Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

«Баян-Цаганское побоище». Июльские оборонительные бои. Миг боя — годы опыта

В период со 2 по 5 июля 1939 года в районе горы Баян-Цаган, к западу от реки Халхин-Гол, произошло крупное по тому времени сражение между японскими войсками — с одной стороны, советскими и монгольскими — с другой. Только танков и бронемашин в нем участвовало свыше 300. [28]

Обстановка на Халхин-Голе к началу июня была весьма сложной. Японское командование наращивало свои силы и форсировало боевую активность. Отряд А. Э. Быкова и два полка 6-й кавалерийской дивизии монгольской армии были не в состоянии успешно отражать наступление регулярных частей Квантунской армии, которые превосходили наших по численности и вооружению. В воздухе господствовала японская авиация. Поспешный ввод в бой 149-го мотострелкового полка ощутимых результатов не принес. Наши и монгольские части несли потери и были потеснены к реке. Уровень руководства их боевыми действиями не обеспечивал надежную защиту границ МНР, требовались новые решения.

После беседы в штабе корпуса Г. К. Жукову было ясно, что в случае расширения масштабов вторжения противника командование корпуса не готово предпринять радикальные ответные меры. Попытки объяснить неудачи объективными причинами в расчет не принялись.

Георгий Константинович не мог поверить чужим оценкам сложившейся ситуации. Он решает лично разобраться в том, что происходит на Халхин-Голе. Выяснить причины неудач. Определить меры, которые следовало бы предпринять.

Когда он прибыл на восточный берег реки Халхин-Гол, ему предоставили бронемашину (БА-10) из состава 9-й бронебригады. За командира машины был командир взвода В. П. Денисов. Он был моим однокашником по военному училищу. Позже он вспоминал: «Мне было сказано: что будешь возить и охранять большого начальника, смотри в оба». Заряжающего из машины высадили и его место занял Г. К. Жуков. При этом заметил: — «Будь готов, в случае чего открыть огонь из пушки и пулемета». Местность я знал хорошо. Ориентировался свободно. В местах остановок Жуков выходил из машины и с теми, кто его встречал, по траншеям пробирался в боевые порядки. С наступлением вечерних сумерок он уехал, поблагодарив меня за оказанную помощь. За три недели боев впервые мы видели такого большого командира. Мы поняли, что скоро все должно измениться к лучшему.

Личное общение с бойцами и командирами позволило Г. К. Жукову объективно изучить и оценить обстановку, почувствовать политико-моральное состояние личного состава, характер и масштабы развертывания событий. В ходе бесед он характеризовал течение боя, называл недостатки, основным из которых считал слабое знание противника вследствие неудовлетворительной разведки. [29]

Позднее Георгий Константинович напишет: «Возвратившись на командный пункт и посоветовавшись с командованием корпуса, мы послали донесение наркому обороны. В нем кратко излагался план действий советско-монгольских войск: прочно удерживать плацдарм на правом берегу Халхин-Гола и одновременно подготовить контрудар из глубины. На следующий день был получен ответ. Нарком был полностью согласен с нашей оценкой обстановки и намеченными действиями.

В этот же день был получен приказ наркома об освобождении комкора Н. В. Фекленко от командования 57-м особым корпусом и назначении меня командиром этого корпуса{22}.

Это известие Георгий Константинович воспринял с энтузиазмом. Он трезво взвесил силы и средства, предполагаемый размах боевых действий и попросил наркома обороны усилить наши авиационные части, выдвинуть к месту событий не менее трех стрелковых дивизий и одной танковой бригады и значительно укрепить артиллерию.

Одновременно комкор позаботился о повышении боеспособности имеющихся частей и соединений. В течение двух-трех недель ему удалось коренным образом изменить положение дел в войсках, навести порядок, повысить организованность и дисциплину, исполнительность. Требования к командному составу были предъявлены такие, что заставляли всех работать с полным напряжением сил.

О том, что было до прибытия Жукова на Халхин-Голе, рассказывал мне политрук стрелковой роты отряда Быкова старший лейтенант А. С. Загурский, позднее ставший политруком танковой роты, которой довелось — мне командовать. Бой на восточной стороне Халхин-Гола они приняли одними из первых. Поначалу было нелегко. А когда обстрелялись, набрались кое-какого опыта, сами давали жару японцам.

Бои расширялись. Они требовали новых методов руководства. Трудности возрастали. В самый напряженный момент не хватало боеприпасов, частые перебои были с питанием, взаимодействие между частями и подразделениями в бою практически отсутствовало, старших начальников в частях не видели, перед авиацией противника были беззащитны.

Георгий Константинович лично убедился в этом и потребовал от начальника штаба корпуса комбрига А. М. Кущева принять незамедлительные меры к обеспечению частей на [30] передовой всем необходимым. Он установил срок подготовки предложений по коренному изменению организации войскового тыла, с состоянием которого сам решил ознакомиться.

Начальник одного из полевых госпиталей (фамилию его я, к сожалению, не запомнил) сразу же по прибытии комкора доложил, что не хватает людей для этапного сопровождения раненых на излечение. Острота этого вопроса усиливалась жарой, особенно в палатках. Не хватало питьевой воды, удаление тыловых госпиталей от мест боев измерялось сотнями километров. Способ эвакуации раненых был только один — автотранспортом, а санитарных машин не хватало.

Выслушав начальника госпиталя, Г. К. Жуков обошел все палатки, побеседовал с ранеными, обещал поправить положение дел, подбодрил: «Вы все скоро будете в строю. Думаю, что успеете вернуться в части добивать японских захватчиков».

Перед отъездом командующий собрал руководство госпиталя и специалистов-врачей. Он доказал, что людей много и сопровождать раненых есть кому, да только недостает организации, ответственности за порученное дело и инициативы.

Забота о раненых у Георгия Константиновича была на особом счету. Позднее он напишет: «...боец, идя в бой, всегда должен быть уверен, что, если он погибнет, — его вынесут товарищи, будет ранен — вылечат».

Командующий взял под особый контроль проблему тылового обеспечения. Этими вопросами занимались пятые отделы штабов дивизий, армий. Г. К. Жуков вводит понятия: «тыл полка, тыл дивизии, тыл армейской группы». Определилось их эшелонирование. Тыл стал элементом оперативного построения корпуса, армии...

Центральной задачей Г. К. Жуков считал организацию управления. Надо было, чтобы командиры всех степеней хорошо знали противника, его действия, расположение, слабые и сильные стороны, которые надо учитывать, принимая решения. Надо было наладить хорошую связь со своими войсками, лично наблюдать их действия, чтобы вовремя прийти им на помощь новыми силами и решениями.

Перестройку системы управления Г. К. Жуков начал с себя. Свой командный пункт он развернул на горе Хамар-Даба в зоне артиллерийского обстрела. С нее хорошо просматривалась местность, и на большую глубину наблюдалась [31] панорама сражения. Он приблизил к войскам все командные пункты. Командир должен быть там, где сражаются его подчиненные, — такова основа устойчивости управления в бою.

Не ожидая подхода свежих сил из Советского Союза, Г. К. Жуков решает организовать жесткую оборону на тактически выгодной местности, активизировать все виды разведки, чтобы можно было управлять обстановкой, избегая всяких неожиданностей со стороны противника. Изучая опыт ведения обороны на правой стороне Халхин-Гола, комкор особенно выделил действия -149-го мотострелкового полка майора И. М. Ремизова.

Иван Михайлович Ремизов был на пять лет моложе Г. К. Жукова, но членом партии стал на год раньше, в 1918 году, когда вступил в Красную Армию. До этого участвовал в Великой Октябрьской революции. После сражался на фронтах гражданской войны против Колчака, Деникина, белополяков{23}.

В условиях боев на Халхин-Голе возросло значение траншейной обороны. В полку Ремизова она выглядела более совершенной. Командир полка был инициативен, решителен, [32] смел, в ходе боев совершенствовал оборону, исходя из убеждений, что она должна иметь значительную глубину и быть способной устоять против танков.

И Г. К. Жукову, и И. М. Ремизову траншейная оборона была известна еще со времен гражданской войны. Г. К. Жуков принимает решение усовершенствовать структуру построения обороны с учетом новых вооружений. Он потребовал не распылять силы и средства по всему фронту, ликвидировать линейное построение боевых порядков, создавать взводные и ротные опорные пункты как по фронту, так и в глубину, объединять их в батальонные узлы сопротивления, усиливать противотанковыми средствами. Промежутки между опорными пунктами перекрывать инженерными заграждениями — минами, малозаметными препятствиями, фланговым и косоприцельным огнем.

Левый фланг войск армейской группы прикрывала 6-я монгольская кавалерийская дивизия. В обороне она действовала как и все стрелковые части. При посещении этой дивизии Георгий Константинович подметил, что глубина обороны ее недостаточна. Правда, командование пыталось доказать, что в резерве находится целый кавалерийский полк и что ему поставлена задача обороняться во втором эшелоне, а при необходимости быть готовым конной атакой ударить противника во фланг. Комкор наглядно убедил монгольских друзей в недооценке опасности близкого расположения второго эшелона и в том, что оборона слабо развита в инженерном отношении. Он посоветовал побывать в. 149-м мотострелковом полку и посмотреть, как там решается эта задача.

Как известно, оборона плацдарма на реке Халхин-Гол выстояла и с задачей справилась.

«Наши уставы, существовавшие до войны, учили строить оборону по так называемой ячеечной системе, — отметил К. К. Рокоссовский. — Утверждалось, что пехота в ячейках будет нести меньше потерь от вражеского огня. Возможно, по теории это так и получалось, а главное, рубеж выглядел очень красиво, все восторгались. Но, увы! Война показала другое... Надо немедленно ликвидировать систему ячеек и переходить на траншеи»{24}. Жаль, что опыт траншейной обороны, полученный на Халхин-Голе, не стал достоянием всей Красной Армии к началу Великой Отечественной войны.

По опыту Халхин-Гола, Великой Отечественной войны мы [33] знаем, как наземные войска уязвимы от воздушного противника, особенно, если они имеют слабое авиационное подкрепление. Значение авиации на Халхин-Голе было особенно велико. Открытая степь затрудняла маскировку войск. Дневные передвижения советских и монгольских частей временами исключались совершенно. Только ночь могла сохранять тайну замыслов союзного командования. Надо было срочно организовать сильное воздушное прикрытие, отбить охоту японским летчикам безнаказанно проникать в глубь территории МНР, вести разведку нашей обороны и размещения резервов.

