Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Заноза... в душе

1.

Возвратившись из отпуска, позвонил начальнику штаба. Голос бодрый, о служебных делах ни слова. Поинтересовался, как отдохнули, спросил, надо ли включать меня в плановую таблицу полетов. Утром шофер спросил: - Куда поедем?

- В штаб дивизии, - сказал я, но, к моему удивлению, машина у здания штаба не остановилась.

Шофер, заметив мое недоумение, улыбнулся:

- Штаб переехал в новое здание. Закончили строить спортивный зал. Теперь мы богачи!

- Молодцы!

Сообщение о спортзале особенно обрадовало меня, и я решил в первую очередь осмотреть его. Встретил меня капитан Гриша Дивинец:

- Товарищ полковник, полюбуйтесь на наши хоромы!

За счет цветового решения зал делился как бы на две половины. Радовали глаз умело расставленные турники и брусья, подвешенные к потолку кольца и веревки, площадки для игр в волейбол и теннис. В зале занимались две эскадрильи из полка Осмоловского.

- Денег на снаряды хватило?

- Десять тысяч осталось.

- И душ есть?

- А как же! - с гордостью ответил Дивинец. - Четыре кабины.

После спортивного комплекса осмотрел штаб дивизии. Комнаты были уже распределены по отделам, выделены кабинеты для командования. Полковник Мельников рассказал о состоянии боевой готовности в полках. Дела шли неплохо. Командующий следил за работой дивизии. Все это радовало. Надо было быстрее входить в строй, чтобы без всяких скидок на перерыв взять на себя командование.

Когда я в приподнятом настроении подошел к своему самолету, рядом оказался инспектор ВВС флота подполковник Решетилов. Это меня встревожило: «Уж не получил ли он приказ дать мне провозные полеты на учебном истребителе?» Александр Степанович, обычно улыбчивый, на этот раз официально, с нотками недовольства сообщил: [267]

- У меня есть приказ проверить вашу технику пилотирования на учебной машине.

- Почему же вы пришла не в штаб, а прямо к самолету?

- Помощник командующего по летной подготовке опасался, что я не успею вас перехватить на земле.

- Спасибо за заботу, хотя по всем существующим авиационным правилам я могу вылететь и без контрольно-провозных полетов. Или он мне не доверяет?

Летчику, как в музыканту, нужна постоянная практика. Перерывы в их работе сказываются на мастерстве. Некоторые летчики-истребители так свыкаются с управлением самолетом, что полет для них становится привычкой. А привычка, как говорится, вторая натура. Однако во всем нужна мера, она для каждого летчика разная и зависит от уровня его подготовки. Я могу летать без проверки, если перерыв не превышает трех месяцев. У меня он полтора месяца. Значит, я законно вполне могу обойтись без контрольного полета.

Нового помощника командующего я не знал и не мог понять, что движет им. Или он хочет показать свою власть, или попросту перестраховщик. Сколько вреда принесли она авиации! Известно, что в каждом полете есть риск, готовность к нему приучает летчика к осторожности, а излишнее опекунство расхолаживает и делает его неуверенным в себе.

- А вы лично считаете, что должны лететь со мной? - спросил я Решетилова.

- Вы имеете право на полет без провозных. Я могу доложить, что прибыл, когда вы уже запустили двигатель, и не решился наложить запрет.

Полет я сделал, но на следующий день помощник командующего по летной подготовке Михаил Васильевич Авдеев все же проверил мою технику пилотирования днем в сложных метеоусловиях. После посадки сказал:

- Летаете отлично, - и, как бы извиняясь, добавил: - По правилам я мог бы и не проверять вашу технику пилотирования, но знаю, что комдивы, увлеченные руководством, мало летают, пилотируют неважно.

Он показался мне откровенным, душевным человеком, знающим свое дело. Никакого властолюбия я не усмотрел. На вид спокойный, рассудительный. Лицо доброе. А может, очень хотел показать себя человечным, доброжелательным? [268]

2.

В сентябре 1953 года меня пригласили в Городец иа открытие бронзового бюста. По положению бюст дважды Героя Советского Союза устанавливается на его родине. Я родился в деревне Прокофьево, расположенной в пятнадцати километрах от Городца. Но деревенька попала в разряд неперспективных, в ней осталось всего пять домов. И районные власти решили установить бюст на берегу Волги в Городце, где я учился в школе, жил в детдоме и, работая на брандвахте, получал первую в своей жизни зарплату.

