Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Первое испытание

30 сентября началось «генеральное наступление» гитлеровцев на Москву.

3 октября фашисты форсировали Десну и прорвали первую линию обороны. Наши части прикрывали подступы [50] к Кирову. Мы еще не испытали боя. Попадали под бомбежки, наблюдали за воздушными схватками советских летчиков с фашистскими. И вот первая встреча с врагом лицом к лицу...

Бой начался с грохота артиллерийской стрельбы. Над нами кружили фашистские самолеты. Нас бомбили. Моторизованная пехота с танками двигалась на наши позиции.

Деревни Погребки, Зимнинские Хутора, Большие и Малые Савки. Враг пытается оттеснить нашу дивизию. Но бойцы держатся стойко. Они нередко переходят в контратаки, вышибая фашистов из населенных пунктов. Вражеские автоматчики пытаются зайти с тыла, но, получив отпор, откатываются. Против вражеской пехоты вели усиленный винтовочный огонь, танки забрасывали бутылками с горючей смесью. С наступлением темноты бой затихал.

Утро следующего дня началось с орудийных залпов. Снаряды все чаще рвутся вокруг КП дивизии. Дымовая гарь просачивается сквозь березовую рощу. Немецкий обстрел усиливается. После каждого взрыва нарушается связь. Еле успеваем ее восстанавливать. Вернулся связист комсомолец Евтехов.

- Только я достиг поля, чтобы восстановить связь, - рассказывает он, - как вокруг начали рваться мины, слышу, как шуршат над головой снаряды. Вначале перебежками, пригибаясь, затем ползком вдоль кабеля добрался до обрыва. Соединил концы. Обстрел не утихает. Снова обрыв. Пытаюсь исправить повреждение. Рука в крови, онемела. Восстановить кабель теперь не под силу. Подоспел Панфилов. Он-то и помог. Быстро добежали до кустарника. Отдышавшись, вернулись к своим. Потрепало шинель, малость задело, - и он показал окровавленную руку. - В общем, получили боевое крещение. [51]

Пока он рассказывает, на его раненую руку санитарки накладывают повязку. Подбегает связной из штаба и, запыхавшись, обращается ко мне:

- Товарищ политрук! Нет связи с «Гусем».

Все связисты в разгоне. Посмотрел на Евтехова с Панфиловым. Они поняли мой взгляд. Тут же забрали катушку с кабелем, трубку ТАТ и бросились на очередное исправление линии.

Разрывы снарядов все ближе от командного пункта. Квадрат обстрела сужается. Связистов-повозочников, находящихся в роще, ставим в оборону западной стороны. Приказываем окопаться, зарядить винтовки, наблюдать за открытым полем. Возле кустов справа и слева устанавливаем по пулемету.

Погода дождливая. Солнцу не пробиться. Фашистские самолеты сегодня не полетят.

- Небесное светило теперь не в почете. Жарко и без него, - с горькой иронией говорит Листратов, наблюдая за боевым порядком обозников. Быстрой походкой он переходит от одной группы к другой.

Невдалеке от КП - взрыв. Повредило машину с рацией, ранило радиста, посыльного, у начальника связи А. Ф. Еськова разбило очки. Без них он, как слепой. Я находился на контрольной связи немного в стороне. Спешит комбат Жучков. С ходу предупреждает меня, чтобы следил за телефонной линией.

- Сделайте все, чтобы не было перебоев, - говорит он. - Вашего Воробьева вместе с командиром рации послал за другой.

После наставлений Жучкова направляюсь навстречу ожидаемой машине с радиостанцией. На взмыленной лошади из-за кустов, окутанных дымом, скачет связной из артполка. Спрашивает, где КП дивизии. Показывая ему направление, интересуемся:

- Что случилось? [52]

Резко дергая повод лошади, связной выкрикнул:

- «Огурцов» нет! - и галопом поскакал на КП.

- Да-а, неважно складывается, - подумали мы, пригибаясь от проносившихся с воем мин.

Подъехал на Рыжке, как щепа, худущий, вечно торопливый политрук оперативного отдела.

- Братцы, нет ли чего проглотить, как волк, голодный, - заправляя льняные пряди волос под пилотку, заикаясь, обратился он.

Вытащил я из кармана кусок хлеба со шпигом, обсыпанный табачной пылью.

- Чем богаты, тем и рады. Сейчас не до обеда.

- И на том спасибо, - промолвил политрук, сдувая табак с хлеба и с жадностью откусывая.