Вскоре наша авиация получила значительное пополнение улучшенной материальной частью — прибыли модернизированные самолеты «И-16» и «Чайка», новые формирования военно-воздушных сил. Была прислана группа мастеров воздушного боя — одиннадцать Героев Советского Союза во главе с заместителем начальника ВВС Красной Армии комкором Я. В. Смушкевичем{25}. Почетного звания они были удостоены за подвиги в небе Испании и Китая. Когда в воздухе появились советские асы, их мастерство японские летчики почувствовали в первых же боях.

Мне хорошо запомнился безоблачный день 22 июня.

— Всем находиться в укрытиях! — передал команду дежурный по батальону. — Без команды из капониров не выходить. Имеет право передвигаться в рост только суточный наряд, и то — бегом.

В этот день воздушная тревога объявлялась часто. Экипажи продолжали работать в танках и укрытиях. В предвечерние сумерки раздавалась новая команда: личный состав роты — на политинформацию! И вот мы впервые услышали о победе нашей авиации в воздушном бою.

В районе озера Буир-Нур в воздушное пространство МНР проникли 20 японских самолетов, которые были встречены тридцатью нашими. Следующая группа из 30 японских самолетов, не успев долететь до района воздушного боя, тоже была перехвачена. Японцы терпели поражение и просили подкрепления. Третья воздушная волна их состояла из 45 машин. Тогда появились еще 60 наших самолетов.

Японцы в этом бою недосчитались тридцати одной машины. Весть о их поражении в воздухе была встречена ликованием наших воинов.

Воздушные налеты повторялись изо дня в день. Г. К. Жуков [34] был обеспокоен этим. Он боялся, что противнику удастся обнаружить 11-ю танковую бригаду и 7-ю бронебригаду. Я. В. Смушкевичу была поставлена задача: встречать авиацию противника на дальних подступах к Тамцак-Булаку и навязывать ей воздушный бой.

Японцы не унимались, меняли тактику, появлялись в разное время дня. Утро 1 июля. Тепло и солнечно. На небе ни облачка. На командном пункте внезапно раздался сигнал «Воздушная тревога!». Все укрылись в щелях. Только на командном пункте Я. В. Смушкевича герои-летчики продолжали стоять во весь рост. Они следили за воздушной обстановкой и держали в готовности эскадрильи для воздушных атак.

В небе послышался приглушенный шум моторов. Далеко звенящие звуки усиливались, напоминая плавно нарастающую мощь громового раската. Девятка японских бомбардировщиков была на подходе к Тамцак-Булаку. Самолеты держали курс прямо на наш командный пункт.

— Смотрите, они не одни, — послышались голоса. Выше потолком на ярком солнце поблескивали отдельными точками истребители врага.

— Не выйдет, — громко произнес комбриг С. П. Денисов. — Они ждут появления наших истребителей... На их тактику ответим своей.

С командного пункта ВВС, находящегося рядом с нами, без суеты, уверенно и расчетливо отдавались команды под-_ разделениям авиации. Вот вылетела первая небольшая группа разведчиков «И-16». Она атаковала японцев и тут же отошла в сторону. Группа прикрытия врага стремглав обрушилась на наших летчиков. Казалось, что гибель неизбежна. Но еще выше появились истребители Я. В. Смушкевича. Японцы, увлеченные боем с первой группой, не подозревали о нависшей над ними угрозе.

— Заходи, заходи ему в хвост! За тобой никого нет! Атакуй огнем, не жди, когда нагонит!.. — доносились отрывистые команды группы наведения с земли.

Вот один «японец» задымился. Сначала появился жидковатый хвост, затем клубы черного дыма закрыли половину машины, и взрыв разнес самолет на части.

Буря восторга охватила нас. Строй японских бомбардировщиков стал рассыпаться. Мы видели, как один из них отделился и пошел вниз в полупике. Черными мелькающими точками посыпались бомбы. Это опорожнялось подбитое брюхо воздушного стервятника. Но его боевой удар [35] пришелся по пустому месту. Не обращая внимания на то, что соседний самолет мечется под огнем двух советских истребителей, японец поспешно скрылся.

Его примеру последовали и остальные, сбросив смертоносный груз куда попало. При этом налете одна бомба взорвалась вблизи чуть ли не единственного в этом юрточном городке дома, в котором размещался узел связи корпуса. От взрывной волны вылетели стекла, осыпалась штукатурка, некоторых связистов оглушило. Но работа узла продолжалась. Связь поддерживалась бесперебойно.

Быть под бомбежкой — приятного мало. Но нельзя было не обратить внимания на то, что отдельные командиры явно пренебрегали укрытиями и мерами маскировки. Кто-то стоял во весь рост, рассматривая, что происходит в воздухе, кто-то ходил, как на прогулке. Авиационные начальники комбриг С. П. Денисов, полковник С. Е. Гусев, полковник И. А. Лакеев и другие управляли воздушным боем на незащищенном командном пункте.

Начальник штаба комбриг А. М. Кущев вышел из юрты. Без фуражки, с картой в руке, прикрыв правой рукой глаза от слепящих лучей солнца, он посмотрел, что творится в небе, и пошел своим путем, не обращая никакого внимания на воздушную обстановку. Не покидал своего рабочего места и командир корпуса. Впоследствии Военный Совет резко осудил тех командиров, которые неразумно подставляли свои головы под пули и бомбы.

Штаб корпуса работал с большим напряжением. Вот уже несколько дней подряд Г. К. Жуков неотлучно находился на командном пункте, работал до глубокой ночи, спал мало.

Исполняя общий план, согласованный с Наркомом обороны: прочно удерживать плацдарм на правом берегу Халхин-Гола и одновременно подготовить контрудар из глубины — Георгий Константинович предпринял меры по оперативному использованию войск. Для улучшения организации обороны в районе реки подвижный резерв корпуса (11-я танковая бригада, 7-я мотобронебригада и 24-й мотострелковый полк) был подтянут ближе к району боев и размещен в 25–30 километрах западнее горы Хамар-Даба.

По оценке противника Г. К. Жуковым, следовало ожидать наступления японцев крупными силами с далеко идущими целями. Еще не имея данных, где будет нанесен удар противником, командующий готовил подвижные силы к тому, чтобы парировать его наступление в любом направлении. [36] Местность позволяла использовать бронетанковую технику всюду на предельных скоростях.

При выработке этого решения Г. К. Жуков советовался с ближайшими помощниками. Начальник штаба комбриг А. М. Кущев выразил сомнение в целесообразности размещения резервов.

— Чего вы боитесь? — спросил Жуков.

— Активности японской авиации, — ответил начальник штаба.

— Это не довод, — возразил командир корпуса. — Яков Владимирович, — обратился он к командующему авиацией Смушкевичу, — вы сможете прикрыть движение колонн в район Хамар-Дабы от самолетов противника?

— Сумеем, — ответил Смушкевич. — К исходу дня доложу план перебазирования некоторой части истребительной авиации.

2 июля противник перешел в наступление, применив до 80 танков. К исходу дня на участке 149-го мотострелкового полка ему удалось вклиниться в нашу оборону. Появились пленные и подбитые танки японцев.

Однако наступление их носило отвлекающий характер. Они хотели сковать наши части, нанести им потери, привлечь к этому участку внимание командования советских и монгольских войск. Главными же силами, под покровом ночи, они намеривались внезапно обойти левый фланг обороняющихся, переправиться через реку Халхин-Гол, захватить гору Баян-Цаган, закрепить ее за собой и ударом в южном направлении окружить и разгромить наши войска.

«Для проведения этой операции противник перебросил из района Хайлара войска, предназначенные для действий в составе развертывавшейся 6-й армии»{26}. Главной силой явилась 23-я пехотная дивизия генерала Камацубара, бывшего военного атташе в Советском Союзе. Действия дивизии по захвату Баян-Цагана обеспечивались наступлением против наших частей на плацдарме и повышенной активностью многочисленной японской авиации. К моменту подхода наших резервов противник успел сосредоточить на горе Баян-Цаган более десяти тысяч штыков, около 100 орудий и до 60 орудий ПТО.

Как только стало известно, что японцы в ночь на 3 июля сбили боевое охранение 6-й кавалерийской дивизии МНРА, [37] переправились через реку Халхин-Гол, захватили гору Баян-Цаган, незамедлительно последовало решение о контрударе. План командующего сводился к тому, чтобы внезапным ударом разгромить противника на горе Баян-Цаган, одновременно сохранив и улучшив позиции наших и монгольских частей на правом берегу Халхин-Гола с тем, чтобы в последующем подготовить окончательный контрудар.

Все резервы корпуса были подняты по боевой тревоге и получили задачу: выступить в общем направлении к горе Баян-Цаган и атаковать японцев. Это решение было предварительным. Конкретные задачи соединения и части получили от Г. К. Жукова на местности по мере подхода их к Баян-Цагану.

О самом сражении на Баян-Цагане хорошо написано маршалом в его книге «Воспоминания и размышления». Остановлюсь лишь на отдельных моментах.

Отдав в присутствии комиссара корпуса М. С. Никишева соответствующий приказ начальнику штаба А. М. Кущеву, Георгий Константинович с оперативной группой выехал в район Баян-Цагана. Меня он взял с собой в легковой автомобиль «Форд-8», выделенный монгольским правительством для командира корпуса.

Темная ночь. Сижу в напряжении. Жуков молчит. Маршрут ему, видно, хорошо известен. Он уверенно регулирует скорость машины на разных участках, выбирая кратчайший путь к горе.

Начало светать. На второй половине пути сделали остановку. Командующий вышел из машины. К нему подошли работники оперативной группы. После краткого разговора, Жуков вернулся к машине и, открыв дверцу, отрывисто спросил:

— Сидите?

— Сидим, товарищ командующий.

Он сел на свое место. До меня с опозданием дошло, что я допустил полное непонимание своих функций. Следовало, конечно же, выйти из машины вслед за ним и быть где-то рядом. Ведь там наверняка говорили о том, что имело немаловажное значение для адъютанта командира корпуса. А я сижу в роли беспомощного пассажира.