Волжский пароход неторопливо причаливает к деревянной пристани самого древнего города Горьковской области. Городец был построен в 1152 году как военная крепость князем Юрием Долгоруким на почти отвесном, крутом берегу. Городец испытал нашествие хана Батыя, был разрушен, но возрожден на прежнем месте. Затем он был снова сожжен татарским ханом, и в третий раз подвергся нападению казанских татар. Город много раз исчезал с лица земли и каждый раз возрождался.

Автором бюста стала Вера Игнатьевна Мухина. Мне хорошо запомнилась последняя встреча с ней. В октябре 1945 года она заканчивала лепку. Настроение у нее в у меня было хорошее. Работая, она старалась разговорить собеседника, считая, что в мимике часто раскрывается характер человека. На этот раз она поведала мне историю строительства великолепного дома, в котором жила и где находилась ее творческая мастерская. Во время войны она была приглашена на ужин в Кремль. Там к ней подсел американский посол Гарриман. В разговоре он проявил осведомленность о ее творчестве, выразил восхищение многими ее работами. Зная, что у нее нет хорошей мастерской, он предложил построить отдельный коттедж с мастерской. «Вера Игнатьевна, поверьте, вы этого заслуживаете», - уверял он. Она отказалась. А на другой день к ней прибыл человек, представившийся строителем-специалистом, и сказал, что Сталин распорядился построить для нее дом с учетом всех ее пожеланий.

- Все! Я закончила лепить, Арсений Васильевич, - с довольной улыбкой сказала Мухина. - Теперь осталось отлить бюст в бронзе.

- Спасибо, Вера Игнатьевна, - я встал.

Но при прощании Вера Игнатьевна вдруг нахмурилась. Лицо ее посуровело.

Я застыл от удивления и неожиданности. Она разочарованно сказала: [269]

- Арсений Васильевич, я ошиблась. У вас характер на такой. Стойте, стойте, - она, словно впервые увидев, изучающе всмотрелась в мое лицо. - Да, только сейчас я это поняла. Вы душевный человек, добрый, а я вас и суровым и каким-то казенным. Пожалуйста, прошу вас, еще раз придите ко мне.

- С удовольствием бы, Вера Игнатьевна, но завтра улетаю к новому месту службы - в Белоруссию.

- Вот досадно! Но я постараюсь исправить. Сейчас я вас провожу до метро, все обдумаю.

Вера Игнатьевна много говорила, задавала вопросы, не спуская с меня цепкого, пристального взгляда. И теперь мне было интересно, исправила ли она характер? Это я узнаю завтра, когда с бюста снимут чехол. Впрочем, свой подлинный характер и самому не так просто определить: часто человек считает себя лучше, чем он есть на самом деле.

Секретаря райкома партии Василия Андреевича Бросалова я застал в его кабинете. Говорили и об открытии бюста, и о судьбе моей родной деревеньки, и о многом другом. Под конец беседы он вдруг спросил:

- А с Никитой Сергеевичем Хрущевым встречаться не приходилось?

Сразу вспомнился май 1944 года. Наш полк стоял на аэродроме близ Тернополя. Член Военного совета 1-го Украинского фронта генерал Хрущев прилетел, чтобы провести совещание с политработниками. Командующий воздушной армией генерал-полковник Красовский приказал мне:

- Свои истребители поставьте метрах в двухстах от командного пункта, а сами находитесь поблизости. Как только кончится совещание, доложите Никите Сергеевичу, что вам приказано сопровождать его в полете до штаба фронта.

Когда кончилось совещание, я представился Хрущеву. Он спросил:

- Где ваши истребители?

- Там, - я показал рукой.

- Почему не рядом с моим? - Он пренебрежительно махнул рукой: - Ждать не буду, полечу без вас.

Мы, четверо летчиков, бросились бегом к своим машинам. Но пока запускали двигатели, По-2 успел взлететь. И тут я, к своему ужасу, увидел появившихся над селом Великие Гаи двух «фоккеров». Фашистские истребители заметили По-2 и начали делать разворот. Чудом нам удалось взлететь и подоспеть в тот момент, когда истребители противника находились в исходном положении для атаки. Оказавшись позади фашистов, мы открыла огонь. Один «фоккер» [270] удалось подбить, другой ушел восвояси. Хрущева мы проводили до штаба фронта.

- Да-а, - вздохнул Бросалов. - Тяжелый момент был. Интересно, почему Хрущев не стал вас ждать?

- Видимо, очень торопился. И характер такой: ждать не любит.

