Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава вторая.

Накануне

Войска Киевского Особого военного округа на новых местах незамедлительно приступили к боевой учебе. А тем временем 30 ноября 1939 года начались военные действия на Карельском перешейке и западной границе с Финляндией. Подталкиваемое фашистской Германией, финское правительство, не внемля голосу разума, решило начать войну с Советским Союзом.

Сначала войска Ленинградского военного округа наступали. 2-3 декабря в районе Тайпален-йоки 142-я стрелковая дивизия, а к 12 декабря и остальные соединения 7-й армии вышли к мощным укреплениям линии Маннергейма. Но здесь наступление советских войск застопорилось. Пришлось срочно наращивать силы, беря части и из других округов. На фронт севернее Петрозаводска из КОВО перебросили 44-ю стрелковую дивизию. Потом по требованию Генерального штаба на Карельский перешеек из нашего округа убыло несколько артиллерийских полков РГК, в том числе 137-й полк, вооруженный 203-мм гаубицами. По распоряжению центра было отправлено и немало транспортов с боеприпасами.

В это время С. К. Тимошенко, ставший с января 1940 года командующим только что созданным Северо-Западным фронтом, с разрешения наркома обороны вызвал меня к себе в Ленинград, где тогда находился штаб фронта. Но по пути мне надлежало еще остановиться в Москве, чтобы представиться Народному комиссару обороны СССР.

По прибытии в Москву направился в приемную наркома. Состоявший при нем для особых поручений комкор Р. П. Хмельницкий, ловко управляясь с доброй полдюжиной телефонов, коротко пояснил, что нарком сейчас очень занят и вряд ли найдет время меня принять. Но тут же предложил все же подождать. [42] Я присел к столику, на котором лежали газеты, и, просматривая их, одновременно начал наблюдать за работой Хмельницкого. В приемную то и дело заходили незнакомые мне военные в довольно высоких званиях. Да, до этого я в столь представительных учреждениях не бывал, поэтому чувствовал себя немного неловко.

Минут через тридцать комкор Хмельницкий, побывав в кабинете наркома, передал, что Ворошилов ждет меня. Я встал и направился по вызову.

До этого с К. Е. Ворошиловым мне лично встречаться не приходилось. Но в моем представлении он был тем, кем тогда являлся для всей армии и советского народа, - крупнейшим партийным и военным деятелем, близко стоявшим к И. В. Сталину.

Когда я вошел в кабинет, Ворошилов, к моему удивлению, поднялся, вышел из-за письменного стола и пошел мне навстречу. Остановившись на середине кабинета, я представился. Крепко пожав мою руку, Климент Ефремович предложил сесть и сам устроился в кресле напротив. И сразу же перешел к деловому разговору. Сказал, что на Карельском перешейке сейчас находятся едва ли не все старшие артначальники РККА, в том числе Н. Н. Воронов, В. Д. Грендаль и А. К. Сивков, поэтому ему не совсем понятно, зачем С. К. Тимошенко требует еще и меня.

- Исходя из этого, - заявил нарком, - я разрешаю вам, товарищ Яковлев, пробыть на фронте всего лишь пять суток. Затем возвращайтесь к себе в Киев.

Неожиданно для меня, в общем-то знакомого наркому лишь по анкетным данным человека, Ворошилов вдруг перешел к довольно откровенной беседе и заявил, что советско-финляндская война оказалась более трудной, чем предполагали и утверждали кое-кто из крупных начальников, в том числе и командование Ленинградского военного округа. Наши войска дерутся с сильным противником, умело укрепившим свое предполье и создавшим такую мощную оборонительную линию, как линия Маннергейма. Но все же, еще раз подчеркнул К. Е. Ворошилов, главные испытания ждут нас на западе, со стороны фашистской Германии.

После этого нарком спросил, как выглядят, по моему мнению, в данное время войска КОВО: какова их боевая готовность и что собой представляет оставшееся в Киеве командование округа. Потребовал дать характеристику на каждого из оставшихся заместителей командующего войсками, начальника штаба, основных начальников родов войск и командующих армиями. [43] Как мне представлялось, я ответил на вопросы наркома удовлетворительно. При этом постарался сделать упор на ответы на профессиональные вопросы, избегая касаться характеристик личностей. Позволил себе доложить, что мне не совсем нравится отправка ряда артполков РКГ и некоторых корпусных артиллерийских полков из КОВО на север, а также изъятие значительной части окружных боезапасов. На это К. Е. Ворошилов ничего не ответил, лишь что-то черкнул у себя в рабочем блокноте.

Наша беседа с наркомом обороны продолжалась около сорока минут. Отпуская меня, Ворошилов вновь приказал доложить Тимошенко, что разрешает мне пробыть на фронте всего лишь пять суток. Пять суток, и не больше!

Около 7 часов утра следующего дня я был уже в Ленинграде. В штабе фронта у С. К. Тимошенко застал А. А. Жданова. Но не успели мы с ним и поздороваться, как командующий фронтом, подозвав меня к карте, показал на ней командный пункт комкора П. И. Батова и приказал немедленно выехать к нему. Захватив с собой полковника, который, как оказалось, должен был принять стрелковую дивизию вместо снятого командира, мы отправились в путь. Мне было приказано на месте разобраться, почему войска корпуса топчутся на месте и не имеют даже малейшего успеха, а затем вернуться в штаб фронта с докладом.

П. И. Батов был удивлен моему появлению у него. Я же с интересом рассматривал его. Небольшого роста, подвижный...

Да, раньше я Батова никогда не видел. Но знал, что он воевал в Испании, где оказал большую помощь республиканцам. Словом, передо мной был командир, уже, как говорится, понюхавший пороху.

Доложил ему о задании, полученном от командующего фронтом. Батов подвел меня к амбразуре НП (он у него находился на скате высоты, обращенном к противнику, едва ли не сразу за боевыми порядками батальонов), показал вперед:

- Видите?

А чего видеть? Сразу же от высоты начиналось ровное поле, упиравшееся дальним своим концом в густой лес. И ничего больше...

- Да вы не туда смотрите. Вот сюда, ближе, приглядитесь.

Теперь я увидел. На снегу почти ровной цепочкой лежали [44] наши бойцы. И постреливали в сторону леса. Им оттуда тоже отвечали довольно плотным огнем.

- В том лесу - финны, - начал пояснять П. И. Батов. - Засели в нем крепко. Каждый участок предлесного поля ими пристрелян. Да так, что подчас и головы не поднимешь. Наши роты продвигаются к нему в основном по-пластунски, используя темное время суток. Много ли так навоюешь?.. И еще, - после короткой паузы продолжил Батов. - Артиллерия корпуса, не имея точных разведданных, совершает, как правило, огневые налеты по площадям. Но что это дает в густом лесу? Одна лишь трата снарядов.

Да, комкор был прав. В лоб здесь не возьмешь, надо искать обходные пути, действовать, например, через озерные дефиле, находившиеся на флангах. Требовались и подразделения лыжников: пешим бойцам по такому глубокому снегу продвигаться очень трудно.