Вскочил на коня и рысью понесся в полк...

Враг усиливает удары на земле и с воздуха. Спускающиеся сумерки озаряются заревом пожарищ. Горят деревни. Орудийный гул, стрекот пулеметов. С воем и свистом пролетают снаряды, с треском разрываются вокруг командного пункта. Крики, стоны раненых, горечь во рту от дыма. Противник теснит наши части.

Под вечер батальон связи получает приказ на отход. Молча покидаем позиции. По мере удаления березовая роща, затянутая туманом и дымом, кажется силуэтом причудливо разбитой скалы. Первой продвигается артиллерия, прикрывая наш отход. Небо заволакивает свинцовыми тучами. Дождь. На сердце камень - мы отступаем...

- Надо отходить, чтобы сохранить силы, - говорят нам. Наша колонна медленно двигается. Идем по деревне Космачево. На улице толпятся жители - старые и малые. Они смотрят на нас хмуро и с тревогой. На краю деревни, на крыльце дома - старушка и молодая мать с грудным ребенком. Видя движение пехоты, [53] артиллерии, машин от передовой в тыл, женщины вместе с плачущим ребенком заголосили, обращаясь к нам:

- На кого же нас покидаете?..

Тяжело слышать это. Мы чувствуем упрек, глядя на каждый дом, дерево, клочок земли. С горечью представляем, как завтра фашисты разорят веками стоявшее село, будут глумиться над людьми. Деревня осталась позади. Голоса плачущих старух и матери с ребенком звучат в наших ушах как плач Родины. Долго они не будут давать нам покоя, пока не вернемся, пока не освободим родную землю.

Поздний вечер. Впереди ярко горит подбитая автомашина. Враг ведет минометный огонь. Он обходит наши колонны по сторонам, выбрасывает автоматчиков, строит засады. Беспрерывно пускает осветительные ракеты, посылает трассирующие пули, снаряды и мины, не давая передышки.

Переходим речушку, шаркая сапогами и колесами обоза по ее каменистому дну. Преодолеваем обрывистый берег. Он будто не пускает нас, словно упрекает: «Куда вы? Одумайтесь!»

Напрягая все силы, толкаем машины по скользкой, мокрой глине. Дорога выводит нас к зарослям и укрывает от врага. Скрипят повозки, фыркают лошади, громыхают машины. Молча идут бойцы. Вместе с военными едут гражданские подводы, сопровождаемые пожилыми мужчинами, увозящими женщин с детьми подальше от врага. Враг приутих, готовясь нанести новый удар. Батальон пробирается по лесным дорогам, преодолевая завалы. Лошади спотыкаются и падают, машины с ревом буксуют. Пересохшее горло смачиваем глотками жижи, собираемой пригоршнями или пилотками в колеях дороги. Только под утро выбираемся из леса. [54]

Перед нами просторное поле, появилось утреннее октябрьское солнце и обогревает промокших, измученных людей. От одежды, упряжи, промокшей в ночном пути от беспрестанного дождя, идет пар. Обоз с лошадьми и машинами свертывает влево на изгибающуюся дугой дорогу. Через деревню он спешит к другому массиву леса. Послышался гул. Всматриваемся в небо. Приближаются фашистские самолеты. Мы залегаем среди жнивья. Под гул моторов, завывание сирен сыплются бомбы. Вздымаются фонтаны земли, столбы смрадного черного дыма. Осколки металла разлетаются по сторонам. Поле покрывается воронками. Бойцы плотней прижимаются к земле. Снова вскакиваем и бежим, лишь бы укрыться от нападения с воздуха. Скрываемся в кустах оврага, в воде с осокой, в тени ската.

Гул моторов усиливается. Крылья с черно-белыми крестами зловеще проносятся над нами. Самолеты один за другим совершают все новые и новые заходы, пикируют, строчат из пулеметов по мечущимся людям.

Закрываем глаза, чтобы не видеть происходящее, затыкаем уши, чтобы ничего не слышать. Прикрытые телами матерей дрожат от испуга дети. Взывают к помощи раненые. Рядом с живыми, распластавшись, лежат мертвые. По полю красным комочком в накинутом одеяльце передвигается малыш. Он пробирается от одной женщины к другой, с плачем разыскивая свою мать. От выстрела стервятника комочек подскочил и скрылся под смятым одеяльцем... Как назло, за все время отхода мы не видим ни одного «ястребка». «Куда они запропастились?» - слышалось вокруг.