Забегая вперед, скажу, что вообще-то Г. К. Жуков никогда специально не посвящал своего адъютанта в серьезные служебные дела. В то же время требовал владеть оперативной обстановкой, всегда быть готовым к поездкам в войска. Позднее, когда наши отношения определились, и он [38] убедился, что я его понимаю, он всего лишь один раз напомнил:

— Вы мои указания записали?

— Записал, товарищ командующий.

— А фамилии тех трех бойцов?

— Тоже записал.

— Конечно, если не уверен в своей памяти — записывай. А вообще-то память надо тренировать.

В ночь на 3 июля 11-я танковая бригада, 7-я мотоброневая бригада, 24-й мотострелковый полк, 8-й бронедивизион монгольской армии выступили в направлении Баян-Цагана. Для Г. К. Жукова наступил самый критический момент. Он должен был только выиграть сражение. В противном случае положение советских и монгольских войск существенно осложнилось бы.

Позже он говорил: разгромив японцев, мы достигали перелома в пользу советских и монгольских войск, поднимали моральный дух, укрепляли уверенность в победе и создавали необходимые условия Для подготовки окончательного разгрома захватчиков. Вот поэтому надо было торопиться.

Командующий многим рисковал. Красная Армия не имела опыта применения крупных танковых и механизированных соединений во взаимодействии с авиацией и подвижной артиллерией. Включение бронемашин в бой без пехоты противоречило требованиям существовавших уставов и сложившимся оперативно-тактическим взглядам.

Но Г. К. Жуков действовал по обстановке. Он рассчитывал, что, благодаря внезапности, быстроте и стремительности, сумеет еще до подхода резервов противника разгромить его, не дав закрепиться. С этой целью в считанные минуты он уточнил на местности задачи войскам и организовал артиллерийское и авиационное обеспечение контрудара танковых войск.

В 10 час. 45 мин. главные силы 11-й танковой бригады развернулись и с ходу атаковали японцев, нанося удар с северо-запада. Один ее батальон, во взаимодействии с бронедивизионом 8-й кавалерийской дивизии МНРА, с дивизионом 185-го тяжелого артиллерийского полка, атаковал противника с юга. Принимая такое решение, М. П. Яковлев не допускал мысли, что 24-й мотострелковый полк не выйдет к указанному времени на свой рубеж, и танкам придется сражаться одним без пехоты по времени больше, чем предполагалось. В результате 11-я танковая бригада по существу оказалась расчлененной японцами на две части, так как в [39] разрыве боевого порядка должны были действовать полк Федюнинского и бригада Лесового, ввод в бой которых задержался. Это отрицательно сказалось на управлении, организации службы эвакуации и восстановлении выведенных из строя танков. Неустойчивая радиосвязь командиров батальонов и рот, отсутствие радиосвязи во взводе усложняли управление в этом важном звене, насчитывавшем 5 танков. Недостатки в управлении снижали боевые возможности танковых подразделений и увеличивали потери в личном составе и боевой технике. Однако внезапность и четкая организация танковой атаки, быстрота и натиск, неудержимое стремление танкистов к победе, инициатива и взаимовыручка в бою огнем и маневром ошеломили захватчиков.

Полторы сотни наших танков без пехоты ринулись на противника. Г. К. Жуков принимает энергичные меры по оказанию помощи атакующим танкам огнем артиллерии и ударами авиации. Следом вступила в бой 7-я мотоброневая бригада и 8-й бронедивизион монгольской армии. Удар был настолько неожиданным, что японцы стали бомбить наступающие колонны только тогда, когда они уже. вышли в район Баян-Цагана. А артиллерийский огонь по танкам открыли только через 10 минут после начала атаки.

— Где 24-й мотострелковый полк? — спросил командующий начальника войск связи А. И. Леонова{27}.

— С ним связь потеряна...

— Дайте карту, — потребовал от меня Жуков.

Я подал ему свою карту. Она была чистой, без каких-либо пометок. Георгий Константинович прочертил рубеж выхода и от него стрелой обозначил направление наступления. Такова была задача 24-го полка.

— Садитесь в броневичок, найдите полк и вручите его командиру эту карту. Здесь все написано. Полк должен быть вот здесь, — показал он рукой. — Командир — майор Федюнинский. Только не попадите к японцам. Где идет бой — видите сами. По возвращении доложите.

Полк был найден мною довольно быстро и вскоре своей атакой активно поддержал продвижение танков. Когда я вернулся на командный пункт, Г. К. Жуков похвалил за оперативность.

Внезапность контрудара обуславливалась смелостью замысла, решительностью, новизной тактики применения бронетанковых соединений. Стремление Г. К. Жукова к внезапности [40] сопровождало его всю жизнь. Ему хорошо было известно из истории, что внезапностью пользовались полководцы всех времен. Однако не всем и не всегда удавалось достичь поставленной цели.

Расчеты японцев на внезапность захвата Баян-Цагана и июльского наступления не оправдались. Их попытки разбить наши части закончились поражением.

Жуковская внезапность носила творческий характер. Пути достижения ее в каждом конкретном случае разные. По его убеждению, момент внезапности сам по себе не является решающим фактором победы. Противник может быстро пережить неожиданность ударов, оправиться от понесенных потерь и неудач и принять такие меры, которые могут свести на нет достигнутое. При увязке взаимодействия частей на местности, особенно во время предварительного проигрыша предстоящей наступательной операции, Г. К. Жуков требовал: внезапность надо дополнять искусством ведения боя или сражения любого масштаба. К этому он относил скрытность проведения подготовительных мероприятий, создание превосходства сил и средств на главном направлении, твердость и непрерывность управления, применение оригинальных тактических и оперативных форм маневра, предвидение хода развития события, стремительность осуществления замысла, твердое знание огневых и ударных возможностей вооружения и умение маневрировать средствами подавления в ходе наступления. Именно такое искусство управления со стороны нашего командования и было проявлено в Баян-Цаганском сражении.

Отчаянные попытки японцев отбиться от наших атак не принесли успеха. Грозная лавина танков, бронемашин и пехоты все дальше и дальше продвигалась вперед, уничтожая все на своем пути.

Против атакующих японцы бросили всю авиацию, но она была встречена нашими истребителями и обращена в бегство. Бой с неослабевающей силой продолжался всю ночь. Японцы предпринимали ночные атаки, отдельными группами пытались проникать в тыл и на фланги наших подразделений. За ночь они подбросили на Баян-Цаган свежие силы и утром попытались перейти в наступление. Но это им не удалось.

О состоянии морального духа японцев, сражавшихся на Баян-Цагане, свидетельствует дневниковая запись японского солдата, приведенная Г. К. Жуковым в главе «Необъявленная война на Халхин-Голе»: [41]

«Несколько десятков танков напали внезапно на наши части, — пишет солдат. — У нас произошло страшное замешательство, лошади заржали и разбежались, таща за собой передки орудий; автомашины помчались во все стороны. В воздухе было сбито 2 наших самолета. Весь личный состав упал «духом»{28}.

К концу вторых суток кровопролитного сражения противник дрогнул, остатки 23-й пехотной дивизии начали поспешный и неорганизованный отход. Японское командование старалось удержать Баян-Цаган и не допустить бегства своих солдат и офицеров с захваченного плацдарма. С этой целью оно взорвало свою же переправу через Халхин-Гол, чтобы заставить оставшиеся части сопротивляться до конца.

Принятые противником меры не могли повысить сопротивляемость войск нашему стремительному наступлению. Они лишь подрывали моральный самурайский дух противника и веру солдат в своих командиров.

Тонко чувствуя обстановку, командующий усилил атаку по всему фронту, особенно на флангах с целью отрезать японские части от реки, пленить их или уничтожить.

Паническое бегство оставшихся сил противника возрастало. Не имея огневого прикрытия, самураи бросились вплавь и тонули целыми группами. «Когда враг не сдается, его уничтожают» — стало девизом для всех. Артиллерия, маневрируя огнем, уничтожала противника то в одном, то в другом районах скопления и бегства. Японские летчики лишились инициативы. Небо стало нашим навсегда. Танкисты-яковлевцы, взаимодействуя с монгольской конницей и другими родами войск, невзирая на потери, громили японцев с еще большим искусством. Миг боя — годы опыта. Каждый прошел свою школу в огне и скрежете металла.

Рота 3-го танкового батальона под командованием старшего лейтенанта А. В. Кукина, обходя противника вдоль левого берега реки, стремительно продвигалась на юг. Видя отходящие части японцев, танки открыли по ним огонь из орудий и пулеметов. Танкистов учили стрелять при атаке, главным образом, с коротких остановок. Это основной способ ведения огня из танка. Так были научены механики-водители. Они старались выбирать ровное место, докладывали об этом командиру танка, а тот, в свою очередь, командовал: «Короткая!». Танк останавливался, производились [42] один-два выстрела, и снова — вперед. Но в данной обстановке останавливаться было нельзя, и каждый понимал это. Кто-то первым выстрелил с ходу. Один за одним начали стрелять с ходу и другие танки. Лавина огня, громыхание гусеничных лент... Огонь малоприцельный, но паника японцев растет.

Остатки японских войск были полностью уничтожены на восточных скатах горы у реки Халхин-Гол. «Тысячи трупов, масса убитых лошадей, множество раздавленных и разбитых орудий, минометов, пулеметов и машин устилали гору Баян-Цаган», — писал позднее Г. К. Жуков, воспроизводя результаты «баян-цаганского побоища». В воздушных боях за эти дни было сбито 45 японских самолетов, в том числе 20 пикировщиков.

В результате принятых мер японская усиленная пехотная дивизия численностью 18–20 тысяч человек была разгромлена. Пятого июля левый берег реки был очищен от противника. В последующем японцы больше не рискнули переправляться через Халхин-Гол.

В течение трех суток Георгий Константинович не смыкал глаз, был спокоен и деятелен. Зорко следил за обстановкой. Предвидел ход событий.

