Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Книга вторая.

Карпатский рейд

Часть первая

1

Двенадцатого июня 1943 года партизаны под командованием генерала Ковпака выступили в новый рейд.

Получив оружие и боеприпасы с Большой земли, хорошо экипированные наши отряды стремительно двигались к границам партизанского края.

Командование сразу взяло курс на юго-запад.

Я прилетел из Москвы, когда отряд уже снялся с места, и догнал его на марше.

Мой начальник дал нам в Москве отдельный самолет. Огромная транспортная машина мчалась на бреющем из Москвы в Калугу. Там заправились и сразу набрали высоту. Фронт прошли без происшествий. На рассвете выгрузились во вражеском тылу. Со взводом Гапоненко мы проехали владения Сабурова и на вторые сутки догнали своих.

Первой заботой было распределить груз или хотя бы ту его часть, которая состояла из папирос, табака и махорки, предназначенных для разведчиков.

Второй день, шагая пешком по партизанской земле, я все еще был под впечатлением от посещения Большой земли.

В Центральном штабе партизанского движения шла в те дни напряженная работа. По заданию Ставки готовились крупные партизанские операции.

Строго ограниченный круг лиц знал об этих замыслах Верховного Главнокомандования. Их проводил в жизнь, обеспечивал всеми необходимыми материалами, оружием, взрывчаткой, связью Центральный штаб партизанского движения.

Гитлеровцы тоже готовились к лету 1943 года. Они уже осознали силу и значение партизанского движения, организованного и руководимого большевиками.

Я вспоминал, как в Москве начальник Центрального штаба партизан, один из видных деятелей партии, сказал командирам, бывшим у него на приеме:

- Хотите знать, как вас оценил немецкий генеральный штаб? Послушайте.

Переводчик прочел нам недавно захваченный в Белоруссии документ. Он гласил:

"Верховное командование вооруженными силами

? 12(6) 42

Оперативный отдел

Главная ставка

11/XI 42 г.

Боевое наставление по борьбе с партизанами

1. Партизаны есть готовое к борьбе, организованное, созданное в военное время, но не учтенное нами оружие противника.

2. Молодежь могла быть выгодно использована нами в качестве агентов германской разведки во многих странах Европы, но в Советской России к ней следует подходить весьма осторожно, так как она в подавляющем большинстве своем фанатически предана большевизму..."

- Пока будете получать материалы, - познакомьтесь. Врага надо изучать. И то, что он знает о вас, тоже надо учитывать, - сказал нам генерал-лейтенант начальник штаба.

Нам показали в штабе папку документов (перевод с итальянского, венгерского, румынского, немецкого). На титульных листах пестрели фамилии: Браухич, Йодль, Гиммлер, генерал от инфантерии фон Шенкендорф, Краппе, генерал-полковник Линдеман, генерал-лейтенант Миллер, генерал-фельдмаршалы фон Кюхлер и фон Буш.

Противник всерьез считался с партизанами. "Не учтенное", по признанию самого врага, оружие вступило в действие. Оно тревожило гитлеровских вояк: и фельдмаршалов, и генералов, и гестаповцев.

- Сейчас у немцев уже нет сил уничтожить все движение в целом. Оно глубоко пустило корни в советском народе. Тем более враг будет прибегать к хитрости, коварству, обману, яду, террору. Смотрите не поддавайтесь на провокации, - предупреждал нас начальник штаба.

Еще жив был в памяти партизан такой немецкий фокус. Весной 1943 года гитлеровские оккупанты предприняли широкий провокационный маневр. В лесах и у партизанских лагерей они разбросали листовку, которая начиналась словами: "Смерть немецким оккупантам" - и кончалась подписью: "Командующий армией прорыва". В ней говорилось о победах Красной Армии, о необходимости разгрома гитлеровских оккупантов, сплочения всех сил. Дальше указывались задачи партизан, которые сводились к следующему:

"1. Задача - прорыв всех партизан к столице Польши и разрыв этим путем фронта немецких войск - должна подчинить себе все.

2. Мелкие героические отряды наших славных партизан не могут, к сожалению, противопоставить себя крупным ордам фашистов. Поэтому задача дня - организация крупных партизанских отрядов и накапливание могучей народной партизанской силы.

3. Скапливайтесь на базах, залегайте и выжидайте приказа о выступлении уверенно и спокойно.

