Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

41

Ударная группа на подходе к Делятину тоже разделилась на три части. Третий батальон Матющенки и комиссара Фесенки должен был захватить железнодорожную станцию. Он вытягивался влево. Несколько рот первого батальона ударом вправо ликвидируют штаб генерала Кригера. Но главная задача - захватить мост через Прут и удержать его, пока не пройдет весь отряд.

Ущелье ручья подвело нас к Делятину. На карте, которую мы тщательно изучили, все казалось простым и ясным. Когда же мы подошли к мосту, где ущелье расширялось веером, вливаясь в долину Прута, то увидали, что самое узкое место его перегорожено крутой железнодорожной насыпью с арочным каменным мостом старинного образца, похожим на те, которые встречаются на открытках с видами Швейцарии.

- Горлышко бутылки, - шепнул Горкунов.

Глаза, привыкшие к темноте в лесу, сейчас остро различали все детали моста. За его арками смутно угадывался город.

- Хорошо, если оно не закупорено, это горлышко! - продолжал Горкунов. - Стой! Слышишь? - Он схватил меня за руку и поднял левой рукой ракетницу.

Наверху слева был слышен шорох. Изредка скатывались камешки.

- Погоди. Это Матющенко по горе выводит свои батальон на станцию.

Отделению Антона Петровича Землянки я приказал подобраться к мосту по насыпи. Роты подходили по дну ручья. Где-то вверху над нами что-то железное звякнуло по рельсе.

- Гляди! - присел от неожиданности Горкунов.

На фоне неба на мосту ясно видно движение. Четыре или пять фигурок что-то тащили.

- Остановились!

Слившись в один клубок, они замерли на месте.

- Пулемет. Станковый пулемет устанавливают, - шептал возбужденно Горкунов.

Нельзя было медлить ни минуты. Я взглянул на насыпь. Хлопцы на фланге достигли только половины ее.

Подав шепотом команду, мы бегом бросились под мост, Уже не менее полусотни человек достигли узкого горлышка. Арка красивыми линиями чернела над самой головой. Только тогда зашипела где-то в небе ракета. Бегущая толпа партизан проскакивала теснину. Мы были уже в мертвом пространстве. Над самой головой бил немецкий пулемет. На нас со звоном сыпались гильзы.

- Еще теплые, - бормотнул к чему-то Горкунов. - Как бы не бросил гранату...

Трассы немецкого пулемета перекрестились с очередями наших. Вдоль полотна ударили автоматы. Это посланное мною отделение вскарабкалось на мост. Лай немецкого пулемета смолк. Словно бешеный пес поперхнулся сунутой в глотку палкой.

В сорокаметровой высоте хрип, возня, и к нам вниз один за другим шлепнулись три фашиста.

- Два сбежали. Пулемет наш! - крикнул сверху Антон Петрович.

- Оставаться до подхода обоза! Удерживать мост! Антон Петрович, слыхал? - командовал Горкунов снизу.

Выскакивая из ущелья, ударные роты, как бурный пенящийся поток, уже разливались по улицам Делятина.

- Теперь они сметут все на своем пути! Я пошел с третьей! С тобой восьмая. Сережка Горланов! Чуешь? - крикнул Горкунов. - В распоряжение подполковника!

Задержались всего на две-три минуты. Иногда это нужно, чтобы хоть на миг почувствовать, охватить слухом всю картину боя, а не только стреляющий рядом пулемет. Стрельба уходила вправо, и по множеству автоматных очередей я определил, что именно туда быстро двигался Карпенко со своей третьей.

- В чем дело? - спросил я Горланова. - Мост через Прут должен быть левее!

Горланов тоже с тревогой прислушался к стрельбе.

- И мне показалось. Но что здесь, в суматохе, разберешь?

Осмотрелись. Взлетали ракеты. Стрельба быстро удалялась. Наши шли без заминки. Начались пожары. Со мной. были лишь Горланов и один взвод его роты, да Женька, мой четырнадцатилетний "адъютант", прикомандированный в последние дни ко мне комиссаром.

- Нужен проводник, товарищ подполковник, - твердил мне Горланов. - Время теряем!

Мы стали стучаться в ближайшие хаты. Но перепуганный выстрелами народ сидел тихо и не отвечал.

- Что же делать? Эх, была не была...

Размахнувшись, я прикладом высадил первое попавшееся окно. Сунул голову в хату. У самого окна стояла широкая семейная кровать, вздыбившаяся перинами. Такие бывают в Польше. Под периной лежала женщина. В самом уголке кровати я заметил худощавого мужчину, дрожавшего от страха.

Крикнув что-то успокоительное женщине, от чего она, вероятно, испугалась еще больше, мы с Горлановым пытались вытащить бормотавшего католические молитвы хозяина. Стараясь изо всех сил убедить его, что ему ничего не угрожает, мы совали ему под нос автомат и просили, умоляли об одном:

- Выведи нас на мост через Прут. Быстрее! Кратчайшим путем. Понимаешь?

Наконец он понял.

- Маричко! Я зараз врацам. Покаже паном, цо им тшеба, - и вылез к нам через вышибленное окно.

Предводительствуемые этим белым "привидением", мы бросились к мосту через Прут.

- Скорее, пока его не заняли немцы!

Я взглянул на часы. Бой продолжался не более десяти минут.

К мосту мы поспели раньше немцев. Дали три условные ракеты. Понимая, что Руднев, ведший сзади колонну, может не поверить такому быстрому захвату моста, я пустил в небо несколько очередей. Пусть услышит звук советского автомата.

- Цо пан каже робить далей? - спросило белое "привидение".

- Беги домой! Беги скорее к себе и кричи: "Передать комиссару: мост захвачен!"

Повторяя про себя, как молитву, эти четыре слова, обрадованный проводник исчез в темноте.

Горланов со своим взводом уже занял оборону на противоположном берегу Прута. Третья рота в городе весело перекликалась озорным фырканьем автоматов. Через полчаса к мосту стали подходить выходящие из боя группы.

Станция была захвачена Матющенкой почти без боя. Минутная задержка произошла из-за подошедшего в это время эшелона. Но он шел порожняком. Небольшая группа фашистов на вокзале почти не оказала сопротивления и была перебита. Штаб группировки генерала Кригера охраняла всего одна рота немцев и два танка. Они были сожжены во дворе, где ночевали танкисты. Попутно хлопцы разбили несколько немецких магазинов с продуктами. Народ бросился на еду, забыв о генерале Кригере. Бойцы выходили к мосту, жуя на ходу.

Откуда-то из переулка выскочил Володя Лапин с огромной банкой варенья в руках. Рядом с ним бежала радистка Анютка.

- Подполковник! Варенье настоящее, малиновое... Попробуйте! - кричала она мне, еще не дойдя до моста.

Мне было не до варенья. Что-то неладное почуял я впереди. Проводников раньше нельзя было добыть. А сейчас из Заречья, предместья Делятина, разбросавшего за Прутом свои хаты, в нашу сторону по одному, а то и группами бежали гуцулы. Некоторые тащили домашний скарб, другие бежали с пустыми руками. На вопросы отвечали одно: "Ниц, не знаем". Но я чувствовал - там, впереди, куда должна направляться наша колонна, засел враг. Спасающийся или изготовившийся к прыжку?

Из боя стали выходить все большие группы бойцов. Я направлял их вперед за двести - триста шагов от моста с приказом занять оборону. В конце Заречья образовалась внушительная цепь. Теперь уже была полная уверенность, что мы удержимся. Но вот пробьемся ли?

Вскоре на шоссе показался комиссар. В кожаном пальто, подтянутый и бодрый.

