Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

После катастрофы

1.

Раннее осеннее утро было тихим и прохладным. Роща на восточной окраине аэродрома пожухла и золотилась в лучах солнца. На западе искрился сосновый бор. На севере зеленели озимые хлеба, а в долине речки струйками печного дыма маячило село, где жили многие летчики и техники. Слабый ветерок доносил дым до аэродрома, но он не мешал работе, а только напоминал о домашнем очаге.

В полковом строю первая эскадрилья расположилась на правом фланге. Ее командир - самый высокий из летчиков. Смуглое, продолговатое лицо капитана Ивана Аристархова застыло в строгости. В предстоящем полете ему доверено возглавить группу перехватчиков в составе трех эскадрилий. Задание сложное. Вылет должен показать, как истребителям лучше бить колонны бомбардировщиков: в плотном или разомкнутом строю?

Вторая эскадрилья будет имитировать бомбардировщиков. Ее поведет штурман полка Иван Королев. Его главная задача - выдержать расчетное время полета и оценить действия перехватчиков. Третью эскадрилью поведет капитан Борис Масленников. Он строен и красив, всегда спокоен, но справедливо требователен. Ему двадцать восемь лет. Холостяк, жениться пока не собирается, объясняя это тем, что холостяку спокойнее летать. Четвертая, недавно созданная эскадрилья во главе со старшим лейтенантом Сергеем Елизаровым будет замыкающей в колонне перехватчиков.

Осмотрев строй полка, я сказал:

- Погода хорошая. План полетов остается без изменений. Какие будут вопросы?

Вопросов не было, и я предоставил слово руководителю полетов майору Алесюку, который определил порядок запуска моторов и выруливания на старт.

...И вот начался, как я считал, главный вылет дня. Он должен был решить целесообразность атак в плотном строю. Первым взлетел Королев. Чтобы не тревожить шумом моторов жителей, эта группа километров десять не долетит до города и на высоте 6000 метров сделает разворот. В этот [64] момент три эскадрильи, по восемь истребителей, поднимутся на перехват. Радиолокатора для наведения истребителей у нас еще ее было. Все выполнялось по расчетам, произведенным на земле.

Через семь минут после взлета «противника» по сигналу зеленой ракеты пошла на взлет первая восьмерка. За ней вторая. И третья, которую вел командир эскадрильи капитан Иван Аристархов. Все самолеты оторвались от земли почта одновременно, перешли в набор высоты, убрали шасси. И тут случилось самое страшное, что может случиться в авиации. Один «лавочкин», словно ему подставили ножку, споткнулся, осел, его будто кто-то невидимый схватил за левое крыло, он с большим креном отвернулся от группы и провалился вниз. Удара о землю я не видел: он произошел в лощине, где находится село. Но взметнувшийся столб огня и дыма сказал все. «Неужели самолет упал на дома?» - подумал я.

При виде этой трагедии вторая восьмерка задержалась со взлетом. Мне, сидевшему в кабине самолета, было слышно по радио, как ее командир, Борис Масленников, запрашивает руководителя полетов:

- Мне взлетать или отставить взлет?

Я хорошо понимал, что Алесюк после катастрофы запросит меня: продолжать полеты или прекратить? «Прекратить?.. Нет!» - решаю я. Во мне крепко еще жила минувшая война. Живы были в памяти погибшие друзья. В бою, когда уходил из жизни товарищ, настоящие солдаты неба еще злее и упорнее дрались с врагом. В бою человек думал не о смерти, а о победе. Но это же не боевое задание, а учебные полеты? Да, учебные. И на этом трагическом случае пусть люди учатся владеть собой. Это будет хорошей психологической проверкой их готовности к настоящей войне!

После секундного раздумья я передал руководителю полетов, чтобы он продолжал выпускать самолеты в воздух. Сам взлетел, как и было запланировано, последним. В первую очередь обратил внимание на место падения самолета у самой окраины села. К месту катастрофы уже мчалась санитарная машина, бежали люди.

Три группы истребителей, взяв курс на перехват «противника», летели, как в боевой обстановке, - в разомкнутом строю. По их «походке» было видно, что они готовы к атаке бомбардировщиков. Но по заданию они должны атаковать в плотных строях, для чего им надо будет сомкнуться. Однако при перехвате дорога каждая секунда. Как поступят [65] ведущие? Мне не хотелось вмешиваться в ход событий, пусть способ атаки выберут сами командиры эскадрилий.