Стояло бабье лето. Воскресенье выдалось на редкость теплым и солнечным. На митинг собралось много людей. Говорили обо мне, о моем детстве, а я глядел вдаль. С высокой кручи просматривался противоположный берег реки, низменный и заболоченный. Но там уже вырастали пятиэтажные дома для строителей Горьковской ГЭС. Хорошо были видны сооружаемая водосливная плотина и строящееся здание электростанции. Словно издалека до меня донеслось:

- Открыть бюст!

Распахнулся чехол, упал на землю. Суровой надменности, о которой говорила Мухина, не было. Было строгое, но доброе лицо с задумчивым взглядом, устремленным вдаль.

На другой день на райисполкомовском газике вместе с матерью и братом Степаном мы поехали в деревню Прокофьево. Добирались почти час: дороги в российской глубинке не для машин. Родной дом встретил печальной ласковостью. Здесь все до мелочей знакомо, мило и дорого душе. До тридцатых годов в нашей деревне насчитывалось шестнадцать изб. В половине из них жила староверы Сиденины, предки которых переселились из глухих лесов. Теперь в деревне осталось всего шесть изб. Когда я бегал еще подростком, четыре семьи были раскулачены. Из раскулаченных мне хорошо запомнился Ефим Сиденин. Этот крепкий и здоровый мужик имел жену, двух сыновей и трех дочек. Он сам построил двухэтажный дом с небольшой молельней, где мои сверстники, в том числе и я, начинали учиться грамоте по Евангелию. Учил нас приезжий старец, прозванный Палкиным. Однажды на уроке я отвлекся от чтения книги, и «учитель» ударил меня по спине палкой. Хозяину молельни Ефиму пришлось вступиться за меня. Но тот сказал: «Есть божий закон - не противиться злу. Кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую». Ефиму не понравилось такое учение, и он поспешил рассчитать Палкина.

В 1942 году, уезжая на фронт, я заехал в Прокофьево попрощаться с мамой, женой и дочкой. Встретился и с Ефимом Сидениным. Он рассказал мне интересную притчу: «Шел человек в рубищах и весь обвешанный тяжелыми цепями. Повстречался ему дородный мужик и спрашивает: «Почему ты себя так мучаешь?» - «Я великий грешник: нечаянно убил [271] своего брата». - «Разве ты грешник? Вот я так грешник: людей своими наговорами порчу и убиваю, натравливаю друг на друга, у коров молоко отнимаю, женщин делаю бесплодными. И ничего не боюсь». После этого они разошлись. Человек в рубище долго думал и решил, что этот изверг не должен жить на свете. Сколько горя и страданий он принес людям! Надо убить его. «Все равно я уже грешник», - решил он и выполнил свое решение. Вскоре к нему явился ангел и сказал: «Ты народу великое добро сделал: избавил его от злодея. Бог тебе все грехи отпускает...»

Ефим посоветовал мне без всякой жалости уничтожать фашистов, заверив, что бог за это не будет на меня в обиде.

Деревня выглядела пожухлой. Раньше были ограды у передних усадов. В огородах росли картошка и капуста, огурцы и помидоры. Теперь оград не было и дома выглядели беспризорными. Избы захирели, резные карнизы и наличники у окон, расписанные резными узорами, потеряли свой прежний вид.

Мой родной дом осел и покосился. Нижние бревна сгнили и как бы растворились в заросшей травой завалинке. Окна от пыли казались заклеенными серой бумагой. Ворота во двор были распахнуты, издали виднелся пустой хлев. Тополь и ветла, посаженные мной в детстве, вымахали выше дома, и он, словно прося их о помощи, накренился в сторону деревьев.

Мама упала на землю и, рыдая, заговорила:

- Вы, сынки, виноваты, что я здесь не живу и дом отживает свой век.

Год назад она заболела, и брат Степан взял ее к себе в Городец. Но она постоянно тосковала по своему дому и теперь высказывала в плаче эту тоску:

- Ой, детки мои, детки! Это же отчий дом! Его строил и недостроил ваш отец, взяли его на войну... Как же я на том свете отчитаюсь перед мужем и перед богом?

Слезы текли ручьем по морщинистому лицу матера, на добрых, натруженных руках вспухли вены. Сейчас вся она выглядела такой же старой, как и наш дом.

Мы вошли в пустой двор. Под ногами сухая земля, над головой сеновал. В детстве летом мы с братом часто спали там. Аромат сена действовал сильнее снотворного. А утром, разбуженные пением петуха, мы вместо зарядки бежали купаться в прудик, который находился позади огорода. Из любопытства мы поднялись на сеновал. Он пуст. Через фасадное окно смотрится голубое небо.