Поделившись своими выводами с П. И. Батовым и поговорив с начальником артиллерии корпуса, я вернулся в Ленинград, где и доложил обо всем увиденном С. К. Тимошенко. Заодно напомнил ему и о сроке моего пребывания на фронте, данном мне наркомом.

Тимошенко кивнул, давая этим понять, что принял мои слова к сведению, и тут же поручил побывать в корпусах армии, которой командовал В. Д. Грендаль.

Поехал туда с большой охотой, так как давно знал и уважал Грендаля, в прошлом отличного артиллериста, а теперь вот командарма. Кроме того, В. Д. Грендаля я с полным основанием считал своим учителем, ибо по его книгам по артиллерии и другим печатным трудам в свое время проходило мое командирское становление.

Грендаль, а также член Военного совета армии А. И. Запорожец встретили меня приветливо, и я смог обменяться с ними мнениями по многим артиллерийским вопросам, волнующим, в частности, Тимошенко.

Несколько раз мне довелось побывать и на КП начальника артиллерии 7-й армии М. А. Парсегова, а также у его начальника штаба Л. А. Говорова, который тоже имел довольно фундаментальную артиллерийскую подготовку. До советско-финляндской войны Говоров не раз являлся руководителем военных игр на сборах начальников артиллерии округов. Сейчас же Л. А. Говоров с присущей ему энергией и деловитостью подготавливал необходимые расчеты для решающего удара нашей артиллерии по линии Маннергейма. И в том, что этот удар в феврале [45] 1940 года был успешно осуществлен, есть и его немалая заслуга.

Во время пребывания на Северо-Западном фронте я был буквально обескуражен малой результативностью артиллерийского огня, хотя артиллерия применялась, и в большом количестве. С удивлением знакомился с ведомостями о расходе боеприпасов только за один декабрь 1939 года, то есть за тот период, когда нашими войсками в общем-то не было достигнуто каких-либо заметных успехов. Войска расходовали боеприпасы так, как им этого хотелось, при этом совершенно не учитывая, соответствует ли калибр орудий важности целей на поле боя.

И это не было только моим личным мнением. В докладе, подготовленном вскоре для наркома обороны довольно компетентными товарищами, также говорилось: «Артчасти ведут безудержный огонь без достаточной разведки целей, не достигая нужного результата. Один 116-й артполк расстрелял с 30 ноября 17 700 152-мм выстрелов (72 вагона). Относительный расход самых тяжелых калибров часто превышает расход дивизионной и полковой артиллерии. Например, 316 адбм израсходовал 18 декабря 1939 года по шестьдесят снарядов на 280-мм мортиру, а за этот же день в 123-й стрелковой дивизии на полковую и дивизионную пушку израсходовано 18 выстрелов, а на 45-мм пушку - 9 выстрелов. В том же дивизионе и в 455 aп подавались команды на беглый огонь из 280-мм мортир и 152-мм пушек-гаубиц образца 1937 года. Бывали случаи, когда общевойсковые начальники требовали вести ночью беспокоящий огонь из 280-мм мортир по дорогам. Отношение к экономии и сбережению артвыстрелов в войсках пренебрежительное»{1} .

Словом, нашим артиллеристам нужно было еще учиться воевать.

* * *

Да, советско-финляндская война выявила целый ряд серьезных пробелов в тактической и огневой подготовке наших войск. Вот почему назначенный в мае 1940 года наркомом обороны С. К. Тимошенко потребовал со всей серьезностью отнестись к анализу прошедших событий, в короткий срок устранить имевшие место пробелы и недоработки. И прежде всего путем усиленных полевых занятий и учений. [46]

Уже осенью в большинстве стрелковых дивизий РККА такие учения были подготовлены и проведены. Причем с боевой стрельбой артиллерии.

Обычно подобные учения проводились как наступательный бой стрелковой дивизии на перешедшего к обороне противника. При этом ее артиллерия усиливалась одним-двумя артполками РГК и должна была отработать вопросы пристрелки целей, артподготовки и сопровождения атаки пехоты огневым валом.

На одном из таких учений, проводившемся на Яворувском полигоне 99-й стрелковой дивизией, присутствовал Нарком обороны СССР с рядом ответственных товарищей. Учение прошло очень поучительно, командование и личный состав дивизии получили благодарность от С. К. Тимошенко.

Забегая несколько вперед, скажу, что в тяжелые дни июня 1941 года 99-я стрелковая дивизия будет доблестно сражаться под Перемышлем с фашистскими войсками и нанесет им довольно значительные потери. И отступит только по приказу.

Но это своеобразное отступление. Теперь снова продолжим разговор о делах в КОВО.

Перед войной Киевский Особый военный округ являлся самым крупным приграничным округом. Им с назначением С. К. Тимошенко в мае 1940 года Народным Комиссаром обороны СССР стал командовать прославившийся в боях на Халхин-Голе генерал армии Г. К. Жуков. Под его руководством боевая подготовка в войсках округа продолжала вестись довольно энергично и поучительно, что позволяло не только совершенствовать выучку подразделений, частей и соединений, но и активизировать подготовку штабов корпусов и армий, то есть существенно поднять оперативную подготовку. Этому во многом способствовала и служба в штабе, в управлениях округа таких знатоков военного дела, как И. X. Баграмян, Н. Ф. Ватутин, А. И. Антонов, Г. К. Маландин, М. А. Пуркаев, А. В. Хрулев, Я. Н. Федоренко, и других.

Стрелковые дивизии в приграничной полосе КОВО содержались в относительно упорядоченных штатах. А вот те соединения, что дислоцировались внутри округа, имели их сокращенными, доходящими подчас до 3000 человек личного состава. Укрепленные районы, до осени 1939 года находившиеся вблизи старой границы, тоже были частично законсервированы, а их личный состав, влившись в инженерно-строительные части, перешел на новую границу, где с [47] лета 1940 года началось строительство новых УРов. Вполне понятно, что это строительство не могло быть закончено к лету 1941 года, то есть к началу Великой Отечественной войны.

Подготовка артиллерии в самый канун войны затруднялась еще и тем, что в это время должности начальника артиллерии РККА уже не существовало. Еще в середине 1940 года по настоянию заместителя наркома обороны Г. И. Кулика ее ликвидировали и ввели в ГАУ, начальником которого и был Кулик, должность заместителя начальника ГАУ по боевой подготовке артиллерии. Но что это была за должность! При этом заместителе начальника ГАУ существовало лишь небольшое отделение боевой подготовки...

Словом, это был возврат к старому, не оправдавшему себя методу руководства. Ведь известно, что до 1935 года существовала должность инспектора артиллерии РККА, которую занимал всесторонне образованный, энергичный артиллерист Н. М. Роговский. Но... Инспектор не обладал многими правами, которые бы позволяли ему быть полноценным высшим артиллерийским начальником, руководящим и полностью отвечающим за развитие и боевую подготовку артиллерии. Вот почему в 1935 году вместо должности инспектора артиллерии учредили должность начальника артиллерии РККА, что отвечало значению артиллерии как рода войск. Начальник артиллерии ведал разработкой уставов, наставлений, программ боевой подготовки всех видов артиллерии, руководил, контролировал и отвечал за ход ее боевой подготовки. Ему подчинялись даже артиллерийские военно-учебные заведения. Управление кадров Наркомата обороны согласовывало с ним вопросы назначения высшего и среднего комсостава. Начальнику артиллерии РККА в специальном отношении подчинялись и начарты округов.