Высота у перехватчиков - семь километров, я летел на километр выше, поэтому раньше всех заметил колонну «противника», которая появилась далеко слева. На встречных курсах сближение происходило быстро, но ведущий группы перехватчиков Аристархов своевременно подал команду;

- Занимаем исходное положение для атаки, - и начал плавно рааворачиваться.

Следуя за ним, ведомые встали в разворот и стали плавно сближаться друг с другом. Аристархов рассчитал исключительно точно. Когда перехватчики развернулись, все их звенья уже летели в плотном строю, а «противник» был рядом.

- Внимание! - раздался его громкий голос. - Я бью первую группу, Масленников - вторую, Елизаров - третью.

Сверху мне хорошо было видно, как три восьмерки перехватчиков атаковали колонну «противника». Не нарушая боевого порядка, после атаки все три эскадрильи ушли вниз. И тут Аристархов понял, что для повторной атаки будет трудно развернуться в плотном строю. Не теряя времени, он подал команду:

- Атакуем одиночно. Цели прежние.

Сам Иван Аристархов резко развернулся и быстро настиг флагмана. Его примеру последовали остальные летчики. Каждый целился самостоятельно. Правда, времени для этой атаки потребовалось значительно больше.

Прежде чем приземлиться, я внимательно осмотрел место катастрофы. Оно было взято под охрану, солдаты никого близко не подпускали. Вокруг толпилось много людей.

На земле я узнал, что разбился младший лейтенант Кудрявцев. Это сообщение обожгло до щемящей боли в сердце. Я чувствовал в этом несчастье свою вину. Кудрявцев представлялся на отчисление из авиации, а я помешал этому. «Хотел сделать лучше для дела и для самого Кудрявцева, -- подумал с горечью, - а вышло хуже некуда». Подозвал своего техника Иващенко, попросил:

- Позовите ко мне механика самолета Кудрявцева и капитана технической службы Бутова, - а сам с тяжелым чувством пошел к руководителю полетов.

На стоянку зарулил последний самолет, установилась [66]

траурная тишина. Хотя по плану полк должен был сделать следующий вылет, но его пришлось отменить. Нельзя летать, не выяснив причину катастрофы.

Алесюк вяло шел навстречу. Выслушав его, я спросил:

- Где формуляр разбившегося самолета и мотора?

- В сейфе у начальника строевой части. Там же летная книжка Кудрявцева,

- Ну а теперь, что ты думаешь? Почему произошла катастрофа? Тебе было видно все лучше, чем мне.

- Причины тут могут быть две. Или мотор отказал, или летчик потерял сознание.

- Второе отпадает, - заметил я. - Спортсмен, крепкий, выносливый.

- Так-то оно так, - начал Алесюк со свойственной ему рассудительностью и спокойствием. - Но они с женой жили у хозяина, который до освобождения Западной Белоруссии и при фашистах занимался торгашеством. Кухня у них была общая. Легко что-нибудь в пищу подсунуть. Националисты себя уже проявили. К тому же взлет был прямо на село. Могли из укрытия дать очередь.

- Все возможно, - вздохнул я. - Врачи в этом разберутся. Тело Кудрявцева сильно изуродовано?

- Порядочно. Но не так, чтобы не заметить ранения или не разобраться в отравлении. Что касается мотора, здесь дело особое. Мотор новый. После установки наработал всего восемь часов. Правда, механик самолета мог напортачить. Он молодой, недавно кончил школу. Да и контроль в эскадрилье за механиками неважный. Бутов, не справляется со своими обязанностями, суетится, кричит...

Наш разговор перебили командиры возвратившихся из полета групп. Доложив о выполнении задания, Аристархов убежденно заявил, что у Кудрявцева отказал мотор:

- Он шел рядом со мной. И вдруг резко отстал. Чтобы не потерять скорость, перевел машину на планирование. А впереди - село. Бензина полные баки. Село сгорело бы дотла. Он рули дал на отворот влево. Высота метров двадцать, скорость небольшая. На отвороте потерял ее окончательно и свалился у самых огородов.