- Здорово вышло у тебя с мостом! - радуясь успеху, крикнул он. - Я даже не поверил ракетам. Но потом слышу очереди нашего автомата. Это ты стрелял?

Руднев остановился и пожал мне руку.

- Да, что за психа в кальсонах ты прислал ко мне? Хлопцы чуть было его за фашиста не приняли. Но он так радостно кричал: "Передать комиссару: мост захвачен", что я понял, это твои штучки.

На возбужденных лицах стоявших вокруг бойцов была написана радость победы. Это была победа Руднева, его военного таланта, его ума и сердца, учета психологии врага и понимания души своих партизан!

Мы простояли на мосту четверть часа. Руднев, провожая взглядом уходивших за мост бойцов, все больше хмурился. Мы не сразу заметили новую угрозу, нависшую над отрядом. Было в эту ночь одно обстоятельство, которое даже и комиссар не мог учесть.

Как только проходила первая вспышка нервного подъема, на людей нападала страшная сонливость. Мы видели, что никто не в состоянии побороть ее. Многие бойцы ложились тут же у моста, другие, свернувшись калачиком в кювете, сразу засыпали. Командиры рот, пытавшиеся разбудить людей, беспомощно разводили руками. Это был даже не сон, а какое-то оцепенение.

- Ночи осталось не больше полутора часов. Надо вырываться вперед! - вздохнул Семен Васильевич.

Собрав остатки двух рот, комиссар двинулся за Прут. Он весело хлопнул меня по плечу:

- Передай Ковпаку, чтобы форсировал движение! Наша взяла! Мост держи до последнего, - и, махнув приветственно рукой, он ушел вперед с Бакрадзе и Горлановым.

42

Встречный бой!

Эти два слова часто повторялись Ковпаком на совещаниях, на командирских разборах. Лицо Руднева при этом всегда становилось суровым.

Встречный бой за Делятином - это была его роковая ошибка.

Как часто вспоминаю я первое знакомство с этим богатырем русского народа и его слова: "И мертвым не прощаем ошибок".

Дорого дали бы мы, ковпаковцы, да и не только мы, чтобы ты не ушел тогда вперед после Делятинского боя. Живой, заблуждающийся, даже в своей ошибке прекрасный и самоотверженный!

"Мы и мертвым не прощаем ошибок", - учил ты нас, но тут я не могу следовать твоему правилу. Мы простили бы тебе еще многое, не прощаем одного: зачем ты ушел вперед. Ушел и погиб, умный, талантливый человечище, комиссар моей жизни, Семен Васильевич!

А больше всего не прощаем этого себе.

Встречный бой! Встречный бой был навязан нам врагом сразу же за Делятином.

Не в стройной колонне, шедшей на марше в боевом порядке, пришлось комиссару принять этот бой. Партизаны выходили из Делятина, как всегда из боя, отдельными группами: командиры растеряли своих бойцов, бойцы шли без командиров. Только небольшая группа в пятьдесят - семьдесят человек - в основном из рот Горланова и Бакрадзе - двигалась впереди. Их объединил и повел вперед Руднев.

Гуцулы недаром бежали нам навстречу. К Делятину по дороге из Коломыи, куда мы держали путь, шло подкрепление: 273-й горнострелковый полк, выгрузившись у Коломыи, на машинах двигался к штабу генерала Кригера. Колонна до сотни машин подходила из-за Прута как раз в то время, когда мы ворвались в Делятин.

Услышав стрельбу и взрывы, полк остановился в трех километрах от города. Возможно, он двигался без штаба и офицеров, а может быть, немцы вначале послали разведку. Во всяком случае, они сразу не ввязались в бой, а остановили машины на дороге.

Группа Руднева, Горланова, Бакрадзе, выигрывая время, спешным маршем двигалась вперед. Через полчаса ходьбы от Заречья они напоролись на колонну автомашин, стоящих на дороге. Возле машин - ни души. Была еще темень, та темень, которая так сгущается перед рассветом.

- Не стрелять и не жечь машин, - послышалась команда Руднева.

Видимо, у комиссара возникла мысль сесть в машины и умчаться вперед. Но очень медленно подходили наши.

Ковпак и Павловский, шедшие с обозом, где-то замешкались.

На западе небо еще чернело. В предрассветной мгле горы перекликались еле заметными огоньками ракет. Это главная группировка Кригера, оставленная нами в горах, пришла в движение и спешила на помощь своему штабу.

Кто-то из ребят, подошедших позднее и не слышавших команды Руднева, дал очередь по мотору машины.

Надо же было случиться, чтобы именно этот автомат был заряжен зажигательными пулями. Бензин вспыхнул. Машина загорелась и осветила группу бойцов. Это была часть роты Горланова. Сам Горланов с несколькими бойцами стоял, освещенный горящим мотором.

Завороженные темнотой и напуганные неизвестностью, немцы пришли в себя. Целый немецкий полк ударил залпом по группе Горланова. Начался бой, жестокий и смертельный.

Комиссар не был ни убит, ни ранен этим первым залпом. Но Горланова скосило вместе с семью бойцами.

Только теперь к мосту подошли наши главные силы с Ковпаком, Павловским и санчастью. Пока они выбирались из города, прошло не меньше часа. Светлело. Вот-вот взойдет солнце. А я, выполняя приказ Ковпака, все держал и держал мост, надеясь пропустить через Прут весь отряд. Впереди густо поднимались клубы черного дыма. Не доходя до машин метров двести, под огнем немецких минометов и пулеметов, Ковпак повел свою колонну налево, прямо через рожь. За Прутом резко менялся ландшафт. Не было крутых гор. Холмистое плато слева и широкая долина справа окаймляли наш путь по шляху на Белые Ославы.

Урочище Дил - называется место, где застопорил ход своих девяноста шести автомашин немецкий горнострелковый полк.

Ковпак вел колонну по полю, носящему ласковое гуцульское название "Дилок". Сбоку раскинулась пологая гора Рахув. К ней и были прижаты осмелевшим немецким полком роты Бакрадзе и Горланова. Руднев принял над ними командование. Оставив себе группу в восемнадцать бойцов, он стал дожидаться колонны. Она вот-вот должна была подойти. Бакрадзе во главе двух рот по приказу комиссара кинулся на высоту. Село Белая Ослава, видневшееся впереди, он захватил с ходу. Уже взошло солнце, появились немецкие самолеты. Они долго кружились над горой Рахув, Дилом и Делятином, с недоумением накренясь на борт и разглядывая горящие машины. Немецкие летчики долго не могли понять, кого же им бомбить и обстреливать.

Колонна все тянулась через мост. Мы несколько раз готовились взорвать его. Но каждый раз из-за Прута показывалось несколько бойцов. Они несли раненых, и я давал команду пропустить их. А впереди, за горой, тяжело охал и вздыхал миномет. По его отвратительному чавканью я узнал: это бил враг. Наперебой с ним резко перекликались наши пулеметы. Только в 10 часов утра, выполняя ранее намеченный приказ, я взорвал мост и стал отходить с ротой Карпенки. Сразу за Делятином нас встретил огонь немецких пулеметов. Недалеко от догоравших и чадивших автомашин след, вытоптанный во ржи, и трупы коней указывали, что Ковпак прошел через Дилок. Отстреливаясь от наседавших фашистов, рота Карпенки стала отходить вдоль горы Рахув.

Надо было подобрать раненых. Затем откуда-то прискакал связной. Он кричал на ходу:

- Занимайте оборону на опушке. Приказ командира - не пускать фашистов к лесу.

