Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава четвертая.

Враг-у стен столицы

Тем временем обстановка на фронтах складывалась для нас довольно-таки неблагоприятно. Враг упорно рвался к Москве, и в первой половине октября бои шли уже у Можайска и Волоколамска. Ставка Верховного Главнокомандования, Генштаб принимали в этих условиях все необходимые меры для организации обороны на ближних подступах к Москве.

Столичная партийная организация, возглавляемая секретарем ЦК ВКП(б) А. С. Щербаковым, отдавала фронту все, чем могла располагать промышленность Москвы и Московской области. Шло спешное доформирование и формирование все новых и новых войсковых частей и соединений. Этим занималось и командование Московской зоны обороны, возглавляемое очень энергичным генералом П. А. Артемьевым. Вооружение для этих полков и дивизий частью изыскивалось на окружных складах, бралось и из организаций Осоавиахима, военно-учебных заведений. На ряд формирований, производившихся по директивам Генштаба, отпускало вооружение ГАУ. Но количество возникавших повсюду истребительных батальонов, а затем и дивизий народного ополчения вскоре пришло в явное противоречие с возможностями поставок вооружения промышленностью. Шли и беспрерывные заявки с фронтов, началось переформирование ряда частей НКВД. И наконец, стал формироваться ряд стрелковых дивизий резерва Ставки Верховного Главнокомандования.

Из-за перечисленных выше обстоятельств для двенадцати дивизий народного ополчения мы вынуждены были отпустить (да и то далеко не до полной потребности, а примерно на 30-40 процентов) вооружение иностранных образцов, хранившееся на складах еще со времен первой [84] мировой и гражданской войн. Ведь мы еще надеялись, что этим дивизиям не придется вступать в бой с фашистскими войсками на московском направлении, что враг будет остановлен на подступах к столице регулярными частями и соединениями Красной Армии. Но уже в августе первые дивизии народного ополчения начали выдвигаться на Вяземскую линию обороны, и ГАУ получило распоряжение Верховного об обеспечении этих соединений отечественным вооружением. Не буду описывать, с каким трудом, но все же приказ был нами выполнен.

В эти крайне тяжелые первые месяцы войны приходилось сплошь и рядом прибегать к эдакой вынужденной рационализации, изобретательности, чтобы дать фронту как можно больше вооружения и боеприпасов. Особенно боеприпасов! Ведь я уже упоминал, что сражающиеся войска испытывали тогда острейший снарядный голод.

Приведу несколько таких случаев. Недостаток бронебойных снарядов, например, был в какой-то мере восполнен . путем небольшой переделки устаревших шрапнелей. А все запасы боеприпасов на складах ГАУ с теми или иными дефектами, выявленными еще в мирное время, которые хранились для последующего ремонта, мы вновь пересмотрели. В некоторые их виды внесли небольшие конструктивные изменения - в основном произвели перекомплектацию некоторых элементов выстрелов. А затем на полигонах ГАУ такие боеприпасы апробировали отстрелом. И свыше десяти миллионов штук отправили фронтам, где они были успешно использованы в боях.

Естественно, большую изобретательность проявили в этом деле инженеры ГАУ. По их предложению у устаревших зенитных 76-мм шрапнелей Р-2 были сняты вторые ведущие пояски, а затем эти шрапнели (без взрывчатки и без взрывателей) собирались в выстрелы и использовались вместо недостающих штатных бронебойных снарядов. Были использованы и оставшиеся еще со времен первой мировой войны 76-мм и 122-мм шрапнели с подмоченными пороховыми столбиками и вышибными зарядами, не поддававшиеся, казалось бы, ремонту. Эти негодные шрапнели были исправлены методом, разработанным одним из наших инженеров (этот метод я раскрывать не буду), а затем собраны в выстрелы. Их тоже с успехом применяли наши артиллеристы вместо осколочно-фугасных снарядов.

Кроме того, были пущены в дело и 76-мм полковые артвыстрелы. Их применяли взамен недостающих унитарных патронов. Для этого гильзы (с трещинами по дульцу) [85] обрезались, и они становились годными для артвыстрелов раздельно-гильзового заряжания.