Вскоре на аэродроме приземлился По-2, на котором прилетели командир дивизии Правдин с инженер-майором Кимом для. расследования катастрофы. Правдин после моего доклада посочувствовал:

- Какое несчастье! Хорошо, что упал не на село, - и, взглянув на инженер-майора, пояснил: - Он мужик дотошный, в технике разберется, а мы с тобой займемся летными [67] делами. Сначала пешочком пройдемся по последнему пути Кудрявцева и посмотрим останки машины.

- Мне надо посмотреть документы: летную книжку Кудрявцева, формуляр самолета и мотора, - сказал инженер.

На полпути к месту катастрофы нас догнали Бутов и механик разбитого самолета Зонтиков.

- Товарищ полковник, - обратился Бутов к командиру дивизии, - разрешите доложить командиру полка?

Правдин остановился и, внимательно оглядев обоих, с подчеркнутой официальностью ответил:

- Разрешаю.

- Товарищ майор, капитан технической службы Бутов, исполняющий обязанности старшего инженера полка, с механиком самолета погибшего летчика Кудрявцева старшим сержантом Зонтиковым прибыли по вашему приказанию.

Комдив поздоровался с ними, спросил:

- Вы были на месте катастрофы?

- Были, - вразнобой ответили они.

- Как вы думаете, товарищ старший сержант, - обратился Правдин к Зонтикову, - по вашей вине разбился командир экипажа или же он сам допустил ошибку?

Зонтиков от такого прямого вопроса смутился, но ответил откровенно:

- Мой командир летал отлично. Я недавно стал механиком. Может, чего-то недосмотрел.

- А вы что скажете? - обратился Правдин к Бутову. Он вздрогнул, поморщился и нервозно ответил:

- Я тоже старался. Но катастрофа есть катастрофа. Надо докапываться до истины.

- Правильно. Надо докапываться, - согласился комдив и взглянул на меня: - Они вам сейчас нужны?

- Нет.

- Тогда идите и оба представьтесь инженеру дивизии Киму. Он находится в штабе полка.

- Не пойму, - заговорил Правдин, когда они ушли,- самолеты пошли сложные, а их хозяева - механики срочной службы. Временные люди в армии, учились сложной и ответственной профессии меньше года. А современному самолету хозяин нужен образованный.

- Такое было и с летчиками, - заметил я. - Перед самой войной их стали выпускать из училищ сержантами. И только война ошибку исправила. Наверно, скоро будет так и с механиками самолетов. Вот на моей машине работает младший лейтенант технической службы Иващенко. Парень [68] образованный, начитанный, не сравнишь с Зонтиковым. На войне работал механиком, после экстерном сдал экзамены за училище. Я в нем уверен. У него и слов таких нет: «сплоховал», «недосмотрел», «упустил из виду»...

- Пожалуй, зря после войны демобилизовали опытных механиков, - продолжил Правдин. - Пусть бы, как твой Иващенко, подготовились, сдали экзамены и офицерами остались в кадрах.

2.

Когда Правдин, Алесюк и я подошли к месту катастрофы, из местного населения там остались только три человека: молодой мужчина с левой рукой-култышкой и женщина с мальчиком. Мужчина сразу подошел к нам и, вытянувшись, представился Правдину:

- Товарищ полковник, я бывший летчик-истребитель. Во время войны летал на Ла-пятом. В июле сорок четвертого был здесь сбит. Меня подобрала, - он показал на женщину с мальчиком, - девушка... Потом мы поженились. Сейчас живем в этом селе. Я работал в огороде и видел, как разбился самолет...

О катастрофе он рассказал почти то же, что и командир эскадрильи Аристархов, добавив только:

- Летчик специально отвернулся, чтобы не врезаться в дом. Это подвиг...

Подвиг! Тогда у всех была свежа память о войне, люди еще жили войной. И подвигом тогда считалось то, что делалось только на войне ради победы. Вот почему мы, офицеры, когда услышали о подвиге летчика, невольно переглянулись. Это почувствовал наш собеседник и в недоумении спросил:

- А что, разве не так? Пожертвовать собой, чтобы спасти других, уберечь от пожара село?

- Это подвиг, дорогой товарищ, - подтвердил Правдин и, пожимая руку бывшему летчику, поблагодарил за помощь в расследовании катастрофы и предложил ему вместе посмотреть, что осталось от самолета.

- Стой! - крикнул часовой, держа автомат наготове.