А вот и дом. Над входной дверью висит подкова. По [272] старинному народному поверью она не пропустит несчастья в дом, а счастью не даст выйти. Миновали сени, заглянула в чулан. В избе все по-прежнему: деревянная кровать, сделанная еще отцом, полати у потолка, русская печь, самодельный пустой шкаф для посуды.

Из дома пошли в огород. Он зарос лебедой и чертополохом, Сорняки плотно окаймили развалившуюся баню. Как мы со Степаном любили париться! Отхлещемся, бывало, березовыми вениками, все тело горит огнем - и скорей в прудик с холодной водой, вырытый еще отцом. Вынырнешь, а над тобой голубое небо, а в душе и в теле непередаваемое блаженство. Возможно, с тех пор я и полюбил купание. Увидев заросший травой прудик, я испытал глубокую грусть. Исчезла частичка природы, а значит, исчез уголок родины, так любимый мной в детстве.

Родина! Она для меня началась с этой прокофьевской земли, с этого когда-то родного дома. Прокофьево вошло в меня, впиталось с молоком матери. Но время многое изменило. Я уже не могу чувствовать этот дом, как чувствует его моя мать. Где бы я ни находился и что бы ни делал, для меня главное - полеты и люди, окружающие меня. К тому же я видел жизнь многих народов в разных странах и на Прокофьево смотрел уже другими глазами.

Прокофьево памятно мне и первой любовью. В то незабываемое лето мы с ней одновременно появились в деревне. Я приехал на каникулы из летного училища, она была назначена в наш колхоз агрономом. Встретившись первый раз на улице, я поздоровался и не мог оторвать от нее глаз. Она смущенно улыбнулась в ответ. И вот уже много лет мы счастливы, поэтому я верю в любовь с первого взгляда.

Мне часто вспоминаются стихи:

Нас не учили, как под танк бросаться,
И вражью амбразуру грудью как закрыть,
И на врага живым тараном мчаться...
Но нас учили Родину любить!

Родина живет в наших сердцах. И когда ей угрожает опасность, мы физически ощущаем это. У вас порой пишут, что подвиг не жертва, а продолжение жизни, ее логический итог. Думаю, это не так. Жизнь дорога каждому, но Родина дороже жизни. Часто приходится слышать, что мужество воспитывается всей жизнью, но реже говорят, что источник его зарождения - в детстве, где нет лжи, где главенствует любовь. С годами эти чувства крепнут, человек взрослеет и, [273] когда приходит пора с оружием в руках защищать Родину, эта битва становится продолжением его жизни. Лжец и лицемер мужественно воевать не может. Такой под разными предлогами уклонится от участия в войне. Если это не удастся, он в трудную минуту предпочтет добровольную сдачу в плен, пойдет на измену Родине.

Над нашими головами пролетела большая стая диких гусей. Вдали маячила другая. Наши разговоры смолкли. Все глядели на птиц. Мать нарушила молчание:

- Вот и гуси. Они зиму за собой тянут. Скоро холода начнутся.

3.

Такое в моей жизни повторялось часто. Только что вернулся домой, встретился с женой и детьми, сел за ужин. И тут же раздался властный, требовательный телефонный звонок. Я торопливо взял трубку.

- Докладывает Белозеров... - Начальника оперативного отделения дивизии я знал с войны. Спокойный, всегда корректный и уравновешенный. Сейчас его голос дрожал. После небольшой паузы он проговорил: - У нас несчастье, Иван Иванович... его смертельно ранило... слово.

Слово может парализовать, ранить и даже убить человека, часто оно порождает горе. Белозеров не может говорить: у него спазмы в горле, он плачет, переживает за Ивана Ивановича. Я тоже встревожился, желая скорее уточнить, что произошло и почему. Но вскоре понял, что по телефону я ничего не добьюсь, и сказал:

- Высылайте за мной машину.

- Она уже... выехала.

Положив трубку, глянул на своих. Все с тревогой вопросительно смотрят на меня. Пришлось пояснить:

- Наш начальник штаба полковник Мельников тяжело заболел...

В машине шофер спросил:

- Куда поедем, товарищ полковник, в штаб дивизии или в госпиталь?