Начальник артиллерии РККА участвовал в согласовании всех тактико-технических требований на артиллерийское вооружение, разрабатывавшееся промышленностью по заказам ГАУ, и организовывал войсковые испытания опытных образцов артиллерийского вооружения, которые ГАУ предъявляло после своих полигонных испытаний. Таким образом, решающее слово о принятии на вооружение того или иного образца орудия принадлежало начальнику артиллерии. Если, конечно, не было иных мнений со стороны руководства Генерального штаба. Народного комиссара обороны СССР или в правительстве. [48] В свою очередь ГАУ строго контролировало правильность эксплуатации поставленного им в войска вооружения, и строевые артиллеристы несли строгую ответственность за недостатки, которые инспекции ГАУ обнаруживали. Все было поставлено разумно, и вот в 1940 году все это нарушилось... Зачем? Для чего? Что, например, мог предпринять теперь по должности заместителя начальника ГАУ Н. Н. Воронов? Ничтожно мало! Его требований к принимаемому к разработке артиллерийскому вооружению начальник ГАУ мог и не утвердить. Опротестовывать недостатки в вооружении, обнаруженные в войсках, он также затруднялся, так как все замыкалось на ГАУ, в котором он был всего лишь заместителем начальника. Недостатки в эксплуатации артиллерийского вооружения со стороны строевых артиллеристов тоже не имели к нему непосредственного отношения.

Таким образом, потеряв самостоятельность, Н. Н. Воронов уже непосредственно влиять на ход боевой подготовки артиллерии в военных округах не мог, да и в центре с ним уже считались не так, как прежде.

В декабре 1940 года в Детском Селе, что в Ленинградской области, при АКУКСе состоялись сборы начартов округов. Их проводил заместитель наркома обороны (он же начальник ГАУ) Маршал Советского Союза Г. И. Кулик.

Руководителями групп были назначены начарты округов генералы Н. А. Клич, П. М. Белов и я. Разработки тактических занятий им были доставлены из Москвы. Темы этих занятий, как помнится, включали в себя вопросы прорыва долговременной оборонительной полосы, наступления и прорыва полевой обороны противника.

Г. И. Кулик, вопреки своему беспокойному характеру, на этих занятиях, где прорабатывались вопросы использования и управления крупными массами артиллерии, ни во что не вмешивался, сидел молча. Мы, честно говоря, дивились этому. Но потом, когда он все-таки не выдержал и попытался поправить одного из руководителей группы, поняли, что в вопросах оперативного искусства и боевого применения артиллерии он, мягко выражаясь, слабоват.

На сборах нас познакомили с опытными образцами 107-мм пушки, предназначенной для замены в войсках 76-мм дивизионных орудий, а также с образцами 210-мм и 350-мм пушек.

К сожалению, на сборах совершенно не обсуждался [49] вопрос такого свойства. В те годы шло интенсивное насыщение армии современной боевой техникой, создавались даже механизированные и танковые корпуса. А вот роль артиллерии в будущей войне, хотя она формально и признавалась всеми нашими боевыми уставами как главная огневая сила, на практике, опять же к сожалению, несколько принижалась.

Поясню эту мысль более популярно. Мы уже были свидетелями того, как на прошлых сборах во время показных учений стрелковым дивизиям придавалось по два-три артполка резерва Главного Командования. Для управления ими (это настоятельно диктовала сама действительность) нужны были полнокровные штабы артиллерии в стрелковых соединениях. А для подготовки артиллерийских полков резерва Главного Командования в мирное время - старшие начальники со своими штабами. Всего этого не было. Больше того, добиться, чтобы артполки РГК были сведены в артиллерийские дивизии или хотя бы в артбригады, до начала Великой Отечественной войны так и не удалось. Почему-то считалось, что соединения должны быть в стрелковых, механизированных и танковых войсках. Но только не в артиллерии.

Это было большое упущение. И совершенно противоречило тому вниманию, которое уделялось партией и правительством (а впоследствии, как я узнал, и лично И. В. Сталиным) быстрейшему росту всех видов артиллерии.

После сборов руководителей групп П. М. Белова, Н. А. Клича и меня вызвали в Москву для участия в совещании высшего командного и политического состава РККА, которое проводил Народный комиссар обороны СССР. На совещании присутствовали и секретари ЦК ВКП(б) А. А. Жданов и Г. М. Маленков.

Ход этого совещания довольно полно описан в мемуарах Г. К. Жукова. Я же остановлюсь на нем лишь в части, меня касающейся. Потому что на совещании пришлось выступить и мне.

Работая над воспоминаниями, я решил освежить память и просмотреть архивные документы тех лет. И вдруг, к великому изумлению, обнаружил в них... текст своего выступления на совещании.

Но прежде чем привести выдержку из него, оговорюсь: в докладе начальника Генерального штаба артиллерия КОВО была признана по своей подготовке лучшей, чем в остальных округах. Можно было бы, как говорится, и почивать на лаврах. Но я-то, начарт округа, знал, что «лучше всех [50] подготовленная» моя артиллерия имеет немало и слабых сторон. И вот приготовившиеся было слушать победную речь «именинника» начальники артиллерии других округов слышат буквально следующее:

«...Хуже всего у нас обстоит дело с подготовкой зенитной артиллерии. Поставленная вчера в докладе начальника Генерального штаба задача научить зенитную артиллерию вести стрельбу по наблюдаемым скоростным целям, совершающим маневр, для нашей зенитной артиллерии выполнима с трудом. У нас не отработана поимка целей и с меньшими скоростями. Причины? Их две. Первая - нет кадров. Сейчас, правда, мы готовим их из наземников. Вторая причина - нет скоростных самолетов для тренировок.

Нужна зенитной артиллерии и своя штатная буксировочная авиация. Вот тогда можно будет обеспечить планомерную подготовку зенитчиков.

Нет и скоростных корректировщиков. Не делаем мы и аэрофотосъемок.

Следующий вопрос. Боевая подготовка артиллерии в укрепленных районах низкая. И ею, по существу, никто не руководит. Ни в округе, ни из центра.

У нас плохая мехтяга. Трактор СТЗ-5 хорош, но маломощный. Трактор же ЧТЗ-65 тихоходный. А ведь есть сейчас трактор «Сталинец-2». Вот бы его в артиллерию!

Плохо поставлен и ремонт тракторов. Мастерские - в АБТВ, а для артиллеристов там - пятая очередь»{2} .

Словом, получилось, что я вроде бы сам же себя и высек. Ведь готовность артиллерии КОВО похвалил начальник Генерального штаба!