- Эх, черт возьми! - с огорчением произнес Алесюк. - Я же начальника караула предупредил, чтобы никого к самолету не подпускать. А потом забыл его пригласить с нами. Сейчас за ним съезжу.

Когда Алесюк привез начальника караула и тот отдал часовым нужное распоряжение, мы осмотрели место падения [69] Ла-7. Ои ударился о землю крылом, перевернулся и прокатился по земле. Крылья, хвост и фюзеляж рассыпались в полосе длиной около ста метров. Мотор и кабина летчика сохранились, но кабина была сильно помята. После осмотра места катастрофы Правдин сказал:

- С летчиком все ясно. Человек умел управлять не только самолетом, но и собой, решение принял за какое-то мгновение.

- А для того чтобы отвернуть машину и сесть в поле, у него не было ни скорости, ни высоты, - дополнил я.

- Осталось инженеру Киму выяснить причину отказа мотора, - заключил комдив.

Ким уже закончил просмотр нужных документов и беседовал с исполняющим обязанности инженера полка Бутовым. При нашем появлении оба встали из-за стола. Бутов стоял с опущенной головой, нервно кусая губы. Он чувствовал свою вину. Низкорослый Ким рядом с ним казался воплощением спокойствия. Его спокойствие в напряженном разговоре объяснялось знанием инженером своего дела. Ким без лишних слов и сомнений предложил:

- Прошу немедленно отстранить Бутова от исполнения обязанностей инженера полка и решить, можно ли допустить его до работы старшим техником эскадрильи.

- Откуда такая поспешность? - спросил комдив.

- Это, товарищ полковник, не поспешность, а мое убеждение. После увольнения Спиридонова в запас в полку поставили на «лавочкины» три новых мотора. Бутов обязан был лично проверить правильность установки двигателей и сделать в формулярах запись о допуске самолетов к полетам. Он этого не сделал.

- Почему? - жестко спросил Правдин.

- Времени не хватало, товарищ полковник. Я инженером полка работаю по совместительству.

- По совместительству, - как бы про себя, тихо повторил Правдин и, глядя на меня, приказал: - Пока освободите его и от совместительства, и от работы в эскадрилье. Дальше видно будет. - И тут же спросил Кима: - А что с летной книжкой Кудрявцева?

- Все в порядке. Зачет по знанию самолета и мотора принят недавно. Оценки хорошие, - ответил Ким.

В это время позвонил врач и доложил, что труп Кудрявцева обследован. Других причин смерти летчика, кроме травм при катастрофе, не обнаружено. Я доложил об этом командиру дивизии. Правдин к этому времени посмотрел [70] летную документацию. Все записи были сделаны правильно и своевременно.

- Мне ясно, - сказал комдив, - что в полку летная работа организована хорошо. А вот инженерно-техническая служба хромает. Я постараюсь прислать вам инженер-майора Теребилова. Он прибыл по замене в другой полк, но придется его послать к вам.

На другой день в кабинет ко мне вошел младший лейтенант технической службы Иващенко и передал, что инженер дивизии просит меня приехать к нему. Мотор и кабина летчика разбитого истребителя стояли на невысоких деревянных козлах, были тщательно промыты. Ким, подойдя к мотору, указал на одну из деталей:

- Вот причина катастрофы.

Я внимательно осмотрел длинную трубчатую тягу, идущую от кабины летчика к рычагу управления двигателем. Они соединяются между собой гайкой, имеющей отверстия, через которые полагалось соединить тягу с рычагом управления двигателем. Инженер пояснил:

- Контровки не было, - и показал небольшой шплинтик. - Вот такая штучка не была поставлена. От вибрации гайка отвернулась, мотор потерял тягу. - Ким взглянул на стоящих рядом Бутова и механика разбитого самолета Зонтикова. - Согласны?

- Согласен, - тяжело вздохнув, ответил Зонтиков. - Я знал, что надо законтрить, но позабыл.

- Позабыл, позабыл, - проворчал Бутов. - И я тоже. Из-за этой мелочи под трибунал попадем.

- Мелочей в авиации нет, - сказал задумчиво Ким.

