Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Перед бурей

Высокий пост

Немало приятных новостей ожидало нас в Москве. Прежде всего, группу товарищей, вернувшихся из Испании,- Д. Г. Павлова, Я. В. Смушкевича, И. И. Копеца, К. М. Гусева и меня - сразу же принял нарком обороны и попросил подготовить выводы и предложения, вытекающие из боев в Испании, чтобы доложить членам Политбюро ЦК партии о нашем боевом опыте.

- Устали, товарищи? - спросил в заключение К. Е. Ворошилов и тут же добавил: - Но отдыхать сейчас не время, на отпуск и не рассчитывайте!

К вечеру того же дня мы были в Кремле - все в гражданских костюмах, с записными книжками в руках: каждый набросал краткий конспект своего сообщения на столь ответственном заседании. Конечно, все изрядно волновались - ведь впервые в жизни предстояло выступать перед руководителями партии и правительства.

Нас пригласили в зал заседаний. Сразу же завязался деловой разговор. Я. В. Смушкевич рассказал о действиях авиации в Испании, Д. Г. Павлов - о действиях танков, я - о боевом применении артиллерии. Старался выделить возросшую роль наземной и зенитной артиллерии в современной войне. Члены Политбюро задали много вопросов. Их интересовало, как комплектовалась и оснащалась артиллерия Испании, в чем проявились недочеты в действиях итальянского экспедиционного корпуса. Затем летчики И. И. Конец и К. М. Гусев рассказали о проведенных ими воздушных боях. [110]

После того как наши доклады были выслушаны, нарком предложил поблагодарить нас за выступления и на этом закрыть заседание, а все остальное решить завтра.

- Зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня? - послышался возглас Сталина.- У нас ведь все уже предрешено. Нужно это сейчас же объявить.

Мы получили новые - воинские звания, но не очередные, а через одну ступень. Мне, в частности, было присвоено звание «комкор».

Затем пошла речь о новых назначениях. Павлов был утвержден заместителем начальника Бронетанкового управления Красной Армии, Смушкевич - заместителем начальника Военно-воздушных сил. А я - начальником артиллерии Красной Армии.

Должно быть, у всех нас был очень удивленный и растерянный вид. Члены Политбюро подходили к нам, жали руки, отечески напутствовали, ободряли.

- А теперь в отпуск!- сказали нам.- Берите свои семьи и отправляйтесь на юг. Потом с новыми силами приступите к работе.

Я вышел с этого заседания с тревогой в душе. Хватит ли у меня данных, чтобы руководить всей советской артиллерией? Но отступать уже было нельзя...

Начинался новый период в моей жизни.

Перед отъездом в Сочи начальник Генерального штаба А. И. Егоров вручил мне проект второй части боевого устава артиллерии и предложил на досуге подготовить замечания и предложения по этому проекту. Можно представить, какой у меня был отдых!

Весь месяц в Сочи я напряженно трудился. Стояли жаркие, душные июльские дни. Раздумья о судьбах нашей артиллерии, о ее дальнейшем совершенствовании захватили меня. Я еще не знал ни объема своей новой работы, ни обстановки в наркомате. Все казалось загадочным и сложным. Как вести новые дела, за что, прежде всего, взяться? Об этом думалось непрерывно. Запершись в комнате, я начал набрасывать программу своих действий.

Чем в то время была вооружена наша артиллерия?

Батальоны имели 45-миллиметровые пушки образца 1932/37 гг. на раздвижном лафете. Полки - 76-миллиметровые полковые пушки образца 1927 года на коробчатом лафете. Дивизионная артиллерия состояла из [111] 76-миллиметровых дивизионных пушек образца 1902/30 гг., со стволом в 40 калибров на коробчатом лафете, 76-миллиметровых дивизионных пушек образца 1936 года (Ф-22) на раздвижном лафете и 122-миллиметровых гаубиц образца 1910/30 гг.

Все эти орудия были на конной тяге.

Корпусная артиллерия имела на вооружении 107-миллиметровые пушки образца 1910/30 гг. на коробчатом лафете и на конной тяге. На замену им поступала 122-миллиметровая пушка образца 1931 года на раздвижном лафете и на механической тяге. Снаряд к ней долго дорабатывался, чтобы получить нужные баллистические качества. Имелись еще 152-миллиметровые гаубицы образца 1909/30 гг. на конной тяге. На смену им поступала 152-миллиметровая пушка-гаубица образца 1937 года на раздвижном лафете и на механической тяге.

Артиллерия большой и особой мощности состояла из 152-миллиметровых пушек образца 1935 года и 203-миллиметровых гаубиц образца 1931 года (и те и другие на коробчато-гусеничном лафете и на механической тяге), а также 305-миллиметровых гаубиц образца 1915 года - разборных, перевозимых по железной дороге.

Минометов на вооружении не было.

Даже такой краткий перечень довольно полно характеризует нашу артиллерию тех лет и определяет многие проблемы, которые следовало решать без промедлений. Надо было повышать дальнобойность и мощность орудий и в то же время увеличивать их маневренность. Конная тяга, конечно, уже не могла удовлетворить нас. Создание новых систем, новых боеприпасов являлось сложнейшей задачей. Но задача эта, пусть страшно трудная, был а вполне разрешимой: промышленность наша бурно развивалась в результате выполнения грандиозных пятилеток.

Моим неизменным партнером на теннисных кортах в Сочи был А. И. Верховский, профессор Академии имени М. В. Фрунзе. Но часто мы забывали о ракетках и затевали бесконечные опоры о дальнейшем развитии оперативного искусства. Верховский был увлечен бурным развитием танков и авиации. Возлагая на них все надежды, он невольно умалял значение артиллерии. Бурные перепалки с ним натолкнули на мысль, что прежде всего надо дать отповедь теоретикам, которые считают артиллерию [112] второстепенным, чуть ли не отмирающим родом войск.

Да, будущая война будет маневренной, с массированным применением танков и авиации. Что же может явиться барьером для этих новейших средств войны? Такого заслона, кроме артиллерии, не существовало.

Рост советской наземной и зенитной артиллерии должен идти в ногу с бурным развитием танковых и авиационных сил. Пусть за границей шумят об отмирании артиллерии - мы пойдем своим путем.

Я был настолько убежден в этом, что принялся составлять планы самого широкого развития артиллерии всех систем и калибров. Надо было, прежде всего, немедленно браться за разработку таких орудий, которые способны пробить любую танковую броню. Броня у танков все более утолщалась. Значит, следует непрерывно совершенствовать орудия, чтобы обеспечить победу снаряда над броней. Я ставил себе задачу - ни на минуту не ослаблять контроля за улучшением наших орудий, за созданием новых мощных бронебойных снарядов. Противотанковая артиллерия Красной Армии должна быть первоклассной!

Уходила в прошлое конная тяга артиллерии. Чтобы поспевать за танками, орудиям нужны механические тягачи.

Но больше всего партия требовала думать о кадрах, о воспитании и правильной их расстановке. Было ясно, что подготовку командного состава артиллерии надо вести не только в военных училищах, на курсах усовершенствования и в артиллерийской академии, но и на специальных сборах, где командиры могли бы выработать единство взглядов, ознакомиться со всем новым, что есть в военном искусстве, научиться эффективно использовать технику.

Вновь и вновь обсуждали мы в кругу артиллеристов уроки боев в Испании.

Необходимо было добиться полного единства взглядов на развитие и боевое использование артиллерии. Артиллеристы страны взялись за разработку новых, отвечающих современным требованиям уставов, наставлений, инструкций - единых и твердых воинских законов.

Развернулась деятельная работа по созданию нового вооружения и боевой техники. На пленумах артиллерийского [113] комитета ГАУ обсуждались теоретические вопросы, рассматривались тактико-технические данные будущих образцов артиллерийского вооружения. В этих обсуждениях участвовали строевые командиры, виднейшие ученые, известные конструкторы, представители министерств, производящих артиллерийское вооружение.

В этой большой и ответственной работе очень помог заместитель Народного комиссара оборонной промышленности, а с 1939 года Народный комиссар Б. Л. Ванников со своим большим практическим опытом и постоянным стремлением к новому. С первой встречи у нас установились хорошие, дружеские отношения. Задача перед нами стояла тяжелая - в кратчайшие сроки наладить массовое производство орудий и минометов различных калибров, с высокими боевыми качествами, с большой живучестью. Г. И. Кулик и некоторые его приближенные вдруг поставили перед промышленностью задачу производить красивые орудия. Борис Львович разъяснил всю несуразность этого требования и предупредил меня, что ненужная красивость пойдет за счет значительного снижения количества производимых орудий. Для меня, начальника артиллерии Красной Армии, количество имело очень большое значение. Вскоре выяснилось, что погоня за показной красотой, прилизанностью орудий привела бы к сокращению производства орудий на 20 процентов.

Приняли разумное решение: производство добротных орудий постепенно увеличивать, боевые качества их должны быть высокими, это - главное. Великая Отечественная война полностью подтвердила правильность принятого решения.

На случай войны мы должны быть готовы к применению крупных артиллерийских масс, к созданию больших артиллерийских группировок на главных направлениях, должны иметь мощный резерв артиллерии в руках верховного командования.

К началу 1938 года мы уже разработали план-систему вооружения артиллерии, пехоты, танков и противовоздушной обороны, начиная от пистолета и кончая полевыми орудиями 305-миллиметрового калибра. Этот документ имел важное значение, в нем, как в зеркале, отражалась возросшая мощь нашей социалистической индустрии. В плане наряду со стройной гаммой орудий различного предназначения впервые в истории отечественной [114] артиллерии была предусмотрена такая же стройная гамма минометов различных калибров до особой мощности включительно.

На полигоне проводились опытные стрельбы артиллерии большой и особой мощности. Они дали много ценных данных, в частности о способах разрушения долговременных огневых точек.

Еще в 1936 году была испытана и принята на вооружение 76-миллиметровая пушка Ф-22 известного конструктора В. Г. Грабина вместо модернизированной пушки такого же калибра образца 1902/30 гг. Новая пушка имела раздвижной лафет, большие утлы горизонтального и вертикального обстрела, раздельную наводку для ускорения стрельбы с закрытых позиций. Однако она страдала рядом конструктивных недостатков. Начались дополнительные испытания в зимних условиях. Комиссия под моим председательством записала в акте испытаний, что новое орудие нуждается в дальнейшем совершенствовании и пока не может быть принято на вооружение Красной Армии.

Это заключение вызвало в Москве недоброжелательную реакцию. Дело разбиралось в высших инстанциях с участием руководящих работников наркомата обороны, промышленности и конструкторов. После моего краткого доклада нарком оборонной промышленности пытался взять под сомнение наши выводы и всячески старался восхвалять свое детище. Военные молчали. Нарком обороны был раздражен моим докладом: на него, видимо, подействовали выступления представителей промышленности. А меня до крайности удивляло, как могли эти товарищи расхваливать свою явно недоброкачественную продукцию.

Дело оборачивалось круто. Я было уже решил, что на этом и закончится моя работа в центральном аппарате наркомата обороны. Но поддержали представители ЦК партии.

- Производство пушек - не производство мыла! - сказали они.- Нужно прислушиваться к критике, нужно устранить у пушки все обнаруженные недостатки, чтобы она стала боеспособной...

Была создана комиссия, в состав которой включили и меня. Ей поручалось еще раз все взвесить и подготовить соответствующее решение. Я облегченно вздохнул: [115] Одержана трудная победа в борьбе за качество военной продукции.

Для выбора лучшего образца провели длительные параллельные испытания четырех пушек: штатной образца 1902/30 гг., Ф-22, Л-10 и еще одной. Испытания проводились по большой программе: с пробегами, длительным ведением огня, стрельбами на кучность боя и на предельные дальности, проверкой скорострельности по подвижным целям. После этого на одном из подмосковных полигонов пушку Ф-22 показали в стрельбе К. Е. Ворошилову. Он воочию убедился в ее недостатках, и только тогда было принято решение о доработке этого образца. Одновременно ГАУ заказало промышленности проектирование новой дивизионной пушки со значительно меньшим весом. Тому же В. Г. Грабину позже удалось создать орудие, получившее название «УСВ», которое после испытаний приняли на вооружение.

В связи с переводом орудий на механическую тягу требовалось большое количество гусеничных тягачей. Однако машины этого типа, выпускавшиеся в небольшом количестве, имели серьезные конструктивные и производственные недостатки. Их производством занимались танковые заводы, и без того перегруженные. Мы предложили создать специальные заводы по производству гусеничных тягачей новых конструкций, полностью отвечающих современным требованиям. Однако начальник ГАУ Г. И. Кулик и начальник автобронетанкового управления Д. Г. Павлов выступили против этого предложения. Они заверили, что и существующие заводы полностью удовлетворят наши заявки. К сожалению, их заверения остались пустым звуком. До сих пор не могу себе простить, что не добился осуществления этого предложения. Два завода на Урале могли быть построены уже к концу 1939 года, и задолго до начала войны мы получили бы их продукцию, столь нужную для нашей артиллерии.

На практических стрельбах выяснилась относительная слабость действия снаряда 76-миллиметровой зенитной пушки. Решено было приступить к конструированию нового орудия калибром 100 миллиметров. Лучшие артиллерийские конструкторы создали первые опытные образцы таких пушек. Но начальника ГАУ Г. И. Кулика смущало то, что эти орудия имели вес на 400-500 килограммов [116] больше утвержденного правительством. Уменьшить вес не представлялось возможным без снижения прочности орудий. Кулик побоялся доложить правительству об этих расхождениях постановления с практикой. В результате 100-миллиметровые зенитные пушки не были приняты в производство, и мы вступили в войну, не имея мощной зенитной артиллерии.

Как-то вместе с Куликом побывали на заводе, производившем 76-миллиметровые зенитные пушки. Возникла мысль, нельзя ли, пользуясь большим запасом прочности лафета этого орудия, наложить ствол большего калибра? Идея была тут же подхвачена конструкторами и инженерами. При нас они произвели предварительные расчеты. Оказалось, что есть полная возможность увеличить калибр ствола на 9 миллиметров. Так появилось на свет зенитное орудие 85-миллиметрового калибра образца 1939 года. К нему были сконструированы снаряд, гильза и заряд. Конечно, это орудие не могло по своим тактико-техническим характеристикам заменить мощную стомиллиметровую пушку, но другого пока не было.