Но налетевшие в это время самолеты заставили меня залечь. Затем долго не давал подняться миномет, пристрелявшийся по овражку, где я лежал. Немцы вдруг перенесли огонь на Рахув. Когда я опомнился и, оглушенный, поднялся с земли, третьей роты не было вблизи. Она уже достигала леса. Надо было использовать передышку и догнать наших. Бросившись бежать вдоль оврага, я наскочил на раненого. Он лежал подле одинокой ели, широко и щедро раскинувшей свои траурные ветви над полем. Я нагнулся. Раненый тихо стонал. Ему оторвало полступни. Почти мальчишка. Плачет. Соображая, как бы лучше оттащить его к лесу, я выглянул из овражка.

- Не бросай меня! - закричал малец дико и пронзительно.

- Молчи! - шепнул я ему прислушиваясь.

На Дилке слышны были голоса немцев.

- Нет, не замолчу, ты меня бросишь... Застрели меня, - тихонько заскулил раненый. - Застр-е-ли... тогда уходи...

- Не брошу, - сказал я, отстреливаясь от ползущего к нам нахала автоматчика.

- Нет, бросишь, бросишь! - капризно, как ребенок, подвывал раненый.

Автоматчики отклонились. Их отрезал огнем своих пулеметов Карпенко.

- Стреляй меня скорее! - опять от страха заныл малец.

Я сел и взял его за шиворот.

- Ты чего скулишь? Не брошу, слышишь? Есть, понимаешь, совесть у человека... Ну! - я злобно тряхнул его и выругался.

Парень вскрикнул от боли и затих. Затем успокоенно, глядя в глаза, сказал:

- Вот теперь вижу, что не бросишь. Товарищ дорогой, спасибо...

Я смастерил ему костыль. Мы заковыляли к кустам. Затем переползли к лесу. Карпенко заметил мое отсутствие и послал трех бойцов на розыски. Мы встретились в кустах и догнали роту.

Наскоро окопавшись, наладили связь.

- Справа от нас занял оборону Матющенко. Слева - никого, - весело, словно радуясь этому, доложил Карпенко.

Только сейчас я вспомнил, что батальон Матющенки не проходил по мосту. Значит, перешел вброд. Вскоре подошла вторая рота. Бойцы ее успокоили нас. Ковпак ушел в горы, в лес.

- Матющенко, разгромив станцию, вышел напрямик через Прут, - объяснил мне Карпенко.

Прошло несколько часов. По сторонам, как зарницы темной ночью, вспыхивали и гасли перестрелки.

- Темнота обстановки, - говорил мне, зевая, Матющенко.

- Но ясно хотя бы, что фашисты растрепаны? - ответил я вопросом.

- До вечера, думаешь, не полезут? - спросил меня вместо ответа Федот Данилович Матющенко.

Я смотрел на его штатский пиджак и карие глаза. Они показались мне даже веселыми.

"Значит, вот на кого можно положиться в беде?"

Вдоль дремавшей цепи третьей роты взад и вперед ходил Карпенко. Странное дело. Не было в бою спокойнее человека. Но вот четыре часа нет врага перед глазами, и он взвинчен, больше того, растерян и зол. Он ходил и думал. То ворчал на своих третьеротцев, то подбадривал их.

Карпенко подошел ко мне, кивнул головой, и мы отошли в сторону.

- Давай уходить из этих мест. Пока не поздно. На равнину. Умрем, так хоть на ровном месте.

Я не мог понять, шутил или всерьез предложил он мне снова такой ход.

- Немцы перестали нажимать, - говорю я ему. - Видимо, потери их немалые.

Карпенко что-то хмыкнул в ответ и отошел. Только отдельные выстрелы около догоравших машин говорили о присутствии врага. Может быть, это рвались остатки патронов. Может, озверев, фашисты достреливали наших раненых, оставшихся на поле боя.

Связные и разведчики, разосланные во все стороны, не обнаружили Ковпака. Со мной были только батальон Матющенки, рота Карпенки и несколько разрозненных групп бойцов. К полудню мы решили идти лесом к урочищу Раховец.

Пройдя густым сосновым бором, перевалили через высоту и очутились на пологом склоне. Впереди виднелась равнина. Прут, вырвавшись из теснин Яремчи и Делятина, крутой излучиной замедлял свой голубой бег на восток. Здесь мы с Матющенкой и Карпенкой решили делать дневку.

43

За Делятином Прут, вырвавшись из гор и ущелий, огромной лукой огибает Карпаты. Левый его берег уходит на север холмистыми полями и рощами к Станиславу и Коломые. Справа лесистые горы, нахмурившись, глядят в его голубую муть. Усталые от боя и разомлевшие от еды, наши люди отдыхали.

А в эти же часы у подножия горы Рахув шло совещание штаба генерала Кригера. О нем я узнал позже. Генералу туго пришлось в ту ночь. Он еле ускользнул от третьей роты. На двух легковых машинах и броневичке они успели проскочить через Прут несколькими минутами раньше, чем нас вывел на мост мой проводник в нижнем белье.

Не веря, очевидно, в то, что резервный полк поспеет вовремя, Кригер сразу за мостом свернул в глухие улочки Заречья. Это и спасло его. Он забился на окраину Заречья. Как жаль, что мы не узнали об этом вовремя! После взрыва моста и оставления нами Делятина генерал, в сопровождении двух офицеров штаба и подобранных им на пути отдельных солдат, пробился к полку, ведущему бой.

Вот почему немцы так активизировались после 10 часов утра.

Не знаю, пришел ли на память генералу сошедший с ума хорват-пулеметчик из павеличевского легиона, который на горе Дил вдруг стал стрелять и по партизанам и по своим, пока его не добили прикладом, или генерал вермахта бравировал своей объективностью, но переводчик - фольксдейч, попавший к нам в плен на следующий день, много раз почти дословно повторил рассуждения Кригера.

Когда они прибыли к подножию горы Дил, генерал, уважающий себя "за объективность" мнений, говорил приблизительно следующее:

- Я уже дал шифровку рейхсминистру Гиммлеру с просьбой прислать срочно подкрепление. Анализ обстановки и наша личная встреча с врагом... (Штабные офицеры подтянулись и геройски выпятили грудные карманы мундиров; они старались не смотреть друг на друга, чтобы не вспомнить, как в парадном мундире, при орденах, в высоких ботфортах, но без верхних штанов, их командующий сидел всю ночь в бронемашине.)

- ...Противник наш опрометчив. Но выдающаяся храбрость его солдат может компенсировать многое... Я думаю, что поведение врага достойно удивления. И если бы не немцы были моими солдатами, я бы отказался продолжать борьбу.

Судя по тому, как переводчик таращил с усилием глаза, пытаясь передать эти рассуждения Кригера, генерал явно нервничал. Он даже забыл, что среди офицеров его штаба есть доверенные Гиммлера. Кригер стал произносить "крамольные" речи.

- Это невозможно понять! Прорваться в тыл врага! За тысячу километров от своей армии! Второй месяц, как я зажал их в горах. В горах! И до сих пор не имею ни одного пленного. Черт возьми! Все это заставляет меня заявить, что на свете нет наград, которыми можно было вознаградить храбрость этих солдат. И как жаль, что о не в пользу оружия фюрера...

- Ага! Сдает! Он сдает! - хотелось мне крикнуть переводчику, который с натугой уставил на меня свои буркалы, с немецкой пунктуальностью стараясь воспроизвести напыщенную речь Кригера.

И я подумал, что генерал, пожалуй, прав. И еще подумал, что "тысяча людей с пылкой верой и решимостью сильнее миллиона". Но откуда надувшемуся спесью генералу вермахта знать это?