Я невольно подумал, что правильно делаю, ставя в кабине самолета на сектор управления двигателем резинку. Когда по какой-либо причине мне приходится снять руку с сектора газа, резинка начинает увеличивать тягу. Это дважды спасало мне жизнь. Я спросил инженера:

- Почему бы конструкторам не придумать такое устройство, которое в случае повреждения тяги управления двигателем не давало ему переходить на малые обороты? Кудрявцев сумел бы набрать высоту, выключить мотор и нормально приземлиться.

Ким согласился:

- Об этом часто говорят, но конструкторы не слышат...

3.

Чрезвычайное происшествие позволило нам сделать разбор полетов только на четвертый день, когда была выяснена [71] причина катастрофы и похоронен Кудрявцев. В казарму были приглашены летчики, техники и механики самолетов. Первым выступил инженер Ким, объяснил причину отказа мотора. Потом говорил я:

- Мы имеем дело с двумя трагедиями: отказ мотора и гибель летчика. Какие они противоположные в своей причинности: халатность и благородство! Да, благородно поступил младший лейтенант Евгений Кудрявцев, у него не было времени на раздумья. Он принял правильное решение...

Пользуясь тем, что присутствует практически весь полк, я представил назначенного старшим инженером полка инженер-майора Ивана Теребилова. Биография его не нуждалась в комментариях. Еще до войны окончил Военную академию имени Жуковского. На фронте работал старшим техником эскадрильи и инженером полка. Были у него и знания и опыт.

После разбора причин катастрофы в летном классе состоялся разбор выполненного в тот злополучный день перехвата. Наглядные пособия были подготовлены со знанием дела: карта с маршрутами полета «противника», схемы, результаты стрельбы из фотокинопулемета, оценки. В первой атаке, выполненной в плотном строю звеньев, хороших результатов добились командиры эскадрилий и звеньев. У ведомых оценки оказались невысокими, во время атаки в разомкнутом строю по количеству попаданий большинство летчиков показали отличные результаты. Оценив учебный воздушный бой, я спросил:

- Какие выводы сделали для себя командиры эскадрилий?

Первым взял слово капитан Аристархов.

- Считаю, что надо атаковать в разомкнутом строю с индивидуальным прицеливанием. Только при этом условии можно гарантировать хорошие результаты.

Капитан Масленников дополнил:

- Плотный строй ограничивает маневренность истребителей. Как мы ни старались вторую атаку произвести в прежнем порядке - не вышло. Если бы мы продолжали разворот звеном, вторая атака вообще бы не состоялась.

- А что думают ведомые летчики? - спросил я.

Участник Великой Отечественной войны лейтенант Александр Кретов с присущим ему юморком скороговоркой заявил:

- Плотный строй нужен на параде: он дает симметрию и красоту. Нам же нужно бить врага. А когда присосешься [72] к ведущему, только и смотришь, как бы не столкнуться с ним. Тут ведомому не до хорошего прицеливания и удачного попадания в цель. Я за принципы боя, испытанные в боях с фашистами. Они не устарели и не устареют. Я подвел итог:

- Все летчики, в том числе и молодые, научились стрелять по конусу и вести воздушные бои в разомкнутых боевых порядках. Давайте учиться воевать и в плотном строю. Возможности у нас есть. Катастрофа проверила способность всех владеть собой в чрезвычайных, трагических обстоятельствах. Все видели гибель Кудрявцева, но ни у кого не сдали нервы.

Кто-то из молодых летчиков спросил, бывало ли на войне, чтобы у летчика в трагических обстоятельствах сдали нервы?

- Да, были такие случаи, - подтвердил я. - И не только от испуга, от трагических моментов люди теряются, но иногда и от радости забывают, что находятся в бою...

В 1943 году, в разгар наступления фашистов под Курском, восьмерка наших истребителей поднялась на прикрытие наземных войск. Над фронтом с высоты ее атаковала тоже восьмерка фашистских «мессершмиттов» и «фоккеров». Сразу один наш «як» и немецкий истребитель были сбиты. Образовалась свалка. В этой свалке вспыхнул еще один фашистский истребитель. Небо дышало огнем, и в нем висели парашютисты. Картина жестокого боя.

В восьмерке советских истребителей летели два молодых летчика. Это была их первая встреча с противником. Один дрался хорошо. У другого от испуга дрогнуло сердце. Он потерял самообладание и самовольно вышел из боя. Но в страхе он не мог определить свое местонахождение. Летел на восток, пока не израсходовал весь бензин. Приземлился в поле.