Все шире привлекались научные силы к конструированию и производству новых орудий, минометов, приборов, боеприпасов. В Ленинграде находилась Артиллерийская академия имени Ф. Э. Дзержинского, имевшая в своем составе большой коллектив ученых, но оторванная от заводов, конструкторских бюро и военных учреждений. Правительство пошло нам навстречу и приняло решение о переводе академии в Москву, создало хорошие условия для ее работы. Начальники артиллерии РККА и ГАУ могли теперь опираться на мощный коллектив ученых, который стал активнее помогать в создании нового артиллерийского вооружения и техники.

В присутствии наркома обороны мы на подмосковном полигоне испытали опытные образцы реактивной артиллерии. Новое залповое оружие произвело сильное впечатление, но бросились в глаза и его недостатки - значительное рассеивание снарядов, трудность маскировки огневой позиции во время стрельбы. Несмотря на это, опытный образец получил положительную оценку.

Нам указали держать новое оружие в строгом секрете, быстро совершенствовать его, но на массовое производство [117] поставить лишь в предвидении войны. Предложили заняться конструированием для него осколочно-фугасного снаряда. Как сожалели мы потом, что своевременно не приступили к производству этих грозных установок, не подготовили для них необходимые кадры!

Но мне тогда казалось, что доведение опытных образцов установок и снарядов займет много времени и что все это должен сделать коллектив, работавший над новым видом вооружения. Безусловно, я недооценил этого оружия. Вот почему все опытные работы остались с намеченным ранее боевым предназначением в руках прежних начальников.

Важнейшей задачей была подготовка командного состава артиллерии. Текучесть в личном составе подчас принимала угрожающие размеры. Стоило немалого труда добиться, чтобы все назначения и перемещения старшего звена командного состава артиллерии производились только с нашего ведома, чтобы все артиллерийские военно-учебные заведения подчинялись единому центру. На нас была возложена переаттестация нескольких десятков тысяч артиллерийских командиров, находившихся в запасе, что помогло правильнее решить вопрос об усовершенствовании знаний и навыков этой категории командного состава.

В 1937 году в результате произвола, порожденного культом личности Сталина, были оклеветаны и погибли многие преданные делу партии работники, коммунисты и беспартийные. Большие потери в кадрах командного состава понесла и наша артиллерия. Много опытнейших командиров было дискредитировано, опорочено, уволено из рядов армии и репрессировано.

В середине декабря я послал личное письмо Народному комиссару обороны, в котором взял под сомнение огульные обвинения комсостава артиллерии и привел для примера десять фамилий хорошо мне известных командиров, которые подлежали увольнению из армии. За них я ручался головой, просил вмешаться и оказать помощь. По моему настоянию все десять артиллеристов были оставлены в армии. Впоследствии, в годы Великой Отечественной войны, они зарекомендовали себя отличными боевыми командирами.

Излишняя подозрительность доходила до нелепостей. Из одного военного округа пришло, например, донесение, [118] что штыки у пехотных винтовок стали гнуться, они явно «вредительские» и для боя не пригодны. Специальная комиссия из Москвы на месте установила, что шум о негодных штыках поднял какой-то оружейный техник. Однажды ему взбрело в голову зажать конец штыка в больших стационарных тисках и попытаться, опираясь всем телом на ложе винтовки, погнуть штык. Это ему удалось. Вот и поднялась тревога. После тщательной проверки комиссия установила, что штыки имели большой запас прочности и были вполне пригодны для боя.

В одном из отдаленных военных округов получили рабочие чертежи деревоземляных блиндажей для полигонов. Начальник артиллерии округа заявил, что эти чертежи, поступившие из инженерного ведомства, являются вредительскими. Я затребовал их. Блиндажи для размещения полигонных команд, наблюдающих за ходом стрельб, должны были надежно выдерживать одно прямое попадание 152-миллиметрового снаряда. По документам же было установлено, что блиндажи разрушались лишь при третьем, четвертом и пятом прямых попаданиях. Таким образом, их прочность оказалась выше возможных ожиданий. Пришлось разъяснить всю нелепость и вздорность обвинений. Как виновато и неловко себя чувствовали потом эти «искатели вредительства»!

Артиллерийские училища нуждались в добротных стабильных учебниках. Было решено создать учебник «Артиллерия» в 10-12 книгах. Коллектив авторов возглавил отличный знаток артиллерии, один из старейших военных педагогов А. Д. Блинов. В процессе работы над учебником я предложил, прежде всего, издать первый, вводный том, в котором собрать все важнейшие сведения об артиллерии. Расчет был такой: в случае надобности в ускоренной подготовке командиров-артиллеристов этот том должен обеспечить прохождение курса обучения по сокращенной программе.

Все издание несколько затянулось, но хорошо уже то, что первый том вышел из печати накануне Великой Отечественной войны. Он сыграл большую роль в подготовке молодых артиллерийских командиров для фронта. [119]

На Дальнем Востоке

В конце июля 1938 года японцы начали провокации у озера Хасан. С началом военных действий в этом районе нарком обороны предложил мне вместе с группой офицеров выехать на Дальний Восток, чтобы оказать необходимую помощь артиллерийским частям. Может случиться, что к нашему приезду боевые действия уже закончатся (нарком приказал ехать поездом). Тогда мы должны будем провести проверку боевой подготовки войск Дальнего Востока вдоль всей границы от Благовещенска до острова Русского на Тихом океане. Одновременно с теми же задачами туда направлялась группа общевойсковых командиров во главе с начальником управления боевой подготовки В. Н. Курдюмовым. Мы решили объединиться и работать совместно.

Прибыв в Хабаровск, мы узнали об успешном окончании боев в районе озера Хасан. Командующий войсками Дальнего Востока Маршал Советского Союза В. К. Блюхер рассказал нам, как развивались события.

Советские воины проявили беспримерный массовый героизм. Оказались на высоте и наши командиры. И все же в ходе боев вскрылись существенные недостатки в обучении войск. Прежде всего, мобилизационная готовность частей была недостаточно высокой. Как отмечал позднее нарком обороны, действия войск не были молниеносными и четкими, в особенности в организации взаимодействия и нанесения концентрированного удара. В боевой подготовке допускалось много условностей. Недостаточно четко работали штабы.

Я спросил Василия Константиновича:

- Что нового было обнаружено в действиях японской артиллерии?

Он ответил, что противник прибег к новинке: стрельбой отдельными орудиями вводил в заблуждение наших командиров, и потому мы посчитали, что у него больше артиллерии, чем было на самом деле... Я взял со стола командующего наш новый боевой устав артиллерии и прочел статьи, в которых говорилось о действиях кочующих орудий. Это оказалось для него не меньшей новостью. В том была и моя вина: я не принял мер, чтобы в достаточной мере познакомить общевойсковых [120] командиров с нашими новыми артиллерийскими уставами.

Работали мы напряженно. На автомашинах, поездах, верхом на лошадях, на полуглиссерах, лодках, пешком добирались до самых отдаленных гарнизонов. Проверяли строго и сразу же оказывали помощь в устранении недочетов.

В ряде частей и подразделений процветали условности и упрощенчество в боевой подготовке. Например, артиллерия одной из стрелковых дивизий проводила учебные стрельбы прямо из своего лагеря, занимая огневые позиции возле передней линейки. Наблюдательные пункты располагались на небольшом удалении впереди. Стрельбы велись в район полигона, где была установлена постоянная мишенная обстановка.

Когда мне стало известно об этом, я поставил начальнику полигона задачу: выбрать в тайге удобный район для создания новой мишенной обстановки, а места для огневых позиций вынести на 20-25 км от лагеря, причем всю эту работу провести в строгой секретности.

Когда новый район для стрельбы был подготовлен, за три часа до рассвета раздался сигнал боевой тревоги. Артиллерийские части и подразделения двинулись; маршем в тайгу. В заданном районе они развернулись, командиры доложили о готовности к открытию огня. Я дал указание начать пристрелку реперов. Через 15-20 минут посыпались доклады о том, что пристрелка произведена. Однако за это время не раздалось ни одного выстрела, никто не видел ни одного разрыва: все производилось «условно». Я отдал приказ провести пристрелку боевыми выстрелами. До сих пор помню растерянность командиров. Стрельба шла медленно, общепринятые нормы не соблюдались.

К концу учения начался сильный дальневосточный ливень. Дороги стали ужасными. Ночной марш в таких условиях был нелегок. Артиллеристы на опыте убедились, что учиться, как раньше, нельзя.

Надо все же отдать должное дальневосточникам: в большинстве частей и подразделений учеба была поставлена по-настоящему, уставные требования и инструкции выполнялись строго.

Тщательная проверка боевой подготовки, а затем повторный контроль встряхнули всех. А мы, возвратившись [121] в Москву, доложили о том, с чем встретились в дальневосточных войсках. В армии развернулась борьба с упрощенчеством в боевой подготовке. Занятия и учения стали все чаще проводиться в условиях, близких к боевым.

В эти годы все более широкое хождение приобретали взгляды о том, что мы будем вести наступательные бои на территории врага с «малой кровью». Поэтому мало внимания уделялось отработке оборонительного боя. Были сильны тенденции к линейному построению обороны, недооценивалось создание глубоко эшелонированных оборонительных полос и опорных пунктов. Все эти недостатки обнаружились, к сожалению, поздно,- когда устранение их потребовало огромного напряжения и жертв.

Халхин-Гол

В июне 1939 года империалистическая Япония внезапно напала на дружественную нам Монгольскую Народную Республику. Монгольские и советские войска вступили в бой с агрессором. Группа ответственных работников наркомата обороны во главе с заместителем наркома Г. И. Куликом была направлена в район Халхин-Гола. В состав этой группы вошел и я.

Мы вылетели на самолете Си-47. Отлет задержался почти на 40 минут в связи с тем, что мне никак не могли подобрать парашют. Бесконечные примерки надоели, и я пошел на хитрость - так сгорбился, что лямки оказались по фигуре. Потом удивлялись: зачем нас мучили этими примерками? Когда мы уселись в кабине, наши парашюты забросили на полку. Летчик предупредил: дверь в воздухе открыть невозможно, ее сильно прижимает потоком воздуха. А окна в самолете такие маленькие, что в них и без парашюта не протиснешься.

Полет был длительным, с несколькими посадками.

Наконец мы у цели. На полевом аэродроме стояли новейшие по тем временам бомбардировщики и истребители с красными звездами на крыльях. Мы долго кружились над аэродромом: в районе посадочной полосы авиаторы на мотоциклах гонялись за верблюдами, упорно не желавшими покидать зеленую лужайку. Наконец упрямцев все-таки удалось прогнать, и самолет благополучно приземлился. [122]

Быстро смеркалось. Нам предстоял длительный путь по степи в район Хамар-Даба, где был командный пункт. Две передовые машины на большой скорости быстро исчезли из виду. Водитель нашей арьергардной машины объяснил, что к Хамар-Даба идут две дороги, причем одна из них короче на 30 километров. Нам не удалось догнать ушедшие вперед автомашины. Наступила абсолютная темнота. Тогда было принято решение ехать по более длинной дороге: вдоль нее стояли телеграфные столбы, и мы, по крайней мере, не рисковали заблудиться.

На командном пункте узнали, что две автомашины, двигавшиеся впереди нас, еще не прибыли, и мы, естественно, начали беспокоиться. Вести розыски ночью не имело смысла. По всем телефонам было передано предупреждение войскам и пограничникам.

Спутники наши явились на рассвете. Ночью они сбились с пути, ушли в сторону озера Буин-Нур, и их задержали пограничники на монголо-китайской границе.

Командный пункт располагался на господствующей высоте Хамар-Даба. Оттуда - отличная видимость по фронту и в глубину, хорошо просматриваются расположение противника и боевые порядки наших войск. Решили создать здесь пункт централизованного управления артиллерийским огнем.

На следующий день съездил на Баин-Цаган, где недавно наши войска умелой контратакой нанесли серьезное поражение японцам. На поле боя оставалось много вооружения и боевой техники противника. Мрачно выглядели наши бронеавтомобили, сожженные бутылками с горючей жидкостью.

Обстановка в районе Халхин-Гола была не из легких. Противник сосредоточил здесь отборные части Квантунской армии, хорошо оснащенные для боевых действий в полупустынных степях.

В наших уставах были главы, именуемые «особые условия». Обычно на изучение этих глав не хватало времени. А теперь наши войска попали как раз в типичные «особые условия».

Бескрайние голые монгольские степи. Кое-где небольшими островками поднимаются над ними невысокие песчаные барханы. Редко-редко можно встретить озеро с соленой водой. Днем жара достигает 50-60 градусов, а ночью бывает подчас очень холодно. [123]

В ближайших тылах у японцев - железная дорога, от нас же до железнодорожных путей 650-700 километров. Большие трудности испытывались с подвозом продовольствия, боеприпасов, горючего, воды, топлива: Вокруг сыпучий песок, прочных укрытий в нем не построить. На подвоз лесных материалов рассчитывать не приходилось.

С заходом солнца мириады комаров набрасывались на все живое. От их укусов пухли лицо, шея, руки.

Японские солдаты имели марлевые накомарники, на руках перчатки, у нас ничего этого не было. Сравните пребывание в «секрете» японского солдата и нашего красноармейца. Первый может наблюдать спокойно, а наш боец непрестанно хлопает себя по лицу, отгоняя комаров, и выдает свое присутствие.

Срочно передали в Москву просьбу прислать накомарники. В ответ пришла встречная просьба: прислать рабочие чертежи или образцы японских накомарников. Дело кончилось тем, что первые сетки неважного качества прибыли из Москвы только к концу боев.

Меня спасли наши артиллеристы. Видя мои мучения, они подарили трофейный накомарник.

На фронте не затихали перестрелка и воздушные бои. Противник вел активную разведку и пытался даже наступать небольшими силами. Мы принимали все меры к упрочению обороны, стремились выиграть время, накопить силы и уже тогда перейти к решительным действиям.