Много и очень внимательно беседовал я с этим переводчиком. Хотелось хоть что-нибудь узнать о судьбе комиссара и Ковпака. Этот глазастый фольксдейч из бессарабских немцев-колонистов - странная помесь национальностей - не то гагауз, не то тиролец, лицом смахивающий на турка, "переводил" и немецкие документы и речи Кригера на язык, составленный из румынских, полунемецких и невозможно перевранных русско-болгарских слов. О Ковпаке и Рудневе он, видимо, ничего не знал. Ни наводящие вопросы, ни, наконец, поставленные в упор требования не помогли. Он мотал отрицательно головой и все бормотал о том, что генерал Кригер созвал офицеров на совещание, но так и не спросил ни у кого мнения, не отдал ни одного приказания. Кригер шагал по полю, вдоль кукурузной полосы. Узенькое гуцульское поле пересекала вытоптанная колонной партизан дорога. Она-то, видимо, и гипнотизировала Кригера.

- Ви видель единственный ель? Елка такой черный, как зонтик. Этот елка стоял среди рожь и папушой как его по-русску... ну да, кукуруз, - бормотал словно в бреду фольксдейч.

Я вспомнил. Действительно, у подножия Дил на урочище Дилок росла могучая ель. Это возле нее я укрывался с раненым мальчишкой-партизаном, когда нас прижал к земле автоматчик.

- Кора на ней быль весь нахлестан из пулеметным очередь...

- Знаю. Продолжайте.

- Вы знает? - переводчик застыл, хватая воздух не носом, а всем горлом, тараща глаза, словно карп, вытащенный из воды.

Я даже улыбнулся.

- Так... это быль вы? - взвизгнул он, словно встретил старого знакомого на улицах Рене или Букарешта.

Действительно, было похоже на то, что он и Кригер наблюдали за копошившимися у корней могучей ели двумя людьми.

Кригер не выдержал и после совещания с офицерами все же подошел к этой ели, росшей на Дилке. Ее толстый и могучий ствол был весь иссечен пулями и осколками и блестел крупными слезами, выступившими из раненых капилляров. Пахучая густая смола стекала по стволу липкой еловой кровью.

- "Глядите! Это они!.." - вскрикнул Кригер. Он хваталь меня за рука. Я думаль - пратизанен наступаль нас из-за гора. Но доминул генерал Кригер, как завороженный, во весь глаз смотрель на этот черный елка. По кора с пахучая смола ползал муравей. Они умираль тысячами, но сзади упорно напираль другой. По трупам они перелезали на сантиметр форвертс и тоже погибаль. Так продольжался лянге цайт, ошень дольго. А потом они махен... этот через река по-русску... Как?

- Мост?

- О я, я!.. Они сделаль мост, а по мост шель все новый и новый орд, и уже он не имель препутствий на самой вершин, - переводчик вздохнул и, умоляюще глядя на меня, замолчал.

- Ну, а что же было дальше? Что сказал вам Кригер?

- "Это они!" - с ужас в глаза сказаль генераль. Против нас только первый, но за ними идут новый. А ми с вами - вот эта смола.

Переводчик вновь переживал сцену у ели... А может быть, он только искусный актер?.. Может быть, весь рассказ - досужая выдумка фольксдейча, похожего на турка?

"Но все рассказанное им довольно правдоподобно", - думал я, роясь в письмах немецких солдат, взятых вместе с фольксдейчем. Он ездил на машине полевой почтовой станции штаба группы Кригера. Машина взлетела на мине-нахалке, которую из густой кукурузы подсунули под нее, перед самым носом водителя, наши минеры. Переводчика вышвырнуло взрывной волной в кювет, а рядом с ним лежал иссеченный осколками кожаный мешок с письмами. Я выбрал из них пачку. Многие были подчеркнуты зеленой тушью. Целые фразы и абзацы...

- Это что? - спросил я у фольксдейча.

- Письма наших зольдат...

- Кто отмечал?

- Оберст фон Кюнце. Для цензур. Там, где зольдатен писал много о партизан.

- Кто такой Кюнце?

- Личный представитель рейхсминистра на штаб группен генерал Кригер.

Я повертел в руках несколько писем. Выбрав конверт и бумагу получше, протянул его переводчику.

- Переведите.

- Весь писем?

- Нет, только нецензурное...

Переводчик начал читать нараспев, словно псалмы, подчеркнутые оберстом фразы.

- "...Гер лейтенант Винтер Вестель на свой добрый старый друг..."

- Что он пишет?

- "Мы снова уехаль из Южная Франция. Ми сейчас выехаль на путь к своей старый могиль... На участок сорок первый, сорок второй яар. Но ми пока еще находимся в путь. Все еще может изменялься. В этом весь наш... гофнунг... надежд. В такие время никому не стоит верить, даже самим собой..."

- Ого, этот Вестел из полка, который повернули с марша из Франции на советский фронт!

- Вы знаете?

- Да, да, продолжайте... Все подчеркнутые фразы...

Пока переводчик возился с письмами, видимо подыскивая такое, что не может разозлить меня, я думал все о том же.

"...Но тогда чудак сам генерал Кригер... Ему не понять даже такой простой вещи. Люди же не муравьи. Нет, господа фашисты, мы, советские люди, не муравьи, а куцая ваша логика и грошовая философия гитлеровского солдафона нам не подойдет..."

- Обер ефрейтор Липат Адольф на ефрейтор Виттенгаузен, - поет над моим ухом фольксдейч. - "...Сейчас мы находимся на ошень приятный местность. Но и здесь опасность он бандит ошень велик. Это еще шлехт, чем передовой позиций. Там ждешь противник только с один сторон. А здесь партизанен идут на всех сторона. Они сейчас ошень нахальный..."

- Что случилось? Переводите!

Угодливо хихикая, он роется в письмах и сам предлагает новые.

- Вот интересант писем...

- Валяйте.

- "...От ефрейтор Фридрих Рольф на Фриц Бауер... На новая позиция. Это настоящий край земли. Однако и здесь можно штербен на один геройский смерть и даже на два простой смерть. Наши пересталь давать отпуска. Это вирклих цвейтер фронт. Но борьба и сражений здесь совершенно другой, чем на гроссе фронт. Против этот враг нельзя применяль тяжелый артиллерий, люфтвафе... Этот враг не идет на открытая борьба. Но я пишу писем, а мимо везут убитых зольдат вермахт. Эти гунд швейн действуют очень нахаль. Я живу пока хорошо. Русский водка много... Напьешься цум тайфель и забываешь все на свете, кроме партизанен..."

Переводчик протягивает мне письмо.

- Здесь написан такой слов, что я не мог, шестный слов, не мог... Вот...

- Ничего, переводите, как написано.

- Так и написано: "гунд швейн..." Это будет по-русску сучьи свннь...

Я молчу.

Смысл нашего похода на Карпаты совсем не в том, что мы ляжем костьми на этих скалах. Нет, дорогой генерал Кригер. Он в том, что мы еще на полтысячи километров дальше на запад пронесли и вселили в сердца народов идею Победы правого дела... Он еще и в том, что в умы немецких фашистов одно только появление наше на границах вассальной Венгрии и Румынии, порабощенной Словакии и Польши вселяет ужас перед неминуемым возмездием свободных народов. Вот это, пожалуй, понимает если не Кригер, то подручный Гиммлера оберет Кюнце, подчеркивающий эти слова в письмах своих солдат. Недаром же Гиммлер торопит, торопит... и нервничает, требуя от Кригера: "Дайте мне голову Кальпака".

Немец читал, переводил, но я уже не слушал его.