Но на то мы и коммунисты, чтобы не почивать на лаврах, а видеть все глубже, шире, подходить к себе критически.

В начале 1941 года генерал армии Г. К. Жуков был назначен начальником Генерального штаба. Вскоре из округа убыли на службу в Генштаб Н. Ф. Ватутин и Г. К. Маландин. Войсками КОВО стал командовать генерал-полковник М. П. Кирпонос. Мы слышали о нем много хорошего. В частности, то, что, командуя во время советско-финляндского военного конфликта 70-й стрелковой дивизией, он показал себя с самой лучшей стороны.

М. П. Кирпонос был очень корректным, приятным во [51] взаимоотношениях человеком, совершенно не кичившимся своим высоким званием и положением. Вот почему мы все вскоре прониклись к новому командующему глубоким уважением.

Следует сказать, что М. П. Кирпоноса очень удачно дополнял прибывший вместо Н. Ф. Ватутина новый начальник штаба округа М. А. Пуркаев - работник опытный и довольно энергичный.

В целом командование округа, как и командование 5, б, 12 и 26-й армий, входивших в его состав, было способно твердо руководить подчиненными ему войсками.

2 мая 1941 года у начальника штаба округа, М. А. Пуркаева состоялось совещание, на котором обсуждался вопрос о положении с лагерями. Было решено, что поскольку из Москвы на этот счет не было никаких конкретных указаний, то артиллерию приграничных стрелковых дивизий в полном составе в лагеря не выводить. А поступить так: от каждого из двух артполков отправлять на полигон сроком на один месяц по дивизиону. И после боевых стрельб возвращать эти дивизионы в свои соединения, заменяя их следующими по очереди. Таким образом, в приграничных стрелковых дивизиях из 5 дивизионов, артполков на месте всегда находилось по 3 дивизиона.

Зенитная артиллерия в свою очередь проводила боевые стрельбы в районах расположения штабов стрелковых корпусов. Там же находилась и корпусная артиллерия. Словом, в отношении боеготовности артиллерии в Киевском Особом военном округе дела обстояли в общем-то благополучно. Основная ее масса всегда находилась под руками.

Между тем в некоторых военно-мемуарных трудах моих коллег-артиллеристов дается утверждение, что якобы вся артиллерия приграничных округов в день нападения врага была в лагерях, поэтому, дескать, стрелковые дивизии в решающий момент и оказались без артиллерии. Возможно, так оно и было в других приграничных округах. Но только не в нашем - КОВО.

Но всецело поддерживаю их выводы о том, что слабым местом у нашей артиллерии являлись средства тяги. Да, артиллерия стрелковых дивизий была тогда еще на конной тяге, а корпусная и РГК - на тихоходных тракторах ЧТЗ-65 и даже ЧТЗ-60. Тягачей же С-80 «Коминтерн» и «Ворошиловец» мы получали крайне мало.

Помнится, нам как-то сказали: изыскивайте выход на местах. Но как? Из народного хозяйства Западной Украины средства мехтяги изымать нельзя. Да брать-то там, [52] собственно говоря, было пока нечего. На развертывание же второочередных артполков средства тяги и личный состав были приписаны из внутренних военных округов с прибытием к нам по отмобилизации в довольно растянутые сроки. Правда, часть личного состава (но не мехтяги) следовало за лето 1941 года приписать из Западной Украины. Но надо было не только обучить на летних сборах этих людей, но и провести с ними огромную воспитательную работу, так как подавляющее большинство приписников раньше служили или пусть даже проходили сборы в бывшей польской армии. А там, как известно, им усиленно прививалась буквально ненависть к Советскому Союзу.

В мае 1941 года у нас в КОВО проводилось двухнедельное оперативное командно-штабное учение со средствами связи. На него были выведены все штабы армий и корпусов.

В ходе этого учения я заехал в 320-й гаубичный артполк большой мощности РГК, располагавшийся в Дубно. Его командир доложил мне, что очень обеспокоен боевой готовностью как своего, так и формируемого им в случае мобилизации второочередного полка большой мощности. В чем дело? Оказалось, что для предполагаемого полка в 320-й гаубичный уже прислали из центра 24 гаубицы калибра 203 мм. А вот механической тяги нет. Теперь он ждет, когда она будет поставлена... из внутренних областей СССР.

К сожалению, о формировании второочередного полка на базе 320-го гаубичного я даже не знал, как не ведал и о том, что для него уже поступили 24 гаубицы. Почему? Да потому, что эти вопросы шли мимо начарта округа, их проводили по линии моборганов.

И еще одно обстоятельство. Командир 320-го гаубичного артполка доложил, что согласно директиве штаба округа ему следует передать во второочередной полк сорок процентов своего кадрового личного состава, а остальные шестьдесят подготовить за летний период из приписников, жителей Западной Украины. Не считая, естественно, того, что ему из этого же контингента нужно будет восполнить переданные сорок процентов. Задача, прямо скажем, сверхсложная. Вот почему он и добивается, чтобы как можно раньше получить мехтягу. Ведь 24 гаубицы пока стоят, а на них нужно проводить занятия с приписниками.

Я решил помочь командиру полка и по возвращении поставил все эти вопросы в штабе округа. Но мне напомнили, что 320-й гаубичный артполк дислоцирован не где-нибудь, а в Дубно, впереди него находятся стрелковые [53] дивизии и корпуса 5-й и 6-й армий. Да и граница, дескать, проходит сейчас за Владимиром-Волынским, так что разные там опасения о могущих иметь место срывах при отмобилизации напрасны. И все же в конце разговора, чтобы, видимо, не портить мне окончательно настроения, окружные товарищи пообещали, что поднятый мною вопрос будет окончательно решен по возвращении из Москвы М. П. Кирпоноса и М. А. Пуркаева.

Но он так и не был решен. А 22 июня 320-й гаубичный артполк был в числе первых подвергнут бомбардировке с воздуха. Никакого второочередного полка на его базе не было создано.

Обеспечение войск (стрелковых дивизий, стрелковых корпусов) всеми видами артвооружения и боеприпасов производилось в соответствии с планом, спускаемым нам каждый год из ГАУ. Этот план утверждался наркомом, и из него мы могли узнать, какие корпуса, дивизии и отдельные полки будут снабжаться нужным им из центра. И даже до какого процента обеспеченности.

За доставку же этого вооружения и боеприпасов в войска отвечало уже артснабжение округа. Оно отвечало также за организацию войскового ремонта вооружения, за сбережение в отдельных полках, дивизиях и корпусах артимущества, за правильную его эксплуатацию. Кроме того, артснабжение вело учет всего вооружения и боеприпасов, находящихся в войсках округа.

В непосредственном подчинении артснабжения находились и артсклады с боеприпасами. Кроме полутора боекомплектов, которые, как правило, имела каждая стрелковая дивизия в своих НЗ, на артскладах округа, построенных и еще строившихся по указанию Москвы, хранились и продолжали поступать на хранение боеприпасы в количествах, которые на каждый год сообщались в ГАУ. Но предназначения этих складов ни артснабжение округа, ни даже ГАУ не знали. Они отвечали только за сбережение, правильное содержание боеприпасов и их сохранность. Распоряжаться же запасами в этих складах в мирное время имел право только центр. Даже командующий войсками округа не мог вмешиваться в деятельность таких складов.