Невдалеке от места вынужденной посадки находился учебный авиационный полк. Его командир сам привез нашего «бегуна». Узнав, что мы в этой схватке сбили пять фашистских самолетов, а сами потеряли два, в том числе этого «бегуна», командир с возмущением сказал: «А мне трусишка наплел, что фашистских истребителей было в два раза больше и чуть ли не все наши летчики погибли».

Второй пример я привел из своего горького опыта. Это произошло во время боев на Халхин-Голе. Мы тогда полетели прикрывать наземные войска от ударов вражеских бомбардировщиков. У нас было двенадцать истребителей, а дорогу нам преградило более тридцати японских. Но вскоре [73] к нам пришла помощь. Самураи начали поспешно выходить из боя. Один оказался у меня в прицеле. И близко. Очередь! Сбитый мною вражеский самолет загорелся. Очень красиво горел. Короткие секунды восторга, радости - и противник использовал это, окатил меня сзади очередью. Только тут я опомнился. Хорошо, что японские пулеметы только просигнализировали об опасности. Пули загрохотали по бронеспинке. Рывком я вывернул истребитель из-под огня, отделавшись только двадцатью двумя пулевыми пробоинами в фюзеляже и хвостовом оперении...

4.

Две недели спустя после гибели Кудрявцева в часть приехала его мать. На похоронах она не присутствовала из-за болезни: ее подкосило сообщение о смерти сына. Теперь, сидя на стуле в кабинете командира полка, она крепилась, хотя бледность лица и хрипота в голосе выдавали ее состояние. Во время войны матери отправляли на фронт сыновей. Многие из них не вернулись. Тогда это было понятно и объяснимо. И у матери Кудрявцева муж погиб на войне. Но вот как объяснить, что ее единственного сына, наследника семьи Кудрявцевых, не стало в мирное время? И я решил, ничего не скрывая, рассказать все о ее сыне. От характеристики на отчисление из авиации до совершенного им подвига.

В народе говорят, что большое горе не кричит, большое горе - молчит. И мать Кудрявцева, не шелохнувшись, выслушала меня. Потом тяжело вздохнула:

- А он мне писал, что его дела по службе идут нормально. Спасибо за заботу и хорошие слова о моем сыне,- встала было, но, спохватившись, тут же извинилась за свою забывчивость, села. - Хочу с вами посоветоваться. О Лиде. Она была женой моего сына. Золотой человек! По своей сердечности хочет переехать ко мне в Сормово. Говорит, нам вместе будет легче. Я живу одна. Комната неплохая. И вот никак не решусь: брать ее к себе или нет?

Мне пришли на память слова известной русской песни: «Жена найдет себе другого, а мать сыночка никогда». И сразу подумал: «Лида молода, красива, может здесь еще выйти замуж. Женихов много». Хотел было сказать об этом, но Софья Леонидовна опередила:

- Лидочка-то беременна. А у нее нет ни отца, ни матери. Она жила со старшей сестрой, а у той муж и дети. [74] Может, Лидочка права, нам вдвоем будет легче? Что бы вы посоветовали?..

Халатность, беспечность и недисциплинированность в работе. Сколько горя и страданий эти пороки приносят людям! Как надо нам к таким явлениям и людям, породившим эти пороки, быть беспощадными! Я посмотрел на часы. Через десять минут партийное собрание. Мысленно твердо решил: настаивать, чтобы Бутова исключили из партии. Но что ответить матери?

- Посоветовать, - тихо сказал я. - Конечно, вам вдвоем будет жить лучше, чем одной. Да и ребенок станет для вас радостью.

- Вот и я так думаю, - подхватила мать. Заметив, что я посмотрел на часы, заспешила. - Так я пойду?

Горе матери щемящей болью отзывалось в моем сердце, будто сам я потерял единственного сына. Это заставило меня как-то по-новому взглянуть на летчика, который принял смерть ради жизни других людей. Подвиг Кудрявцева. Мне стали ясны его глубинные причины. В нем, как нигде, отразилось, что жизнь родителей является наследием их детей. А жизнь отца и матери Кудрявцева и их сына является не только их личной жизнью, но и частью истории нашей Родины...