Невеселые мысли вселял наш Карпатский рейд в фашистские головы. И плохо дело Гиммлера. Чтобы угодить фюреру, надо было стягивать войска из Норвегии и Греции, Франции и Польши. Может быть, легче вздохнули "маки" в Тулузе и греческие партизаны в Пелопоннесе, потому что так туго было нам под Делятином. Туго партизанам Руднева и Ковпака! Но ведь есть же на свете и карело-финские, и ленинградские, есть псковские и витебские, есть минские, есть барановичские партизаны; живы на зло и смерть врагам брянские, орловские, гомельские, пинские и брестские партизаны; есть на свете ровенские, киевские, сумские, донские и молдавские партизаны; бьют фашистов крымские, кубанские, азовские и ростовские партизаны.

А там, по ту сторону фронта, лавиной огня и стали, ненависти к врагу и любви к порабощенным фашизмом народам, неудержимо движутся на запад московские и ленинградские, сталинградские и ростовские, орловские и белгородские дивизии. Идет могучая советская пехота, гремит наша артиллерия, сметают фашистов на своем пути доблестные танкисты, летчики - соколы, кромсают их - и нет силы на земле, способной остановить эту могучую поступь армии народа-исполина. Пусть помнит и знает трудовой человек в поверженной ниц Европе, что пока есть на свете мы, советский народ и его непобедимая армия, луч надежды, сверкнувший у стен Москвы, разгоревшийся под Сталинградом и пылающий сейчас под Орлом и Курском, - это спасение мира, свободы и самой жизни от мрака фашизма. А мы только разведчики и предвестники победоносной поступи Советской Армии.

Нет, эти немецкие письма с подчеркнутыми зеленой мастикой строками я оставлю себе на всю жизнь.

Ведь превосходство сил - это не только количество оружия и солдат, но также и превосходство ума. На войне важнее всего внушить веру в наши силы не только своим солдатам, но и неприятелю. Это уже сделано.

Это прежде всего плоды нечеловеческих усилий героев Севастополя, Ленинграда; это озарившая весь мир надеждой победа великого Сталинграда. Это дела рабочих Урала и Караганды. Это руки колхозниц и доярок. Это мины и автоматы ленинградских, белорусских, крымских, греческих борцов. Это сделано Корицким и Гришиным, Рудневым, Македонским и Заслоновым...

Отряд Ковпака - только маленькая частица общего второго фронта, найденного, организованного и направляемого партией коммунистов.

44

Перед вечером стало ясно, что нашей группе не удастся наладить связь ни с Ковпаком, ни с Рудневым. Разведки и связные возвращались, не напав на их след. Я провел перекличку командиров и выяснил, что со мной до четырехсот партизан. Из них не менее пятидесяти раненых. Перебазировавшись километров за пять на соседнюю холмину, мы остановились лагерем. Без проводников очень трудно было ориентироваться. Где-то вблизи бродили немцы. Рядом же паслись стада. Активных намерений противник пока не проявлял. Надо было во что бы то ни стало найти своих, пока не поздно.

В половине второго дня пикеты привели старого гуцула. Широкоплечий, с большими мозолистыми руками, в бараньей шапке, надвинутой на хитрые глазки, он походил на полтавчанина. Несколько километров отделяли Белую Ославу от Делятина и Карпатских гор. Но тип гуцула был уже другой. Передо мной стоял не горный, поджарый, с впалой грудью и землистым лицом гуцул, а украинец-степняк.

- Мыкола Струк из Бялой Ославы, - загудел он басом.

На вопрос: "Есть ли немцы в вашем селе?" - сразу закивал утвердительно головой:

- Есть, пане, есть. Полно село. Как прошли вчора утром ваши "колпаки", следом за ними немцы ворвались. Восемьдесят два человека наших гуцулов упало от ихних пуль. Вижу я такое дело и говорю старухе: "Чем имею я от немецкой пули свою жизнь кончать, пойду лучше в лес. Может, я нашим хлопцам-колпачкам сгожусь".

Дальше он стал говорить прибаутками. Я смотрел на него и думал: верить или не верить? Все это как будто и так, ну а если он подослан врагом?

Поговорил с Матющенкой.

- Искушение большое, - сказал Федот Данилович. - Пожалуй, только при помощи этого проводника удастся связаться с Ковпаком.

Я подошел к старику и завел разговор издали. Прищурив хитрющие глаза, дядько Мыкола сказал:

- Я разумею, що хочет от меня пан начальник. Я знаю, что вам треба. Но прежде хочу говорить с вами на четыре ока (он говорил: "на штыри ока"), - и оглянулся, подмигнув на часовых.

- Ну, давай на четыре ока.

Мы отошли в лес.

- Я понимаю пана начальника. Можете, що хочьте со мной робыть, но до немца я не пойду. Я знаю, куда пошел пан Ковпак. И выведу вас. А щоб вы не сомневались, я расскажу вам про себя такое. Есть у Мыколы Струка три сына, самого меньшего тем летом герман до его дейчланда на шахты погнал; серадущего сына недавно полицаи забили, а старшего сына еще до войны в Армию Красную призвали. Вот его портрет.

Старик снял шапку и, порывшись в подкладке, показал фото сержанта, стройного и подтянутого, сфотографированного на фоне гор.

- Прочитайте, що написано на этой карточке, - улыбнулся Мыкола Струк.

На обороте значилось: "Сержант Иван Струк, апрель 1941 года. Город Гори Грузинской ССР".

Вытерев шапкой набежавшую слезу, старик говорил:

- Рассудите сами, как мудрость ваша. Служит старший сын Мыколы Струка в городе Гори, на Кавказе. А теперь сами решайте, можете вы мне верить или нет.

Он поднял на меня свои умные глаза, полные слез. Я понял по глазам старика, что привело его к нам.

И я не колебался больше...

45

Вечером того же дня вернулась разведка, предводительствуемая Струком. Она вывела нас по горному кряжу к головному отряду, стоявшему в лесу под названием "Урочище Черный поток".

Немцы не трогали Ковпака второй день. Люди отдыхали.

Я отрапортовал командиру, лежавшему у костра. Он выслушал меня полулежа на земле. Сзади стояли Базыма и остальные штабники.

- Ладно, ступай, - устало сказал Ковпак.

Я подошел к Базыме и тихо спросил:

- А где комиссар?

- Так вин же с тобой, Петро. - хрипло сказал Сидор Артемьевич.

Я взглянул на Базыму. Начштаба, охватив левой рукой тонкую грабовину, смотрел на меня в упор, не моргая.

- Как со мной?

- С тобой, говорили хлопцы! - крикнул Ковпак.

- А я думал - с вами, - с ужасом, начиная понимать, какое лихо стряслось над нами, прошептал я.

Ковпак рывком подошел ко мне.

- Ты що мелешь? Говори толком! - вдруг вспыхнул Ковпак.

Только в первый раз за полтора года он говорил эти гневные слова шепотом. Я почувствовал, что он держит меня за шиворот и трясет и ругается умоляюще и безнадежно.

Затем, отпустив меня, командир зашагал прямо мимо костров, мимо бойцов и скрылся в лесу.

- Нет комиссара с нами, - шепнул мне Базыма.

Я много видел горя на своем веку: остался трехлетним мальчуганом без отца; на моих руках, когда мне было всего двенадцать лет, умерла мать. Я видел скорбь людей в жизни и изображение ее на полотнах мастеров, но лицо Григория Яковлевича, освещенное догоравшим костром, врезалось мне в память на всю жизнь. Теперь уже не было надежды. "Комиссара нет с нами..." - говорили глаза, морщины, губы Базымы. "Нет Семена Васильевича! Нет!"

Но отряд был жив. И надо было жить, бороться, двигаться дальше.

Как все эти два года, прошедшие в тылу врага, верный своим привычкам Базыма записал в памятную книжку: "Как выяснилось впоследствии, противник до 24.00 3.8.43 с направления гор. Делятин и Коломыя в районе села Ослава Белая подбросил живую силу на 96 автомашинах, общей численностью до 1000 человек, где и занял оборону. Данные такой обстановки для командования в/части были совершенно неожиданны.