Наши передовые части находились за рекой Халхин-Гол и занимали там значительный плацдарм. Под прикрытием ночи туда был выведен стрелковый полк только что прибывшей дивизии. Утром противник обнаружил плохо замаскированные боевые порядки полка и открыл артиллерийский огонь. Молодые красноармейцы, которым до этого, как говорится, не доводилось нюхать порох, растерялись. В отдельных подразделениях возникла паника. Командиры пытались навести порядок, но это не всегда удавалось. На наше счастье, японцы не смогли воспользоваться растерянностью наших бойцов. Видимо, у противника ушло много времени на организацию моторизованных отрядов. Когда они, наконец, начали наступать, по ним открыли огонь четыре наши батареи, срочно выдвинутые по моему приказанию на открытые [124] позиции. Под прикрытием артиллерии свежие стрелковые батальоны восстановили положение.

Дрогнувший полк был отведен в резерв, среди его бойцов провели большую воспитательную работу. Через несколько дней эти же люди пошли в бой и дрались храбро.

Но случай с необстрелянными бойцами произвел сильное впечатление на председателя московской комиссии Г. И. Кулика. Он вдруг предложил отдать приказ об отходе наших частей с плацдарма. Командование группы войск пыталось доказать нецелесообразность такого решения, а потом наотрез отказалось выполнить его. Об этом узнала Москва. Оттуда пришло указание - войска не отводить, а комиссии Кулика немедля возвратиться в столицу.

Мы начали собираться к отлету. Грустно было покидать друзей, которым предстояли тяжелые испытания. Ночью из Москвы пришло обрадовавшее меня уточнение: комкору Воронову остаться до особого распоряжения.

Утром проводили улетающих. Все облегченно вздохнули, когда самолет взмыл в воздух: Кулик вносил много путаницы.

Противник все настойчивее готовился к наступлению. Усилились действия его авиации, активизировалась артиллерия, разведка доносила о сосредоточении танков (вскоре выяснилось, что это - макеты, сделанные из подручных материалов, с гусеницами из белой жести).

Наши войска улучшали свою оборону, вели разведку противника. Мы обнаруживали у японцев важные цели вне досягаемости огня наших орудий. С большим трудом удалось получить одну четырехорудийную батарею 122-миллиметровых пушек с дальностью стрельбы порядка 20 километров. Прибытие этой батареи и ее первая внезапная стрельба по штабным палаткам японцев произвели переполох в стане противника. Командовал ею Леонид Михайлович Воеводин, впоследствии Герой Советского Союза (ныне генерал-лейтенант артиллерии).

Много времени я проводил на Хамар-Даба, центральном командно-наблюдательном пункте. Здесь возник скромный артиллерийский штаб со столь же скромными [125] средствами связи. Отсюда мы с начальником артиллерии группы войск генералом Корзиным управляли огнем наших батарей и вели наблюдение. Вражеские батареи были точно засечены, и мы не давали им покоя.

Наша пехота несколько раз пыталась захватить выгодные высотки - барханы, чтобы создать более благоприятные условия для предстоящего наступления. Во время одного из таких боев артиллеристы хорошо «наложили» свой огонь на большой бархан, который тут же должна была захватить стрелковая рота. По установленному сигналу артиллерия перенесла огонь несколько вперед, однако рота продолжала лежать у подножия холма. Атака не состоялась.

Не выдержав, я направился в эту роту. На пути встретился командир батальона и доложил, что рота упустила удачный момент для атаки, а теперь два японских пулемета не дают поднять головы. Орудия сопровождения почему-то молчат. Когда я добрался до командира роты, мне все стало ясно. Артиллерия стреляла через головы наших войск, до японского переднего края обороны оставалось всего лишь около 200 метров. При сплошных разрывах наших снарядов земля тряслась так, что невольно каждый зарывался как можно глубже в сыпучий песок. Грохот взрывов оглушал, дым и пыль стояли стеной. Не мудрено, что необстрелянные бойцы опасались и голову поднять.

Очень симпатичный командир роты чувствовал себя неловко. Он стойко защищал честь своего подразделения и уверял, что при повторении артиллерийской подготовки бойцы обязательно захватят бархан. Я посоветовал ему, как лучше организовать движение вслед за разрывами наших снарядов. Прощаясь со мной, командир роты сказал запомнившуюся мне фразу:

- Война дело простое, вот только нужно уметь воевать!

Он был, конечно, прав. Наши бойцы были еще новичками в бою, а против них находилась хорошо обученная, отборная японская пехота.

Вскоре артиллерия повторила свой налет, рота поднялась и с криками «ура» захватила бархан.

Так накапливался опыт тесного взаимодействия артиллерии с пехотой. У красноармейцев крепла вера в мощь своей артиллерии и точность её огня. [126]

Мне довелось быть свидетелем интересного боевого эпизода. После непродолжительной артиллерийской подготовки стрелковая рота поднялась в атаку, вклинилась в оборону противника, но вдруг ее левый фланг заколебался: застрочил уцелевший японский станковый пулемет. Вся рота залегла, продолжая вести огонь из ручного оружия. Казалось, назревала очередная неудача. В это время с бокового наблюдательного пункта мы увидели, как из ближайшего тыла к позициям роты, высоко подымая пыль, на большой скорости двинулся не то танк, не то бронеавтомобиль. Вскоре оказалось, что это тягач «Комсомолец» с 45-миллиметровой пушкой на прицепе. В кузове тягача строго по уставу сидел орудийный расчет. Подойдя поближе, тягач остановился, бойцы спрыгнули на землю, мгновенно привели орудие к бою и открыли огонь по пулемету противника. После 2-3 выстрелов пулемет был уничтожен. Рота немедля пошла в атаку и выполнила задачу.

Командование группы решило наградить отважных артиллеристов. Трое суток разыскивали отличившийся орудийный расчет. Дело в том, что командир орудия действовал по своей инициативе и теперь опасался, как бы его не наказали за самовольство. И только когда бойцам разъяснили существо их подвига, доблесть их командира, проявившего решительность и похвальную самостоятельность в бою, отважный расчет удалось найти. Весь личный состав его был награжден. О делах этого орудийного расчета узнали войска как об образце взаимодействия артиллеристов с пехотой.

23 июля в 8 часов утра японцы начали артиллерийскую подготовку. Их авиация пыталась бомбить боевые порядки и тылы наших войск. В воздухе стоял сплошной шум моторов, шли ожесточенные воздушные бои.

Почти час грохотали японские пушки. Пехота противника стала сосредоточиваться в окопах переднего края. Но когда она собиралась уже кинуться в атаку, по ней ударила наша артиллерия, которая почти не пострадала во время огневых налетов противника. Застрочили и наши пулеметы, находившиеся на переднем крае. Мощный огонь сорвал японскую атаку.

Противник приступил к повторной артиллерийской подготовке. Она длилась дольше первой, но результаты были прежние. Мы вновь уловили момент, когда японцы [127] готовились перейти в наступление. Новый огневой налет нашей артиллерии и меткие очереди пулеметов сделали свое дело - квантунцы, вылезшие из окопов, неся потери, снова уползли обратно.

Так повторялось несколько раз. Много раз враг пытался атаковать нас и все безрезультатно. Наконец бой стал затихать.

После выяснилось, что 23 июля было днем генерального наступления японцев. Наблюдать их действия приехали многие генералы и журналисты иностранных государств. Командование Квантунской армии было уверено в победе и хотело показать гостям картину полного разгрома советско-монгольских войск. А вместо этого показало свое бесславное поражение.

Мы продолжали всесторонне готовиться к решительному наступлению. Конечно, для предстоящих действий хотелось иметь возможно больше войск, танков, артиллерии, авиации. Но реальные возможности наши были весьма скромны. В то же время мы не могли надолго откладывать начало активных действий.

Разработку плана операция вели заместитель командира группы войск Абрамов, я и начальник политотдела группы Цебенко. К нам никто не допускался, вся работа велась в величайшем секрете. План был рассмотрен и утвержден командованием.

Больших трудов стоило мне убедить начальника артиллерии Ф. Г. Корзина в необходимости планировать боевые действия артиллерии в масштабе всей группы войск, а противобатарейную борьбу взять целиком в свои руки. Возражения его были обычными: зачем зря голову ломать, куда прикажут, туда и бить будем! Пришлось мне прийти на командно-наблюдательный пункт и самому приняться за разработку плана боевых действий артиллерии. Подействовало! Корзин и его помощники устыдились, взялись за карты и документы. И надо сказать, хорошо справились с делом.

Особенно тщательно обдумывался нами срок начала операции. Мы приняли во внимание некоторые особенности быта японских войск. Было известно, что офицеры обычно в субботу уезжают на все воскресенье в глубокий тыл, оставляя вместо себя фельдфебелей. Кроме того, в воскресенье в войска противника завозили из [128] Мукдена и других городов Маньчжурии женщин легкого поведения для увеселения унтер-офицеров и солдат.

Потому-то нашим командованием и было принято решение начать наступление на рассвете в воскресенье 20 августа.

Чтобы усыпить бдительность противника, еще за две недели до назначенного срока три танка БТ-7 с умышленно ослабленными гусеницами бродили по ночам по нашему переднему краю, вызывая вначале немалую тревогу среди японцев. Враг освещал местность осветительными ракетами, открывал артиллерийский огонь. В наших войсках возмущались «расхлябанностью» танкистов и требовали строго наказать виновных. Но танкисты сделали свое дело: противник быстро привык к лязгу гусениц и настолько успокоился, что даже прозевал момент, когда основная масса наших танков заняла исходное положение для наступления.

Войска хорошо маскировались, умело использовали ночную темноту для подготовки к операции. Опытные командиры встречали прибывающие части на дальних подступах к Халхин-Голу, делились боевым опытом, беседовали с младшими командирами и бойцами, рассказывали о противнике, предупреждали о предстоящих трудностях.

Мне тоже пришлось однажды встречать стрелковый полк, прибывший с Урала. Полк прошел от станции железной дороги походным порядком около 400 километров в сильную жару, в степной пыли. Однако настроение у всех было приподнятое. Разговорились мы с уральцами. И вдруг слышу:

- Нельзя ли сдать в стирку грязное белье?

В условиях Халхин-Гола такая просьба звучала более чем странно. Я показал обступившим меня командирам и бойцам на близлежащее озеро и предложил еще до отхода ко сну заняться стиркой, чтобы утром у каждого было чистое белье и на себе и в вещевых мешках. Так все и поступили.

На рассвете 20 августа, собравшись на командном пункте, мы с нетерпением ждали появления главных сил нашей бомбардировочной авиации. Их удар должен был стать сигналом начала наступления.

И вот взрывы первых бомб слились с грохотом наших пушек. Позиции противника окутались дымом. За 15 минут [129] до конца артиллерийской подготовки авиация нанесла свой повторный удар по вражеской обороне. Во время налетов авиации наша артиллерия успешно накрывала своим огнем зенитные батареи противника.

Сопровождаемые огнем артиллерии, двинулись вперед танки. Вслед за ними ринулись передовые подразделения пехоты.

Противник был застигнут врасплох, и нес большие потери. Наступление развивалось успешно, в полном соответствии с планом.

Бои шли непрерывно одиннадцать суток. Наши пехотинцы, танкисты и артиллеристы проявляли образцы мужества и упорства. Дело доходило до того, что даже 152-миллиметровые гаубицы прямой наводкой уничтожали орудийные и пулеметные гнезда противника.

Японцы, ослепленные религиозным фанатизмом, сопротивлялись отчаянно. Как правило, в плен они не сдавались. Многие из них предпочитали плену самоубийство.

Обороняет, например, бархан японская рота, она уже окружена, и положение ее безвыходно. Огонь постепенно слабеет и, наконец, совсем затухает, лишь последние фанатики достреливают свои патроны. Наши бойцы захватывают бархан и берут в плен только нескольких пленных, не находя ни орудий, ни пулеметов. Не сразу мы догадались, куда девалось оружие. Оказывается, в самую последнюю минуту японцы закапывали его в сыпучий песо«. Прятали в песке даже орудия больших калибров. После боя наши бойцы вооружались лопатами и откапывали трофеи.

Враг был разбит, граница вновь восстановлена и взята под охрану пограничниками. Все радовались победе. Мы собрали трофеи в одно место. Мне довелось показывать захваченные у противника пушки, пулеметы, личное оружие и боевую технику Маршалу Монгольской Народной Республики Чойбалсану. Он рассматривал их с большим любопытством.

Японцы обратились с просьбой передать им трупы погибших соотечественников, чтобы они смогли сжечь их тела, а пепел в специальных урнах отправить на родину, Это было разрешено.

На поле битвы встречалось немало колышков с дощечками, на которых с солдатской лаконичностью было [130] выведено: «Здесь зарыты самураи - 11 штук». «Здесь зарыто самураев 5 штук». Много таких «штук» мы сдали японской комиссии.

Бои в районе Халхин-Гола были серьезной проверкой сил. Победила наша армия, потому что опиралась на поддержку всего народа, на мощь растущей социалистической экономики.

Оправдалась советская военная доктрина, предполагающая использование в бою всех родов войск. Несмотря на бурное развитие авиации и танков, роль артиллерии, в частности, не только не умалилась, а еще больше возросла. Советская артиллерия превзошла японскую во всех отношениях. Оперативное и тактическое использование ее в частях Красной Армии оказалось значительно лучшим, чем в хваленой Квантунской армии. Снова подтвердилось важное значение артиллерийской разведки, хотя она у нас была еще на невысоком уровне, нуждалась в техническом оснащении.

Бои показали важность планирования боевых действий артиллерии и необходимость централизованного управления ею. Все убедились, какая огромная роль в наступлении принадлежит орудиям непосредственного сопровождения пехоты и танков.

Я возвращался в Москву с чувством удовлетворения: операция под Халхин-Голом подтвердила, что развитие артиллерии Красной Армии идет по правильному пути. Первый серьезный экзамен нашими артиллеристами выдержан с честью.

Но плох тот командир, который не извлекает уроков из каждого боя. Уроки, полученные под Халхин-Голом, были в высшей степени поучительными. Они свидетельствовали о том, что мы до сих пор довольно упрощенно рассматривали маневренный характер современной войны. Бон и сражения стали стремительными и скоротечными. Новая техника требовала большей гибкости, искусного. маневра, а главное - непрерывного, ни на один момент не нарушаемого взаимодействия пехоты, танков и артиллерии.