Я задумался. В госпиталь могут не пустить. Надо ехать в штаб. Белозерова застал в моем кабинете. Он заменял и командира дивизии, и начальника штаба, оставаясь начальником оперативного отделения. Вид у него был настолько удрученный, что я едва удержался, чтобы не сказать: «Ну, чего скис? Этим только себе навредишь, а Мельникову не поможешь», но сдержался и, пожав ему руку, сел напротив. Он тут же встал: [274]

- Товарищ полковник, садитесь на свое месте «На свое место». В жизни каждый человек занимает свое рабочее место. В армии у командиров - кабинеты, техника, командные пункты, люди. У рядовых - казарма и оружие. У каждого своя служба, и в этом заключается их жизнь. Мельников любил работу, он как бы растворялся в ней, она стала его натурой. Ивана Ивановича любили в дивизии за душевность и справедливую требовательность. Я вспомнил разговор с командующим. Он интересовался Мельниковым, и я подумал тогда: не предложили ли ему уволиться из армии по возрасту? Эту мою догадку подтвердил Белозеров:

- Он вернулся в штаб дивизии бледным, сел на ваше место со словами «Увольняют на пенсию» и сразу потерял сознание. Я отвез его в госпиталь, где определили тяжелейший инфаркт.

- Спрашивали врачей: есть надежда?

- Ничего определенного не сказали.

- Случай тяжелый. Прав ты, Иван Петрович, его смертельно ранило одно только слово.

- Возможно и убило: вид у него был страшный. Говорят, бьют не по годам, а по ребрам.

Я вспомнил слова грузинского поэта Карло Каладзе:

У сердца на бессмертье нет расчета.
Его земная оболочка - Я.
Без отдыха идет его работа
В моей груди. А отдых - смерть моя.

Да, так уж устроен человек. С ним постоянно живут радость и горе. Радость, улыбка и искренний смех бодрят, а горе может убить, поэтому я попросил Белозерова:

- Позвони в госпиталь, может, пришел в чувство?

В сознание Иван Иванович еще не пришел, но сердце еще живет. Узнав, что посетителей к нему сейчас не допустят, я поехал к начальнику отдела кадров ВВС флота. Он встретил меня приветливо. Об инфаркте Мельникова знал и посочувствовал:

- Жалко. Может, поправится?

Это было сказано так равнодушно и казенно, что я невольно сравнил эту фарисейскую жалость с реакцией Белозерова на несчастье Ивана Ивановича. Впрочем, начальник отдела кадров выполнял приказ о соблюдении сроков службы офицеров в зависимости от воинских званий.

- У вас есть кандидатура на место Мельникова? - поинтересовался я.

- Есть. Командир полка. Полковник. По состоянию здоровья списан с летной работы. Возраст - сорок один год. [275]

- Может, доложим командующему?

Борис Лаврентьевич принял нас сразу. По нашему виду догадавшись о причине прихода, он заговорил первым:

- Да-а, голубчики. С Иваном Ивановичем мы допустили большой просчет. И моя вина есть. Надо бы сначала, Арсений Васильевич, все с вами обговорить, только потом беседовать с Мельниковым. Я надеялся, что кадровики свое дело знают и проделают все это тонко, но они поторопились, - и, глядя на моего соседа, упрекнул: - А вы, Петр Сергеевич, так сообщили Мельникову, словно кинжал воткнули ему в сердце.

- Главное - не было в этом необходимости, - сказал я, - Мельников грамотный офицер, чуткий к подчиненным, таких надо ценить.

- Правильно. К сожалению, мы только после смерти не совершаем ошибок. При жизни нам часто не хватает сердечности. А теперь вот и помочь Ивану Ивановичу ничем не можем. Квартира у него хорошая?

- Две комнаты со всеми удобствами.

- Вот что, голубчики, давайте втроем съездим к его жене, - предложил Петров. - Может, немного облегчим ее горе.

Командующий хороший дипломат - мирно, без единого лишнего слова уладил наши дела и даже часть вины принял на себя.

Через неделю меня допустили к Ивану Ивановичу. Ожидая увидеть сломленного жизнью, хмурого, раздраженного человека, я с радостью удостоверился, что внешне Иван Иванович не изменился: был бодр и разговорчив, хотя вставать ему было категорически запрещено. Первым делом он поинтересовался, как идут дела в дивизии, затем спросил:

- Новый начальник штаба приступил к работе?

- Нет еще, на днях явится.

- Это хорошо, - отозвался Иван Иванович. - Я здесь все обдумал и пришел к выводу, что зря взорвался из-за увольнения. Работу везде можно найти. Буду писать мемуары, ведь я начал войну 22 июня 1941 года и был бессменным начальником штаба дивизии до Дня Победы. Напишу книжечку - и в отставке от меня будет польза. А ты, Арсений Васильевич, к новому начальнику штаба отнесись дружелюбно: он к моей трагедии непричастен. Здесь я сам виноват: не сумел взять себя в руки.