В бою 4.8.43 пал смертью храбрых комиссар 4 СБ т. Шульга и пропал без вести комиссар в/части генерал-майор т. Руднев Семен Васильевич.

Всего в бою под Делятином и в самом городе уничтожено солдат и офицеров противника 502 человека, автомашин - 85, танков - 2, мотоциклов - 3, велосипедов - 2, складов - 2, гараж - 1, железнодорожных станций - 1, железнодорожных эшелонов - 1, железнодорожных мостов - 2, шоссейных мостов - 3. Взято трофеев: минометов - 2, станковых пулеметов - 5, ручных пулеметов - 10, винтовок - 15, пистолетов - 35, патронов - 11 000".

Но это писалось для истории, потому что жили и боролись мы для будущего. А в настоящем снова и снова перед командирами вставал вопрос о военной хитрости. И уже без всякой подсказки с моей стороны многими овладела мысль о Давыдовском маневре. Мы с Базымой, как бы боясь потревожить память комиссара, не упоминали о нашем плане ни единым словом. Но мысль упорно возвращалась к тому же. Сказав первое слово, Григорий Яковлевич замолк. Мне казалось, он вспомнил лежащего на спине с закинутыми под голову руками Семена Васильевича и тень самолета на его лице и крик душевной боли: "Нет, не это, только не это!"

Но упрямая живая мысль снова и снова возвращалась к постылому, но спасительному маневру. Нет, мы не видели другого выхода.

Доложили свои соображения Ковпаку.

Старик долго и внимательно слушал. Затем, помолчав, сказал коротко:

- Робить. Я согласен.

Весь день штаб лихорадочно трудился. Мы разрабатывали маршруты, разбивали соединение по группам. Их было шесть.

Первую поведет Ковпак с начальником штаба Базымой, вторую - Матющенко со своим штабом, третью - Павловский с Горкуновым, четвертую - Кульбака с Лисицей, пятую - Кучерявский и Воронько и шестую - я с Васей Войцеховичем.

Были продуманы звездные маршруты, распределены боеприпасы и взрывчатка, определены задачи дальнейшей борьбы, назначен пункт сбора и написан последний приказ.

Было решено: вывести часть из окружения мелкими группами (2, 3, 4 СБ побатальонно).

1-й батальон - тремя группами, каждая под командованием Ковпака, Вершигоры и Павловского.

Всех раненых, не могущих передвигаться пешком, оставить в районе урочища Мочар-Осередок, с последующим выходом в районе Шевки, под прикрытием 10-й роты, оставив обслуживающий персонал и бойцов из рот для переноски. Командиром сводной санитарной группы и прикрытия назначить старшего лейтенанта Курочкина.

2-й батальон выходит в район леса Горный Поток, Черногора, между Ослава Белая, Ослава Черная, район высоты 1117.

3-й батальон выходит иа запад между Делятином и Лойовой.

4-й батальон выходит на Баню в район высоты 1114.

Все командиры батальонов и групп были предупреждены, что соединение разбивается на группы с целью выхода из окружения с последующей задачей выхода на соединение в район высоты Шевка, Лазек, 2-Артечны и дальнейшее выполнение поставленной товарищем Сталиным задачи.

Отпечатав один экземпляр приказа и созвав командиров групп (только они должны были знать маршруты и место сбора), Базыма дал каждому расписаться.

На поляне горел костер. В него бросали второстепенные штабные документы. Войцехович взял за раму штабную машинку и изо всех сил грохнул ее об пень. Со звоном разлетелись в стороны колесики и рычажки "ундервуда".

Командиры групп и начальники их штабов сидели нахмурившись. Каждый, казалось, думал: "Нет, еще не поздно. Еще можно вернуть. Нехай будет все по-старому. Еще мы не разошлись. И хотя надежды нет, то все же хоть погибнем вместе. А так по одному..." Тишину нарушил резкий голос Ковпака:

- Що зажурылись, хлопцы? Выполняйте приказ! Выполняйте по совести, как следует коммунистам!

Командиры зашагали к своим группам. Через полчаса в звездном порядке они разойдутся в разные стороны.

Направился за ними и я.

Ковпак остановил меня, подняв руку с клюкой, похожей на костыль.

- Эгей, Петро... Почекай минутку... Дело есть.

Подхожу ближе, вглядываюсь в осунувшееся, побледневшее лицо командира.

Он долго, не сводя лихорадочно блестевших глаз, смотрит на меня.

- Ну що, радый?

- Чему, Сидор Артемьевич, радоваться?

- А що по-твоему вышло... Як тая козачня... Свыснув, гикнув - и кто куда.

- Так по вашему же приказанию, товарищ командир...

- Товарищ командир, товарищ командир... Ты не крути хвостом, як тая... Мы с тобой, може, последний раз говорим, как перед...

Я подумал, что мы действительно надолго, а может, навсегда расстаемся.

- Не пойму никак, Сидор Артемьевич, в чем моя вина...

- Вина, вина... А если нема ниякой твоей вины, так я що, по головке тебя гладить должон? Га? Ты плечами не жмы, не жмы, я говорю... От думаешь - командование на нашу з Денисом сторону перекинулось... И радый... распушив хвоста, як той индюк... Думаешь, уже бога за тое... ну, за бороду схопыв... Да? А того не понять, що идем мы врассыпную совсем не так, як тая козачня... Они кидались по свисту, а мы як? По приказу-у-у... Да, они кто куда попало. А мы?

- А мы звездным маршрутом...

- Правильно... Звездным. Значит, по плану. Поняв разницу?

- Понял, товарищ командир.

- Ни черта ты не поняв... Тоби только тактика этого дела известна и понятна. А стретегия? Яка? Ну, говоры...

Я с удивлением посмотрел на расходившегося командира. Он действительно загнал меня своими вопросами в тупик.

- А стратегия - народная. Вот оно, брат, що... Мы не утекать от него сегодня решили. Мы по-новому наступление ведем. Был один отряд - стало шесть. Были большевики на одной горе, угрожали они одному городу, а завтра будут угрожать шести городам, шести станциям, шести мостам. Щоб бить врага крепко, умело. И не выпускать ни одного врага, прорвавшегося на нашу землю в качестве...

- В качестве оккупанта...

- Ну да. И щоб не дрогнула у тебя ни рука, ни душа, ни сердце. Яка бида бы ни случилась з тобою и з хлопцямы... Поняв?

- Понимаю, Сидор...

- От же ни черта ты не понимаешь... Я ж усю твою тактику до горы раком... Ну, да з головы на ноги, то есть поставив. Що главное?

Я молчал.

- Кажи, що главное в нашем деле?

Из-за деревьев выглядывали связные, интересуясь, почему же командир так распекает своего заместителя. Повернув голову за моим взглядом, Ковпак махнул на них рукой...

- А киш-ш... Ну, говори, що главное?

- Главное - народ, Сидор Артемьевич! Потому что...

- Правильно, ну, ступай... Позови мне Павловского. Но ты не на словах... ты на деле про это думай. От тогда я буду знать наверняка, поняв ты меня чи не поняв. Теперь так: начальник штаба у тебя Васыль? Ничего. Грамотный. Карту добре читает. Лейтенант. А комиссаром назначаю Мыколу, того, що з пушки на Припяти стриляв.

- Москаленко?

- Ага. Ничего парняга. Случаем на подполье придется перейти, так лучшего и не надо. Можешь на него положиться. Я его еще с довойны знаю.

К нам подходил Павловский. Вся хмурость сразу куда-то сошла с лица Ковпака. Разгладились морщины, подобрела бородка, из-под бровей заблестели улыбкой глаза.