Свой командно-наблюдательный пункт Г. К. Жуков разместил вблизи самой горы, в районе которой уже шел жаркий бой. Он занял небольшой малонадежный блиндаж в три наката бревен. В нем до начала сражения находился командир 36-й мотострелковой дивизии. Сюда был подведен телефон для связи с частями, ведущими бой на правом берегу Халхин-Гола. Из этого блиндажа Г. К. Жуков управлял сражением, четко и решительно реагировал на все изменения в боевой обстановке, проявляя удивительную работоспособность. К примеру, еще не имея данных о том, что командующий японскими силами генерал Камацубара в ночь на 4 июля отошел со своей оперативной группой на противоположный берег, Г. К. Жуков по поведению противника, его нервозности сделал четкое заключение и поделился им с М. С. Никишевым:

— Сопротивление противника надломлено, управление ослаблено. Надо усилить удар, отрезать части японцев от реки. Главное — не допустить подхода свежих сил, активизировать действия полка Ремизова.

Ночь на 4 июля — самый критический момент сражения. Звонит телефон. Жуков в это время говорит по другому с М. П. Яковлевым. [43]

— Возьмите трубку, — бросает командующий.

— Докладывает 25-й, командир 149-го мотострелкового полка Ремизов.

— Пусть подождет, — распоряжается Жуков.

— 1-й слушает, — говорит он чуть позже.

— Докладывает 25-й. Противник атакует на всем участке обороны полка. Японцы пустили танки с включенными фарами.

— Держитесь всеми силами. Помогу «фонарями»{29}.

— Буду драться до последнего, — заключил свой доклад И. М. Ремизов.

Чтобы облегчить положение своих разгромленных частей на горе Баян-Цаган, противник стремился ночными действиями опрокинуть наш 149-й полк в Халхин-Гол, отвлечь силы наших частей, ослабить их удар на Баян-Цагане.

Полк устоял. Плацдарм был удержан, переправа через реку сохранена, хотя часть местности противнику удалось захватить.

Для окончательного разгрома противника командующий вводит в бой свои последние резервы. В ночь на 5 июля уже некого было ставить на охрану командно-наблюдательного пункта. Все мы: водители, связисты — становимся часовыми, дозорными. Мне было приказано обеспечить охрану блиндажа, в котором напряженно работали Г. К. Жуков и М. С. Никишев.

Глубокая летняя ночь 5 июля. В Монголии она хороша по-своему. Тихо, тепло — и ни зги не видно: ни глубоко отрытых траншей с возвышающимся над ними бруствером, ни воронок от разорвавшихся бомб и артиллерийских снарядов, ни автомашин в котлованах, ни часовых. Земля дышала, парила, разносила по всей округе густой запах гари, паров бензина, каких-то красок. Они пропитывали одежду и, казалось, проникали в поры человеческого тела. А вдали за рекой, на плацдарме, продолжалось сражение, слышались взрывы гранат, яркие всплески артиллерийского огня. Трассирующие пули и снаряды бороздили небо в самых разных направлениях. Но бой был уже не тот, что на Баян-Цагане. Теперь, потерпев крупное поражение, противник нервничал, метался.

Люди, которым по служебной необходимости надо было прибыть на командный пункт, в кромешной темноте теряли точную ориентировку, шли почти на ощупь, по памяти дневных [44] впечатлений и появлялись со всех сторон неожиданно, как привидения. И все-таки их видели, замечали.

— Стой, кто идет? — послышалось откуда-то из-под земли.

Я назвался и задал встречный вопрос:

— Вы должны патрулировать. Почему отсиживаетесь в окопе?

Рядовой Акимов вылез из окопа и, нимало не смутившись, объяснил:

— А я здесь временно, товарищ лейтенант. Так лучше: присядешь или в окоп спустишься — все видно, да и земля слухом полнится, надо только уметь ее понимать. Вот вы меня не видели, а я давно веду за вами наблюдение и принял меры самообороны. Вдруг японец... Я вот и выжидал, пока приблизитесь на выгодное для меня расстояние. Свечой стоять — тут и трудиться не надо, чтобы хлопнуть раззяву. Знаете, какую тактику применяют самураи в ночной разведке? Они ползут, извиваясь, как змеи, бесшумно, незаметно подкрадываясь к своей жертве. С земли лучше видно. Против такого врага нужно чутье особое, сноровка и смекалка. Вот и приходится приспосабливаться, чтобы не дать себя обмануть.

С этим бойцом мне не пришлось больше встретиться. А сколько их, таких Акимовых в Красной Армии? С ними не пропадешь.

Вечером 5 июля комкор приказал мне взять бланки шифротелеграмм. «Будете писать донесение», — сказал Жуков. И стал диктовать итоговое донесение наркому обороны о сражении на горе Баян-Цаган.

Как правило, при подготовке всех докладов, решений, которые приходилось излагать, Г. К. Жуков пользовался только своей картой. Как всегда, комкор сурово и точно докладывал правду о происшедших событиях, о победе и о наших значительных потерях в танках и бронемашинах. По какому-то недоразумению, я попросил повторить одно слово. Он сильно возмутился.

— О чем вы думаете? Относитесь к делу серьезней, — резко заметил он мне. Это было произнесено так, что я надолго запомнил и никогда больше не позволял себе подобной невнимательности.

7 июля Г. К. Жуков и М. С. Никишев переехали на основной командный пункт, подготовленный к этому времени на горе Хамар-Даба. Этому предшествовало следующее обстоятельство. [45]

Нащупав местонахождение командного пункта Жукова, с восходом солнца японское командование открыло ураганный артиллерийский огонь. Вслед за этим сюда было направлено несколько групп бомбардировочной авиации. Одним снарядом разрушило блиндаж. Г. К. Жуков успел дать команду: «Машину!». А сам с Никишевым выскочил и укрылся в траншее. Тремя-четырьмя перебежками я достиг капонира, сел за руль форда и подал машину к траншее. Оба они сели на заднее сидение и мы выехали из опасной зоны.

В пути Жуков, наблюдавший за воздухом, заметил, как один истребитель из состава прикрытия бомбардировщиков отделился от основной группы самолетов и направился к нашей машине. Слышу команду: «Стой!». Отбежав, укрылись в старых, заброшенных окопах тыловых подразделений. Истребитель сделал три захода, трижды обстрелял автомобиль из пулемета, развернулся и улетел к своим. К счастью, автомобиль остался невредимым.

7 июля часам к 9 утра Г. К. Жуков и М. С. Никишев прибыли на гору Хамар-Даба. К этому времени были уже готовы узел связи, наблюдательный пункт, блиндаж оперативной группы штаба, откуда шло управление по телефонным линиям связи, блиндаж командующего, члена Военного совета, КП управления авиацией, блиндаж заместителя командующего полковника М. И. Потапова. Была организована и радиосвязь. Остальные элементы командного пункта продолжали совершенствоваться. В этом же районе где-то поблизости разместилась редакция газеты «Героическая красноармейская». Я всегда твердо знал, что главный редактор этой газеты Д. Ортенберг находился недалеко, и его всегда можно было быстро вызвать.

Стало очевидным, что в современном бою каждый командир должен отлично владеть не только основной специальностью, но и смежными профессиями (например, в составе экипажа расчета) или командовать различными подразделениями, уметь работать в штабах, быть готовым заменить в бою товарища, знать технику и все оружия части, подразделения. Этого требовала боевая обстановка.

В один из дней в середине июля, незадолго до заката солнца, Г. К. Жуков отправился вдоль фронта на командный пункт 36-й дивизии. Позднее мне стало известно, что его интересовала местность вдоль реки Халхин-Гол. Мы шли с ним вдвоем по степи без всякой охраны, имея при себе только личное оружие. На восточном берегу оборонялись наши части. Откуда-то из глубины через головы пролетали артиллерийские [46] снаряды. Над горизонтом то поднимался, то опускался вражеский аэростат.

— Надо уловить момент и направить наших летчиков к этой колбасе, чтобы она больше не появлялась, — заметил Георгий Константинович.

Обычно японцы внимательно выискивали командиров даже гораздо меньшего ранга с целью вывода их из строя. В этот день все было спокойно. Небо было чистым и прозрачным. Притих и ветер. Мы шли, как и многие воины, во весь рост, и издали нельзя было различить, где командующий, а где рядовой.

— На войне так часто бывает, — продолжал командующий. — Это случай частный, особый. А вообще — разведка, разведка и еще разведка. Просто никто не видел нас, когда мы вышли с командного пункта, а режим его работы японцами не изучен.

Пользуясь оперативной паузой, командующий лично отрекогносцировал участок реки Халхин-Гол, где предполагалось построить подводный мост для центральной группы войск, оценил положительно этот участок с точки зрения целесообразного использования и переброски здесь соединений. Впоследствии его часто интересовали фланги фронта, изучение которых продолжалось до 10–15 августа.

Силы армейской группы росли главным образом за счет подходивших резервов. 6-я танковая бригада из Забайкалья была переброшена к пограничному пункту Соловьевск и двигалась в район Баян-Цагана.

Командир бригады полковник М. И. Павелкин получил от Г. К. Жукова указание: вывести бригаду в район сосредоточения (к Халхин-Голу) скрытно. Японцы не должны знать о ней ничего. Командующий запретил использовать радиосвязь. Радиостанции всех типов держать только на прием. В зоне досягаемости японской авиации, начиная от города Баян-Тюмэн, марш совершать только ночью, фары не включать. С выходом в район Халхин-Гола бригада должна быть готова с ходу вступить в бой, если обстановка этого потребует. Используйте опыт совершения длительного марша 11-й танковой бригады. «Запомните, — сказал Г. К. Жуков, — Яковлев растерял много танков на маршруте. На восстановление техники бригаде потребовалось около двух недель. У вас такой возможности не будет». Эти слова мне хорошо запомнились.

Над выводом 6-й танковой бригады в район боев работал весь штаб армейской группы. Наряду с техническим обеспечением [47] марша активно велась партийно-политическая работа. От боевого настроя, высокого политико-морального состояния зависел успех и на марше, и в бою.

М. С. Никишев, начальник политотдела П. И. Горохов активно включились в партийно-политическое обеспечение поставленной Г. К. Жуковым задачи. И она была не из простых.