Одной из особенностей маневренной войны является стремление наступающего обойти противника с флангов, взять его в окружение. Это еще плохо получалось у наших войск. А в обороне то и дело проявлялась склонность [131] к линейному построению войск, и это делало ее маломаневренной, недостаточно гибкой и поэтому не всегда надежной.

Да, многое надо улучшать, думалось мне на обратном пути в Москву. Никаких послаблений в боевой учебе! Ее надо вести в условиях, самых близких к фронтовым. Искусством маневра должны овладевать все - от полководца до красноармейца. А нам, артиллеристам, надо еще много и много учиться, чтобы умело организовать непрерывную артиллерийскую поддержку пехоты, танков на всю глубину боя и операции.

В пути я намечал планы предстоящей работы. Хотелось всерьез взяться за расчеты по увеличению плотности артиллерии на направлении главного удара при прорыве обороны противника. Пришла пора решительно переводить артиллерию с конной тяги на механическую. При наличии подвижных войск, больших танковых масс конная тяга казалась уже анахронизмом, в особенности на широких степных просторах. Предстояло всемерно ускорять конструирование новых образцов орудий и боеприпасов к ним.

Все заботы последующих месяцев сосредоточились на этих неотложных делах.

В Москве я пробыл недолго. Меня направили в Белорусский военный округ. В Минске встретился с командующим округом М. Т. Ковалевым, давним знакомым. Он работал в 1925 году заместителем командира 27-й стрелковой дивизии, где я командовал артиллерийским дивизионом. Ковалев познакомил меня с обстановкой.

Трудящиеся Западной Белоруссии и Западной Украины поднимались на борьбу с ненавистным буржуазным режимом и ждали помощи от своих советских братьев. Буржуазное правительство Польши, напуганное наступлением гитлеровцев, бежало в Румынию, бросив народ на произвол судьбы. Советские войска приступили к освобождению исконно родных нам западных земель, чтобы спасти их население от фашистского рабства. [132]

Граница оказалась позади. Трудящиеся западных областей Белоруссии. восторженно, со слезами радости встречали наши войска, сердечно благодарили советских людей за освобождение от панского гнета и фашистской неволи.

Не все шло гладко. На подступах к городу Новогрудок образовалась большая «пробка». Служба регулирования не смогла правильно организовать движение, и на дороге скопилось много машин и танков. Остановились тут и наши машины. Мы направились в город пешком, по пути стараясь ликвидировать «пробку». Улицы города тоже были забиты войсками. В этом и была причина столпотворения. Здесь шло настоящее народное празднество. Город ликовал, народ заполнил улицы. Регулировщики оказались бессильными. Пришлось срочно вмешаться, вызвать командиров и потребовать не нарушать порядок марша. Движение возобновилось. Вскоре в город прибыл Маршал Советского Союза С. М. Будённый.

А ночью раздались винтовочные и пистолетные выстрелы. Выяснилось, что в городе осталось много переодетых полицейских и жандармов. Это они и устроили ночную провокацию: обстреляли одну из наших колонн, забросали ручными гранатами отдельные учреждения. Комендант города генерал И. В. Болдин решительными действиями быстро ликвидировал выступление пилсудчиков.

Днем мы отправились в передовые эшелоны наших войск. Продвижение шло успешно, строго по плану. Население продолжало встречать наши войска радостно, с цветами, хлебом-солью. Где бы мы ни останавливались, сразу подходили к нам мужчины и женщины с приветствиями и множеством вопросов. Крестьян волновало больше всего главное - когда и как будет отбираться земля у помещиков и передаваться беднякам?

Освобождение Западной Белоруссии подходило к концу. Я решил вернуться в Минск, чтобы связаться с наркомом обороны, доложить обстановку и получить разрешение вылететь в Западную Украину.

Наша «эмка» шла по шоссе. Вдруг блеснули лучи фар встречной автомашины. Шофер пытался отвернуть, но встречная машина уже неслась на нас. Произошло столкновение. Позднее рассказывали, что подоспевшие [133] к месту катастрофы пограничники вытащили меня, адъютанта и шофера из-под обломков машины и доставили на ближайший медпункт. Я пришел в себя лишь в Минском госпитале и узнал склонившегося надо мной врача. Это был главный хирург доктор Левин, в прошлом мой сослуживец - полковой врач артиллерийского полка 27-й Омской стрелковой дивизии.

Врачи установили сотрясение мозга, надлом четырех ребер и прописали строгий постельный режим.

В левом кармане гимнастерки лежал у меня многоцветный металлический карандаш, подаренный Долорес Ибаррури. Этот карандаш и спас мне жизнь. Во время катастрофы какой-то кусок металла ударил в грудь. Массивный карандаш помешал осколку проникнуть в сердечную полость, расплющился, но смягчил удар. Как я был благодарен пламенной Пассионарии за ее чудесный подарок!

Через две недели мне разрешили выехать в Москву в сопровождении врача и медсестры. Меня доставили в Центральный госпиталь.

Пролежал месяц, а потом отправился в отпуск, который провел в охотничьем хозяйстве, на свежем воздухе.

Финские леса

Был уже ноябрь, когда я снова приступил к работе. Народный комиссар обороны предложил мне выехать в войска Ленинградского военного округа для всесторонней их проверки. Я возглавил большую комиссию, в которую входили командиры различных родов войск и служб.

В середине ноября комиссия направилась в район Ухты и Петрозаводска. Работа была напряженная и ответственная. О ходе ее часто приходилось докладывать по телефону Народному комиссару обороны или начальнику Генерального штаба.

Приграничные районы произвели большое впечатление своими «особыми условиями». Здесь были могучие леса, плохие пути сообщения, множество озер и межозерных дефиле. Использовать здесь танки и другую мощную технику было на редкость трудно. [134]

В 18-й стрелковой дивизии, выдвинутой на оборонительный рубеж к границе, мы встретились с командующим войсками Ленинградского округа К. А. Мерецковым и секретарем Ленинградского обкома партии А. А. Ждановым, которые тоже объезжали войска, проверяя их боевую готовность.

Я подолгу беседовал с командирами о значении артиллерии в современной войне, об уроках боев в Испании и на Халхин-Голе, призывал изучать своего вероятного противника, объективно оценивать его силы, не зазнаваться, не скатываться к «шапкозакидательству», избегать условностей в боевой подготовке. В одной из дивизий после беседы ко мне подошли несколько командиров и политработников. Они были не согласны с оценкой сил вероятных наших противников:

- Это неверные установки, запугивающие личный состав,- заявили они.- Они идут вразрез с указаниями высших инстанций.

- Я вам высказал не только свои взгляды. Это - требования жизни. Наконец,- это требование наркома, который прислал меня сюда.

И все же мои слова, видимо, подействовали мало. Трагической была для этой дивизии недооценка сил противостоящего противника. Когда начались бои, она попала в окружение в лесах Карелии и понесла большие потери.

Закончив проверку частей, расположенных к северу от Ладожского озера, комиссия направилась на Карельский перешеек.

Обстановка на советско-финской границе становилась в эти дни все более напряженной. Правительство Таннера - Маннергейма сосредоточивало на границе свои войска, провоцировало пограничные инциденты.

Советское правительство несколько раз обращалось к правительству Финляндии с предложениями заключить пакт о взаимопомощи, рассмотреть вопрос об обмене приграничными территориями, причем Финляндии предлагались земли по площади вдвое большие, чем мы просили у нее. Наши аргументы были весьма вескими: в напряженное время нельзя мириться с тем, чтобы граница проходила в непосредственной близости от Ленинграда. Но все предложения были отвергнуты правителями Финляндии, вступившими в прямой сговор [135] с Гитлером. Провокации на границе тем временем принимали угрожающий характер.

Нам было известно, что на Карельском перешейке, в непосредственной близости от Ленинграда, финны возвели линию Маннергейма. Их генералы открыто хвастались: как только сюда будет подвезена мощная артиллерия, они откроют огонь по советскому городу. Нападения можно было ожидать в любой момент.

Незадолго до начала военных действий я побывал у К. А. Мерецкова. У него в это время были заместители: Народного комиссара обороны Г. И. Кулик и Л. 3. Мехлис.

- Вовремя приехали! - воскликнул кто-то из них, завидя меня.- Вы знаете о тревожной обстановке? Подумали, сколько снарядов нужно для возможного проведения боевых операций на Карельском перешейке и севернее Ладожского озера? Какая нужна артиллерия усиления? На что можно рассчитывать?

- По-моему, все зависит от обстановки,- ответил я.- Собираетесь обороняться или наступать? Какими силами и на каких направлениях? Между прочим, сколько времени отводится на операцию?

- Десять - двенадцать суток.

- Буду рад, если удастся все решить за два - три месяца.

Мои слова были встречены язвительными насмешками. Г. И. Кулик приказал мне вести все расчеты с учетом продолжительности операции 12 суток.

Сколько мы имеем времени на подготовку к боям, никто не знал. Говорили одно: финны могут напасть в любой момент.

30 ноября завязались бои, спровоцированные белофиннами - с первых же дней тяжелые, ожесточенные. На Карельском перешейке наши войска впервые встретились с глубокими полосами противотанковых препятствий, гранитными надолбами, противотанковыми рвами, мощными лесными завалами. Танки тут пробивались с трудом. Финская пехота, хорошо применяясь к местности, осыпала наших бойцов ливнем свинца: многие финские солдаты были вооружены автоматами.

Только тогда мы вспомнили, что еще в начале тридцатых годов нами был приобретен образец автомата [136] «Суоми» и даже испытан комиссией специалистов по пехотному оружию. Комиссия вынесла решение: это - полицейское оружие, для боевых действий войск не пригодное. Конструирование и производство подобных автоматов сочтено было делом лишним.

Советский конструктор В. Г. Федоров по собственной инициативе в те годы создал маломощный автомат с патроном револьвера «наган». После испытаний этот автомат также забраковали.

Теперь, столкнувшись с широким применением автоматов в финской армии, мы горько сожалели об этих просчетах.

Недооценка автомата объяснялась тем, что наши общевойсковые командиры слепо верили в силу одиночного винтовочного огня и боялись большого расхода боеприпасов. Многие говорили, что красноармейцу нельзя давать автоматическую винтовку, иначе патронов для нее не напасешься. Идеальной считалась винтовка системы Мосина со скользящим затвором для ручного перезаряжания после каждого выстрела. Надеялись на ручные и станковые пулеметы, которые имели хорошие баллистические качества, но излишне большой вес.

Теперь, уже во время боевых действий, началось лихорадочное конструирование и производство советских автоматов. Наш первенец - пистолет-пулемет Г. С. Шпагина (ППШ) с большой любовью был встречен в войсках.

За первые 13 суток наступления наши части продвинулись севернее Ладожского озера на 70-130 километров. Пользуясь лыжами, они вели лесные бои, преодолевали межозерные пространства, наступали ночью в белых халатах по льду замерзших озер.

Трудности встречались на каждом шагу. Финская пехота умело использовала особые условия местности и стойко дралась в обороне. Инженерные сооружения и заграждения прикрывались многослойным огнем.

В районах расположения наших войск появились финские «кукушки»: одиночные стрелки - фанатики, прихватив с собой большой запас патронов, залезали на деревья и открывали внезапную стрельбу. Нередко «кукушки» действовали небольшими группами и своим перекрестным огнем обстреливали лесные дороги.

Не сразу наши войска научились истреблять этих головорезов. [137] Помнится случай, происшедший севернее Ладожского озера, когда «кукушка» парализовала единственную дорогу, идущую от штаба корпуса на его командный пункт. Обнаружить снайпера было нелегко. Он уничтожал наших смельчаков, пытавшихся его разыскать.

На командный пункт прибыли два комсомольца, вызвавшиеся уничтожить «кукушку». Они решили ночью подобраться поближе, а днем выследить вражеского стрелка. Однако ночью и весь следующий день «кукушка» по-прежнему обстреливала дорогу, а от наших добровольцев - никаких сведений. Мы стали волноваться за их судьбу.

Наконец вечером перед нами предстали с сияющими лицами оба комсомольца. Бойцы отрапортовали, что свою задачу выполнили: захватили в плен финского снайпера.

Оказывается, еще до рассвета они подобрались поближе к лесу, где засела «кукушка», и засекли вспышки выстрелов. Красноармейцы сняли с себя полушубки и остались в ватниках и белых халатах. Они ползали по кювету, выставляя напоказ свои «кожухи». Финский снайпер начал стрелять по ним. Наконец они подобрались к дереву, где сидела «кукушка», и открыли огонь. Финский снайпер, расстреляв все патроны, понял безвыходность положения. Он слез с дерева и поднял руки. Его связали и привели в штаб.

Когда повествование было закончено, один из добровольцев вздохнул и сказал:

- Ну и хитрый же этот финн!

Хитрее оказались все же два наших замечательных бойца. Оба они были награждены.

Наши войска встретились с большим количеством инженерных «сюрпризов» - на дорогах и в поселках было разбросано много ярких предметов: патефонов, портсигаров и т. д. Достаточно было к ним притронуться, как взрывалась мина. После первых жертв красноармейцы стали осторожнее и даже научились обезвреживать эти «сюрпризы».

Однажды мы с начальником артиллерии армии М. А. Парсеговым вечером возвращались пешком с передовых наблюдательных пунктов. По пути поравнялись [138] с двумя бойцами, шагавшими с пустыми термосами, В лощинке они остановились, один из них предложил:

- Ну, что ж, давай здесь закурим на память! Мы спросили:

- Почему на память?

Тот, кто предлагал закурить, ответил:

- Да как же. Вот здесь утром наступала восьмая рота, а мы, артиллеристы, двигались за ней вплотную. Вдруг видим на снегу красивый портсигар. Я к нему, а товарищ хвать меня за руку: - «Подожди, говорит, тут что-то неладно». Присмотрелись - проволочка от портсигара тянется. Осторожно разгребли руками снег. Товарищ проволоку держал, чтобы она не стронулась, а я в это время осторожно отвязал портсигар. Вот и курим сегодня заграничные сигареты. Угощайтесь! Правда, это дрянь по сравнению с нашими папиросами, но ради интереса можно попробовать.