- Ну, Петро, ни пуха тебе, ни пера... До встречи на условленном месте...

Он крепко обнял меня, и мы расцеловались.

Уже уходя, не оборачиваясь от волнения, я все же услышал, как тем же скрипучим голосом Ковпак спросил Павловского:

- Ну, радуешься, Михаило?..

- А на дидька лысого мне радоваться, товарищ командир, - загудел Павловский.

Дальше я не слышал, о чем они говорили...

Только проходя мимо минут десять спустя, Павловский посмотрел на меня неодобрительно...

- З тобою, бач, як ласково балакав... А мене вже навхрест и навпоперек... И так: поняв? И разэтак: не поняв? Эх, и на черта тая война? Уже скорей бы кончилось все... Пускай бы по хозяйству меня ругали... Пускай хоть дручком по шее бьют - на все согласен... Но щоб за поганого фашиста я от своего любимого командира нагоняи получав? Не согласен.

- А попрощался он как, Михаил Иванович? - перебил я Павловского, зная, что его длинные ворчливые речи кончаются всегда после первой паузы...

- Попрощався?! Ну, как попрощався... По-солдатськи попрощався... Троекратно расцеловались. Мы же, брат, одни тут еще с гражданской, солдаты... Прощались, как полагается... - И Павловский отвернулся от меня, голос его дрогнул.

Взглянув между деревьев, я увидел Ковпака и Матющенко. Ковпак сердито чертил палкой по земле, а Матющенко с виноватым видом стоял перед ним. Одна рука его усиленно чесала затылок.

Его я уже не стал дожидаться и пошел к Базыме.

Еще когда в общих чертах рождалось это рискованное дело, мы в штабе пришли к выводу: из шести групп обязательно должна погибнуть одна. Немцы, увязавшись за первой попавшей в их поле зрения группой и приняв ее за весь отряд, навалятся на нее всей силой. Но тем временем остальные пять уйдут. Кто будет этой жертвой, - никому не известно.

Пять маршрутов было горных, а шестой - в степь. Давая возможность каждому из командиров выбрать себе маршрут, я с волнением ожидал, что мне выпадет... "Неужели придется идти в горы?" - думал я. Но, к моему удивлению, все пять горных маршрутов были разобраны. Я сказал Базыме:

- Ну что ж. Значит, моя группа пойдет в степь.

И, поймав мимолетный взгляд, брошенный Базымой на Матющенко, я понял: на нас смотрят, как на смертников. Но Вася, мой начштаба, глазами сказал мне: "Если жив комиссар, значит, он будет с нами".

Комиссар! Он и сейчас незримо присутствовал здесь. И, глубже проникая в суть нашего маневра, я думал; "Там, на Синичке, Руднев сказал: "Еще рано". А тут бы он, как и Ковпак, сказал: "Пора!"

Нет, мы должны найти его.

Кем же был для партизан Ковпака этот человек?

Путеводной звездой прошли через нашу молодость герои борьбы за Октябрь, люди восстановления, герои пятилеток, герои созидательного труда и воинского подвига. Страна знает Стаханова, Чкалова, Изотова, Хетагурову и многих других, давших свое имя движениям, порывам, взлетам ввысь, вперед. Но не всегда известны имена истинных творцов, которые воспитали этих людей. Это люди партии, люди, остающиеся часто безымянными. Так мозг часто говорит: это сделали мои руки, а сам остается в тени. Инициаторы многих дел - они-то и есть движущая сила истории. У них есть свое великое имя. Это - большевики.

Они не умирают! И даже, если падают на поле боя, все равно не умирают! И даже, если комиссар погиб... Нет, не может быть. Ведь с ним были Соловьев, Деркач, комендант Петя Скрыльников, Дудка, Галя Борисенко... Они могли унести его, раненного, в горы...

Я подошел к Радику. Возле него сидели разведчики. Они последние два дня не отходили от юного Руднева, стараясь отвлечь его от тяжелых мыслей.

Базыма, словно понимая мою мысль, спросил:

- Радя! У тебя нет биографии комиссара?

- Есть...

- Дай мне...

Радик порылся в сумке. Начальник штаба стал торжественно читать ее примолкшим бойцам.

Я передаю ее так, как она записана, эта боевая характеристика, сухая запись жизненных фактов, - передаю без единой литературной завитушки, они ни к чему здесь.

"Восемнадцатилетним юношей в Февральскую революцию пришел Руднев в большевистскую партию. И с того времени все его силы, помыслы, активная деятельность посвящены проведению в жизнь бессмертных идей Ленина.

Родился Руднев в 1900 году в семье крестьянина-бедняка. Родина - село Мосейцы, Путивльского района, Курской губернии. Семья состояла из четырнадцати человек. Мальчишкой, одновременно со всеми многочисленными родичами, работал он на помещичьих землях. Отец своей земли не имел, приходилось брать ее исполу. Нужда прогнала сначала старшего брата, а затем и Семена Руднева в город. Уже в четырнадцатом году он начинает работать посыльным, а потом учеником слесаря на Русско-Балтийском заводе в Петербурге. На этом же заводе работал мастером двоюродный брат Руднева, активный деятель большевистского подполья Тверетинов. Семен Руднев стал выполнять небольшие поручения революционной организации на Русско-Балтийском заводе.

В 1916 году, во время забастовок, Семен Руднев, наряду с другими подпольщиками, был арестован за распространение листовок. Выборгская тюрьма - вот первая школа молодого рабочего. Общение с вожаками революционного подполья подняло его классовую сознательность. Пытки и побои царских жандармов вызвали ненависть к царизму. После Февральской революции молодой Руднев вступил в Красногвардейский отряд Выборгского района. Отряд рабочих-выборжцев охранял Финляндский вокзал во время приезда Ленина в Петроград в апреле 1917 года. С глубоким волнением слушал Руднев выступление вождя.

Руднев принимал участие в Февральской буржуазно-демократической революции, был в колоннах демонстрантов на улицах Петрограда 3 июля 1917 года, в рядах красногвардейцев Русско-Балтийского завода; он действовал против Корнилова, дрался на улицах Петрограда против юнкерских и офицерских полков Керенского, принимал участие в боях под Пулковом, в Царском Селе и в Гатчине. Красногвардейцем Петроградского отряда боролся за власть Советов против немцев и гайдамаков на Южном фронте.

Во второй половине 1918 года Руднев работает в 4-м Петроградском продовольственном отряде. Он - уполномоченный по заготовке хлеба в Пензенской губернии и секретарь партийной организации отряда. В войне с белогвардейщиной на Южном фронте Руднев командовал взводом и был секретарем парторганизации 373-го полка 42-й стрелковой дивизии. После ранения он учится на партийных курсах. По окончании учебы назначен инструктором Политотдела Донецкой трудовой армии. Затем он - помощник комиссара 44-го полка 15-й стрелковой Сивашской дивизии. По окончании гражданской войны учился в Военно-политической академии в Ленинграде. Окончил ее в 1929 году. С Балтики приказом партии идет на Черное море. Комиссара 61-го артиллерийского полка береговой обороны Семена Руднева знали все черноморцы. Жизнь комиссара проходила среди красноармейцев, на политзанятиях, в беседах. Их он всегда насыщал примерами из недавнего прошлого. В свободные часы он собирал вокруг себя любителей петь песни. Сам знал много песен и очень любил хороших певцов. Морем он увлекался не меньше, чем физкультурой и шахматами. Книжка была постоянным спутником Руднева. Ленин и Сталин, Тургенев и Толстой, Гоголь и Горький - вот с чем приходил комиссар к краснофлотцу.

С февраля 1932 года Руднев - комиссар и начальник Политотдела Декастринского укрепленного района на Дальнем Востоке.