Правильно говорится: чтобы оценить человека, нужно представить его без должности. Сейчас Иван Иванович мечтает о будущей новой работе. Он уже живет ею и поэтому [276] так взбодрился. Истинному труженику никакая работа не страшна. Страшно безделье.

- Врачи здесь хорошие, свое дело знают, да и жена мне помогла, - больной улыбнулся и продолжал: - Хочу до восьмидесяти лет прожить. Заключу договор со смертью. Пусть она меня до коммунизма не беспокоит, а там я проживу, сколько захочу, потому что к тому времени все будет по потребности.

Иван Иванович смолк. На лице появилась спокойная усталость. Я понял, что он выговорился и теперь ему нужен отдых, поэтому поспешил распрощаться, пожелав ему скорейшего выздоровления.

4.

Прохладная декабрьская ночь оказалась на редкость подходящей для полетов в сложных метеоусловиях. Высота нижней кромки облаков и видимости соответствовали установленному минимуму погоды. К тому же ночь была самой длинной в году. Летал полк Анатолия Кадомцева. Еще в сумерках я полетел на двухместном истребителе МиГ-15, чтобы проверить технику пилотирования командира. Сложнее этого полета не бывает. Проверяемый должен показать технику пилотирования в облаках, а затем выполнить пилотаж над облаками, ориентируясь по звездному небу и используя магнитный компас и наземный радиомаяк.

Анатолий Леонидович рулил на старт быстро. Мне вспомнились его слова на одном из совещаний: «Ас - это бесстрашный истребитель». Возможно, он рулит с такой большой скоростью, не предвидя никакой опасности? Но ведь она возможна: северная окраина аэродрома не огорожена... Перед взлетом Кадомцев не осмотрелся, решительно дав двигателю полные обороты. Машина побежала легко и устойчиво, незаметно оторвалась от земли и стала набирать скорость. Прошло нужное время, но Кадомцев почему-то летел на минимальной высоте. А впереди было шоссе с высокой насыпью, где к тому же могла оказаться грузовая машина. Говорить об опасности уже не было времени, и я, выхватив управление, резко перевел истребитель в набор высоты.

- Поняли, почему я взял ручку на себя? - спросил Кадомцева.

- Нет!

- Продолжайте выполнять задание, на земле объясню. Высоту Кадомцев набирал в облаках по всем правилам, [277] но со значительным колебанием скорости. Видимо, сказывалась напряженность. И вот наконец из сплошного мрака мы вынырнули в звездное небо. Планеты, как мне казалось, радостно сияли, приветствуя наше появление. Кадомцев набрал нужную высоту, прошел радиомаяк, установленный вблизи аэродрома, занял зону и, выполнив положенные фигуры, спросил:

- Разрешите повторить задание? Уж очень красиво сияют звезды.

Меня эта просьба удивила. Кадомцев не учитывал, что обстоятельства могут измениться, а ошибка в расчете на посадку может создать аварийную ситуацию. На пробивание облаков и построение большой коробочки уходит немало времени, а топливо и без того на исходе. К тому же кроме нас в воздухе находились другие экипажи.

- Не забывайте, что в этой красоте мы не одни, - предупредил я и приказал: - Идите на аэродром.

Из-за неисправности двигателя один из истребителей заходил на посадку раньше нас, поэтому мы сели только со второго захода. На земле я поинтересовался у Кадомцева:

- Поняли, почему я вам запретил повторить комплекс пилотажных фигур?

- Извините, я кое-что не учел.

- Почему не выдерживали скорости в наборе высоты?

- Я этого не заметил. Да и надо ли так следить за ней?

Что это - бравада своим бесстрашием или что-то другое?

Говорю истину, ставшую банальной:

- В авиации мелочей нет! А если бы вы летели с напарником на боевых истребителях? Ему было бы трудно держаться с вами крыло в крыло.

- Об этом я как-то не подумал.

- И главное. Догадались, почему мне пришлось взять управление на взлете?

- Понял. Про шоссейку я совсем забыл.

- Плохо, если у командира полка не сработал коэффициент безопасности.

Я проявлял особую требовательность к Кадомцеву не случайно. Он был аттестован на должность командира дивизии и уже ожидал приказ о назначении. А на этой должности он меньше будет контролироваться в летном мастерстве. Но последний полет укрепил мое подозрение, что у него притуплен инстинкт страха, он бравирует своей смелостью.