Перед заходом солнца достигаем леса и буквально падаем в сырую траву, на валежник. Командир роты Воробьев проверяет наличие людей в подразделении, техническое имущество. [55]

- Предстоит еще тяжелый путь, все должно быть наготове, - внушает он, вытирая лицо пилоткой.

Я задерживаюсь на краю искореженного обстрелом и бомбами поля, с болью в сердце думая о жертвах вражеского налета. Появился командир автобата Иконников. Мы с ним направились в объятую пожаром деревню, куда свернули машины и подводы.

«Вот они краски крови и адского пламени войны», - теснится у меня в голове...

Обоз направили в лес, оставшихся в поле подобрали и на подводах доставили туда же. На опушке, направляясь к роте, встретились с Воробьевым. Иконников свернул к автобату. Прибыли подводы. Раненых перевязали, разместили на обоз с имуществом. В хмуром молчании расстаемся с мертвыми, похоронив их в общей могиле...

Наше движение возобновляется. В стороне, слева деревня Ухобичи. Обходим ее.

Враг стремился расколоть наше соединение. Дивизия оказалась оторванной от соседей. Надо было что-то предпринимать.

Сгущается темнота. Моросит нудный дождь. Выбираемся в поле с перекрестком дорог. Сплошное месиво грязи затрудняет продвижение. Люди сгрудились, не зная, по какой из дорог двигаться.

Сердито, негромко переговариваются бойцы, гудят машины. Под выкрики старшины подтягивается со стуком и скрипом обоз. Все нарушается, все перемешивается. Хаос, неразбериха. Люди чертыхаются, стараются разыскать своих.

- Пусть ведут куда-то. Нечего тут месить глину!..

Комбат Жучков и комиссар Листратов собирают своих, дают, необходимые указания.

Батальон связи решает двигаться прямо вдоль оврага. Показавшаяся за перелеском деревня Маклаки [56] охвачена заревом пожара. Поравнялись с кустарником. Слева раздается автоматная очередь. По головным машинам застрочили пулеметы, взвились ракеты. При ярком свете начался минометный обстрел. Колонна батальона заметалась, первые два грузовика оказались подбитыми, застопорив движение остальных. Из первой машины выскочил Листратов и скомандовал:

- К бою!

Установленный на полуторке пулемет заработал. Связисты открыли огонь из винтовок по вражеской засаде. От контраста темноты и ракетных вспышек трудно было что-то разобрать: где свои, где противник. Вскоре пулемет замолк. Один из пулеметчиков убит, другой ранен. Комиссар Листратов рванул меня за плечо:

- А ну, давай на машину!

Он сам лег за пулемет, я подавал ленту.

- Так их!.. - скрипя зубами, зло произнес комиссар, усиленно нажимая на гашетку.

Вскоре пулемет как бы поперхнулся и смолк. Лента пустая, патронов нет.

- Эх!.. - с горечью обиды произнес военком и склонился на «максима». В это время его задела вражеская пуля. Поврежденным оказался и пулемет.

Пока вели огонь из пулемета, колонна батальона вместе с командиром Жучковым повернула на другой, обходной путь. Медлить было нельзя. Подобрали раненых. Вместе с ними на машине увезли и комиссара.

Наша группа оказалась отрезанной от основной колонны батальона. Под усиленным обстрелом врага мы пошли вправо от дороги, вниз по скату поля. Когда взлетали ракеты, мы падали на землю и замирали. Как только ракеты потухали, тут же вскакивали и бежали. То пригибаясь, то ползком продвигались по [57] разжиженному дождем полю вниз, к оврагу. Роем летели трассирующие пули, из реактивных минометов огненными стрелами проносились над головами мины. Люди падали, оставаясь бездыханно лежать на сырой земле.

Осколком у меня перебило ремень полевой сумки. Только было попытался ее подобрать, летит раскаленная болванка мины, сливаюсь с землей. Взрыв - и разлетаются с писком осколки. Лицо в грязи, шея и руки в крови. Напрягая усилия, с трудом подбираюсь к сумке. Она оказалась изуродованной вместе с содержимым, среди которого был и бережно хранимый блокнот с зарисовками и записями. Отряхнув сумку от грязи, спрятал ее как самое дорогое под шинель за пазуху.