На фронт были также отправлены 45-мм осколочные снаряды с нештатными пластмассовыми взрывателями М-50 (для минометных боеприпасов). Они использовались в артвыстрелах вместо штатного взрывателя КТМ-1.

Применялись 122-мм и 152-мм гаубичные выстрелы с минометными взрывателями ГВМЗ-1. Ими заменяли штатные взрыватели РГМ-2. А к 76-мм дивизионным артвыстрелам приспособили заряды из пороха, взятого из снарядов устаревших зенитных пушек, в смеси с порохом, предназначенным для артвыстрелов 122-мм гаубиц.

Да, времена были очень трудные. Но, как видите, мы находили выход, чтобы эти трудности преодолеть.

Однажды (дело было в конце июля 1941 года), уже под вечер, я был прямо с подмосковного полигона срочно вызван в Ставку, помещавшуюся тогда на улице Кирова. И. В. Сталин предложил отправиться в американское посольство, где как раз находился личный представитель Рузвельта - Гопкинс. Цель визита - переговорить с ним по вопросу оказания нам помощи в вооружении и боеприпасах.

Отправился выполнять поручение Верховного. Со мной поехал переводчик из МИДа.

В особняке посла мы встретились с Гопкинсом. Правда, наша встреча происходила не в самом особняке, а в его подвале. Дело в том, что как раз была объявлена воздушная тревога.

Я впервые выступал в несвойственной мне роли некоего посланника, дипломата. К тому же и не представлял себе, чем все же может помочь нам далекая Америка, когда нужды у нас острые, а время горячее. Больше того, должен признаться, что мне вообще было не по душе иностранное вооружение. Словом, по многим причинам я чувствовал себя неловко. Но дело есть дело.

Еще по пути в посольство я вспомнил, что в первую мировую войну в США по заказам царского правительства было налажено производства русской трехлинейки системы Мосина. Часть этих винтовок Россия в 1916-1917 годах получила. Но только часть. Остальные заказы царского ГАУ (кстати, многомиллиардные) так и не были выполнены, хотя русское золото своевременно ушло за океан, где бесследно «затерялось» в сейфах американских банков. А как-то будет на этот раз?.. [86] Посол и Гопкинс были одеты довольно просто - в рубашках, без галстуков. После взаимных представлений Гопкинс спросил меня: а в чем конкретно нужна их помощь? Я ответил, что неплохо было бы получить из США винтовки, автоматы, может быть, зенитные и противотанковые пушки, танки... Выслушав этот перечень, Гопкинс поинтересовался, каков состав имеющейся у нас в стрелковых дивизиях и корпусах артиллерии и каково на данный момент ее состояние. Подумалось: а зачем ему это-то? Поэтому коротко пояснил: основная артиллерия, то есть тяжелая, сохранилась и, если есть возможность, желательно поставить нам то, о чем только что сказано.

Гопкинс, видимо, понял, что об организации наших соединений я говорить не намерен, поэтому, несколько смутившись, перевел разговор на другое. Сказал, что, насколько ему известно, русская винтовка у них на производстве не состоит, а автоматы есть. Имеются образцы зенитных и противотанковых пушек. Но о том, каковы будут возможности их изготовления и поставок, он намерен говорить лично со Сталиным.

Мне, как говорится, осталось лишь откланяться. Гопкинсу явно не понравилось мое нежелание отвечать на его слишком уж любопытные вопросы.

Позднее в одном из американских печатных трудов мне удалось прочитать о том, что на описанной мною встрече с Гопкинсом я вроде бы вообще... не дал ему ни одного положительного ответа. Вот как «объективно» передается содержание этой беседы: «Позже в тот же вечер (после встречи со Сталиным днем. - Прим. авт.) Гопкинс вел переговоры по техническим вопросам с генералом артиллерии Яковлевым...