Впереди сотни километров по бездорожью. Местность — открытая равнина, ни кустика, ни бугорка. Для ветра полное раздолье. Кроме как в танке или в кабине автомобиля укрыться негде. Командование бригады было обеспокоено за тылы, особенно за питание и воду. Смогут ли инженерно-технический состав, ремонтные мастерские организовать восстановительные работы на марше при высоких скоростях движения колонны, получат ли горячую пищу воины и будет ли чем утолить жажду им в глубине степей?

Но приказ есть приказ. Танкисты с высоким сознанием своего долга были одержимы лишь одним: выполнить поставленную задачу точно и в срок.

Беспокойство за благополучный поход резервов из глубины не покидало и руководство.

— Товарищ Горохов, скажите, своевременно ли доводится обстановка на фронте до личного состава подходящих из Союза резервов? — спросил член Военного Совета начальника политотдела.

— Мы принимаем все меры, используем все возможности информировать как боевые, так и тыловые части о положении на Халхин-Голе: доставляем фронтовую газету, посылаем своих работников, усиливаем партийно-политическую работу среди личного состава, увязывая с конкретной обстановкой.

...После жаркого дня и напряженного марша повеяло предвечерней прохладой. Стало легче дышать, силы восстанавливались. Захотелось есть. Когда объявили ужин, все устремились со своими котелками к походным кухням. На привале парторг батальона старший лейтенант Яков Григорьевич Веденяпин ненавязчиво завел разговор с несколькими воинами. Скоро вокруг него образовалась целая толпа.

— Что нового на фронте, расскажите нам, — обратился к нему с вопросом заместитель командира 2-й танковой роты лейтенант Федот Александрович Волобуев.

— Японцам жарко стало. Не по климату пришелся им Баян-Цаган. Получилось не так, как им хотелось. До реки не успели добежать, как танкисты 11-й танковой бригады совместно с другими нашими войсками и частями Монгольской [48] народно-революционной армии, настигли и, разумеется, дали им прикурить: жаждущих накормили землей, приговаривая: грызите, мол, гады проклятые, монгольский чернозем. А вы водичку халхингольскую попейте, а то вкус знать не будете, и если в живых останетесь, будет о чем рассказать своим потомкам на островах.

Оставшиеся в живых, очертя голову, бросились в реку. Вот там-то они и поплавали всяким стилем, кролем и брассом, а больше — «нырком».

(С парторгом Веденяпиным мы были хорошо знакомы: после боев жили в одном гарнизоне, часто виделись. В 1947 году снова встретились в Москве. Тогда он работал начальником отдела кадров — секретарем партийной организации фабрики в Лефортове. Он был такой же внешне жизнерадостный. За подвиги на Халхин-Голе награжден орденом Красного Знамени. В Отечественную войну потерял ногу. Стал инвалидом).

Между тем напряженные бои на правом берегу Халхин-Гола не утихали. В ночь на 7 июля на участке 149-го мотострелкового полка японцы предприняли первую атаку. Подразделения полка были оттеснены к реке. Японцы закрепились на одной из высот в 3–4 километрах от берега. В ночь на 8 июля враг снова предпринял яростную атаку.

Утро 8 июля. Мы на командном пункте горы Хамар-Даба. Командующий у телефона. Он принимает доклады о происшедших за ночь событиях: изучение и анализ обстановки у него не прерывается ни днем, ни ночью.

Баян-Цаганское сражение явилось классической операцией активной обороны войск Красной Армии. Победа там была достигнута совместными усилиями советских воинов и бойцов монгольской народно-революционной армии. Они рука об руку громили врага, проявляя массовый героизм. В этом сражении японское командование встретилось с высокоорганизованной системой управления войсками двух дружественных стран, возглавляемой Г. К. Жуковым, человеком, способным не только жестко повелевать, но и чувствовать и находить слабые места в действиях противника и тут же навязывать свою волю в интересах победы решительно и наверняка. В подвижных формах боя он требовал личной инициативы, личного влияния на ход боя: никакие письменные приказы и даже короткие письменные распоряжения не должны иметь место, так как они ведут к потере времени, к задержке в управлении боем, что отрицательно сказывается на его исходе. [49]

Там, где надо, командующий применял двухсторонние переговоры по радиосредствам.

Вскоре после отправки итогового донесения из Москвы прибыла комиссия во главе с заместителем наркома командармом 2 ранга Г. И. Куликом. В состав комиссии входили: начальник артиллерии РККА комкор Н. Н. Воронов, начальник бронетанковых войск комкор Д. Г. Павлов и другие. Они приехали разобраться в причинах значительных потерь в бронетанковой технике.

Комиссия побывала на поле боя, сама увидела следы еще не остывшего разгрома японских войск. Г. К. Жуков обосновал свое решение как единственно верное в той конкретной обстановке, которая создалась к утру 3 июля. Его действия были признаны правильными.

— Ну, а что могло тогда случиться, если бы мы не рискнули нанести стремительный контрудар бронетанковой группировкой по переправившейся группировке японцев и стали бы ждать подхода 24-го мотострелкового полка? Я думаю, что нам пришлось бы много пролить крови, а может быть, и хуже, — говорил Г. К. Жуков.

При обсуждении итогов Баян-Цаганского сражения Г. К. Жуков обратил внимание командиров и штабов на серьезные трудности, которые войска могут встретить в будущем.

— Японцы хорошо понимают, с кем имеют дело: времена Куропаткина ушли вместе с режимом царской России. Но за понесенное поражение они попытаются рассчитаться. Наши войска должны быть готовы к этому, — заключил он.

Подвиги воинов 11-й танковой бригады были высоко оценены Родиной: 14 человек отмечены высшей наградой — званием Героя Советского Союза, 20 воинов награждены орденом Ленина, 288 — орденом Красного Знамени, 45 — орденом Красной Звезды, 410 — медалью «За отвагу», 105 — медалью «За боевые заслуги»{30}. Для увековечения героических подвигов танкистов и блестящих побед Соединений Красной Армии и Монгольской Народно-революционной армии (ныне Монгольская Народная армия) во имя братской солидарности с дружественным нам монгольским народом на горе Баян-Цаган установлен постамент. На нем высится танк 11-й танковой бригады, участвовавший в сражении, олицетворяя собой символ грозного предупреждения всем охотникам поживиться за счет других народов.

В ночь на 8 июля противник предпринял яростную атаку. [50]

Утром Г. К. Жуков узнал, что Иван Михайлович Ремизов погиб от осколка мины. Человек огромной воли и самообладания, Георгий Константинович побледнел и попросил воды.

— Война есть война, но привыкнуть к гибели людей не могу, — словно извиняясь за слабость, сказал он. — Ведь только что разговаривал с человеком. Во всем полагался, верил, как самому себе и вот, его уже нет.

12 июля погиб в бою командир 1-й танковой бригады М. П. Яковлев. Его соединение сыграло главную роль в разгроме японцев на Баян-Цагане. Весть о гибели еще одного героя-командира болью отозвалась в сердце Жукова.

В оборонительных боях наши и монгольские части испытывали большие трудности. С одной стороны, они велись малыми силами. С другой, сказывалась недостаточная подготовка к ночным действиям. Японцы в этом вначале имели преимущество. Ночные атаки они применяли широко и не безуспешно.

Японские солдаты были специально подготовлены для боя именно в Монголии, на Халхин-Голе, в условиях жары, недостатка питьевой воды, обилия комаров и гнуса. Они имели облегченную обувь, обмундирование под цвет окружающей местности, специальный ранец, обшитый мехом, защищающим пищу от жары и влаги. В ранце — запас продовольствия: [51] рис, галеты, консервы, спиртовка. Солдат сам мог приготовить себе горячую пищу. Специальный накомарник надежно защищал лицо и шею от укусов насекомых.

Мы такой защиты не имели. Когда Г. К. Жукову показали ранец японского солдата, он сказал, что это заслуживает внимания, и подметил, что даже ранец и вся экипировка солдата выдает с головой преднамеренные агрессивные планы японского командования по захвату Монголии.

Наше командование быстро разобралось в тактике японских частей и в свою очередь приняло ряд практических мер. Для ликвидации пробелов в ночной подготовке частей Военным Советом была издана специальная директива. Весь партийно-политический аппарат, «Героическая красноармейская» и дивизионные газеты широко развернули работу по овладению приемами ночного боя. Положительный опыт неустанно пропагандировался в войсках. Давались советы и рекомендации, как надо действовать ночью. Недостатки в ночной подготовке частей и подразделений скоро были устранены. Японцы сами стали бояться наших ночных атак. Но это было позже. После же Баян-Цагана надо было устоять, а для этого многому научиться.

...Организуя оборону на плацдарме на правом берегу Халхин-Гола, командующий стремился не вводить новых частей. Но ввиду того, что японцы наращивали силы, стремясь взять реванш за поражение на Баян-Цагане, Жуков вынужден был с ходу направлять в бой подходившие из Советского Союза полки 82-й стрелковой дивизии.

И случилось так, что один из них не выдержал напора врага и побежал с плацдарма. Георгий Константинович немедленно поднял роту охраны командного пункта во главе с капитаном особого отдела, фамилию которого, к сожалению, не помню, приказал восстановить положение, вернуть полк на прежние позиции. Рота выполнила боевое задание, но ее командир погиб смертью храбрых.

В целом, по общей оценке, в результате давления войск противника создалась критическая обстановка, грозившая поражением с далеко идущими последствиями. Заместитель наркома Г. И. Кулик, присутствовавший при этих событиях с комиссией из Москвы, предложил Г. К. Жукову оставить плацдарм, отвести артиллерию на левый берег реки. «А то и ее погубите», — заявил он.

Мысль об эвакуации орудий с плацдарма поддерживал и командующий артиллерией армейской группы комбриг Корзин. Он ссылался на начальника артиллерии Красной Армии Н. Н. Воронова. [52]

Георгий Константинович воспротивился. Оставлять плацдарм, считал он, нельзя. У Военного Совета иная оценка обстановки. Надо искать другой выход.

В глубокую темную ночь Г. К. Жуков вызвал меня к себе в блиндаж. С ним находился Г. И. Кулик.

— Сейчас пойдем на телеграф, — сказал командующий.

Я позвонил дежурному по связи, предупредил, чтобы он «подготовил Москву». Георгий Константинович свернул свою карту, лежавшую на столе, и сказал: «Я вынужден доложить наркому».