Вдали и вокруг взлетали немецкие ракеты. Где-то стонали раненые, заглушаемые обстрелом и шумом дождя. Кто-то поднимал голову или руку, пытаясь привстать, но тут же падал, распластавшись на поле, навсегда выбывая из строя живых. Но мы шли и шли. Спотыкались и падали, вставали и двигались, лишь бы не попадаться живыми в лапы фашистов.

Овраг с высокой травой осоки, мелким колючим кустарником. Учащенно бьется сердце. Нестерпимая боль в голове, во всем теле. Валимся на землю, чтобы хоть как-то отдышаться.

Обстрел затихает. Реже взлетают ракеты. В черноте ночи наступает мертвая тишина. Смочили горло болотной водой, перевязали двух раненых. Мне на шею и руку наложили повязки. Затыкаем под ремень намокшие полы шинелей и, держа наготове наганы и винтовки, продолжаем путь.

В нашей группе остались юркий шеф-повар Миша, санитарка Таня Каменская, связисты Горностаев, [58] Пеньков, двое раненых повозочных, политрук Царапов, командир взвода Андрей Ульчук.

Никуда не сворачивая, идем напрямик полем, лесом, переправляемся через речушку. С большим трудом пробираемся болотом. Сплошная трясина с кочками, как на пружинах, с осокой и тростником. В сапогах булькает вода. Мокрое обмундирование, прилипшее к телу белье вызывают судорогу. Тяжелые от сырости шинели висят на плечах тяжелым грузом. Ремень, на котором висят наган в кобуре, подсумки с патронами, натирает поясницу. Ноет тело. В небе изредка появляются просветы. Робко выглядывает бледно-желтый серпик луны и становится нашим ориентиром. Проступает утренняя синева.

Промокшие, усталые, еле-еле выбираемся из болота. Показалась околица деревни.

- Вот бы заглянуть туда для обогрева, - перешептываемся между собой, всматриваемся в сторону деревни. С опаской останавливаемся у изгороди, прислушиваемся к каждому шороху, скрипу дверей. Как испытанного воина, посылаем туда всегда бодрого повара Мишу. Сами выжимаем влагу из подолов шинелей, выливаем воду из сапог.

Из-за крайнего дома Миша подает сигналы руками. Немедля сворачиваем «прачечные» занятия и спешим на зов. Настороженно входим в избу. Молодуха с грудным ребенком, девушки, двое бородатых стариков: один сидит в углу на полу у двери, другой - рядом на высоком пороге, - затягиваются козьей ножкой.

- Входи, входи, не стесняйся. Мы люди свои, - слышим певучий стариковский голос. Старик привстал с порога, пропуская нас.

В избе нас обдает теплом натопленной русской печи. Пахнет свежеиспеченным ржаным хлебом, душистой махоркой. В углу над столом, перед маленьким [59] темным прокопченным иконостасом, на котором изображены Николай Чудотворец и Богородица с младенцем, робко мигает лампадка.

Оставляя на половицах мокрые следы, мы проходим к столу.

- Как это вас угораздило так вымокнуть, хлопцы? - спрашивает старик, сидящий в углу, увидев воду, сочившуюся из наших сапог.

- Видите ли, папаша, уж очень темно, сбились с дороги, отстали от своих да еще бродили тут по вашему болоту. Едва выбрались. А как увидели деревню, так и потянуло сюда, - смущенно отвечаем ему, скрывая правду. - Да, кстати, надо помочь и раненым, - показываем на перевязанных.

- Оно понятно, - хмуро промолвил старик, потирая бороду пожелтевшими от махорки пальцами. - Болото наше большое. Из-за него мы делаем лишний крюк верст десяток. А напрямик через него у нас никто не ходит. Это уж вы смельчаки. Да никак я вижу и девойку с вами? - удивляется старик, заметив Таню, отряхивающую мокрые русые волосы.

- От страха-то где хошь и с кем хошь побежишь и в огонь полезешь, - пробурчала старуха с печи. - Передвигая со звоном жестяную посуду, раздвинула ситцевую занавеску. Прищурясь, она старается разглядеть нас, дескать, что тут за вояки ввалились?..