Завладев портсигаром, бойцы и о товарищах не забывали. Указали саперам на опасную полянку, а чтобы кто-нибудь на нее не набрел, воткнули колышек с надписью «мины».

Мин было много. Наши войска не подготовились к уничтожению их. Специальной техники для обнаружения мин не было.

В первые дни войны А. А. Жданов принял в Смольном двух ленинградских инженеров, создавших новый миноискатель. Этот прибор быстро определял местонахождение даже очень мелких металлических предметов: маленькие гвозди, спрятанные в разных местах под толстым ковром кабинета, обнаруживались сразу, и в наушниках раздавались резкие звуки. На меня это импровизированное испытание произвело сильное впечатление.

Тотчас же была заказана первая серия миноискателей, которые быстро поступили на вооружение. Хотя они были довольно примитивны, но принесли много пользы.

Перед линией Маннергейма

Наши войска подошли к линии Маннергейма. Взять с ходу прочную, разветвленную цепь опорных пунктов и инженерных сооружений не удалось. Стали готовиться к штурму. [139]

В тот год стояла суровая зима с сильными морозами, туманами, обильными снегопадами. Наши войска страдали от лютого холода в густых лесах Карельского перешейка, пока не оборудовали блиндажи и землянки.

29 декабря 1939 года я присутствовал при обсуждении в Ставке вопроса о том, как потеплее одеть войска. Суконный островерхий шлем, прозванный «буденовкой», в эту зиму не оправдал себя. Он заменялся сибирской шапкой-ушанкой. Из Ставки тут же позвонили по телефону секретарю Новосибирского обкома и дали срочный заказ на 150-200 тысяч таких шапок.

Тут же был решен вопрос об улучшении питания фронтовиков. В их суточный рацион вводились водка и сало.

Было ясно, что наша остановка будет длительной. Как ни пытались некоторые части «прогрызть» обороту противника на отдельных участках, ничего путного не получилось. Надо было тщательно изучить весь комплекс вражеских укреплений.

На наблюдательных пунктах началась кропотливая работа. Используя все имевшиеся средства разведки, аэростаты наблюдения и разведывательную авиацию, войска стали накапливать сведения о противнике.

Постепенно мы установили, что укрепленный район перед фронтом наших войск состоял из системы крупных опорных пунктов, расположенных на господствующих высотах, на важнейших путях движения. Между опорными пунктами пролегали хорошо подготовленные оборонительные позиции, подступы к которым простреливались косоприцельным и фланговым огнем. Основой укрепленного района были железобетонные сооружения - пулеметные и орудийные, тщательно приспособленные к местности, с широким обзором и обстрелом. Впереди и по сторонам каждого из таких сооружений возводились три - четыре деревоземляных полукапонира с покрытиями из гранита, выдерживавшими 1-2 прямых попадания снарядов 152-миллиметровой гаубицы. В свою очередь, каждый полукапонир прикрывался рядом огневых точек.

Большинство сооружений так искусно вписывались в местность, что их удавалось рассмотреть лишь на близком расстоянии. В лесных районах обычно не было ясно видимых расчисток секторов обстрела, лишь кое-где вырубались [140] отдельные деревья. Фланговый и косоприцельный огонь нацеливался по просекам, иногда специально вырубленным. Пулеметы располагались в глубине сооружений, потому были плохо видны вспышки выстрелов и слабо слышен звук стрельбы. Не видя вспышек и обманываясь на слух, наши разведчики часто искали эти пулеметы значительно дальше, чем они в действительности находились. Огневые позиции часто менялись. Каждая финская батарея имела несколько запасных огневых позиций и наблюдательных пунктов.

Огневые средства вводились противником строго последовательно. По нашим разведчикам, как правило, стрельбу открывали секреты, располагавшиеся в районе надолб, завалов и колючей проволоки, а также огневые точки, прикрывавшие полукапониры. В исключительных случаях вступали в действие пулеметы из полукапониров. Доты открывали огонь лишь тогда, когда через передний край прорывались наши пехота и танки. При полной блокировке дота его гарнизон закрывал заслонки и пытался отсидеться, иногда сигнальными ракетами или трассирующими пулями вызывая на себя огонь соседних дотов.

Все основные точки местности перед своим передним краем обороны финны заранее пристреляли, чтобы в любой момент обрушить на них шквал пулеметного и минометного огня. Выяснилось, что противник ведет огонь в строго определенных направлениях.

Опрос пленных показал, что кадровые финские солдаты имели хорошую одиночную стрелковую подготовку, умели ловко маскироваться и применяться к местности. Отборные поисковые партии противника вели активную разведку, проникая через стыки наших частей и подразделений. Действия их были дерзкими и напористыми, но, встречая энергичный отпор, финны быстро приходили в замешательство.

Враг дрался упорно, пока не появлялась угроза обхода с флангов и окружения. Открытого боя, а тем более штыковых атак финны обычно избегали.

Финская артиллерия была гораздо слабее нашей. На ее вооружении были 37-миллиметровые противотанковые пушки «Бофорс», 76-миллиметровые пушки старого русского образца, 122- и 152-миллиметровые гаубицы системы Шнейдера и устаревшая 107-миллиметровая пушка. Финны пользовались старыми снарядами, изготовленными до 1917 года,- некоторые трубки и взрыватели даже покраснели от ржавчины. Подчас более трети снарядов не разрывались.

Обычно финские артиллеристы не принимали контрбатарейных поединков и таились в своих сооружениях. Они вели огонь урывками, с таким расчетом, чтобы наша звукометрическая аппаратура не успевала произвести засечку, а аэростат наблюдения - скорректировать ответный огонь наших орудий. Мы почти не имели потерь от огня финской артиллерии средних и крупных калибров.

В целях тщательного изучения укреплений противника и системы его огня наши передовые подразделения и наблюдательные пункты были пододвинуты как можно ближе к вражескому переднему краю. Для этого сооружались хорошо замаскированные убежища и ходы сообщения. Вместе с тем во избежание неоправданных потерь мы следили, чтобы днем на передовых позициях было возможно меньше людей. На тех направлениях, где вражеские разведчики пытались пролезать в наш тыл, устраивались засады, для обеспечения стыков назначались части прикрытия.

Наши разведчики все более тревожили противника. Поиски велись днем и ночью. Наши бойцы проникали в тыл противника, перерезали его средства связи и коммуникации.

Выяснились любопытные детали: финские войска широко применяли маскировочные сети белого цвета, которые хорошо скрывали огневые средства, наблюдательные пункты, различные инженерные сооружения от нашей наземной -и воздушной разведки. Батареи белофиннов очень часто занимали свои огневые позиции на опушках леса, под деревьями. Обычно при стрельбе снег с деревьев осыпается, и оголенные от снега ветви могут выдать месторасположение батареи. Чтобы избежать этого, оголенные ветви деревьев финны покрывали ватой.

При стрельбе впереди орудий образуется так называемый задульный конус - потемневший сектор растаявшего и разбросанного снега. Это обычно выдает орудия при фотографировании с самолета. Но на такой случай у финнов имелись белые маскировочные сети мелкого [142] плетения, которыми они и закрывали демаскирующие секторы перед стволами орудий при появлении нашей авиации.

Особенно тщательно маскировались долговременные сооружения. Финны очень умело применяли и ложные сооружения - чаще всего это были естественные камни различных размеров с нарисованной амбразурой.

Наши бойцы научились разгадывать все эти хитрости. За каждым подозрительным местом устанавливалось круглосуточное наблюдение. Терпеливо, но крупицам, собирались необходимые сведения. Мы тщательно изучали признаки, характеризующие расположение дотов: движение солдат, дым от отопительных печек, стрельба со специфическим глухим звуком выстрелов, обилие искусственных и естественных препятствий вокруг и т. д. Наши наблюдатели учитывали при этом, что и у ложного сооружения можно организовать движение людей, стрельбу из кочующего пулемета, разжечь костер. Противник одинаково искусно маскировал и настоящие доты и ложные огневые точки, чтобы ввести нас в заблуждение.

Был такой случай. На одном участке фронта наблюдатели обнаружили дот, но посчитали, что перед ними ложное сооружение - уж очень хорошо была видна амбразура. Но вот наблюдатель заметил, что против амбразуры стоит собака, уткнув в нее нос и виляя хвостом. Начали следить с трех наблюдательных пунктов. Вскоре к собаке подполз финский солдат и отогнал ее. Это убедило нас, что перед нами не ложное, а настоящее инженерное сооружение, занятое гарнизоном противника. Оставалось установить, какое оно - железобетонное или деревоземляное. Вступила в действие огневая разведка. Стали обстреливать дот из орудий средних калибров. Снаряды срывали маскировку, по характеру разрывов снаряда мы пытались определить материал, из которого сооружена огневая точка. Длиннофокусным фотоаппаратом производилась серия снимков. Сопоставив все полученные данные, мы определили, что имеем дело с железобетонным сооружением.

Некоторые командиры-артиллеристы иногда наугад оценивали результаты стрельбы, без достаточных оснований докладывали о прямых попаданиях и уничтожении дотов. Была введена всесторонняя проверка этих [143] данных. Теперь мы знали четкие признаки прямых попаданий. Когда снаряд попадает в железобетон, облако разрыва окрашивается в серый цвет. При близком наблюдении можно увидеть отколовшиеся куски бетона, и даже отверстие, пробитое бетонобойным снарядом. Только такие объективные данные принимались в расчет.

Детально изучив приемы и способы маскировки противника, подытожив опыт наших разведчиков, я послал донесение в Москву. Документ, составленный мною, был одобрен и разослан в части и соединения Красной Армии.

Трудные метеорологические условия, в которых приходилось действовать самолетам разведывательной авиации, побудили нас форсировать испытание нового щелевого фотоаппарата конструкции Семенова. Он давал хорошие результаты при аэрофотосъемке с малых высот, на бреющем полете. Но косность некоторых фотоспециалистов ВВС надолго задержала массовое производство таких аппаратов.

Настойчиво разрабатывался план прорыва линии Маннергейма. Мы стремились возможно полнее использовать уроки операций по прорыву укрепленных полос в годы первой мировой войны. Глубоко обдумывались тактика различных родов войск, их взаимодействие, вопросы разведки и управления войсками.

По опыту первой мировой войны было известно, как это трудно - прорывать укрепленные полосы, а еще труднее обеспечивать в таких условиях перерастание тактического успеха в оперативный.

Меня больше всего заботила организация взаимодействия артиллерии с пехотой и танками во время прорыва. Отрабатывалась стрельба прямой наводкой из тяжелых орудий по напольным стенкам железобетонных и деревоземляных сооружений. Артиллеристы при этом старались попадать в амбразуры. Шла подготовка к своевременному подавлению вражеской артиллерии. На каждую батарею противника нацеливалось несколько наших батарей. К фронту подтягивалась артиллерия большой и особой мощности. Она впервые получала боевое крещение. Разработанные для нее способы стрельбы на разрушение, многократно проверенные на полигонах, должны были теперь осуществиться на практике, в трудных боевых условиях,

Тщательно готовились топографическая и даже геодезическая основы стрельбы артиллерии. Каждая батарея большой и особой мощности получила конкретные цели. По полным таблицам стрельбы определялись наивыгоднейшие углы встречи снаряда с напольной стенкой или покрытием долговременного инженерного сооружения. Исходя из этих данных, устанавливались дальность стрельбы, вид снаряда, номер заряда, установка взрывателя. Свой наблюдательный пункт командир батареи стремился оборудовать в таком месте, откуда лучше всего виден объект, который должен быть разрушен. Обычно НП располагался в створе стрельбы батареи, чтобы легче было корректировать огонь. Важно было предусмотреть и такой элемент, как высота траектории стрельбы батарей, без чего немыслимо надежное взаимодействие с самолетами-корректировщиками и со всей авиацией, обеспечивающей с воздуха прорыв обороны противника.

Командный состав артиллерии большой мощности овладевал способами стрельбы по знакам наблюдения и с большим смещением - способами, которым, к сожалению, мы до этого уделяли мало внимания. Командиры батареи практиковались корректировать огонь, находясь в танках. Это весьма пригодилось им в боях. Офицеры всех видов артиллерии работали рука об руку, совместно изучая противника и готовя мощные удары по его обороне.

Словом, подготовка к прорыву велась всесторонне. Делалась попытка обойти линию Маннергейма по льду Финского залива, чтобы ударить по тылам противника. В районе Кингисеппа для этого сосредоточивалась группа войск под командованием Д. Г. Павлова. Когда я туда прибыл, мне доложили подробный план операции. Намечалось использование легких пушек и гаубиц.

- Когда наши пехота и танки пойдут к вражескому берегу, артиллерия со льда поддержит их своим огнем,- сказали мне.

- А вы пробовали стрелять со льда из орудий? - спросил я.

- Нет, не пробовали. А разве это так трудно? Пришлось напомнить товарищам о силе отката орудий, а также об отсутствии у артиллеристов опыта стрельбы со льда. [145]

Только после этого руководители операции задумались всерьез. Организовали опытные стрельбы на замерзшем озере. Пушки при выстреле столь стремительно откатывались по льду, что орудийные расчеты подвергались серьезной опасности. Меткость огня и скорострельность при этом не выдерживали никакой критики. Но русская смекалка и тут нашла выход. Для каждого орудия стали пробивать четыре лунки, в них вставляли деревянные опоры, поддерживавшие брус, в который упирался сошник орудия. На каждое орудие была запасена такая деревянная оснастка.

Передовые отряды двинулись ночью по льду залива. По вине метеогидрослужбы в пути они наткнулись на битый лед. Два танка погибли, попав в полынью. Войска вернулись назад.

На Карельский перешеек прибыла береговая артиллерия на железнодорожных установках. Она была крупного калибра, с большими дальностями стрельбы. Нарком обороны приказал обстрелять из этих орудий Выборгский укрепленный район. Данные для стрельбы подготовили старательно, но все же хотелось прокорректировать ее с самолета. Произвели два выстрела с уменьшенными зарядами на средние дальности стрельбы. Поднятые в воздух самолеты, однако, не заметили разрывов. Тогда решили нанести удар ночью. В темноте открыла огонь наша артиллерия разных калибров. Это было сделано, что бы замаскировать стрельбу батареи особой мощности, которая выпустила всего шесть снарядов.