Не видно ни зги. Надо было пройти напрямик по склону горы, как ходили в дневное время, 300–400 метров. У меня был так называемый «жучок» — фонарик, приводившийся в действие кистью руки и производивший при этом своеобразное жужжание. Им я периодически подсвечивал сомнительные отрезки пути. Мы тогда и не подумали, что «жучок» может навести на нас противника, выдавая, что называется, с головой. К счастью, наша беспечность не имела последствий.

На узле связи Г. К. Жуков приветливо поздоровался с телеграфистом аппарата «Бодо», спросил о готовности и начал. Я держал перед его глазами карту в развернутом виде, Георгий Константинович доложил обстановку, предложение Кулика и свое решение. В каждом его слове звучали четкость, ясность мысли и решительность тона. Москва согласилась с решением Жукова.

Взяв с собой ленту с ответом Москвы, командующий вернулся в блиндаж и вызвал к себе М. А. Богданова, начальника оперативного отдела, пригласил М. С. Никишева и информировал их о полученных указаниях. Тут же отдал приказ об усилении плацдарма. Струсивший полк было решено сменить другим. Потом позвонил командиру 82-й стрелковой дивизии и предупредил: «За плацдарм отвечаете головой!»

Наутро шифротелеграммой Г. И. Кулик вместе с комиссией отзывался в столицу. Дополнительным распоряжением членам комиссии Н. Н. Воронову и Д. Г. Павлову, возглавлявшему бронетанковые войска, предписывалось остаться для оказания помощи и изучения опыта боевого использования родов войск и вооружений.

Таким образом, ясность ума, решительность и воля, высокое чувство персональной ответственности Г. К. Жукова за порученное дело предотвратили назревавший просчет. А 20 августа именно с этого плацдарма Центральная группа войск начала свое победоносное наступление. [53]

Период оборонительных боев был весьма напряжен. Командующий строго следил за обстановкой. Малейшие изменения в поведении противника анализировались, и принимались соответствующие контрмеры. Это был надежный щит, за которым энергично шла подготовка к нанесению решающего удара по японским войскам.

Однажды Г. К. Жуков прибыл в 149-й мотострелковый полк, оборонявший переправу. Полку угрожало уничтожение предстоящей ночной атакой. Командующему стало известно, что японцы подтянули две большие группы курсантов, как называл их, — кадетов, и скрытно расположили их на исходных позициях. По этой причине и появился он в полку на исходе дня.

Пробираясь по траншеям в сопровождении командира батальона капитана И. Г. Свешникова, Г. К. Жуков остановился у расчета станкового пулемета. Спросил, как чувствуют себя бойцы, как их кормят, получают ли они горячую пищу. Затем приложился к пулемету, обратил внимание на узость сектора обстрела, обнаружил, что на одном направлении у ориентира номер два мала глубина видимости и резюмировал:

— Позиция подготовлена не в пользу расчета. Возможности использования такого мощного оружия ограниченны. Вы посмотрите сами — обратился он к Свешникову, — не исключено, что подобные недостатки имеются и в других местах. Вы имеете опыт и, наверное, поняли, что организация огня и умелое взаимодействие всех огневых средств в обороне имеют решающее значение. Покажите-ка запасные позиции этого расчета.

— Она у него одна, вон там, правее, указал командир батальона.

Георгий Константинович пробрался и к запасной позиции и сделал свои замечания. В целом они сводились к тому, что одной запасной позиции мало. И действующая, и запасная слабо замаскированы, нет условий для быстроты действий второго номера расчета.

— А как снайперы, где они у вас?

— Вот по этой траншее мы пройдем мимо них, — сказал Свешников.

Побеседовал командующий и с двумя снайперами на их боевых позициях. При этом он соблюдал предосторожности, чтобы не выдать себя противнику, не рассекретить снайперов. Он сам старался разобраться до конца в организации огня, маскировке в обороне и построении с точки зрения ее устойчивости. [54]

После этого перед командирами батальонов, в присутствии командира полка, он поставил задачу: упредить противника, с наступлением ночной темноты без единого выстрела атаковать позиции «кадетов» и уничтожить их.

— Огня не вести, гранат не брать, световых сигналов не применять! Операция должна быть выполнена штыком и ножом, — потребовал командующий.

К рассвету задача была выполнена. В этом бою особенно отличился батальон И. Г. Свешникова. Нависшая угроза обороне переправы была снята. Оказалось, что каждый японец сидел в своей круглой ячейке и в одиночку погибал, лишенный помощи соседа.

Находясь уже в отставке, в Омске, при встречах с ветеранами войны Иван Григорьевич охотно делился воспоминаниями о первой встрече с Г. К. Жуковым на Халхин-Голе. Свешников был, как говорят, не из робкого десятка: высокого роста, мужественный, сильный и смелый. В штыковой атаке ему не было равных. Ранее в стрелково-спортивных состязаниях занимал первые места в Красной Армии. От наркома К. Е. Ворошилова имел именное оружие. А при встрече с Жуковым оробел.

Я спросил его: «Почему-то вы тогда волновались, путались при докладе командующему, не помните?»

— Все я помню, — ответил мне Свешников. — Я только начал, а Жуков мне сразу: «А короче можете?»

— Могу, — ответил ему. — А на самом деле сбился и начал путать: коротко доложить не просто. Жуков произвел на меня сильное впечатление. — Я убедился в его глубоких знаниях ближнего боя. В нем сочетались удивительная простота в обращении со строгостью, уверенностью и хладнокровием.

31 июля 1939 года комдиву Г. К. Жукову было присвоено очередное воинское звание «комкор». Так были оценены партией и правительством блестящая победа над японскими войсками в районе Баян-Цагана, организация прочной обороны на восточной стороне реки Халхин-Гол, создание условий для подготовки августовской наступательной операции. Георгия Константиновича поздравляли Москва, командование округом, командиры соединений и отдельных частей, монгольское правительство.

Семья узнала об этом последней. Лишь 21 августа 1939 года комкор поручил мне отправить телеграмму: «Круглосуточно занят. Здоров. Получил очередное звание. Обнимаю всех. Жуков». [55]

На следующее утро, которое выдалось тихим и солнечным, командующий вышел из блиндажа без головного убора и с баяном в руках, что было в общем-то непривычным для подчиненных, видевших Жукова постоянно строгим, сосредоточенным, почти недоступным. Он сел на бруствер траншеи, прошелся пальцами по кнопкам, настраиваясь на мирный лад. А потом зазвучала мелодия песни «Вниз по Волге-реке». Наигрывая мелодию, баянист подпевал негромким, задушевным голосом. Делал он это увлеченно, не обращая внимания на очередной артиллерийский обстрел горы Хамар-Даба. Отдавал песне всего себя, как и всякому делу, за которое брался. Присутствовавший на КП фотокорреспондент газеты «Известия» В. А. Темин запечатлел этот момент на снимке. Так для истории сохранился улыбающийся комкор.

 Можно лишь догадываться о всей гамме чувств, вызвавших душевный подъем Жукова. Конечно же, ему приятно было высокое признание его заслуг и таланта. Возможно, он думал и о том, что наконец начинают отходить от него наветы в неблагонадежности и подозрительности, которые преследовали его в 1937–1938 годах.

Припоминаю и следующий случай. В первых числах августа, когда шла полным ходом подготовка к генеральной наступательной операции, командующий возвращался из 8-й кавалерийской дивизии Монгольской Армии, оборонявшейся на правом фланге армейской группы. Там он детально изучил возможности наведения переправ через Халхин-Гол, характер широкой заболоченной поймы.

На выезде из долины Георгий Константинович приказал шоферу остановиться. Перед закатом солнца жара спала. Стало легче дышать. Прекратился артиллерийский обстрел. В зарослях болотистых водоемов и старицах Халхин-Гола бурлила своя жизнь. Воздух оглашался многоголосием птиц, лягушечьим «концертом». Георгий Константинович тихо сказал:

— Откройте дверцы, но из машины не выходите, а то можно все испортить. Послушаем, как природа дышит.

Мы простояли минут десять.

— Хорошо бы еще послушать, да пора в путь, — с сожалением сказал комкор.

Степь перед нами лежала выгоревшая, черная от артиллерийских обстрелов.

На командный пункт прибыли поздно. Георгий Константинович приказал сдать косача на кухню{31}. На завтрак угостил [56] дичью своих заместителей, был очень доволен, шутил. Казалось, он снял с себя все нагрузки тяжкого ратного труда и теперь с новыми силами готов был перевернуть массу предстоящих дел.

Спал Георгий Константинович в том же блиндаже, где работал. В отгороженном закутке стояла солдатская кровать с металлической сеткой и ватным матрацем. Рядом — тумбочка для туалетных принадлежностей. Личным бытовым удобством он не придавал значения. Вечерами принимал прохладный душ в общей палатке. Умывался до пояса, с удовольствием растирался полотенцем. Обедал, как правило, в блиндаже своего заместителя М. И. Потапова. Сюда не доходили телефонные звонки. Заходить и беспокоить его в это время никто не осмеливался. Ел не торопясь, отсутствием аппетита не страдал, съедал все, что подавали. Садясь за стол, спрашивал: «Шофера накормили?» Очень редко выпивал бокал легкого кахетинского вина. Был против всякого крепкого зелья. На приемах поднимал и принимал тосты, но мог только пригубить рюмку.

После завершения разгрома 6-й японской армии и восстановления монгольских границ 29 августа 1939 года Георгий Константинович становится Героем Советского Союза. Всего Халхин-Гол дал 73 Героя Советского Союза. Трое из [57] них были награждены второй медалью «Золотая Звезда»: Г. П. Кравченко, С. И. Грицевец, Я. В. Смушкевич{32}.

О некоторых героях-танкистах моей родной 11-й танковой бригады хочется рассказать поподробнее. В мирных условиях многих из них отличала скромность и добросовестность исполнения служебного долга. Тогда каждый из нас на всех учениях и тактических занятиях представлял себе воображаемого вероятного «противника». Мы обходили его, «атаковали» во фланг и тыл, «преследовали» и, как правило, «побеждали». После выполнения учебных задач все возвращались живыми. И так продолжалось изо дня в день. Но теперь шел настоящий бой, смертельная схватка. Кто кого победит?

Атакует батальон Г. М. Михайлова. Японцы обрушивают на танки огонь противотанковых орудий, бутылки с горючей смесью.