- Что понимаешь, страх? - прохрипел басом из угла другой старик с обвитой вокруг лица темной густой бородой. - Знаешь, как мы лупили немцев в осьмнадцатом! Да всех их там, интервентов и баронов! Кое-кто из них и сейчас помнит. И сегодня можно лупить. Надо драть их как Сидорову козу! Чтобы знали, как влезать в чужой дом. Наработай сам, а на чужое не пяль волчьи бельмы, от этого они полопаются. - И он, встревоженный нахлынувшим из прошлого, жадно [60] затянулся цигаркой. - В общем, ладно. Вы располагайтесь, ребятки, чего зря брехать. Может, кто курить хочет! - И бородатый дед, поднявшись из угла, протянул кисет. У нас был табак да промок и сырым комком лежал в карманах шинелей. И мы воспользовались предложением. Девушки, видя недомогание Тани, страдания раненых, оказывали посильную помощь в перевязке.

Кряхтя, с печки слезла старуха. Одернув помятую широкую юбку, подтянула концы черного в горошек платка на голове и ушла за перегородку. Вскоре она вернулась с харчами. Принесла на стол крынку молока, подала хлеб, расставила чашки. За это время хозяин дома поправил малость мою полевую сумку и пришил другой ремень.

Оставшиеся в деревне Огульцово жители были заняты хозяйством. Вечерами собирались у кого-нибудь в избах.

- Вместе все веселее, - рассказывает хозяин. - Девчата вспоминают своих парней, бабы толкуют о всяких фашистских страшилищах, а мы слушаем тех и других и успокаиваем себя вот этим доморощенным самосадом. Наша деревня, слава богу, справно жила. Государству помогали и сами в накладе не оставались. А сегодня оставили для себя столько, сколько требуется, и то припрятали. Остальное все переправили, и скот угнали туда, к Москве.

- Придет немец, получит от нас кукиш, - продолжил разговор сосед кузнец Федор Егорович. - Да у нас и еще люди есть. В партизаны ушли. Им ведь тоже надо помочь.

Переобулись, обсушились. Еда, тепло, небольшой отдых придали нам свежие силы. Поблагодарили за гостеприимство и вышли на улицу. Нам желали скорее найти свою часть. [61]

Утро было сырое. Небо затянуто. Порывистый ветер сдувал с деревьев последние желтые листья. С трудом продвигаемся по раскисшей дороге. Особенно тяжело раненым. Преодолевая тяжесть пути, морщась от боли, они стараются не отставать. Минуя поле, по обрыву поднимаемся в рощу старых толстых тополей. Дума у всех одна: где же сейчас батальон?

«В соседние деревни ворвались фашистские автоматчики. Могут нагрянуть они и в Огульцово», - передали девушки из деревни Тане.

Надо что-то предпринять. И... тут из-за пригорка сквозь кусты выскочила вездесущая полуторка. Она, как бы ехидно улыбаясь, вывернула на малюсенькую лысинку, охраняемую тополями, и остановилась возле нас. Из кабины стремглав выпрыгнул шофер Комков. Не было предела нашей радости встрече. Комков рассказал нам, что во время перестрелки он умудрился прицепить тросом свой грузовик к машине, увозившей раненых и комиссара. Так он выбрался из-под обстрела. В пути трос лопнул, полуторка осталась на дороге одна. Собрав все силы, Комков сменил продырявленный баллон и стал пробираться на авось. Так он настиг нашу группу. Настроение у нас поднялось. Осмотрели машину. Проверили наличие боеприпасов. Гранаты-лимонки, ящик патронов, укрытый плащ-палаткой. Это уже кое-что. Можно двигаться дальше. Таня села в кабину, остальные - в кузов. Проезжаем вдоль оврага селения Александрово, Верткая, Песочная, Колодези. Приближаемся к большаку.

Наперерез нам медленно идет самолет. Наша машина набирает скорость, насколько позволяет изуродованная колеями и ямами дорога. Редкий перелесок. С большими потугами полуторка преодолевает дорожное месиво, развороченные выбоины. Дорога сворачивает [62] в сторону и выводит на край леса. С правой стороны обрыв. Что там внизу - не видно. Поднимаемся дальше. Показались силуэты людей в касках. Мы насторожились. Машину остановили. С Цараповым и Мишей скрытно пробираемся сквозь заросли, напрягаем зрение. Никого и ничего. Тихо возвращаемся к машине, едем в глубь леса.

Долго ждать не пришлось. По машине ударила автоматная очередь. Вновь останавливаем машину. Быстро спрыгиваем и залегаем возле нее. Автоматчики цепью медленно двигаются в нашу сторону. Подпускаем их ближе. Еще мгновение, подаю команду:

- А ну, по гадам!..