После полета с Кадомцевым я собирался перелететь на другой аэродром и проверить технику пилотирования у командира полка Павла Климова. Но на стоянке меня поджидали [278] два незнакомых полковника, прибывших из Москвы, из управления тыла и из финансового управления. Они объяснили, что имеют срочное задание проверить факты злоупотреблений при строительстве спортивного зала. В анонимном письме сообщалось, что по моему приказанию незаконно использовались грузовые машины аэродромной базы, а также солдаты полков. Желание летать у меня отпало, и я не без раздражения спросил:

- А что, это «приятное» сообщение вы не могли отложить до утра?

- Дело в том, что командировка у нас краткая, а дело срочное и важное. Начальник тыла флота посоветовал начать расследование сегодня.

- У Харламова были?

- Нет. Его тревожить еще рано.

Слово «тревожить» насторожило меня. Да, грузовые машины нами действительно использовались не по назначению: они перевозили бревна из леса на лесозавод. И грузчиками были солдаты тыловой базы. Формально люди и машины использовались не по назначению. Командующий флотом отпустил деньги на строительство спортивного зала, а о людях и машинах ничего не говорил. Да и я не особенно вникал в детали строительства.

- Извините, - обратился я к приезжим. - По плану мне надо лететь на другой аэродром. О делах, связанных со строительством спортзала, расскажет капитан Дивинец: он был проектировщиком и организатором его строительства.

На соседнем аэродроме меня встретил подполковник Павел Дмитриевич Климов, четко и спокойно доложивший обстановку на земле и в воздухе.

- Когда мы должны лететь? - спросил я.

- По плановой таблице через пятнадцать минут. Спарка нас ждет.

Климов рулил на старт неторопливо, а прежде чем спросить разрешение на взлет, внимательно осмотрелся. Взлет и выдерживание машины на малой высоте он проделал до того аккуратно, что, если бы я закрыл глаза, трудно было бы почувствовать момент отрыва самолета от земли. Чувствовалось, что он знает возможности машины и умело использует их. Грамотная техника пилотирования необходима не только в таких полетах, но и в воздушном бою.

На память мне пришла воздушная схватка под Киевом, в которой мне пришлось драться с фашистским истребителем один на один. Высота была почти такая же, как и сейчас. Дрались мы упорно. Поняв, что одной акробатикой меня [279] не собьешь, противник решил взять хитростью. Он внезапно отвесно кинул свой самолет к земле, видимо рассчитывая, что при выводе я не выдержу перегрузки и врежусь в землю или мой «як» рассыплется от больших скоростей. «Фоккер» бешено мчится вниз. Я иду за ним, но чувствую, что настало время выводить машину из пикирования. Чтобы истребитель не разрушился от большой перегрузки, осторожно стараюсь поднять его нос, но ручка управления застыла на месте. Поняв, что только силой можно избежать смерти, обеими руками рывком дернул ручку управления на себя. «Як» нехотя послушался. Чувствуя, что машина выходит из пикирования, ослабил усилие. Земля была совсем близко. Смотрю на врага. Он тоже выходит из пикирования, но высоты не хватает, и он животом самолета пашет землю, а потом, перевернувшись, разлетается вдребезги...

- Задание выполнено. Разрешите идти на посадку?- спросил проверяемый.

Я был уверен, что мы сядем нормально, поэтому похвалил Климова. На стоянке техник подал нам шапки. Климов снял шлемофон, и я заметил на лбу у него капельки пота. Контрольный полет ему достался нелегко.

В эту ночь я проверил летное мастерство двух командиров полков. Они были летчиками первого класса, обоим я поставил отличные оценки. Но разница в технике пилотирования была немалая. И это понятно. Климову довелось много воевать. Воздушные бои научили его быть осмотрительным на земле и в воздухе. Они заставили его при учебном высшем пилотаже тренировать свой организм. Кадомцев в воздушных боях не участвовал, поэтому недооценивал осмотрительность и воздушную обстановку. Переучившись с инженера на летчика, он стал летать хорошо, но не всегда может владеть собой: часто эмоции, переходящие в упрямство, берут верх над здравым смыслом. Байрон верно писал, что лучший пролог будущего - прошлое.

5.

С утра я занимался в спортзале: покрутился на турнике, попрыгал на батуте и повертелся на рейнском колесе. После тренировки и холодного душа пошел в столовую. Но на пути меня остановил капитан Григорий Дивинец. Вид у него был понурый, говорил он нервно, с негодованием:

- Проверяющие провели ревизию. Вывод грозный: пахнет трибуналом... [280]

Наш разговор прервал дежурный по штабу дивизии, доложивший, что к нам выехал командующий флотом адмирал Харламов.