Приказ будет дан, когда соберем урожай, а реки и озера снова покроются льдом".

Подавляющее большинство партизанских отрядов сразу поняли провокационный смысл этой листовки.

- Это хорошо, что вы раскусили подлый маневр врага. Но он может придумать что-нибудь и поумнее. Бдительность! Выдержка! Большевистская организованность! Желаю удачи... - напутствовал нас начальник штаба.

По составу командиров, которые присутствовали на приеме, я догадывался о направлении главных ударов советских партизан.

Белоруссы! Их было много. Тогда никто еще из нас не знал понятия "рельсовая война". Позже мы услышали ее раскаты с севера... А она уже зрела сейчас, в Москве, имея условное название "концерт"! Уже конструкторы выполняли заказы на специальные заряды взрывчатки, воентехники рассчитывали вес сотен тысяч зарядов; штабные офицеры вычисляли количество самолетов, нужное для перевозки этих грузов в тыл врага.

Смоляне! Народный учитель Гришин - будущий Герой Советского Союза - докладывал ночью начальнику ЦШПД о народной войне свои военные планы и выслушивал советы и приказы.

Ленинградцы! Молодой командир 3-й партизанской бригады Александр Викторович Герман и старый пограничник Корицкий крепко запоминали указания ЦШПД, чтобы там, в тылу врага, нащупать самые уязвимые места на железных нитях, ведущих к городу Ленина, городу-герою, и сразу по сигналу Центрального штаба партизан рубануть вражеские коммуникации во многих местах.

Крымчаки! Солнце, солнце жгло крымских партизан. Горы были их спасением. Но они же были и их мучением. Небольшие леса, простреливавшиеся насквозь вражескими пулеметами, голод и предательство националистов-татар - все было против них. Но люди, стиснув зубы, стояли насмерть. Съели все, что можно было пустить в пищу в лесах. Наконец стали варить кожаную сбрую и солдатское снаряжение: ремни, портупеи. И в эти критические часы Центральный штаб направил самолеты, на которых, вперемежку с патронами, были мука, крупа, консервы... И люди снова пошли в бой.

Орловцы и брянцы! Отряды: Филиппа Стрельца, имени Ворошилова, имени Фрунзе и многие другие крепко удерживали плацдарм в ста километрах от Курской дуги. Гитлер не мог начать наступление, пока не расчистил тыла своей основной группировки. Он рассчитывал уничтожить Брянский партизанский край с 5 по 15 мая 1943 года, а провозился с ним полтора месяца и так не уничтожил его.

Кубанцы! Отряд имени Героев Советского Союза братьев Игнатовых сражался в предгорьях Кавказа. Гибли от шашек, автоматов и мин кубанцев немцы, румыны и итальянцы.

Украинцы! Несколько рейдовых соединений готовы были к гигантскому прыжку на юг. Под Винницу, Киев, Проскуров, Тарнополь. И на Карпаты!

Вот что означала кипучая деятельность этого штаба. Сюда просачивались через фронт из вражеского тыла ходоки и связные. Здесь готовились шифровки и приказы, здесь бурлила и народная ненависть, и народная любовь. Она народная любовь - приносила деньги на военный заем и на танки. Это она - народная ненависть - требовала задании, ждала совета, просила патронов, раций, листовок, толу, индивидуальных пакетов, противостолбнячной сыворотки, русско-немецких словарей и на одного хирурга десять подрывников и много-много другого. А если уж очень "настойчивый" приезжал представитель, то и двухрядку и патефон.

Тысячи матерей, жен, отцов, потерявших связь со своими близкими, были убеждены, что они сражаются в партизанском отряде. Они верили, что кто-кто, а уж начальник Центрального штаба партизан должен знать лично их детей, мужей и отцов.

Когда же кончался день приема, были заслушаны доклады, тогда надо было, оставаясь наедине с картой, переставлять флажки, изучать дислокацию, ее плюсы и минусы; распределять оружие боеприпасы; писать и подписывать шифровки.

Затем, уже на рассвете, ждать звонка с аэродрома, чтобы отметить лично, сколько самолетов, работающих на партизан, выполнило сегодня задания.