Выскакиваем из-за машины и забрасываем автоматчиков гранатами. Звуки разрывов эхом разносятся по лесу. Клубы дыма встают стеной. Всматриваемся сквозь завесу. Цепь врага разорвана. Однако кое-кто из автоматчиков пытается стрелять. Угомонили и их. Пули врага задели и наших. Раненный в ногу, Горностаев, не вылезая из кузова, прицельно бьет из винтовки, но получает ранение в грудь. Полежав немного, он поднимается с усилием и швыряет гранату в ползущих справа недобитых фашистов. Очередная вспышка огня, резкий гул разрыва прокатывается по лесу. С броском гранаты боец Горностаев падает замертво на дно кузова.

Дым... Невдалеке от машины валяются фашисты. Один какой-то очумелый попробовал ползти, но тут же уткнулся в грязь.

Тело связиста Горностаева похоронили на месте, где стояла полуторка. Маленький холмик обложили вокруг молодыми побегами хвои, как знак памяти о погибшем воине-ополченце. Что было у него в карманах - письма, записная книжка, - забрал с собой. [63]

Пересекаем большак. Повалил мокрый снег. В лесу поутихло. Выхлопы машины. Вспаханная войной глина дороги. Машину приходится толкать. Немного в стороне, накренившись набок, одиноко стоит завязший в грязи трактор-тягач. Тут же валяется ржавая железная бочка. Осмотрев ее, обнаруживаем в ней лигроин.

- Вот, кстати, - обрадовался Комков.

- От голодухи рады и солодухе, - острит Миша, помогая шоферу наполнить бак.

- Теперь порядок! С автоматчиками разделались, горючего достали, только желудок нечем заполнить, хотя и повар при нас, - говорит Комков, запуская еще не остывший мотор. Полуторка, чихая, со стоном трогается с места. Мы ежимся от холода. Пилотки натягиваем на уши, лишь бы как-то укрыться от ветра и мокрого снега. Стучим ногами, засовываем руки в рукава, боремся с ознобом.

Холодный осенний рассвет. Земля затянулась тонкой снежной вуалью с черными разводами. Редкий молодой осинник. Дорога в глинистой слизи от мокрого снега. Машина буксует. В вязком кисельном месиве напрягаемся до изнеможения, чтобы вытащить грузовик, с огромным усилием, преодолевая лесные ухабы, выбираемся к полю, заполненному народам, автотранспортом, обозами. Деревня Стрешнево. Здесь идет эвакуация. За деревней изрытое бомбами поле. Люди обходят застрявшие машины. У сгрудившихся подвод перебранка, крики...

Утренний снегопад сменяется дождем, потом опять снегом. Дорога смешалась со вспаханным полем. Так разворотило ее движение людей, транспорта, перегон скота. Мужчины тянут телеги с грузом. Стучат колеса о края глубокой колеи, скрытой потоками луж. Хлюпает [64] вода под ногами, мычит скот, блеют овцы. На руках изможденных матерей и возле них, вцепившись в их подолы, жалобно плачут дети. Эвакуируются люди, угоняют скот, увозят имущество. Оставшееся позади пылает пожарищем войны...

Так в течение нескольких дней и ночей, через болота и речки, лесные завалы и пласты мокрой земли, мимо немецких засад пробирались мы к своим. И добрались.

Машина, с помощью которой мы преодолели многие километры, помогла нам добраться до старинного русского города Белева. Здесь отходящие воинские части рассредотачиваются по новым участкам обороны. Мы сдали раненых в санчасть и вошли в ближайший дом. Наши желудки безотлагательно требовали какой-нибудь пищи. В доме жила пожилая учительница средней школы. Она пригласила входить смелее, предложила горячий обед. Час отдыха, и мы простились с гостеприимной хозяйкой. Она по-матерински пожелала нам боевого счастья.

На улице, заполненной военными, мы разыскали свой батальон. Это был для нас радостный день. А спустя некоторое время мы участвовали в наступательных операциях, в разгроме врага.

Раненого Листратова после оказания ему первой помощи направили в город Ефремов, оттуда в Тамбов, а затем в Ташкент.

После многих месяцев лечения он был выписан из госпиталя как инвалид войны. Здоровье уже не позволило ему вернуться в действующую армию. Много лет после войны Николай Андреевич Листратов проработал в Министерстве путей сообщения. Дружба наша продолжалась и после войны, и при встрече мы всегда вспоминали испытание первым боем. [65]

Дальше