Выйдя из машины, командующий приветливо пожал мне руку, улыбнулся и спросил:

- Что загрустил, незаконный строитель?

- Загрустишь, если дело табаком пахнет.

- Да, дело серьезное. Пойдем посмотрим, что вы натворили.

Харламов беглым взглядом окинул спортзал:

- Где душевые установки? Пошли поглядим. В спортзале командующий неожиданно спросил:

- Хотите побегать и поработать на снарядах?

- С удовольствием, - слукавил я, потому что после часовой тренировки и хорошего душа такого желания не было.

Раздевшись по пояс, мы проделали почти все то, что полчаса назад выполнил я. Правда, Николай Михайлович был старше меня почти на десять лет и у него, естественно, не так чисто все получалось. После занятий он с большим удовольствием помылся под душем и, ни словом не обмолвившись о московских полковниках, пошел к машине. Прежде чем уехать, сказал:

- Сегодня в семнадцать часов прибыть ко мне. Будет серьезный разговор о спортзале.

Это меня еще больше встревожило. Неизвестность всегда волнует, но она же делает человека собранным, готовым к борьбе. И я, взяв себя в руки, уверенно зашагал в столовую. За нашим столом сидел Анатолий Кадомцев. Весть о посещении Харламовым спортзала уже разлетелась по гарнизону, и командир полка спросил:

- Не хочет ли командование флота присвоить спортзал?

- Нет. Но дело пахнет керосином, - и я расказал о предстоящем серьезном разговоре.

- Почему же Харламов не сказал ничего определенного? Выходит, он сам не уверен в законности строительства? - задумчиво сказал Кадомцев.

- Дипломат, - ответил я. - Не зря во время войны находился в Англии на дипломатической работе. Видимо, хочет выслушать все стороны и только после этого скажет свое мнение.

- Почему проверяющие считают, что спортзал построен незаконно? - продолжал Кадомцев. - Ведь закон как [281] дышло, а мы сделали нужное, полезное для всего гарнизона дело.

- Вот что, Анатолий Леонидович, - решил я. - На совещание пойдешь вместе со мной и, если потребуется, скажешь свое мнение.

Адмирал удивился, когда я представил ему Кадомцева и пояснил, с какой целью он прибыл.

- Значит вы, товарищ Кадомцев, будете в качестве защитника? - с улыбкой спросил он. - Тогда оставайтесь.

Проверяющие подсчитали, что стоимость сооруженного спортивного зала превышает полмиллиона рублей, а официальные расходы составили менее 60 тысяч, что при этом был нарушен приказ, запрещающий использовать военнослужащих и технику не по назначению. Более 200 рейсов сделали машины аэродромной базы, чтобы доставить бревна из леса на лесопильный завод.

- А вы выяснили, - спросил адмирал, - что люди и машины работали только в выходные дни, что бревна уже второй год лежали в лесу и начали гнить? А это народное добро. Авиаторы и себе принесли пользу, и заводу, который дал столько брусьев, досок и других стройматериалов, сколько потребовалось на сооружение спортзала.

- Это нам известно, - ответил один из ревизоров. - Но военнослужащих и машины не положено использовать не по назначению. Это нарушение армейского порядка и приказов. К тому же работающие в лесу авиаторы лишались выходных дней. А это квалифицируется как насилие над военнослужащими. И горючее у нас на учете, а командир дивизии использовал его не по назначению.

- Скажите, товарищ Кадомцев, - обратился к командиру полка Харламов. - Ворожейкин принуждал людей работать?

- Нет, все с удовольствием работали в лесу. Это был своего рода отдых от грохота турбин. К тому же директор лесопилки снабжал нас бензином. И у меня вопрос: почему у нас до сих пор верят анонимщикам? Пора их разоблачать и привлекать к уголовной ответственности за клевету.

- Верно, товарищ Кадомцев, - согласился адмирал.- Построен великолепный спортзал. Люди довольны. А анонимщик задумал опорочить хорошее дело. Желаю вам, товарищ Ворожейкин, быть и впредь инициативным. За строительство спортзала выношу благодарность вам и капитану Дивинцу, который очень по-хозяйски руководил работами. И прошу вас, Арсений Васильевич, выделить время для занятий в спортзале флотских штабных офицеров. [282]

Дальше