А часто, когда уже возвращались самолеты из-под Орла, из-под Минска, Овруча, Гомеля, Брянска, Симферополя, Ровно, Пскова, вдруг раздавался телефонный звонок, и в трубке был слышен знакомый всей стране голос:

- Доложите, как действовал второй фронт за вчерашние сутки...

Начальник Штаба партизан докладывал полководцу советских армий и вождю народа...

Это говорили патриоты из предгорий Кавказа, Брянского партизанского края, Беловежи и Полесья... Говорил Федоров из-под Ковеля, Капуста из-под Гродно...

"Ночью группа партизанского отряда "За Родину" взорвала железнодорожный мост через реку Ивотка на участке Конотоп - Зерново.

В 22 часа на участке железной дороги Невель - Витебск пущен под откос воинский эшелон противника с живой силой и техникой. Уничтожено семнадцать платформ с орудиями и боеприпасами.

Партизанские отряды напали на гарнизон железнодорожного моста через реку Вопь у города Ярцево, на магистрали Москва - Смоленск. Гарнизон уничтожен. Восьмидесятипятиметровый двухпролетный мост взорван.

На участке Смоленск - Вязьма пущен под откос эшелон, паровоз взорван.

Диверсионная группа отряда "Железняк" пустила под откос два встречных поезда на железной дороге Брянск - Льгов. Разбит паровоз, двадцать три вагона, убито сто пятьдесят вражеских солдат и офицеров.

Ночью на участке железной дороги Клочки - Столбцы пущен под откос воинский эшелон, груженный артиллерией, танками, автомашинами и боеприпасами. Уничтожены паровоз, сорок четыре вагона и платформа.

На участке железной дороги Погорелое - Колосове диверсионная группа пустила под откос воинский поезд, груженный артиллерией, танками и боеприпасами. Сожжены паровоз и четыре вагона с техникой.

Два партизанских отряда под командованием товарища Сабурова вели бои в населенных пунктах с карательной группой в составе двух полков с артиллерией, танками, бронемашинами, при поддержке четырех самолетов. В результате боев убито триста пятьдесят гитлеровцев, много ранено. Уничтожены: средний танк, бронемашина, орудие, один самолет-корректировщик сбит, другой подбит.

Подрывная группа товарища Гришина на железной дороге Витебск - Полоцк пустила под откос эшелон с автомашинами и пушками. Убито семьдесят пять гитлеровцев, ранено пятьдесят. Повреждены паровоз и десять вагонов.

Диверсионная группа имени Щорса на перегоне Палужье - Выгоничи пустила под откос эшелон противника с живой силой. Разбиты паровоз и тринадцать вагонов. Убито двести гитлеровцев".

Начальник Центрального штаба партизан окончил доклад.

Утреннее солнце вставало над Москвой...

На партизанских аэродромах заливали костры водой и растаскивали дымящиеся головешки.

Флажки на штабной карте оставались недвижимы до следующей ночи.

Тысячи советских патриотов выходили в засады, возвращались с диверсий, несли раненых, рапортовали командирам, получали нагоняи и благодарности...

Тысячами раций, - а где их не хватало, через подпольных связников и ходоков, через партизанские центры - Москва, Центральный Комитет, обкомы, райкомы направляли гнев народа по врагу. Все ощутимее бил народ оккупантов, бил, как говорилось в партизанской присяге, "и автоматом, и винтовкой, гранатой и миной, топором, косой и ломом, колом и камнем".

Двинулись и мы - несколько отрядов под командованием Ковпака и Руднева - в степи и горы Украины.

2

Верные старому обычаю отряда никогда не спрашивать, куда ведут генералы, комбаты и даже комвзводы, мы все же понимали: начался крупный рейд.

Четкость и слаженность марша создавали впечатление легкости походного движения колонны. Привычка "старичков" шутя переносить тяготы боевой жизни помогала "новичкам" чувствовать себя увереннее. Но у первых это была подлинная стойкость - результат двухлетнего опыта, взаимного доверия командиров и солдат, у вторых же иногда - только легкомысленная самоуверенность. А новичков у нас было немало. Разный народ шел теперь в партизаны: и молодежь, подросшая за годы войны, и бежавшие из плена, и сидевшие в приймаках с сорок первого года, и подпольщики, чудом избежавшие смерти или ареста. По приказу Руднева, мы принимали людей всегда с большим разбором. И все же, видя озабоченное лицо Руднева на марше, еще до выхода из партизанского края, я понимал: комиссара беспокоят новички. Он часто объезжал колонну. Выскочив рысью вперед, бросал повод ординарцу и часами шел в пешем строю. Затем, дождавшись повозки Ковпака, делился с ним своими наблюдениями.