За пять часов непрерывной атаки батальон понес тяжелые потери, особенно в командных кадрах. Погиб командир 1-й танковой роты Алексей Рогов. На его место встал помощник начальника штаба батальона капитан М. П. Агибалов. Погиб командир 3-й танковой роты Непольский. Погибли политруки всех рот батальона. Были подбиты танки командира 3-го танкового взвода В. Шубникова, командира 1-го танкового взвода В. Соловьева, ст. лейтенанта Таранухина, лейтенанта Безродного. Сам Г. М. Михайлов получил контузию, его механик-водитель убит, танк развернулся и остановился. Положение членов экипажа, оставшихся в живых, было критическое. Но Михайлов сел за рычаги танка и продолжал атаку. Противнику были нанесены большие потери.

За умелое командование батальоном, личный героизм на Баян-Цагане и в последующих боях Указом Президиума Верховного Совета СССР от 29.08.39 г. майору Г. М. Михайлову было присвоено звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда». В наградном листе написано: «На протяжении всех боевых операций против японо-маньчжур, начиная с 3 июля, тов. Михайлов Г. М. показал себя бесстрашным и отважным бойцом-танкистом и прекрасным командиром и организатором боя. Неоднократно лично возглавлял атаки своего батальона, наносившего большие потери противнику»{33}. Его [58] подвиг был ярко воспет К. Симоновым в стихотворении «Баян-Цаган» (рассказ танкиста).

Капитан М. П. Агибалов еще до начала Халхингольских событий как-то выделялся среди командного состава нашего батальона. Нас, молодых лейтенантов, он привлекал выправкой, энергией, смелостью в принятии решений, находчивостью, душевной простотой. В бою выдержал не один десяток атак. Как командир танковой роты отличался тактической грамотностью, умением управлять огнем роты, успешно решал боевые задачи с наименьшими потерями в личном составе. Указом Президиума Верховного Совета от 29 августа 1939 года М. П. Агибалову было присвоено звание Героя Советского Союза с вручением медали «Золотая Звезда».

Звания Героя Советского Союза был удостоен и мой бывший командир роты старший лейтенант Василий Романович Филатов. На Баян-Цагане рота действовала стремительно, смяла боевые порядки японцев, достигла артиллерийских позиций, нанесла противнику тяжелый урон. Сражаясь храбро, «старшой» за все время боев 15 раз водил роту в атаку, был ранен, но поля боя не покидал.

По характеру мягкий, добрый, заботливый, Филатов никогда ни на кого не повышал голоса. Много сил отдавал [59] боевой подготовке, всесторонней выучке подчиненных. В бою был примером для всех. Можно было удивляться, откуда у этого человека было столько энергии, бесстрашия и воли к победе!

На Баян-Цагане отличился и старший механик-водитель 3-го танкового батальона Иван Васильевич Просолов. Во время атаки танк его был подбит. Просолов в течение двух суток находился в окружении противника, за это время уничтожил пулеметным и орудийным огнем своего танка до роты противника. После того, как наши войска очистили Баян-Цаган от японцев, Просолов вошел в состав нового экипажа и снова героически и мужественно сражался с противником. Указом Президиума Верховного Совета от 29 августа 1939 года И. В. Просолову было присвоено звание Героя Советского Союза.

Смело и решительно действовал экипаж командира танка 2-го взвода 1-й танковой роты этого же батальона Алексея Михайловича Кузнецова — омича, жителя с. Алексеевка Кормиловского района Омской области. Свыше двух суток танк находился в непрерывном бою, периодически пополняясь горючим и боеприпасами. Его экипаж был хорошо слажен, каждый понимал друг друга с полуслова. Командир танка в первой же атаке понял, что в таком тяжелом бою одной храбрости мало, чтобы победить. Он увидел, как соседний танк другого взвода остановился, чтобы выстрелить из пушки по обнаруженной цели, но тут же сам был подбит и загорелся. Это насторожило Кузнецова. Он сделал вывод: так воевать нельзя. Подает команду механику-водителю: «Остановок не делать, буду стрелять с ходу, ровные участки местности подсказывай, все время маневрируй, не подставляй борт противнику!»

В первые часы боя танк раздавил противотанковое орудие японцев и уничтожил расчет. Кузнецов убедился и в том, что без взаимодействия с соседними танками нельзя рассчитывать на успех. О других героях и героических подвигах на Баян-Цагане много написано теми, кто знал о них лучше.

16 апреля 1941 года в Москве на Хорошевском шоссе, 12, в квартире Героя Советского Союза майора М. П. Агибалова собрались халхингольцы. Мы вспомнили службу и боевое товарищество в степях Монголии. Невольно радовались столице, нам хотелось ощутить ее дыхание. На улице пахло весенней свежестью, дышалось легко и приятно. Однако без привычки уличная суета утомляла нас. Мы шли навестить [60] моего бывшего командира роты В. Р. Филатова. Он учился в академии, и ему Моссовет выделил квартиру на Хорошевке, как тогда было принято говорить.

Никто из нас не мог знать, что апрель был чуть ли не предпоследним месяцем до вероломного нападения гитлеровских полчищ на нашу Родину.

— Что-то форсируют наш выпуск, — отметил М. П. Агибалов, — экзамены начинаются. Скоро опять разлетимся по всей стране, кто куда...

Это была последняя предвоенная встреча с моими первыми командирами. В мае 1941 года они окончили Академию бронетанковых и механизированных войск и были направлены в войска. Полковник Г. М. Михайлов, командуя 101-й танковой дивизией, стал генералом и ровно через год, в мае 1942 года, погиб смертью храбрых.

В октябре 1941 года в боях за Москву, на Калининском направлении, погиб Герой Советского Союза Михаил Павлович Агибалов, командир батальона 21-й танковой бригады. Память о нем свято хранят земляки на его родине, в Куйбышеве на Волге.

...Успехи или неудачи влекли Г. К. Жукова к самоанализу, осмыслению происшедшего, поискам наиболее совершенных способов и форм маневра боевых порядков частей и подразделений. Сошлюсь лишь на один пример.

При подготовке донесения о Баян-Цаганском сражении, излагались данные о потерях в танках и бронемашинах. Позднее, когда решался вопрос о пополнении бронетанковой техникой соединений, Г. К. Жуков сказал М. С. Никишеву: «При хорошей организации управления огнем танков и бронемашин больших потерь могло и не быть. По сути танкисты дрались в одиночку, общим чохом. Стремительному продвижению недоставало организованного огня».

Вывод соответствовал действительности. На то были объективные и субъективные причины. Управление танками на поле боя обычно велось личным примером командира («Делай как я!») и флажками. В первом же бою такие приемы управления оказались непригодными. Связь по радио была только между командирскими танками. И эти танки резко выделялись среди основной массы. В любой атаке со стороны каждый мог видеть, где находится командирский танк, и японцы в первую очередь били по нему.

По каким же признакам узнавался командирский танк? Прежде всего — по поручневой антенне. Металлический прут в форме трубки диаметром в дюйм огибал башню с ее [61] задней части. На остальных танках не было радиостанций, а значит, и таких антенн.

Большим потерям способствовали и изъяны в обучении и воспитании танкистов. Мы были научены метко стрелять с коротких остановок по стоящим мишеням на полигонах. Искусству организованного применения огня танкового взвода, роты по целям с применением стремительного тактического маневра не уделялось должного внимания.

Анализ оборонительных боев утвердил взгляды Г. К. Жукова на то, что современная оборона должна быть прежде всего противотанковой, глубоко эшелонированной, должна иметь крупные подвижные резервы. Великая Отечественная война полностью подтвердила этот вывод.

За короткий период командования Г. К. Жуков сумел проявить себя выдающимся военачальником, глубоко знающим природу современного боя, четким в своих поступках, решительным и смелым, умеющим оперативно организовать любое дело и обеспечить достижение поставленных целей. Докладов по написанному не признавал. Карта и память — источники, которыми должен владеть каждый военный в совершенстве. Таковы его установки. Вопросов неразрешенными не оставлял.

Все это настолько подняло ответственность всего командного состава за свою личную подготовку, что некоторые старались избегать личных встреч с командующим, боясь [62] уронить честь своего мундира. Была создана атмосфера постоянной собранности и совершенствования профессиональных знаний и навыков командиров всех степеней.

Он доверял подчиненным. Это учитывалось еще при планировании обороны или наступления. Никогда не связывал их мелочами. В динамике боя надеялся на инициативу снизу, полагая, что «ближнему» виднее, что надо делать в данный момент.

Приведу несколько примеров.

14 июля в районе второй переправы сложилась крайне опасная обстановка. Японцы всячески стремились уничтожить наши обороняющиеся части и овладеть переправой. Их атаки были направлены в основном на стрелковый батальон Баева.

Командующий отдал распоряжение — усилить оборону второй переправы. По требованию Г. К. Жукова, командир 11-й танковой бригады направил туда сводную танковую роту (13 танков) В. Р. Филатова. Лично от командующего и начальника штаба М. А. Богданова В. Р. Филатов получил задачу поступить в распоряжение командира батальона Баева и отстоять переправу.

— Когда Филатов добрался до М. С. Баева, того в указанном месте не оказалось. Обстановка резко изменилась. На командном пункте находился один телефонист.

— Найдите мне командира батальона и пригласите его к телефону, — потребовал Филатов.

— Баев только что был на правом фланге, — успокаивающе объяснил телефонист...

— У аппарата Баев.

— Я командир танковой роты старший лейтенант Филатов. Прибыл в ваше распоряжение. Где могу лично встретить вас?

Но комбат вместо ответа передал ему приказ немедленно прибыть снова к командующему.

Используя успех соседних подразделений, батальон Баева сам контратаковал противника и продвинулся вперед, улучшив свои позиции.

Когда об этом было доложено командующему, он поставил капитана М. С. Баева в пример:

— Вот таким, как Баев, должен быть командир. Обороняясь в труднейших условиях, нашел силы контратаковать по собственной инициативе, смело и решительно.

Командующий приказал своему заместителю, председателю наградной комиссии комбригу М. И. Потапову, представить [63] Баева к награждению орденом Ленина.