Гопкинс спросил Яковлева, не может ли он припомнить какие-нибудь другие материалы, в которых армия может нуждаться, и Яковлев - несомненно, с величайшей неохотой - ответил отрицательно, сказав, что наиболее важные материалы уже перечислены. В протоколах этого совещания содержится следующее весьма показательное место: «Гопкинс заявил, что он удивлен тем, что генерал Яковлев не упомянул о танках и противотанковых орудиях. Генерал Яковлев ответил: «Я думаю, что у нас их достаточно». Гопкинс заметил, что против данного противника нужно много танков. Генерал Яковлев согласился. На вопрос же о весе самого тяжелого русского танка генерал Яковлев только и ответил: «Это хороший танк».

Генерала Яковлева спросили, оказалась ли русская [87] артиллерия способной остановить немецкие танки. Он ответил: «Наша артиллерия подбивает любой танк, но условия бывают различными». После дальнейшего обсуждения вопроса о танках генерал Яковлев заявил, что русские могли бы использовать дополнительное количество танков и противотанковых орудий, и сказал, что Америка могла бы снабдить ими Россию. Далее он сказал: «Я не уполномочен заявить, нужны нам танки или противотанковые орудия или нет»{3}.

Да, я и теперь уверен, что тот наш разговор с личным представителем Рузвельта носил весьма предварительный характер. Ведь США тогда еще не состояли в войне с фашистской Германией, поэтому и с оказанием нам помощи вряд ли собирались спешить. Пожалуй, Гопкинса настораживала и складывающаяся обстановка на советско-германском фронте. И надо было показать ему, что мы расценивали ее по-иному, более оптимистично. Именно этим и определялось мое поведение во время той беседы.

Остается добавить, что, вернувшись в Ставку, я доложил Верховному суть проведенных переговоров.

А Москва уже полностью приняла облик фронтового города. Часто звучали сигналы воздушной тревоги. Но фашистских стервятников наша ПВО встречала, как правило, еще на подходе к столице, так что донести свой бомбовый груз непосредственно до московских кварталов удавалось лишь единичным самолетам врага. Но и те не уходили от заслуженной кары...

16 октября с самого раннего утра я находился в районе Чернышевских казарм, где шло довооружение 85-мм зенитными пушками противотанкового артиллерийского полка. В ГАУ вернулся к 9 часам. И здесь узнал, что центральный аппарат Наркомата обороны и ряд других наркоматов по решению ГКО, переданному В. М. Молотовым, эвакуируются из Москвы.

Управления ГАУ тоже уже размещали свое имущество в поданные машины и отправлялись на станцию погрузки. В Москве, как мне доложили, оставалась только оперативная группа ГАУ из 35 человек. В том числе я и комиссар нашего управления.

Итак, нас осталось всего 35 человек. Но мы работали не покладая рук. Так же трудились и сокращенные наркоматовские группы. Как правило, рабочий день у нас кончался часов [88] в семь-восемь утра. Чуть вздремнешь на диване в своем кабинете, а с десяти-одиннадцати начинаешь новый трудовой день.

В убежища при налетах вражеской авиации никто из оперативных групп не уходил. Привыкли. Да к тому же и надеялись на мастерство нашей ПВО.

Накануне 7 ноября 1941 года в метро на станции «Маяковская» состоялось торжественное собрание, посвященное 24-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции. Доклад И. В. Сталина на нем был выслушан с огромным вниманием. И особенно нами, военными, знавшими о титанических усилиях Ставки по укреплению фронтов.

Да, Москву уже защищали окрепшие в боях войска, командование армий и фронтов тоже приобрело определенный боевой опыт, что позволяло ему более твердо и уверенно управлять подчиненными соединениями. Партийные организации частей и подразделений умело цементировали ряды наших воинов, готовя их к решающим испытаниям, которые - это чувствовалось по всему - должны вот-вот последовать.

Вечером 6 ноября я связался по телефону с Н. Н. Вороновым - в это время он был в Ленинграде - и, рассказав ему о торжественном собрании на станции «Маяковская», в меру возможного намекнул на предстоящий утром военный парад на Красной площади, для которого мною уже даже выделена определенная часть орудий. Воронов, естественно, понял меня и несказанно обрадовался такому сообщению. И, как он говорил потом, весть о параде с огромным удовлетворением была встречена Ждановым, Кузнецовым, Попковым и Капустиным, которые тоже находились в те дни в Ленинграде.