В первую мировую войну немцы, обстреливая Париж из гигантской пушки «Колоосаль», ждали французских газет, чтобы выяснить, куда попали снаряды и какой нанесен ущерб. Мы же надеялись на радио и разговорчивых пленных. Наши ожидания оправдались. Утром из финской радиопередачи мы узнали, что «красная артиллерия вновь вела ночью бешеный огонь, напрасно разбрасывая снаряды, и лишь только шесть ее снарядов разорвались в районе Выборга».

Мы были вполне удовлетворены результатами стрельбы.

Были и курьезные случаи. Из Смольного мне позвонили с просьбой принять одного инженера с серьезным предложением, касающимся моей прямой специальности. [146]

Просили не откладывать встречу и поскорее определить судьбу предложения.

На следующий день этот инженер прибыл на командный пункт в район Бобошино. Он вошел в землянку, тщательно закрыв за собой дверь.

- Наш разговор не будет подслушан? - спросил он и предупредил, что прибыл ко мне по вопросу большой государственной важности.

Я пообещал сохранить нашу беседу в строгой тайне.

Инженер сообщил, что ему стало известно, что наша артиллерия не может разрушать финские железобетонные долговременные сооружения, так как снаряды отскакивают от них. По его мнению, финские доты покрыты толстым слоем особо прочной резины. При ударе о нее наши снаряды рикошетируют и потому не наносят вреда. Слушая эти «секреты», я с трудом сдерживался, чтобы не рассмеяться.

Изобретатель развернул эскизные наброски нового образца снаряда. Это был обычный штатный снаряд, на кончике которого изображен какой-то завиток. Он оказался солидным штопором. По мысли автора, снаряд этим штопором будет ввинчиваться в резину, а потом своим взрывом разрушать укрепление.

- Благодаря моему изобретению снаряды не будут теперь отскакивать от финских дотов,- уверенно заявил изобретатель.

Он снова просил сохранить в строжайшей тайне его открытие и как можно скорее принять новый снаряд на вооружение. Велико было его разочарование, когда я объявил, что это предложение безграмотно во всех отношениях, что у финнов нет никаких дотов, покрытых резиной, а их броня и железобетон успешно пробиваются нашими бронебойными и бетонобойными снарядами.

Долго смеялись мы потом над снарядами со штопором. Вот до чего может дойти изобретатель, если о деле знает только понаслышке.

Нужна новая тактика

План прорыва линии Маннергейма принимал все более конкретные очертания. Участки прорыва, их ширина и глубина выбирались с учетом наиболее эффективного [147] использования артиллерии и танков. Удары намечались там, где легче разрушить систему вражеского огня, противотанковые препятствия и развить успех.

Чтобы противник не смог разгадать нашего замысла, мы всячески дезориентировали его. Действия разведки приобретали все большую скрытность. Перегруппировка войск шла незаметно для врага. Пристрелка орудий и разрушение вражеских укреплений намеренно велись на широком фронте, а не сосредоточивались лишь на участках прорыва. Полевые радиостанции группировались так, чтобы у противника создалось ложное представление о направлении нашего главного удара. Движение автотранспорта специально усиливали на второстепенных участках и максимально маскировали на главных.

Мы решили по-новому организовать артиллерийскую подготовку. Во время наших частных операций противник привык улавливать конец артподготовки и начало переноса огня в глубину его обороны. В эту паузу финская пехота выбегала из укрытий и занимала места для отражения нашей атаки. Теперь мы решили устраивать ложные переносы огня. Искусственно создав паузу, мы снова накрывали артиллерийским огнем передний край противника и ударяли по скопившейся пехоте. Если создать два - три таких ложных переноса огня, противник окончательно растеряется, понесет немалые потери и не угадает начало нашей атаки. Кстати сказать, подобные приемы после широко применялись нами в боях Великой Отечественной войны.

Артиллерия приступила к систематическому разрушению сооружений противника, подавлению участков переднего края и ближайшей глубины вражеской обороны, наносила удары по резервам белофиннов, не давала производить восстановительные работы на вражеских позициях. Каждую ночь мы вели плановый беспокоящий огонь.

Дивизионная артиллерия срывала маски с долговременных сооружений врага, разрушала огневые точки, а также неподвижным заградительным огнем пресекала все попытки противника атаковать наше расположение. У нас накапливалось все больше данных о противнике. Специально назначенные батареи определяли «прицел дня» для каждого калибра. Батареи продолжали глубже закапываться в землю, улучшали свои огневые позиции, совершенствовали маскировку.

В те дни я представил наркому обороны свои соображения по прорыву линии Маннергейма, сложившиеся на основе изучения опыта первой мировой войны, в результате личных наблюдений, бесед со многими командирами. Мои предложения были одобрены и рекомендованы командованию для практического использования. Хочется познакомить читателя с отдельными деталями плана прорыва укрепленного района противника.

В ночь перед атакой все батальонные и полковые пушки наступающих частей занимают открытые огневые позиции для стрельбы прямой наводкой, окапываются и хорошо маскируются. Основная их задача во время артиллерийской подготовки - уничтожить заблаговременно разведанные огневые точки на переднем крае противника. Ряд батарей своим огнем расчищает проходы в проволочных заграждениях. Во время огневых налетов артиллерии по переднему краю все орудия прямой наводки поражают свои цели. С начала атаки артиллеристы стараются уничтожить все уцелевшие противотанковые пушки, пулеметы и прочие вражеские огневые точки, мешающие продвижению пехоты и танков. Часть орудий снимается с позиций и идет за пехотой и танками, прокладывая им дорогу своим огнем, как на переднем крае, так и в глубине обороны противника. Обилие снега, отсутствие дорог должны быть учтены командирами.

Дивизионная артиллерия проделывает проходы в минных полях, надолбах, срывает эскарпы рвов, подавляет всю систему огня противника на переднем крае и в ближайшей глубине. В специально выделенный период артподготовки она участвует в разрушении дотов и препятствует их восстановлению.

В период артиллерийской подготовки производится не менее трех-четырех огневых налетов на передний край, при этом делается несколько ложных переносов огня в глубину обороны противника. В промежутках ведется методический огонь по конкретным целям. Далее дивизионная артиллерия сопровождает наступление пехоты и танков огневым валом, прочесывая своим огнем промежутки между его рубежами. Переносы огня с рубежа на рубеж производятся по сигналам специально назначенных командиров, следующих с передовыми [149] группами пехоты и танков. Огонь переносится лишь после полного захвата полосы, лежащей позади разрывов снарядов нашей артиллерии.

Рубежи огневого вала должны накладываться там, где обнаруживалось наибольшее скопление огневых точек противника.

Для лучшего обеспечения взаимодействия командиры артдивизионов находятся на наблюдательных пунктах вместе с командирами стрелковых батальонов, командиры батарей - с командирами рот, а передовые наблюдатели - командиры взводов управления батарей двигаются вместе с атакующими подразделениями пехоты, некоторые из них следуют в танках.

Так как продвижение вперед будет медленное, нет надобности сразу двигать много батарей дивизионной артиллерии за пехотой, но несколько из них следует заранее переместить в район исходного положения для атаки, хорошо окопать и замаскировать. Эти батареи участия в артподготовке не принимают. Они поддерживают батальоны при прорыве переднего края.

На случай контратак противника часть батарей и дивизионов должна быть готова к неподвижному заградительному огню на флангах наших атакующих частей.

Подробно указывались задачи корпусной артиллерии. Ей поручалось уничтожать артиллерию противника (ни одна вражеская батарея не должна стрелять по нашим позициям!), парализовать штабы, командные пункты и тылы, надежно обеспечивать наши фланги и стыки, поражать огневые средства противника, фланкирующие наш боевой порядок.

Артиллерия разрушения (орудия большой мощности) нацеливалась на уничтожение дотов.

В тактике пехоты главное внимание обращалось на сочетание огня и движения. Наступать рекомендовалось не густыми группами, а развернуто, на широком фронте. Не толпиться около танков, так как противник по ним обычно сосредоточивает огонь. Если танки застряли, не останавливаться ни на минуту.

Передовые группы пехоты должны быть составлены из лучших лыжников, которых необходимо было обеспечить пьексами (в валенки их обувать нельзя: отвязывать и завязывать ремни лыжных креплений в бою - значит замедлить движение, понести излишние потери). [150]

Блокировочные группы следуют вслед за передовыми отрядами. Их обязанность - блокировать обойденные нашими подразделениями доты и следить, чтобы с флангов не проникали диверсионные группы противника. При вводе в бой вторых эшелонов рекомендовалось избегать перемешивания частей и подразделений, ни в коем случае не терять управления.

Действия танков также приобретали несколько специфический характер. Часть их выделялась в блокировочные группы, им предстояло преодолевать препятствия перед дотами. Танки назначались и для закрепления успеха: они будут создавать на захваченном участке своеобразный броневой укрепленный район, держа под обстрелом местность перед фронтом, на флангах и даже частично в тылу. Крупные танковые части намечалось ввести только после полного прорыва линии Маннергейма и выхода войск на оперативный простор.

Наша армия в то время лишь приобретала навыки боевых действий в современной войне. Эти навыки были выстраданы, добыты немалой кровью. Опыт, полученный нашими кадрами в боях с белофиннами, весьма пригодился в годы Великой Отечественной войны, особенно в битвах под Москвой, Сталинградом и на Курской дуге.

В первые дни февраля были проведены частные операции, чтобы командиры, штабы и отдельные части приобрели практический опыт прорыва укрепленной полосы противника, разрушения и захвата отдельных долговременных сооружений. Кроме того, эти операции имели целью на некоторых участках улучшить исходные позиции для предстоящего наступления.

Одна такая частная операция предпринималась в 7-й армии, чтобы захватить несколько долговременных сооружений противника в главной полосе обороны. После короткой артиллерийской подготовки части пошли в наступление, но успеха не имели. Израсходовали 20 тысяч снарядов разных калибров. Всю вину свалили на начальника артиллерии 7-й армии М. А. Парсегова и начальника артиллерии корпуса М. П. Дмитриева - оба получили по выговору. Это было в высшей степени несправедливо, потому что виноваты были, прежде всего, общевойсковые командиры. Вскоре этот приказ был отменен.

На опыте местных боев мы убедились, что необходимо усилить наши войска артиллерией, авиацией, танками, [151] инженерными частями и другими специальными службами. Встал вопрос о правильном использовании минометов - сравнительно нового оружия в то время. Это сильное средство непосредственной поддержки пехоты внедрялось еще плохо.

Командир одной из стрелковых дивизий полковник Зайцев уверял меня, что минометы хорошо используются. И вдруг выяснилось, что за последние трое суток в дивизии не израсходовано ни одной мины. Стали проверять, и оказалось, что по приказанию командира дивизии минометы даже не были выданы в стрелковые полки и продолжали лежать на складе. Этот случай стал известен командующему 7-й армией К. А. Мерецкову. С присущей ему энергией он принялся за внедрение в войсках нового вида вооружения. Использование минометов в боевых условиях вскоре стало у нас обычным явлением.

Штурм

11 февраля 1940 года началась продолжительная артиллерийская и авиационная подготовка. Вначале основной целью ее было разрушение укреплений и расчистка проходов в препятствиях и минных полях. Противник понес значительный урон. Огонь еще более усилился перед тем, как наши пехота и танки перешли в атаку. Медленно, но верно войска «прогрызали» главную полосу обороны, преодолевая упорное сопротивление врага. В последующие два дня она была наконец прорвана.

На выборгском направлении наступление развивалось значительно медленнее. Отдельные долговременные сооружения оставались невредимыми даже после ожесточенных бомбовых и артиллерийских налетов и мешали расширению общего прорыва. Особенно трудным «орешком» оказался большой опорный пункт Суммы.

Кто-то из штаба Северо-Западного фронта поспешил преждевременно включить в оперативную сводку, направляемую в Москву, сообщение о захвате Суммы. Московское радио оповестило о крупном нашем успехе, а финны немедленно опровергли это сообщение. К А. Мерецкову и мне было весьма неприятно выслушивать незаслуженные обвинения из Москвы - ведь в сводках [152] 7-й армии о взятии проклятого опорного пункта ничего не говорилось.

15 февраля на Суммы обрушился ураган наших бомб и снарядов. Я был на передовом наблюдательном пункте. Когда артиллерия перенесла свой огонь на установленную глубину, пехота и танки дружно устремились в атаку и стали успешно продвигаться вперед. На этот раз противник не выдержал. Его фланги оказались под угрозой окружения, и он начал отход.

На моих глазах опорный пункт пал. Вернувшись на командный пункт 7-й армии, я оказался свидетелем телефонного разговора Мерецкова с наркомом. В Москве никак не хотели поверить, что наши войска захватили Суммы. Увидев меня, Мерецков сказал в телефонную трубку:

- Товарищ народный комиссар, вот вошел Воронов, он все своими глазами видел.

Я подробно доложил наркому, как протекал бой. Но он все-таки еще трижды переспросил, верно ли сообщение о взятии опорного пункта.

Наконец раздраженный тон сменился теплым и добрым. Нарком пожелал войскам успешного завершения наступления.

Осмотрели захваченный опорный пункт и его сооружения. Противник оставил вокруг много мин. На моих глазах подорвалось несколько наших автомашин.

Мне очень хотелось поглядеть на два наших опытных танка новейшего образца, застрявших перед дотами противника. Использование в бою этих опытных машин было большой ошибкой. Мы благополучно добрались до танков и через открытые люки осмотрели их внутренность. Осмотр проходил с максимальной осторожностью. Но когда мы отошли, вдруг раздался взрыв - один из танков оказался заминированным. Люди, стоявшие поблизости, получили ранения.

На знаменитой высоте 65,5 был финский дот с броневой напольной стенкой. Подойдя к нему вплотную, мы увидели, что узкая амбразура этого дота заклепана меткими попаданиями бронебойных снарядов 45-миллиметрового калибра. Кто-то высказал предположение, что это работа танков, но я усомнился.