Собрание открыл секретарь партийного бюро полка Федор Бабий. Старый партийный работник, призванный в армию во время войны, он сам никогда не летал, но партийное дело знал хорошо. Спокойный, рассудительный, он любил пофилософствовать. В такие моменты плотная его фигура как бы наливалась силой. Тенорок исчезал, голос становился басовитым. Так было и на заседания партийного бюро, где решалось, исключить Бутова из партии или объявить ему строгий выговор. Бабий настаивал на исключении:

- Из-за халатности Бутова погиб лучший из молодых летчиков полка. За такие дела на фронте отдавали под трибунал. Я за исключение Бутова.

Голоса раскололись. Три - за исключение, три - за строгий выговор. Бабий вскочил с места и несколько раз на своих коротких ногах словно прокатился вокруг стола, за которым сидели члены бюро.

- Как же так?! Неужели его можно оставить в партии? Где же ваша партийная совесть? Подумайте.

Проголосовали еще раз. Результат не изменился.

На собрании по делу коммуниста Николая Бутова выступило шесть человек. Все критиковали его, но никто не [75] внес своего предложения о мере наказания. Многие причину катастрофы увязывали с бывшим инженером полка Спиридоновым. Тот относился к своему делу с непозволительной для авиаторов халатностью. Его стиль работы передался Бутову.

Перед голосованием предоставили последнее слово Бутову. Он изменился до неузнаваемости. Состарился. Лицо побледнело и осунулось. Он не говорил, а с трудом, с душевной болью выдавил из себя:

- Гибель Кудрявцева на моей совести. И только на моей. Но прошу оставить меня в партии. Не подведу. - На лице мертвая бледность. Стоял неподвижно, точно окаменел.

Настало время голосовать.

- Кто за исключение Бутова из членов партии? - я первым поднял руку. Думал, большинство пойдет за мной, но за это предложение проголосовало меньше половины присутствующих.

После собрания мы с Бабием шли домой вместе. Хотя он голосовал за исключение Бутова из партии, но в разговоре сказал, что передумал и считает правильным решение партсобрания.

- Причина плохой работы Бутова, - пояснил он, - в том, что затянулось увольнение Спиридонова из армии. Замена моторов происходила, когда пришел приказ. Старый инженер спешил сдать дела, Бутову требовалось время, чтобы врасти в дело. А полеты не прекращались. Где уж тут вникнуть в дела? Вот мужик и запарился.

Я подумал и согласился с Бабием:

- Пожалуй, ты прав. Бутов фактически работал за двоих. Выходит, все мы виноваты в катастрофе...

- А я-то в чем виноват?

- В том, что как секретарь партбюро не настоял, чтобы Бутов сдал свои обязанности в эскадрилье другому, чтоб работал только инженером полка. Твой же девиз: «Дела земные». А катастрофа случилась из-за земных недоделок.

5.

В стылый, хотя и солнечный, декабрьский день полк сдавал зачеты. В роли целей в небо были подняты бомбардировщики Ту-2. Двадцать семь тяжелых машин летели плотным строем в колонне девяток. Такую армаду в мирное время летчики видели впервые. Три эскадрильи атаковали [76] методом индивидуального прицеливания, одна - в плотном строю, ее летчики открывали огонь по команде ведущего. Результаты в первых трех эскадрильях оказались хорошими, в четвертой только четыре летчика получили удовлетворительные оценки, пятеро промахнулись.

Контроль этого воздушного боя вел командир дивизии полковник Правдин. Михаил Иванович был вежливым, заботливым командиром, не любил поспешности. И на этот раз после разбора полкового боя из класса летчиков вышел не спеша и, не делая никакого намека на предстоящий для меня важный разговор, предложил:

- Пойдем посмотрим ваши новые Ла-девятые. Как они?

- Проще Ла-седьмого. Машина цельнометаллическая, легка в управлении.

- Дальность какая, скорость?

- Скорость почти такая же, как и у Ла-седьмого, дальность больше в три раза.

- Скоро ваш полк полностью перевооружится на Ла-девятые. Отбери двенадцать летчиков, которые уже летают на них. Деньков через пять они должны поездом выехать на завод и оттуда перегнать сюда истребители. А пока пускай хорошенько потренируются.

- Хорошо, - сказал я и попросил: - Разрешите с этой группой выехать мне?

Полковник многозначительно улыбнулся:

- Пока не разрешаю. А почему - скоро узнаешь. [77]

Дальше