Конечно, работники службы артснабжения понимали, что в окружных складах накапливается мобилизационный запас боеприпасов для войск, которые в случае войны будут развертываться в данных районах. Но понимать - одно, а знать точно и конкретно - другое.

Кстати, такое положение существовало во всех трех [54] военных округах, где с 1935 года мне довелось служить - в БВО, СКВО и КОВО.

В январе 1941 года Генштаб принял решение о создании артиллерийских противотанковых бригад. Пять из них было приказано сформировать в Киевском Особом военном округе. Мы горячо взялись за это дело, и уже к марту все бригады были сформированы и даже начали боевую подготовку. Каждая из них имела по 120 орудий, являясь мощным средством усиления для общевойсковых армий в противотанковом отношении.

Кстати сказать, это было первой попыткой сформирования артиллерийских соединений, необходимость в которых назрела давно.

И наконец, о положении с укрепленными районами. По роду своей службы в Белорусском и Киевском округах я хорошо знал такие УРы, как Минский, Полоцкий, Мозырский, Новоград-Волынский и Каменец-Подольский. До 1940 года каждый из них имел по нескольку пулеметных батальонов, артиллерийских частей, соответствующие штабы. Войска УРов были подготовлены в общем-то хорошо, имели детально разработанную систему огня, представляли собой слаженные, боеспособные части. Но вслед за освобождением Западной Белоруссии и Западной Украины началось строительство УРов на новой государственной границе, которое к началу войны было далеко не закончено. Большой ошибкой явилось и то обстоятельство, что на старой-то границе к началу войны части, многие годы там находившиеся, были сняты почти со всем своим вооружением (некоторая часть вооружения была все-таки оставлена), а УРы законсервированы.

Конечно, укрепленные районы, как это в свое время имело место и с линией Маннергейма, не непреодолимы и не могут в современных условиях считаться совершенно надежной защитой. И тем не менее можно смело утверждать, что, если бы до завершения строительства новых оборонительных рубежей старые УРы были оставлены в том виде, в каком они существовали до 1940 года, они выполнили бы большую боевую работу по уничтожению вторгнувшегося противника. Наши отходившие полевые войска могли бы быть в этих условиях организованно приняты и развернуты на обводах укрепрайонов.

Сошлюсь хотя бы на один только Перемышльский У Р. Здесь наши части уже в первые дни войны проявили [55] величайший героизм и мужество. И фашисты, уже продвинувшиеся главными силами на восток, вынуждены были еще долго вести бои в этом районе. Вплоть до подрыва дотов, защитники которых предпочли смерть позору плена.

В воскресенье 15 июня 1941 года я занимался вопросами боевой подготовки на большом артиллерийском полигоне вблизи города Яворув, что северо-западнее Львова. Это была часть моей повседневной работы в должности начальника артиллерии Киевского Особого военного округа. В лагерях как раз находились артчасти 6-го стрелкового корпуса 6-й армии, зенитные артиллерийские дивизионы Львовского района ПВО и артиллерийский полк резерва Главного Командования.

Помнится, все находившиеся в тот день на полигоне старшие артиллерийские начальники единодушно высказали опасения о возможном нападении фашистской Германии на нашу страну. Такое их мнение разделял и я. Известное сообщение ТАСС, переданное накануне, нас мало успокоило, так как мы-то имели более чем достаточно разведданных о сосредоточении на нашей границе немецко-фашистских войск. Беспокоили и участившиеся нарушения воздушного пространства самолетами германских люфтваффе.

Словом, все явственнее попахивало порохом. И поэтому настроение у всех нас было тревожное.

Поразмыслив, я под свою ответственность приказал поставить на дежурство (естественно, в «учебных» целях) один дивизион 85-мм и дивизион 37-мм зенитных пушек. Остальные артиллерийские парки потребовал убрать с поля на опушку леса, а затем проверить их маскировку с воздуха. Большего я предпринять тогда не мог.

Вечером мне передали приказание командующего войсками округа, чтобы к утру 16 июня я непременно прибыл в Киев. Поехал в тот же вечер. Утром генерал М. П. Кирпонос объявил мне, что я, оказывается, назначен начальником Главного артиллерийского управления Красной Армии. Вот это неожиданность!

Первое, что нашелся спросить, было: а кто будет назначен вместо меня в округ? М. П. Кирпонос сказал, что уже завтра, 17 июня, в Киев с должности генерал-инспектора артиллерии прибывает генерал И. А. Парсегов. Он-то и будет начартом КОВО. Ну, а мне после сдачи ему дел, 21 июня, надлежит явиться уже в Москву, где представиться [56] Народному комиссару обороны СССР Маршалу Советского Союза С. К. Тимошенко.

Повторюсь: назначение начальником ГАУ было довольно почетным повышением, но очень уж неожиданным. Ведь всю свою службу до этого я прошел строевым артиллеристом и к вопросам, входящим в круг деятельности ГАУ, почти никакого отношения не имел. Кроме, пожалуй, лишь того, что артиллерийское снабжение округа имело двойное подчинение. С одной стороны, в округе, - мне, как начальнику артиллерии, с другой - ГАУ. Но практически же все указания по вопросам артиллерийского снабжения начальник артснабжения округа получал непосредственно из ГАУ. Они и адресовались-то из Москвы всегда лично ему, начартснабу. И поскольку у начальника артиллерии округа было много и своих, строевых дел, а дела артиллерийского снабжения определялись директивами ГАУ и указаниями штаба округа, то в детали этой службы я вмешивался нечасто.

В само же ГАУ за все время службы я попал всего лишь один раз - в 1938 году после одного из сборов, проведенных с нами, начартами округов, начальником артиллерии РККА. Да и то это было короткое, с чисто ознакомительными целями посещение. В трудоемкую и обширную деятельность этого ведомства мы, естественно, не вникали. И вот теперь я сам становился его начальником.

С одной стороны, новое назначение меня обрадовало. Но вот с другой... Как я уже упоминал выше, артиллерия Киевского Особого военного округа по состоянию боеготовности в 1940 году вышла на первое место в артиллерии РККА. Этим я не мог не гордиться. И вот теперь, в преддверии неизбежной войны, мне приходилось оставлять строевую артиллерийскую службу. Уходить от повседневной заботы о ней, менять привычное и знакомое дело на малоизвестное. И это меня беспокоило.

В Москве я тоже никогда не служил. Правда, бывал в ней проездом или же в командировках. Но это - считанные дни. Центрального аппарата, кроме управления начальника артиллерии РККА, не знал. Теперь же нужно было все это познавать, привыкать к новому, столичному ритму работы.

Итак, я стал готовиться к отъезду в Москву. Мне предстояла встреча с бывшим командующим войсками КОВО, а ныне наркомом обороны С. К. Тимошенко, с его преемником на этой должности генералом армии Г. К. Жуковым, сейчас возглавлявшим Генеральный штаб. Был [57] уверен, что мое назначение начальником ГАУ не обошлось без их непосредственного участия. Поэтому и надеялся, что на первых порах смогу получить помощь с их стороны.