Против амбразуры на почтительном расстоянии действительно стоял подорвавшийся на минах танк. Но кучность [153] попаданий была слишком высока для танкового орудия. К тому же изуродованная броня дота уже успела заржаветь, значит, укрепление выведено из строя давно, а танки появились тут только в последние дни.

Я начал поиски следов стрелявшего орудия. В глубоком снегу была найдена 45-миллиметровая пушка с разбитыми колесами. Орудие находилось почти перпендикулярно к броневой плите дота. Отсутствие следов рикошетов от броневой стенки давало повод считать, что отличилось именно это орудие.

По номеру на стволе пушки мы нашли подразделение, где она состояла на вооружении. Командир орудия И. Е. Егоров рассказал, как было дело.

Орудийный расчет участвовал в частной операции. Передвигаясь перекатами вслед за пехотой, он обнаружил пулемет противника, стрелявший из дота. Артиллеристы били по нему до тех пор, пока он не замолчал, Но и орудие пострадало - в него угодил вражеский снаряд. Весь расчет орудия, кроме командира, был выведен из строя, а Егоров вернулся в свое подразделение.

С тех пор почти полтора месяца он изо дня в день [154] видел на нейтральной полосе ствол своей пушки, торчавший из снега. Егоров уже командовал другим орудием, но его непосредственные начальники не давали ему покоя, обвиняя в потере пушки. Все его ночные попытки спасти орудие успеха не имели.

За стаканом чая у меня в землянке Егоров признался, что был страшно перепуган моим вызовом, подумал, что его решили привлечь к ответственности за потерю орудия.

Если бы вы знали, какая гора свалялась с моих плеч, когда я узнал, что мое орудие все-таки нашли!

Вскоре И. Е. Егорову было присвоено звание Героя Советского Союза. Его замечательная пушка находится на вечном хранении в Артиллерийском историческом музее в Ленинграде и служит живым примером того, как можно относительно маленьким снарядом поразить такое мощное сооружение, как бронированный дот.

Когда линия Маннергейма была прорвана, командование приняло решение создать для развития успеха подвижные танковые группы. Пехота следовала на броне танков. Перед угрозой выхода наших войск в его тыл противник 17 февраля был вынужден начать отход на вторую полосу обороны.

Десять суток ушло у нас на подготовку прорыва второй оборонительной полосы. Тем временем моряки Балтийского флота после упорного четырехдневного штурма овладели фортом Мурила.

28 февраля наши войска возобновили наступление и к исходу 1 марта успешно преодолели оборону противника на всю ее глубину. Впереди был Выборгский укрепленный район. Наши передовые части по льду залива обошли город с северо-запада и перерезали железную дорогу и шоссе Выборг - Хельсинки.

Советские войска наносили противнику удар за ударом. Перед лицом неминуемого разгрома Финляндия запросила мира. 12 марта в Москве был подписан мирный договор. По нему боевые действия прекращались в 12 часов дня 13 марта.

В это время я был в войсках 8-й армии севернее Ладожского озера. Тут дела шли успешно. Одно из соединений сумело обойти фланги противника и замкнуть полукольцо. Как были огорчены наши славные бойцы, [155] когда они узнали, что им теперь надлежит расступиться и пропустить противника из окружения.

Запомнился возмутительный случай. Утром 13 марта стрельба на фронте затихла. 11 часов 45 минут. Оставалось всего четверть часа войны, после чего можно выйти из укрытий, свободно вздохнуть, помыться, привести себя в порядок, помечтать...

В это время в расположении финнов открыли огонь артиллерийские батареи. Мы услышали свист снарядов и разрывы их на наших позициях. Войска понесли жертвы. Советская артиллерия была вынуждена как следует ответить и отомстить за гибель своих товарищей.

Ровно в 12.00 наступила тишина. Бойцы и командиры радостно поздравляли друг друга с победой. За успешное выполнение заданий в этой войне В. Д. Грендалю и мне было присвоено звание командарма 2 ранга.

В конце марта состоялся Пленум Центрального Комитета партии, который уделил много внимания рассмотрению уроков войны. Он отметил серьезные недостатки в действиях наших войск, в организации воспитания и обучения воинов. Мы еще не научились использовать все возможности новой техники. Критиковалась нечеткая работа тыла. Войска были плохо подготовлены к действиям в лесах, в условиях сильных морозов и бездорожья. Партия требовала всесторонне учесть боевой, опыт, накопленный на Хасане, Халхин-Голе и Карельском перешейке, совершенствовать вооружение, улучшить организацию и обучение войск. Возникла необходимость срочно переработать уставы и наставления, привести их в соответствие с требованиями современной войны.

Указания партии обязывали советских воинов пристально следить за развитием военного дела, постоянно двигать его вперед.

Мы, артиллеристы, еще энергичнее взялись за совершенствование своего мастерства, за лучшее оперативно-тактическое использование всех видов и калибров артиллерии, за повышение точности стрельбы, за улучшение подготовки кадров.

Особые заботы вызывала материальная часть артиллерии. В Финляндии при сильных морозах в орудиях [156] отказывала полуавтоматика. Нужно было срочно разработать новые виды смазки. 152-миллиметровая пушка-гаубица при сильных перепадах температуры воздуха стреляла ненормально. Пришлось провести большие исследовательские работы. После некоторых усовершенствований эти орудия блестяще выдержали экзамен в Великой Отечественной войне.

Началась разработка нового Полевого устава, основанного на боевом опыте последнего времени. Я внес предложение изъять из устава главу «Особые условия» и перенести ее основные указания в главы, где излагались положения о наступательном, оборонительном и встречном боях. Это предложение было принято.

Поступает новая техника

После окончания советско-финляндской войны наша артиллерия стала пополняться новыми видами вооружения и боевой техники. Этому способствовала крепнущая мощь нашей социалистической индустрии. Центральный Комитет партии уделял постоянное внимание развитию промышленности. Возникали новые заводы, расширялись. старые. Многие из них работали на нужды обороны страны, в том числе на артиллерию. У нас сложились прочные, непрерывно растущие связи с обкомами, горкомами, заводскими партийными организациями. Когда нужно было решить какую-нибудь сложную задачу по производству вооружения, мы обращались к партийным организациям, а через их посредство - и к многотысячной армии рабочих, инженеров и техников. Работа была грандиозной по масштабам, страшно сложной, очень часто совершенно новой для нашей промышленности. Но советские труженики, понимая, что от них зависит обороноспособность государства, самоотверженно выполняли свой патриотический долг и успешно решали труднейшие задачи.

Артиллерийский комитет, Главное артиллерийское управление (ГАУ) и главные управления военной промышленности работали рука об руку. Как и раньше, основным заказчиком являлось ГАУ. Оно заказывало оружие не только для артиллерийских частей, но и для пехоты, кавалерии, бронетанковых войск. Сроки проектирования, изготовления и испытания опытных образцов [157] были очень краткими. Все стремились как можно скорей оснастить Красную Армию наиболее эффективным и надежным оружием.

Внимательно рассматривались эскизные проекты и тактико-технические требования к проектируемому образцу. Часто мы выезжали на заводы, встречались с конструкторами, инженерами, техниками, мастерами и рабочими, стремились доходчиво разъяснять им цель заказа, его важность и ответственность. Поездки в институты, лаборатории, на полигоны всегда были крайне полезными для нас, артиллеристов.

Большими, радостными событиями были заводские испытания новых образцов. Крупнейшие артиллерийские специалисты участвовали в этих испытаниях, всесторонне оценивая новое орудие. После этого опытный образец направлялся на полигонные испытания. Оно начиналось с полной разборки орудия, тщательного обмера деталей и скрупулезной проверки их соответствия рабочим чертежам. Далее следовали стрельбы. Они проводились в самых разнообразных условиях - в лютый холод и жару, в дождь, в пыль, в сильный ветер, днем и ночью. Материальная часть проверялась на марше по дорогам с разным покрытием. Недаром однажды крупный инженер-иностранец, увидев наши испытания, воскликнул:

- Ну, мы теперь можем сказать, что если образец выдержал русские испытания, то на войне он выдержит все!

Если в ходе испытаний выяснялись какие-либо недостатки, образец отправлялся на доработку, после которой весь процесс проверки повторялся заново.

В случае успеха полигонных испытаний заказывалась малая серия опытного образца, которая поступала уже на войсковые испытания. В войсковой обстановке образцы проверялись авторитетной комиссией под председательством крупного специалиста-артиллериста.

Строгая и надежная система разработки, производства и проверки опытных образцов вооружения способствовала оснащению советской артиллерии добротной боевой техникой. Может быть, некоторые из наших орудий не были столь красивыми, как иные заграничные. Но в боевых качествах их сомневаться не приходилось.

Конечно, трудностей встречалось немало. Допускались и ошибки. Однажды прокатилась волна преждевременных [158] разрывов снарядов при стрельбах на полигонах. Для выяснения причины была назначена комиссия под моим председательством, в которую вошли В. Д. Грендаль, И. А. Серов и другие специалисты. Как всегда бывает в таких случаях, сразу найти виновников оказалось трудно.

Комиссия проверила работу ряда заводов, производивших артиллерийские боеприпасы. На новых заводах ведущей силой были молодые инженеры и техники и еще более молодые рабочие и работницы, которым не хватало знаний и сноровки. Техническое оснащение заводов не всегда умело использовалось.

На заводах, производивших корпуса снарядов, мы обнаружили, что приемка продукции отделами технического контроля и представителями от армии ведется по старинке, на глазок, на ощупь.. По указанию комиссии большая партия уже принятых корпусов была подвергнута проверке гидравлическим способом. Некоторые из корпусов сразу же дали течь. Это был явный брак. Если корпус пропускает жидкость, то пороховые газы при выстреле, развивающие огромное давление, тем более смогут проникнуть во внутреннюю часть снаряда. Неизбежен преждевременный взрыв, возможно, даже в самом стволе орудия, что грозит его разрушением, человеческими жертвами.

Очень ответственная задача возлагалась на работниц, проверявших головные части снарядов. Они должны были выявлять возможные трещины или «волосовины» - зачатки трещин. С этой целью головка снаряда опускалась в специальную жидкость, в которой дефекты на металле проявлялись нагляднее. Мы заинтересовались этой стадией контроля. И опять обнаружили значительный процент брака в уже принятой продукции, В беседе с девушками-контролерами было установлено, что первые два - четыре часа их работа идет хорошо, а потом глаза устают и замечать дефекты становится все труднее.

Разобрались мы и в качестве наполнения корпусов снарядов взрывчаткой. И здесь мы нашли нарушения технологического процесса. Когда мы ночью проходили с директором завода по шнековальному цеху, я пошутил:

- Насмотревшись на ваше производство, я не буду [159] удивлен, если в одном из снарядов мы найдем зашнекованного кота.

Директор тяжело вздохнул и серьезно ответил:

- Нет, этого быть не может.

Проверили мы и процесс производства взрывателей. Дело это не простое. Известно, что современный взрыватель в снаряде - механизм поточнее и посложнее, чем карманные или ручные часы. Какие бы мудреные часы ни были, их всегда можно исправить, заменить детали, отрегулировать. Взрыватель же не исправишь, и сработать он должен точно, независимо от того, когда будет пущен в дело: сегодня или через десятки лет. В производстве взрывателей тоже допускались отступления от инструкций. У контролеров в руках мы увидели напильники: если деталь не подходила, они просто слегка ее подпиливали без всяких измерений. И это там, где ошибка в десятые, даже сотые доли миллиметра недопустима! Все это делалось в целях скорейшего выполнения плана. Мы взяли 10 тысяч взрывателей, готовых к отправке, и направили в другой город на такой же завод для их разборки и тщательной проверки. Обнаружились сотни случаев производственного брака с отклонением от рабочих чертежей и установленных допусков. Одних удлиненных жал выявили 114. Только этот дефект мог дать 114 преждевременных разрывов!

В заключение комиссия провела многочисленные опытно-экспериментальные стрельбы. Они воочию доказали, что конструктивно боеприпасы безупречны, но качество их изготовления необходимо улучшить.

Комиссия потребовала наладить технологический процесс, повысить техническую грамотность работников, решительно поднять трудовую дисциплину, внедрить новые, прогрессивные методы контроля. Производственники поняли свои ошибки и приложили все силы, чтобы выпускать продукцию высокого качества.

Недостатки, выявленные нами, были серьезными. После нашего доклада комитету обороны кое-кто стал высказывать мнение, что за такие промахи виновников надо жестоко наказать. Предлагали снять с работы некоторых директоров, главных инженеров, главных технологов. Эти настроения были и у некоторых членов нашей комиссии.

Но мне и моему заместителю по комиссии В. Д. Грендалю [160] было ясно, что наказанием мало поможешь делу. Снять и наказать людей просто, а где взять в данное время лучших специалистов? Как бы не променять кукушку на ястреба!

Пришлось взять под защиту многих руководящих работников заводов. Наши выводы и предложения были приняты и утверждены. Все остались на местах. Производство артиллерийских боеприпасов вскоре было хорошо налажено.

Мне много раз приходила в голову мысль о том, что история с преждевременными разрывами снарядов могла быть создана и умышленно, чтобы поколебать нашу уверенность в пригодности производимых артиллерийских боеприпасов. Представьте себе, если бы мы стали наспех вносить изменения в чертежи, необоснованно браковать снаряды с точки зрения конструкции и многого другого - все это могло привести к тому, что наша артиллерия к началу войны при отличной материальной части осталась бы без боеприпасов. Комиссия своей добросовестной работой, таким образом, внесла свой вклад в укрепление обороноспособности страны. А сколько труда это нам стоило! Ведь в наш адрес сыпались заявления, предупреждения, анонимки поднявших голову клеветников, склочников, болтунов и шептунов, обливавших грязью честных работников.

Вспоминается случай с пулеметными патронами для самолетов-истребителей. Вдруг ни с того ни с сего авиационные пулеметы системы «ШКАС» стали часто давать осечки.

По поручению Народного комиссара обороны С. К. Тимошенко нам пришлось заняться этим делом. Мы организовали опытные стрельбы. Они показали, что все сомнительные патроны в обычных винтовках, ручных [161] и станковых пулеметах сухопутных войск работают безотказно, а в авиационных пулеметах продолжают давать осечки. Выявилось и то, что есть какие-то партии патронов, которые не дают осечек при стрельбе из «ШКАС». Но какие и почему - этого никто не мог точно установить.

