Юго-Западного фронта и была преобразована в 77-ю гвардейскую стрелковую дивизию. Она сражалась в боях под Курском, участвовала в Белорусской, Висло-Одерской операциях, форсировала реки - Оку, Днепр, Вислу, Одер, освобождала Чернигов, Калинковичи, Лодзь, Берлин. Почетное наименование ее - Черниговская. Дивизия была награждена орденами Ленина, Красного Знамени, Суворова II степени. Орденами и медалями были награждены около 10 тысяч воинов дивизии, 68 из них удостоены звания Героя Советского Союза. [184]

Дальше