В наркомате было и еще несколько моих сослуживцев по КОВО. Это бывший начальник штаба округа Н. Ф. Ватутин. Сейчас он являлся заместителем начальника Генерального штаба - начальником оперативного управления. В его непосредственном подчинении работал и генерал Г. К. Маландин. До середины 1940 года он занимал в Киеве должность заместителя начальника штаба округа. Мы даже жили с ним в одном доме.

Начальником бронетанковых войск РККА также был наш, «киевский», - Я. Н. Федоренко. Выходцем из КОВО являлся и Я. М. Хотенко, возглавлявший сейчас Центральное финансовое управление, строительством руководил А. В. Хрулев, кипучей энергии человек. Да, все эти товарищи были уже крупными военными работниками. Однако непосредственно в ГАУ они мне мало чем могли помочь.

К 19 июня я уже закончил сдачу дел своему преемнику и почти на ходу распрощался с теперь уже бывшими сослуживцами. На ходу потому, что штаб округа и его управления в эти дни как раз получили распоряжение о передислокации в Тернополь и спешно свертывали работу в Киеве.

21 июня около 14 часов приехал в Москву. Буквально через час уже представлялся наркому обороны Маршалу Советского Союза С. К. Тимошенко.

В кабинете наркома как раз находился начальник Генштаба генерал армии Г. К. Жуков. Мы тепло поздоровались. Но С. К. Тимошенко не дал нам времени на разговоры. Лаконично предложил с понедельника, то есть с 23 июня, начать принимать дела от бывшего начальника ГАУ Маршала Советского Союза Г. И. Кулика. А уже затем снова явиться к нему для получения дальнейших указаний.

Во время нашей короткой беседы из Риги как раз позвонил командующий войсками Прибалтийского военного округа генерал Ф. И. Кузнецов. Нарком довольно строго спросил его, правда ли, что им, Кузнецовым, отдано распоряжение о введении затемнения в Риге. И на утвердительный ответ распорядился отменить его.

Продолжения этого телефонного разговора я уже не слышал, так как вышел из кабинета наркома и из его приемной позвонил Г. И. Кулику. Тот .согласился начать сдачу дел с понедельника, а пока предложил к 20 часам [58] приехать в ГАУ и неофициально поприсутствовать на совещании, связанном с испытаниями взрывателей к зенитным снарядам.

На совещании собралось около 30 человек военных и гражданских лиц. Для меня все на нем было ново. Примостившись в углу кабинета, я с недоумением осматривал непривычные штатские пиджаки среди гимнастерок военных. И это можно было понять, ведь за моими плечами было почти двадцать пять лет армейской службы с ее известным порядком и формой обращения. А здесь...

Г. И. Кулик почему-то ни с кем меня не познакомил. То ли потому, что, являясь заместителем наркома обороны и Маршалом Советского Союза, не счел удобным это сделать. Ведь он-то, видимо, хорошо понимал, что сдает должность начальника ГАУ вопреки своему желанию. И кому! Какому-то малоизвестному генералу из войск! Поэтому, вероятно, и счел, что ему не к лицу рекомендовать такого преемника.

Но это, как говорится, было его дело. Важно, что я все-таки присутствовал на данном совещании.

Г. И. Кулик вел совещание с заметной нервозностью, но высказывался крайне самоуверенно, вероятно надеясь, что авторитет его суждений обязан подкрепляться высоким служебным положением и званием маршала.

Слушая путаное выступление Г. И. Кулика, я с горечью вспоминал слышанное однажды: что он все же пользуется определенным доверием в правительстве, и прежде всего у И. В. Сталина, который почему-то считал Г. И. Кулика военачальником, способным на решение даже оперативных вопросов. И думалось: неужели никто из подчиненных бывшего начальника ГАУ не нашел в себе смелости раньше, чем это уже сделано, раскрыть глаза руководству на полную некомпетентность Г. И. Кулика на занимаемом им высоком посту?

Но тут же утешил себя: а все-таки нашлись смелые люди! Справедливость-то восторжествовала!

Была уже глубокая ночь, а совещание все продолжалось. Теперь высказывались военные и гражданские инженеры. Первые давали свои оценки взрывателям, вторые - свои. Спорили подчас довольно остро. Г. И. Кулик не вмешивался, сидел молча, с безразличным выражением на лице. Я тоже вскоре потерял в потоке жарких слов нить обсуждения, да честно говоря, мне в общем-то и не была известна суть дела. К тому же и просто устал. [59] Так проспорили до начала четвертого утра 22 июня. А вскоре последовал звонок по «кремлевке». Кулик взял трубку, бросил в нее несколько непонятных фраз. Со слегка побледневшим лицом положил ее на рычаги и жестом позвал меня в соседнюю комнату. Здесь торопливо сказал, что немцы напали на наши приграничные войска и населенные пункты, его срочно вызывают в ЦК, так что мне теперь самому надо будет вступать в должность начальника ГАУ. И действительно, Г. И. Кулик тотчас же закрыл совещание и уехал.

Я остался один в кабинете начальника ГАУ. Стал думать, что же мне теперь делать, с чего начинать. Никого из личного состава в управлении, кроме дежурных, не было.

Между тем за окнами светало, и, если принять во внимание сказанное Куликом, шла война. А телефоны молчат. Позвонил сам наркому, затем - начальнику Генштаба. Пробовал связаться с Н. Ф. Ватутиным, Г. К. Ма-ландиным. Словом, со всеми, кого знал по работе в КОВО. Все в ЦК. Что же делать? И почему Кулик не объявил о начале войны ответственным товарищам из промышленности, в том числе и наркомам, присутствовавшим на совещании? Да и отпустил их, не представив меня...

Ведь если Германия напала на нас, то за ней последуют Италия, Финляндия, Румыния, Венгрия... Еще не известно, как поведет себя Япония... А это уже большая, огромная война. А Москва, столица нашей Родины, спит. А там, на западной границе, уже идут бои. Льется кровь красноармейцев. Фашисты наверняка бомбят наши приграничные города, противовоздушная оборона которых отнюдь не несокрушима...

Вызвал недоумевающего дежурного, объявил ему, что являюсь новым начальником ГАУ, и потребовал от него список руководящего состава управления. Он еще больше смутился, когда я распорядился вызвать на 10 часов своих заместителей. На неуверенное напоминание, что сегодня же воскресенье, резковато подтвердил свое распоряжение. Дежурный вышел.

Ровно в 10.00 ко мне зашли генералы В. И. Хохлов, К. Р. Мышков, А. П. Байков, П. П. Чечулин, комиссар И. И. Новиков. Объявил им о вступлении в должность, познакомился и передал, что сегодня рано утром немецко-фашистские войска без объявления войны напали на нашу Родину. Это сообщение буквально ошарашило моих заместителей...