На очередном заседании комиссии я обратил внимание на лежащие на столе образцы боевых капсюлей. Стал внимательно их рассматривать и обнаружил одну деталь: фольга в месте крепления с капсюлем была покрыта красным или черным лаком. Красный лак был импортным, а черный - отечественным. Провели новые стрельбы. Капсюли, покрытые импортным лаком, не давали осечек. Вторые, наоборот, дали осечки.

Все патроны с капсюлями, покрытыми черным лаком, были немедленно изъяты из ВВС и переданы для использования в сухопутные войска. Военно-воздушные силы стали снабжаться патронами с капсюлями, покрытыми красным лаком. Комиссия предложила также провести тщательные исследования качества отечественного лака. Оказалось, что наши химики не доработали: лак, предложенный ими, вредно влиял на фольгу. Было предложено срочно устранить этот дефект. Вскоре создали новый лак, вполне отвечающий предъявляемым к нему требованиям. Осечки прекратились.

Участие в ответственных комиссиях хотя и отнимало много времени, но зато обогащало знаниями и опытом в различных областях артиллерийского вооружения и боевой техники.

За Днестром

Во второй декаде июня 1940 года Народный комиссар обороны приказал мне немедленно выехать в Киевский особый военный округ и оказать помощь артиллеристам. Моим попутчиком был В. Д. Грендаль, ехавший с подобным же поручением в Одессу. Хотя конкретные задачи мы должны были получить на месте, оба догадывались, что наша скоропалительная командировка безусловно связана с событиями на румынской границе. Так и оказалось.

Получив полную ориентировку от командующего войсками Киевского округа, я без промедления направился [162] в группу советских войск, приведенных в предбоевое положение в районе Коломыя.

Артиллерийские начальники выехали на советско-румынскую границу для изучения местности. Начальник артиллерии группы войск на этом направлении генерал Н. В. Гавриленко и другие артиллеристы старались убедить меня в наличии большого количества долговременных огневых точек на оборонительных рубежах Румынии. Товарищи настолько верили в это, что я с трудом мог удержаться от смеха. Вот к чему может привести плохое знание экономических возможностей противника. Экономика королевской Румынии никогда не осилила бы сложное и дорогостоящее оборонное строительство, о котором говорили мне товарищи. Я показал несколько мест на границе, где рядами стояли убогие деревянные надолбы. Доты и дзоты не могли, конечно, сочетаться с распиленными, не очень толстыми бревнами, небрежно воткнутыми около дороги. Мои доводы, кажется, убедили артиллерийских начальников, они стали реальнее смотреть на оборонительные сооружения румын.

26 июня 1940 года Советское правительство обратилось к правительству Румынии с предложением возвратить Советскому Союзу Бессарабию - выполнить договор, заключенный в марте 1918 года. Правительство Румынии приняло предложение мирным путем решить бессарабский вопрос.

К двум часам дня 28 июня 1940 года советские войска, построившись в колонны для марша, тронулись в путь. Я с двумя сопровождавшими командирами прибыл на шоссе Коломыя - Черновицы, к мосту через небольшую речку непосредственно на границе. По ту сторону уже не было видно ни одного румынского пограничника. Группками собрались местные жители. Мост оказался деревянным, довольно ветхим, он не выдержал бы тяжести наших танков. Саперное подразделение немедленно приступило к ремонту. С того берега подошли несколько молдаван и стали умело помогать нашим красноармейцам. Через некоторое время через мост перешли два старика молдаванина и, низко кланяясь, заговорили на своем языке вперемешку с русским.

Все увеличивающаяся толпа молдаван с обнаженными головами приветствовала своих освободителей. Перед [163] толпой оказался оркестр народных инструментов человек в сорок, который очень хорошо исполнил старинный русский марш «Тоска по родине».

Раздался шум моторов - наша танковая колонна подошла к мосту и точно в 2 часа дня перешла границу. Под радостные возгласы и громкие аплодисменты молдаван проходила кавалерия, мотопехота, артиллерия.

На следующий день на одном из перекрестков я встретил легковую автомашину с двумя румынскими офицерами и переводчиком. Они подошли ко мне и высказали упрек: наши войска движутся слишком быстро. Впервые в жизни мне встретились королевские офицеры-щеголи с подведенными бровями и ресницами, напудренными и подкрашенными лицами, а у одного из них была даже черная мушка на щеке. Персонажи из оперетты, да и только! Объяснил им, что марш наших войск проходит в строгом соответствии с планом, утвержденным обеими сторонами. Советские войска продолжали двигаться за Днестр.

Мирное освобождение Бессарабии и Северной Буковины закончилось парадом советских войск в Кишиневе при большом стечении жителей этого красивого южного города. Ликование освобожденного народа было неописуемо.

Во время парада я обратил внимание на священника в долгополой рясе, с большим красным бантом на груди, в шляпе с большими полями. Он стоял на придорожной тумбе, держась за фонарный столб, и, поднимая правую руку вверх, выкрикивал: «Христолюбивому русскому воинству - ура!», «Русскому солдату - ура!», «За Русь святую - ура!»

Когда прошли войска, и мы спустились с трибуны, священник подошел к нам, снял шляпу, поздоровался и тут же задал вопрос:

- Как и на каких основаниях я могу вступить в коммунистическую партию?

Многие не сразу нашли ответ. Выручил член Военного совета округа. Он ответил кратко и вразумительно:

- На общих основаниях, батюшка! Священник поблагодарил за ответ и отошел в сторону.

Возвращаясь в Москву, я радовался, что наконец-то [164] ликвидирована вопиющая несправедливость. Народы, населяющие Бессарабию и Северную Буковину, освобождены, и теперь они смогут зажить полнокровной жизнью в братской семье народов Советского Союза.

Новые назначения

Совсем случайно мне стало известно, что заместитель Народного комиссара обороны начальник ГАУ Г. И. Кулик и заместитель начальника Генерального штаба И. В. Смородинов разрабатывают проект ликвидации должности начальника артиллерии Красной Армии и его аппарата и передачи их функций в ГАУ. У меня не укладывались в голове эти неразумные предложения. Недавно только закончилась советско-финляндская война, которая подтвердила возросшую роль и значение артиллерии в современной войне.

Вскоре меня официально предупредили, что вопрос уже решен высшими инстанциями. Я получил извещение прибыть на заседание в Кремль.

Главным докладчиком был генерал И. В. Смородинов. Его дополнил Г. И. Кулик. На стене висела большая схема организации нового ГАУ. Она доказывала, что без начальника артиллерии можно вполне обойтись. Ряд его функций переходят к ГАУ, другие, видимо, в ведение Генерального штаба.

Я выступил против, но мой единственный «глас» оказался «вопиющим в пустыне». После этого снова выступил Г. И. Кулик и в своей витиеватой речи попросил учесть, что ему пора перейти работать на другое направление и поэтому нужно освободить его от работы в ГАУ. Куда он метил - этого он не сказал, но пояснил, что его перемещение соответствовало бы его высоким оперативным познаниям и опыту работы, что у него выработан большой оперативный «нюх». Кулик внес предложение назначить меня начальником нового ГАУ.

Я попросил снять мою кандидатуру, так как не согласен с новой структурой, и предложил оставить на этой должности Г. И. Кулика: пусть на деле докажет полезность предлагаемых им новшеств.

Большую ошибку я тогда допустил, что не отстоял свою точку зрения.

Начальником ГАУ был утвержден Г. И. Кулик, я - [165] его первым заместителем, Г. К. Савченко - вторым, В. Д. Грендаль - третьим.

Моя работа в роли первого заместителя начальника ГАУ была не из легких, она требовала большого внимания и настороженности. Г. И. Кулик был человеком малоорганизованным, много мнившим о себе, считавшим все свои действия непогрешимыми. Часто было трудно понять, чего он хочет, чего добивается. Лучшим методом своей работы он считал держать в страхе подчиненных. Любимым его изречением при постановке задач и указаний было: «Тюрьма или ордена». С утра обычно вызывал к себе множество исполнителей, очень туманно ставил задачи и, угрожающе спросив «понятно?», приказывал покинуть кабинет. Все, получавшие задания, обычно являлись ко мне и просили разъяснений и указаний.

В столь же тяжелых условиях находились Г. К. Савченко и В. Д. Грендаль. Мы часто составляли «триумвират» и коллективно добивались положительных решений от своего начальника.

С большим трудом удалось доказать необходимость создания противотанковых артиллерийских соединений. Гитлеровские захватчики уже более года на полях Европы широко демонстрировали массированное применение танков. Нам надо было готовить надежные артиллерийские заслоны против них. Наконец удалось убедить командование.

Вышла в свет директива о формировании десяти артиллерийских противотанковых бригад - первых специальных соединений, предназначенных для борьбы с танками противника.

Формирование велось ускоренными темпами. Большое внимание уделяли подбору руководящих кадров. На должности командиров этих бригад были назначены лучшие, наиболее способные артиллеристы. Приняты меры, чтобы весь личный состав соответствовал своему назначению. Спешно разрабатывались указания по боевому применению формируемых соединений. Бригады получали новейшие артиллерийское вооружение и боевую технику.

Все, казалось, шло хорошо. Но вдруг появилась новая директива - о прекращении формирования бригад. [166]

Кто был инициатором этого вредного мероприятия, мне не известно.

Много понадобилось времени, чтобы добиться отмены этого документа. Некоторые бригады, далеко не закончив вторичного формирования, втянулись в бои начавшейся Великой Отечественной войны. Тем не менее они сумели доказать целесообразность своего существования. Бригады дрались геройски.

А у меня опять несчастье: обострилась болезнь - последствия автомобильной катастрофы. После лечения направили в санаторий «Барвиха». Несмотря на всякие запреты, тайно от медицинского персонала рецензировал научные труды, касающиеся нашей артиллерии. Я имею в виду труд Академии имени М. В. Фрунзе под редакцией В. Д. Грендаля и труд Артиллерийской академии имени Ф. Э. Дзержинского под редакцией А. К. Сивкова. Оба труда имели большое значение для подготовки кадров командного состава артиллерии. Мне хотелось, чтобы в этих книгах не было ошибок. Многие из моих замечаний были учтены.

Пока я лечился, состоялся очередной сбор начальников артиллерии округов. Руководил им Г. И. Кулик и, конечно, допустил ряд ошибок. Он, например, абсолютно незаслуженно дискредитировал наши новые правила стрельбы наземной артиллерии, разработанные большим коллективом специалистов на основе результатов многих опытных стрельб. На сборе Кулик обещал вскоре издать другие правила стрельбы. Вызвал к себе работника, занимавшего небольшую должность в арткоме ГАУ, и приказал ему в две недели заново разработать правила и представить их на утверждение. Офицер пришел ко мне в большом расстройстве, ибо ему поручили явно непосильную задачу. Недоразумение было ликвидировано после моей длительной беседы с Г. И. Куликом с глазу на глаз.

Как-то в «Красной звезде» я прочел насторожившую меня статью по стрельбе артиллерии.

Очень не хотелось, чтобы на страницах нашей печати разбалтывалось то, над чем мы работаем. Ко мне то и дело. обращались с настойчивыми просьбами представители военных газет и журналов, уговаривали поделиться с читателями боевым опытом, думами и пожеланиями на будущее. Настойчиво требовали статей. Но я оставался [167] непреклонен. И правильно делал! Фашистская Германия многого не знала тогда о нашей артиллерии и не учла ее возможностей в своих планах «блицкрига».

В начале 1941 года проверялось качество артиллерийской подготовки в Академии имени М. В. Фрунзе. Выяснилось, что слушатели - общевойсковые командиры - слабо изучают вопросы боевого применения артиллерии. Эта проверка помогла руководству академии исправить крупные недостатки в учебном процессе.

Продолжалась разработка проекта нового Полевого устава. В канун Великой Отечественной войны на моем столе лежала уже 17-я верстка этого проекта. Работа нашей комиссии протекала медленно. Нередко менялись председатели комиссии, они иногда начинали все заново - тогда приходилось возвращаться к уже принятым статьям и разделам устава, вносить бесконечные, зачастую несущественные, поправки. Это задерживало выход в свет важнейшего документа.

В конце мая 1941 года меня вызвали в ЦК партии и предложили согласиться с возможным моим назначением на должность начальника Главного управления противовоздушной обороны страны. Это было полной неожиданностью. Мне не хотелось уходить из артиллерии, которой я отдал много лет своей жизни.

Тепло и дружески говорили со мной, подчеркивая всю важность дела, которое мне поручалось.

- Вы должны взяться за эту работу всерьез и надолго. Вообще-то все уже предрешено, мы ждем только вашего согласия.

- А если его не будет? - спросил я.

- Все равно вы будете назначены, Николай Николаевич.

Мне оставалось сказать, что я согласен.

19 июня, за трое суток до начала войны, я вступил в должность начальника Главного управления ПВО.

Всегда на новой работе бывает масса трудностей, но на этот раз они были особенно многочисленны. Больше всего тревожило, что некоторые военные товарищи не понимали значения ПВО в современных условиях. С первых же дней многое казалось поставленным не так, как должно бы быть. Но я не спешил с окончательными выводами: надо же во все вникнуть, глубоко изучить новое дело. Тем не менее, сразу же взялся за повышение [163] боевой готовности войск ПВО. Я был охвачен стремлением как можно быстрее сделать противовоздушную оборону страны отвечающей современным требованиям.

Система управления войсками ПВО была весьма нестройной. Так, например, вся служба воздушного наблюдения, оповещения и связи (ВНОС) находилась в ведении непосредственно главного штаба ПВО в Москве, а все активные средства противовоздушной обороны подчинялись командующим военными округами и лишь по вопросам специальной подготовки - начальнику Главного управления ПВО. Это, конечно, не способствовало четкости и оперативности в управлении.

Мне и моим ближайшим помощникам - генералам Н. Н. Нагорному, А. А. Осипову и корпусному комиссару П. К. Смирнову пришлось засучив рукава взяться за дело.

Дальше