В речи И. В. Сталина, прозвучавшей 7 ноября уже с трибуны Мавзолея В. И. Ленина, были названы имена Александра Невского, Кузьмы Минина и Дмитрия Пожарского, Александра Суворова и Михаила Кутузова. И сделал он это далеко не случайно. С именами этих патриотов, военачальников и полководцев было связано немало славных страниц ратной истории Руси. И я абсолютно уверен, что, прозвучавшие с трибуны Мавзолея В. И. Ленина, эти имена глубоко запали в душу наших воинов, которые буквально через месяц перешли у стен Москвы в решительное контрнаступление, показав всему миру непоколебимую волю советского народа к победе.

Итак, в огромном здании Артиллерийской академии [89] имени Ф. Э. Дзержинского в эти напряженнейшие по накалу недели продолжала работу оперативная группа ГАУ, состоящая из нескольких десятков человек. В ней были представлены основные управления ГАУ, и именно этой опергруппе подчинялась теперь военная приемка московских предприятий. Она являлась непосредственной распорядительницей всего имеющегося запаса вооружения и боеприпасов - как сохранившегося еще на базах и складах, так и поступающего от промышленности. Другие управления ГАУ, эвакуированные в Куйбышев и далее на восток, тоже продолжали свою деятельность по связи с промышленностью и подчиненными им учреждениями. И все же главным в их работе было обеспечение московской опергруппы ГАУ всеми необходимыми ей данными.

Конечно, у нас, оставшихся в Москве, возникали подчас немалые трудности. Оно и понятно. Ведь небольшой оперативной группе нужно было решать буквально все текущие вопросы как обеспечения новых войсковых формирований, так и потребностей фронтов. Но, как я уже говорил, в наркоматах тоже оставались хорошо скомплектованные оперативные группы во главе с наркомами. И следовательно, при любых затруднениях эти вопросы можно было разрешить.

Все текущие вопросы обычно решались при личных встречах с наркомами, а также во время коротких совещаний и даже путем передачи распоряжений на заводы по телефону. Но это - на ближние. А на дальние? Там, как правило, постоянно находились заместители наркомов, начальники главков или их замы, которые при получении распоряжений из Москвы решали их на месте. Причем весьма оперативно.

Мы в ГАУ, ведая делами формирований, конечно же, знали об имеющихся резервах Ставки. И по ходу всех событий явственно ощущали, что в войне вот-вот наступит желанный перелом. К тому же враг давно, еще после Смоленского сражения, постепенно и неумолимо начал терять свой наступательный порыв. У него уже не было той стремительности и пробивной силы, которыми он располагал, скажем, в первые месяцы после внезапного нападения на нашу Родину.

И еще. Мы, оперативная группа, с огромным удовлетворением видели, что военные поставки заводов день ото дня все больше увеличиваются, фронты уже в достаточном количестве получают стрелковое вооружение, противотанковые ружья, орудия всех калибров, минометы. Свелся на нет и снарядный голод. А это тоже говорило о приближении времени «Ч». [90] Но пока...

Как-то в самом конце ноября, уже глубокой ночью, когда мы все вымотались до предела, позвонил Д. Ф. Устинов и предложил мне отдохнуть - отправиться на его дачу и поспать там несколько часов. Я согласился. И вот наркомовская машина, вырвавшись на загородное шоссе, покатила на запад, в район Николиной горы.

На даче, едва добрались до непривычных уже постелей, забылись в тяжелом сне. Проспали часа четыре, не больше. Поднялись с первыми проблесками зимнего утра. И - снова в Москву.

Короткий отдых в домашней, как говорится, обстановке взбодрил, прибавил сил. Но то, что мы услышали, приехав в ГАУ, заставило тревожно сжаться сердце. Оказывается, именно этой ночью в районе Николиной горы бродило несколько просочившихся через линию фронта вражеских разведгрупп...

Выходит, что и враг готовится к времени «Ч». Но к своему: старается все вызнать, вынюхать...