Но личные эмоции - потом. Потребовал от генерала [60] А. П. Байкова, ведавшего организационными вопросами, показать мне план ГАУ. Но оказалось, что этот план хранится в Генеральном штабе у генерала П. А. Ермолина.

Приказав заместителям вызвать весь личный состав на службу, поехал в Генштаб к генералу Ермолину, а затем, вернувшись в ГАУ, вновь собрал заместителей, распорядился, чтобы аппарат управления занимался текущей работой. Сам, попросив А. П. Байкова набросать мне схему организации ГАУ, углубился в ее изучение.

Одновременно приказал представить данные, какими запасами вооружения и боеприпасов располагает на сегодняшний день ГАУ.

Да, по-разному встретили эту страшную войну советские люди. Одни уже на рассвете 22 июня 1941 года вступили в схватку с наглым врагом. Ну а я, профессиональный военный, генерал-полковник артиллерии, сидел в эти часы в громадном пустом кабинете, пока еще схематично знакомясь с работой вверенного мне огромного ведомства - Главного артиллерийского управления.

* * *

Итак, война грянула. И, как покажет время, - тяжелейшая, кровопролитная война, унесшая 20 миллионов жизней советских граждан.

И здесь предвижу законный вопрос: так неужели же наши партия и правительство действительно недооценивали фашистскую опасность, надеялись на то, что с захватом стран Европы аппетиты Гитлера будут удовлетворены и он не рискнет напасть на Советский Союз? Неужели не было сделано все возможное для укрепления оборонной мощи нашей Родины?

Нет, мы хорошо знали о звериной, агрессивной сущности фашизма. Знали и о том, что социально-политическая основа немецко-фашистской военной доктрины определяла захватнические замыслы, изложенные Гитлером еще в его книге «Майн кампф». С приходом в 1933 году к власти в Германии нацистов эта библия фашизма превратилась в государственную политику, для реализации которой руководство третьего рейха стремилось использовать все средства, и главным образом военные. Гитлеровцы, действуя прежде всего в интересах наиболее хищнических и агрессивных групп германского империализма, выдвинули широкую программу завоеваний, которая в конечном счете сводилась к установлению мирового господства.

Решающим этапом на пути к европейской и мировой [61] гегемонии нацисты считали уничтожение Советского Союза, завоевание «жизненного пространства» на Востоке. Гитлер, например, писал: «...если мы ныне и говорим о новых земельных владениях в Европе, то речь идет прежде всего о России и подвластных ей окраинных государствах». Последовательность этапов борьбы за мировое господство достаточно четко выражена и в следующем заявлении бесноватого фюрера: «Ничто не удержит меня от того, чтобы напасть на Россию после того, как я достигну своих целей на Западе... Мы пойдем на эту борьбу. Она раскроет перед нами ворота к длительному господству над всем миром».

В секретном меморандуме от 26 августа 1936 года об основных задачах «четырехлетнего плана» рейхсканцлер фашистской Германии обосновывал форсированную подготовку экономики страны к войне неизбежностью «исторического столкновения» с Советским Союзом.

Развивая тезис о «необходимости» разбить СССР любыми методами, Гитлер заявлял, что «потомки не спросят нас», какими методами или в соответствии с какими нынешними представлениями мы действовали, а лишь о том, чего мы добились.

Таким образом, мы были прекрасно информированы о замыслах руководителей фашистской Германии в отношении нашей Родины. И даже подписывая 23 августа 1939 года советско-германский пакт о ненападении, знали: угроза войны против нас не снимается, ее начало лишь отодвигается. На год, на два, но отодвигается. А нам очень нужны были эти мирные годы!

* * *

А теперь рассмотрим вопрос о том, какие же меры принимали наши партия и правительство по укреплению оборонной мощи СССР.

Сразу же отмечу, что одной из самых передовых отраслей в народном хозяйстве, получившей у нас большое развитие в конце второй и начале третьей пятилетки, являлась оборонная промышленность. В 1936-1939 годах ЦК ВКП(б) и Советское правительство осуществили обширную программу строительства новых авиационных, танковых, моторостроительных и других заводов оборонного значения. Больше того, по мере нарастания в мире напряженности все большее количество предприятий народного хозяйства переключалось на производство военной продукции. [62] В 1936 году решением VIII Чрезвычайного Всесоюзного съезда Советов был образован Народный комиссариат оборонной промышленности. А в целях координации всех мероприятий по вопросам обороны страны 27 апреля 1937 года вместо Совета Труда и Обороны при СНК СССР создан Комитет Обороны. 31 января 1938 года при нем была учреждена постоянная Военно-промышленная комиссия, ведавшая вопросами мобилизации и подготовки всей промышленности к обеспечению выполнения планов и заданий Комитета Обороны по производству вооружения для РККА и РККФ.

Но так как объем задач военной промышленности постоянно расширялся, а руководство ею усложнялось, в январе 1939 года Наркомат оборонной промышленности был преобразован в наркоматы: авиационной промышленности, судостроительной, вооружения, боеприпасов. Каждый из этих наркоматов имел подчиненные предприятия и свои главные управления, а также строительные тресты, проектные организации, высшие и средние учебные заведения, фабрично-заводские училища, где готовились квалифицированные рабочие массовых профессий.

Наркоматы оборонной промышленности работали на основе пятилетних планов выпуска продукции, которые предусматривали высокие показатели ее прироста. Так, оборонная продукция заводов первого главного управления Наркомата вооружения должна была составить в 1938 году 177,2 процента по сравнению с 1937 годом. А в 1939 году - 180,7 процента по сравнению с 1938 годом. Вполне понятно, что выполнение такого напряженного плана требовало привлечения в сферу производства большого количества высококвалифицированных инженеров, техников и рабочих.

Что и делалось.

Учитывая возросшие потребности на нужды обороны,

Советское правительство делало Все, чтобы удовлетворить их. Об этом говорит хотя бы такой факт, что уже в 1939 году объем ассигнований на военную промышленность достиг 16 млрд. рублей, превысив показатели 1936 года более чем в 4 раза.

Не могу не отметить и того обстоятельства, что темпы роста оборонного производства значительно опережали темпы роста других отраслей промышленности. Так, если в 1938-1939 годах ежегодный прирост продукции всей промышленности в среднем составлял 13,9 процента, то в оборонной в 1938 году он равнялся 36,4 процента, а в [63] 1939 году - даже 46,5 процента (в сравнении с предыдущим годом).

Партия и правительство постоянно заботились о всемерном развитии и совершенствовании исследовательской работы в оборонной промышленности. В развертывание перспективного проектирования, научно-исследовательской работы по всем видам вооружения и боевой техники вкладывались все новые средства. Знакомясь позднее с документами, я узнал, что только ГАУ в 1938 году получило для этой цели 60 млн. рублей, а в 1939 году - уже 92 млн. рублей. А это по тем временам довольно большие деньги!