Кто помнит Хетагуровское движение жен командного состава на Дальнем Востоке? Оно зародилось и выросло в Декастринском укрепленном районе, где комиссаром был Руднев. В Декастринском районе девять месяцев свирепствует зима. Лето холодное, хмурое, дождливое: за лето приходят три-четыре парохода, они привозят все самое необходимое, а потом снова начинается длинная жестокая зима. Людей там мало, культурные потребности человека удовлетворить было нечем. Из-за недостатка овощей среди населения распространялась цинга. И Руднев находит резерв - женскую заботливую руку. Так родилось движение жен комсостава. Жены командного состава помогают бойцам, создают им необходимые культурные условия жизни. Они организуют библиотеки, оборудуют клубы, руководят работой кружков самодеятельности, помогают тем, кто хочет повысить образование. С начала Отечественной войны Семен Васильевич Руднев уходит в тыл врага, в партизанский отряд..."

Когда Базыма кончил читать, свыше сотни человек молча, без шапок стояли вокруг.

- По группам, разойтись! Выполняйте приказ... - тихо, словно попросил, а не скомандовал Ковпак и, прихрамывая, пошел к своей группе.

46

Еще до полной темноты в составе ста семидесяти человек мой отряд начал спуск в долину Прута. Вот уже конец горы. Впереди - холмы с рыжей кукурузой и пепельными полями, с небольшими заплатками скошенной ржи.

Вдруг скрежет железа, набатный звон и дикий вой, похожий на песню первобытного человека, окружили нас со всех сторон. Колонна остановилась, затаив дыхание. Мыкола Струк, взявшийся проводить нас за Прут, улыбаясь, спросил:

- Чого сталы, паны колпачки? Это наши гуцулы гоняют диких. [Дикими называют здесь кабанов. Они по ночам стадами выходят на кормежку, уничтожая в несколько минут годичный груд гуцула.]

Через пять минут какофония утихла. Мы двинулись дальше. К полуночи подошли к Пруту.

Гнетущее чувство разлуки с отрядом постепенно исчезало. Легкий марш на уклоне, ритм ходьбы успокаивали. Мы рвались вперед, в будущее нашей небольшой группы. Нацеливались в степь. Там, словно маленькие светляки, мерцали далекие огни города Станислава, вырисовывался авиационный маяк аэродрома. Ближе, сразу за Прутом, в местечке Ланчин, через который мы проложили с Васей свой путь, ласково мигала красными и зелеными фонарями железнодорожная станция. Изредка на шоссе загорались фары автомашин.

- Это генерал Кригер производит перегруппировку. Он готовится к последнему, решительному удару. На полный разгром! - сказал мне тихо Вася.

И мне показалось, что он улыбается.

Полный разгром или бессмертная слава дерзкого отряда, осмелившегося забраться за тысячу триста километров в тыл вражеского фронта?

Шорох ног позади не мешал мне думать.

"Почему хромал Ковпак? Наверно, натер ногу..."

Но он хромал сильно... В памяти возник образ командира в тот момент, когда он проковылял к своему отряду.

А если бы я тогда знал причину, то повернул бы назад. И так бы сделали все пять групп. Это очень хорошо понимал Ковпак. Вот почему сразу после Делятинского боя, перевалив с отрядом и ранеными через гору Рахув, он организовал оборону. Лишь когда успокоились немцы и крепко стали кольцом обороны наши роты, он привстал с земли и пошевелил ногой в хлюпающем, липком сапоге. Откинул рыжую кожанку и глянул на скоробившиеся от крови генеральские бриджи. Затем вызвал к себе Дусю - рыжую, конопатую дивчину, хирургическую сестру.

- Пойдем, "чернявая"...

Бойцы комендантского взвода спали. Они не видели, куда уходил командир.

В лесу Ковпак снял кожанку.

Скинул и все остальное. Дуся замерла. Ужас был в ее широко открытых глазах.

- Ой, товарищ, командир... Пропали мы без вас... Конешно...

- Перевязывай...

Но опытная и бывалая Дуся растерялась. Она заохала, как квочка...

Тогда старик сквозь зубы обругал ее ласковым солдатским словом.

Быстрые руки скоро сделали нужное дело. Дуся обмыла рану, перевязала...

- Кость не задета, товарищ командир... Ой, товарищ командир, крови багато вышло...

- Знаю... - Ковпак полежал несколько минут молча, отдыхая.

Дуся ласково вытирала марлей пот с лица и лысины.

Придя в себя, Ковпак вынул из кобуры пистолет и сунул его под нос медсестре.

- Гляди... Если хоть кому слово пикнешь, - шлепну на месте. Поняла?

- Поняла... конешно... - залепетала дивчина не столько от страху, сколько от того, что она ничего не могла понять.

Ковпак, передохнув, вернулся в штаб незамеченным. И на следующий день, когда подошла моя группа, он уже ходил, изо всех сил стараясь не хромать. Он скрыл от всех свое ранение, потому что знал - не уйдут группы от своего раненого командира, а в разбивке на группы он уже видел единственную возможность продолжения борьбы и выполнения заданий Главного командования.

В тот день, когда мы расходились звездным маршрутом в разные стороны, ему стало хуже. Он крепился и не спускал глаз с Дуси - медсестры... И добился своего - отряды разошлись.

Не подозревал ничего, и мой отряд спускался все ниже. Далекий шум быстрого Прута изредка прорывался, а затем снова сливался с оглушительным шорохом ног. Колонна шла за мной, навстречу своей судьбе. На марше думалось легко и свободно.

"Вот я и окончил партизанскую академию генерала Ковпака. Сейчас держу экзамен на зрелость. В трудную минуту выпускаешь ты меня на диплом, партизанский академик! Но есть еще и другой экзамен. Кончается кандидатский стаж в партию большевиков. Это более строгий экзамен. Как выдержу я его?"

Неведомые горные деревушки гуцульщины, хутора Галиции и села Закарпатья... Как звезды Млечного Пути, неясные, расплывчатые, сливаетесь вы в один страдный путь!

Но все же - вперед!

Вот начался переломный момент Карпатского рейда. В чем же военная целесообразность жертв, страданий?

Никакие жертвы не проходят даром, если только они принесены во имя великой цели, во имя будущего. И только сумма преодоленных препятствий на пути к достижению благородной цели служит истинным мерилом подвига человека или коллектива, его совершившего. А ведь во имя будущего обессиленный, истекающий кровью отряд тащил за собой по карпатским хребтам добрых два десятка тысяч врагов. И они, а не мы начали морально сдавать.

Все ближе электрические светляки железной дороги.

Мы подходим к Пруту... Разведчики уже в Ланчине. Ни выстрела, ни лая собак. Значит, путь свободен...

Много жертв принес и много мук перенес наш народ во время войны. И самое страшное из всех жертв, и мук, и горя, пережитых за войну (да и после войны!), - это чувство жен и матерей, родные которых пропали без вести.

Призрачная надежда и отчаяние долгих-долгих ожиданий, похожих на медленную смерть.

А для нас всех, для нашего отряда самый дорогой нам человек пропал без вести.

"Был бы убит, - дали бы салют над могилой. Попал бы израненным в плен - пошли бы выручать. Раненого - несли бы на руках, лечили бы... Эх, Семен Васильевич, дорогой ты наш..."

Впереди тихо шумел еще невидимый Прут.

Замерли местечко Ланчин, шоссейка и железная дорога.

А за ними - равнина.

Там приветливо зеленели днем лесочки вокруг села Горохолыны, на которое мы взяли прицел еще днем.

Все это было, было, было в ночь на 6 августа 1943 года, за тысячу триста километров на юго-запад от Курской дуги.

Дальше