О капитане М. С. Баеве хочется рассказать подробнее. Матвей Степанович вырос на Омской земле в селе Пресновка Оконешниковского района. В 1926 году партия направила омича в Красную Армию, на политработу. Поначалу было трудно постигать азы марксистско-ленинской науки: не хватало грамоты. Но он хорошо усвоил требования партии: надо укреплять ряды Красной Армии, повышать ее боевую готовность. Матвей достиг своей цели: стал кадровым политработником.

В боях на Халхин-Голе был капитаном, политруком стрелково-пулеметного батальона. После гибели комбата взял командование в свои руки.

Г. К. Жуков лично руководил обороной плацдарма, пофамильно знал всех командиров частей. Он нередко спрашивал, в каком состоянии оборона капитана Баева. 14 июля начальник штаба группы комбриг М. А. Богданов докладывал, что Баев обороняется на пределе. Создалась реальная угроза прорыва противником и захвата им нашей переправы.

Командующий распорядился разобраться на месте. Было приказано направить в части работников штаба для оказания помощи. Мне — выехать в батальон Баева и лично доложить командующему о реальной обстановке.

Баева я нашел в первой траншее правофланговой роты. Шел жаркий бой. Матвей Степанович метался от одной позиции к другой, подбадривал и воодушевлял бойцов, помогал и советовал, как лучше вести огонь, какую тактику применять бойцу при встрече с противником. Японцы атаковали позиции батальона с криком «банзай».

— Мало артиллерии, совсем нет танков. Будем драться до последнего, пока живы, — сказал Матвей Степанович. — Помогите. Доложите командующему, что не от хорошего прошу: вот-вот враг может прорваться к переправе.

Сложность обстановки была вне сомнений. Рассказал все как есть командующему.

— Скажите Баеву, что на помощь ему будет послана танковая рота. Пусть держится. Сами выезжайте на КП, уточните, как вывести быстрее к нему танки. — Таково было решение Георгия Константиновича.

Вот тут я только по-настоящему и узнал М. С. Баева, хотя мы с ним были из одной 11-й танковой бригады. В ундурханском гарнизоне, где она стояла, приходилось видеть Баева не раз, а вот теперь встретились в бою. [64]

— Не знаю, как там мои. Нет ли каких новостей из Ундур-Хана? Там меня ждут два маленьких сына и жена.

— Об этом гарнизоне мне ничего не известно. У меля же там никого нет, я холостяк, — ответил я ему.

В одном из последующих боев за безымянную сопку, командуя батальоном, Баев увидел, как вырвался вперед боец со знаменем в руках. Но японская пуля скосила его. Боец упал. Получил ранение и Матвей Степанович — ему перебило ключицу. Тяжело раненный, Баев все же подхватил знамя, устремился с ним вперед. Батальон рванулся за своим командиром и с криком «Ура!» овладел сопкой. Баев потерял сознание и был вынесен бойцами на руках с поля боя.

Мужественно перенося ранение, Матвей Степанович даже семье не сообщил об этом. «Зачем волновать» — решил он. Его эвакуировали на лечение в Омский военный госпиталь. Здесь он пролежал несколько месяцев и вернулся в строй.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 17 ноября 1939 года капитан Баев Матвей Степанович был награжден орденом Ленина. Награду Баев получил из рук Михаила Ивановича Калинина.

Великая Отечественная война застала Баева на границе с Польшей, во Владимире-Волынском, в должности комиссара. В июне 1942 года в боях за село Мохово под Воронежем фашисты окружили танк командира батальона Баева и предложили экипажу сдаться. Но танкисты предпочли смерть в горящем танке... Наш земляк погиб, как герой.

...Оборонительные бои носили ожесточенный характер. Песчаные сопки, поросшие травой и карликовым редколесьем, неоднократно переходили из рук в руки.

Проявляя массовый героизм, советские и монгольские войска стояли насмерть. Упорно и умело вел бои и взвод бронемашин, которым командовал лейтенант В. П. Денисов. Разное бывало в бою. Но ко второй половине июля танкисты 9-й бронебригады приобрели достаточный опыт ведения боев, так как участвовали в них с первых дней вторжения японских войск. Все повадки противника были хорошо изучены. Менял он тактику — танкисты противопоставляли ему свою. Располагаясь в обороне, они то создавали для японцев огневой мешок, то били во фланг, то применяли залповый Огонь или использовали бронемашины в качестве кочующих орудий, то стремительно контратаковали, нанося противнику ощутимые потери. Танкисты убедились в справедливости замечаний командующего Г. К. Жукова, что сила танков в [65] огне и маневре. Этим и воспользовался лейтенант В. П. Денисов.

Вот что сам В. П. Денисов рассказывал мне об этом боевом эпизоде. «Это было примерно 16–17 июля. После изнурительных ночных действий, подтянув свежие силы, рано утром японцы решили атаковать наши позиции. Без какого-либо предварительного огневого обеспечения они стали накапливаться и продвигаться мелкими группами ближе к нашей обороне. Танкисты-разведчики вовремя обнаружили подозрительную возню противника. Подаю команду: «К бою! Орудия зарядить, без команды огня не открывать!» Оборона молчала. Японцы ползут, все ближе и ближе подбираются к нам, а мы себя не выдаем. Чувствую, что противник начинает нервничать. Мы продолжаем вести наблюдение в готовности немедленно открыть уничтожающий огонь. Японцы торопятся. Они совсем близко. Встают с визгом и криками, с гранатами и бутылками с горючей смесью устремляются на нас. Командую: «Огонь!». Четыре пушки, четыре пулемета обрушили свою огневую мощь на атакующие цепи противника. Вздымилась земля. Японцы залегли, началась паника. Раненых и убитых тут же начали оттаскивать к себе в тыл. Атака захлебнулась. Получаю [66] команду командира роты: «Взводу Денисова контратаковать противника в направлении высоты «Палец», уничтожить его и овладеть сопкой «Круглая». Вместе с поддерживающей пехотой танкисты атаковали противника, ведя огонь с хода. Самураи в панике покатились назад. Но наше пехотное подразделение попало под фланговый огонь противника и замедлило продвижение. Командир получил тяжелое ранение. Японцы это заметили и хотели захватить его в плен. Принимаю решение организовать огневое прикрытие, чтобы вынести раненого из-под огня. С помощью товарищей мне удалось это сделать. Это был лейтенант Валентин Смольков. После боев в 1940 году мы с ним вновь встретились, и Валентин подарил мне на память свою фотографию с надписью: «Другу, спасшему меня от японцев у Халхин-Гола. На память Виталию от Валентина».

Я хорошо знал В. П. Денисова. В танковом училище были в одном отделении, ели за одним столом. Одним приказом нам было присвоено воинское звание «лейтенант» и, как многие другие, были направлены на защиту восточных рубежей нашей Родины. Его отличали твердость характера, быстрота принятия решений, высокое чувство товарищества.

За личное мужество и умелое управление взводом В. П. Денисов был награжден орденом Красного Знамени. В войне с фашистской Германией проявил себя храбрым и способным командиром. Ныне на его груди — три ордена Красного Знамени. Стал полковником. Работал в Генеральном штабе, преподавал в Академии им. М. В. Фрунзе. Теперь в отставке.

Обратимся к эпизоду с Федюнинским. Вот, что написал он сам в статье «Земля друзей»{34}: «Помню, комкор Г. Жуков прислал мне с адъютантом карту. На ней, по самым последним данным, была нанесена обстановка. Из расположения нашего полка красная стрела глубоко вонзалась в расположение японцев. Рядом написано: «Разгромить и уничтожить».

Для нас этот приказ был предельно ясен».

Чтобы поставить задачу полку по карте, Жукову потребовалось не более тридцати секунд. Он был убежден, что его поймут правильно.

Что же было ясно командиру полка? Во-первых, что полк вышел не туда, куда ему было приказано. Он отклонился от своего направления. На войне так бывает. Во-вторых, танкисты [67] бригады ведут бой без пехоты; надо как можно скорее прийти им на помощь. Третье. Ему самому предстоит выбор способа ведения боя и нахождения таких решений и тактических приемов, которые бы обеспечили выполнение поставленной задачи. Федюнинский внутренне ощутил потребность творчества, инициативы и всестороннего учета всех сторон сложившейся обстановки, без чего полк оказался бы неспособным успешно вести бой.

Во время постановки задач об организации взаимодействия на местности Г. К. Жукова отличала строгость логического мышления, четкость, краткость и исчерпывающая полнота. Так казалось всем командирам соединений и частей, которым приходилось с ним работать.

При постановке задач Жуковым закладывалось зерно успехов, которое надлежало раскрыть, воплотить в результат. Вот над этим неустанно и работали все войска.

Крупное поражение японских войск в районе горы Баян-Цаган и июльские оборонительные бои предотвратили попытки вражеского командования расширить захваченную территорию, очистить от советских и монгольских войск восточный берег Халхин-Гола, захватить плацдарм на западном берегу реки для последующих широкомасштабных наступательных действий. Только недостаток сил и средств не позволили нашему командованию завершить бои полным разгромом японской группировки.

Фронт относительно стабилизировался. Были обеспечены условия для подготовки окончательного удара. Требовались новые решения, над которыми упорно работали штабы частей и соединений всех родов войск и в целом командование армейской группы.

Советские и монголькие войска обрели боевой опыт. Они преобразовались в монолитную силу, способную решать все более и более сложные боевые задачи.

Японские милитаристы почувствовали это. Однако принимали меры по расширению масштабов своей агрессии. 10 августа сформировали 6-ю армию, доведя ее численность до 75 тысяч человек. «В ее состав входили 7-я и 23-я пехотные дивизии, отдельная механизированная бригада (двухполкового состава), отдельная пехотная бригада, а также армейские части и подразделения японской армии, до шести кавалерийских полков армии Маньчжоу-Го, японский пограничный отряд и до трех тяжелых артиллерийских полков. Кроме этих сил, к району боев были переброшены все противотанковые батареи 1-й пехотной дивизии Квантунской армии, [68] часть артиллерии из Люйшуня (Порт-Артур). Сюда же была подтянута и 14-я японская бригада»{35}.

Позднее стало известно, что на 24 августа японское командование готовило решительное наступление с целью полного разгрома советских и монгольских войск и развития успеха боевых действий.

Дальше