И еще я узнал, что в конце 1937 года был принят план научно-исследовательской и конструкторской работы, который в качестве главной задачи определял создание современного вооружения путем разработки новых образцов и модернизации наиболее перспективных старых систем и боеприпасов к ним. На основных (ведущих) предприятиях вырастали мощные опытные цехи и конструкторские бюро, укреплялись научно-исследовательские институты. Оборонная промышленность пополнялась квалифицированными техническими кадрами. Приведу здесь только одну цифру: в 1938 году в нее было направлено около 5 тысяч молодых инженеров!

* * *

И все-таки я, как артиллерист, остановлюсь прежде всего на производстве артиллерийского вооружения в довоенный период. Еще раз повторюсь: начальником ГАУ меня назначили лишь в июне 1941 года. Поэтому свой рассказ о более раннем периоде я буду вести, естественно, на основе документов, которые мне удалось изучить.

Начну с того, что в 1938 году, выступая на одном из совещаний, И. В. Сталин говорил буквально следующее:

«Артиллерия, несмотря на появление новых, исключительно важных видов боевой техники (авиации и танков), остается мощным и решающим фактором в войне... На нее должно быть обращено особое внимание». И действительно, производству артиллерийского вооружения придавалось большое значение. Комитет Обороны при СНК СССР, например, рассмотрел и принял постановления о системах артиллерийского и стрелкового вооружения, в которых определялись пути дальнейшего их развития и совершенствования. На размещение и финансирование заказов Главного артиллерийского управления выделялись значительные суммы. Так, если в 1936 году стоимость заказов ГАУ лишь по [64] материальной части артиллерии составляла 505 млн. рублей, то в 1939 году эта цифра достигла уже 1 млрд. 798 млн. рублей! Увеличение, как видим, солидное.

И еще слово цифрам. К началу 1939 года на рассмотрение государственных комиссий были представлены многие новые и модернизированные образцы оружия. В том числе 13 автоматических отечественных винтовок; усовершенствованный карабин и модернизированный ручной пулемет Дегтярева с постоянным приемником; 2 станковых пулемета (Силина и ДС), 12,7-мм крупнокалиберный пулемет образца 1938 года; 15 образцов противотанковых ружей, в том числе 14,5-мм противотанковое (уже тогда!) самозарядное ружье Рукавишникова; 4 миномета (50, 82,107 и 120-мм); 160-мм миномет; 76-мм пушка Ф-22 образца 1938 года.

Как видим, новаторская мысль наших конструкторов работала неустанно. Но вот жаль, что утверждение-то этих новых образцов вооружения проходило подчас слишком уж медленно.

* * *

А теперь - о производстве боеприпасов в довоенный период.

Сразу же отмечу, что это производство было самым трудоемким и дорогостоящим в системе оборонной промышленности, поглощавшим около 50 процентов бюджетных ассигнований на производство вооружения. Наиболее сложным являлось производство артиллерийских выстрелов. К концу 1937 года снарядные корпуса изготовляли 44 предприятия, большинство из которых имело старое оборудование и не вполне современную технологию. Взрыватели и трубки к ним выпускали 6 заводов Наркомата оборонной промышленности и 5 цехов Наркомата машиностроения. Гильзы к снарядам изготовляли 3 оборонных завода и несколько цехов предприятий других наркоматов. Естественно, что этого было недостаточно.

Общее состояние изготовления боеприпасов определяло пороховое производство. А оно-то и было едва ли не самым узким местом в мобилизационном плане. Так, пороховая промышленность в 1938 году имела мощность всего 56 тыс. тонн продукции в год, что, конечно же, не обеспечивало потребностей армии в случае войны.

План 1939 года предусматривал значительное увеличение выпуска снарядов, мин, бомб, патронов, гранат (по сравнению с 1937 годом в 4,6 раза!). И для выполнения [65] такого большого задания принимались соответствующие меры. В первую очередь намечалось расширение промышленной базы Наркомата боеприпасов: строилось 28 заводов и один комбинат, реконструировалось 28 старых заводов. Кроме того, к производству элементов боеприпасов по решению правительства привлекались еще 235 предприятий, из которых добрая половина переводилась на новую технологию.

Однако в производстве некоторых видов боеприпасов оставалось немало трудностей. А это, конечно же, сказывалось как на качестве выпускаемой продукции, так и на ее количестве. План по выпуску мин, например, был выполнен на 46-55 процентов, а зенитных снарядов - и того меньше. Объяснялось такое положение в первую очередь нехваткой тротила, низкой пропускной способностью сушильных камер, большим браком и другими причинами. Не находила надлежащего разрешения проблема наращивания мощностей по нитроглицериновым порохам, на которых почти целиком базировались новые артиллерийские системы, особенно зенитные.

И все-таки, несмотря на трудности и недостатки в деятельности оборонных предприятий и отдельных отраслей военной промышленности, 1937-1939 годы стали переломными в деле оснащения нашей армии разнообразным вооружением, полностью отвечающим требованиям времени. Удалось не только разработать ряд совершенно новых образцов оружия, но и принять их в серийное производство. Советские Вооруженные Силы получили самозарядную винтовку Токарева, облегченный станковый пулемет В. А. Дегтярева на треноге, 82-мм миномет, 45-мм противотанковую пушку, 122-мм гаубицу и 152-мм гаубицу-пушку образца 1937 года, 76-мм зенитную, 76-мм горную пушки, 120-мм миномет, 76-мм дивизионную и 152-мм пушки, 37-мм и 85-мм зенитные орудия образца 1939 года.

Огромную роль в этом деле сыграли коллективы, руководимые такими известными конструкторами артиллерийского вооружения, как В. Г. Грабин, Ф. Ф. Петров, Л. И. Горлицкий, В. А. Ильин, Б. И. Шавырин, И. И. Иванов, Н. К. Люльев и Л. А. Локтев.

В октябре 1938 года была разработана опытная многозарядная пусковая установка для ведения залпового огня реактивными снарядами по наземным целям. Такие снаряды и установку создала группа конструкторов под руководством К. К. Глухарёва, Л, Э. Шварца и И. И. Гвая. Вскоре В. Н. Галковским и А. П. Павленко была сконструирована [66] 16-зарядная боевая машина, впоследствии - знаменитая «катюша». Осенью 1939 года она успешно прошла полигонные испытания.

Не могу не отметить и еще одного обстоятельства. Именно в предвоенное время наша наука стала делать свои первые шаги на пути к созданию реактивной авиации, баллистических и межконтинентальных ракет. В Реактивном научно-исследовательском институте (РНИИ) под руководством С. П. Королева велась энергичная работа над созданием крылатых ракет и ракетопланера. В декабре 1937 года состоялось первое наземное огневое испытание ракетопланера СК-9 (РП-318), созданного С. П. Королевым. Было проведено 20 успешных пусков двигателей ОРМ-65, а затем РДА-1-150, специально разработанных для данного аппарата инженером Л. С. Душкиным.

В 1939 году заместитель главного конструктора А. Я. Щербаков и ведущий инженер А. В. Палло подготовили ракетопланер к летным испытаниям, которые были успешно проведены 28 февраля 1940 года.

Вот такой наша Родина вступила в тяжелейшую Великую Отечественную войну. [67]

Дальше