Да, гитлеровцы готовились к зимнему наступлению на советскую столицу. Но наше командование преподнесло «сюрприз» фашистским генералам: б декабря 1941 года советские войска перешли под Москвой в контрнаступление. Оно, как известно, увенчалось успехом. Немецко-фашист-ским армиям на полях Подмосковья был нанесен сокрушительный удар, они вынуждены были на сотни километров откатиться от стен столицы первого в мире государства рабочих и крестьян.

Уже к середине декабря 1941 года положение под Москвой значительно улучшилось. А это дало возможность эвакуированным ранее управлениям ГАУ к Новому году вновь вернуться в столицу. Работа нашего ведомства начала входить в нормальную колею.

* * *

Не могу не отметить такого факта, что до середины июля 1941 года Красная Армия не имела начальника артиллерии РККА. Его функция в какой-то мере исполнял начальник ГАУ, который, однако, сделать многого не мог, так как центр его непосредственных интересов и обязанностей не лежал в сфере боевых действий.

И все-таки кое-что мною было сделано. Наиболее крупным мероприятием, которым я горжусь и по сей день, явилось принятое по моей рекомендации категорическое распоряжение Ставки об отводе всей артиллерии большой и [91] особой мощности в тыл. Причем отвода немедленного, без ссылок на тяжелейшую обстановку первых дней войны.

Конечно, выходя на Ставку с подобным предложением, я прекрасно понимал, как будет встречен этот приказ в сражающихся войсках. Но иного выхода просто не было. Надо было учитывать ограниченную подвижность тяжелых и дорогостоящих орудий БМ и ОМ. А танковые и мотомеханизированные соединения врага в самом начале войны иной раз только за день проходили в глубь нашей территории до ста километров!

Поэтому, как ни негодовали наши славные артиллеристы, жаждавшие обрушить свои тяжелые снаряды на врага, им все-таки приходилось грузиться в эшелоны и увозить орудия на восток, подчас вместе с эвакуировавшимся мирным населением.

Да, при вынужденном отходе, а также в период оборонительных боев 1941 года мы сохранили эту артиллерию. Все орудия калибра 203 и 280 мм, а также 152-мм дальнобойные пушки (потеряны были всего лишь единицы) с кадровым составом вовремя оказались в глубоком тылу, где их расчеты продолжили занятия по боевой подготовке. До поры. Ибо мы знали, что придет, обязательно придет такое время, когда артиллерия большой и особой мощности вновь займет свое место в боевых порядках наших войск, повернувших уже на запад, и будет прокладывать им путь могучим огнем.

Но вернемся снова к разговору о должности начальника артиллерии РККА. 19 июля 1941 года последовал приказ НКО о введении этой должности вновь. Но ГАУ продолжало некоторое время подчиняться еще непосредственно НКО. И лишь в сентябре И. В. Сталин переподчинил наше управление начарту РККА.

Работали мы дружно. Моя подчиненность Н. Н. Воронову, как я и ожидал, свелась в основном к тому, что один лишь только начальник управления артиллерийскими формированиями генерал П. Е. Васюков, как представитель начарта РККА, стал поддерживать связь с управлениями снабжения ГАУ. Воронов же попросил (именно попросил, а не приказал) оказывать ему любезность - регулярно снабжать его экземпляром сводной ведомости обеспеченности фронтов вооружением и боеприпасами, чтобы при необходимости он мог давать квалифицированные справки на совещаниях в Ставке. Словом, по работе у меня никаких недоразумений с начартом РККА никогда не возникало, в своей деятельности я остался полностью самостоятельным. [92] Правда, начальник ГАУ не только пользовался правами первого заместителя начальника артиллерии, но и был членом Военного совета артиллерии РККА. Военный же совет собирался довольно регулярно и обсуждал на своих заседаниях целый ряд внутренних вопросов, касавшихся хода формирований, деятельности военно-учебных заведений, расстановки кадров.

Кстати сказать, в нашем объединении были и свои положительные стороны. Мы с Николаем Николаевичем Вороновым теперь чаще посещали Ставку, Верховного и уже вдвоем решали вопросы, связанные с использованием артиллерии, формированием новых частей. А при его поддержке делать это было гораздо легче. [93]

Дальше