- Ничего, Семен Васильевич! Втянутся. Главное, чтоб ноги не потерли... - успокаивал Сидор Артемьевич своего комиссара.

- Необстрелянная публика...

- Об этом уж за нас немец позаботится.

Но, успокаивая комиссара, Ковпак невольно и сам заражался его тревогой. И, наконец, не выдержав, тоже вскакивал на своего высоченного маштака. Ездил Ковпак мастерски, с какой-то чуть-чуть заметной лихостью. Гимнастерка с генеральскими погонами, с форсистой лейтенантской портупеей была перетянута туго новым ремнем. На ремне висел тяжелый кольт. Ветераны бодро подтягивались, смотря прямо в глаза любимому генералу. И стоило маленькой морщинке появиться у глаз, - вся рота улыбалась. Каждый принимал одобрение командира на свой счет. Подбадривались и новички.

- Ничего. Втянутся! Хлопцы как на подбор! - поравнявшись с комиссаром и легко спрыгивая на ходу, говорил Ковпак.

Прыжок этот всегда приводил в восторженное изумление Михаила Кузьмича Семенистого. Паренек мог часами гарцевать в эскорте Ковпака, только бы не пропустить тот миг, когда, бросив повод, почти не опираясь рукой на луку седла, дед ловко перекинет ногу через шею коня и, мелькнув в воздухе, легко коснется сапогом земли, спружинит коленом и, похлопывая ладонью по галифе, тут же вынет из кармана кисет.

Семенистый полюбуется вдоволь, а затем, гикнув, несется вдоль колонны, чтобы где-то впереди, возле разведки, повторить этот номер.

Отряд остановился на последнюю стоянку в партизанском крае у Глушкевичей. Село это было памятно всем участникам рейда на правый берег Днепра. Именно здесь в декабре сорок второго года Ковпак закончил этот рейд. Из этих же краев он начал второй рейд: по Белоруссии и Украине зимой и весной сорок третьего года.

А сейчас, отсюда же, мы двинемся в новый путь.

Но как изменилось здесь все! Зимой сорок второго года мы впервые въехали в это большое село. Была лунная ночь. Выпал глубокий снег. Помнится, отряд двигался мимо деревянной церквушки. Вдоль ровной улицы, как по ниточке, выстроились деревянные избы, украшенные резными наличниками с петухами. Нас встречали женщины, дети, старики... А сейчас, в июне сорок третьего года, лишь развалины напоминают о человеческом жилье. Село сожгла карательная экспедиция. Роты фашистов окружили Глушкевичи и вырезали все мужское население.

Мы медленно едем по пепелищу.

На месте скрещения улиц, в центре, где стояла церковь, - куча золы и кирпичей. А рядом - высокий крест торчит среди бурьянов и запустения, взывая то ли к небу о милости, толи к людям о мщении! Его поставили два восьмидесятилетних старика - единственные мужчины, оставшиеся в живых в этом селе. Только в одной церкви фашисты сожгли двести восемьдесят шесть человек.

Тогда, прошлой зимой, мы стояли в Глушкевичах около месяца. По отдельным признакам я узнаю усадьбу и пепелище дома, в котором жили Сашка Коженков, радистка Анютка, Володя Лапин и я. У нашей хозяйки, вдовы тетки Дарьи, были три дочери: старшая Арина - солдатка с грудным ребенком на руках, средняя - Гашка - от рождения глухонемая, с рябым от оспы лицом и удивительно приветливыми добрыми глазами, и младшая - Софина - подросток лет пятнадцати.

Это была на редкость дружная семья. Особенно запомнилась мне Софина. В мягких лапотках и шерстяных чулках в полоски - синие, зеленые, красные, желтые - она мягко ходила по хате, наблюдая, как радистка Анютка Маленькая возится со своей радиостанцией. Софина очень подружилась с Анюткой. Две девушки: одна - уже бывалый солдат с нашивками за ранение и двумя орденами, другая - полевой василек, с большими наивными глазами. И сколько в этих глазах светилось любопытства, когда Анютка, бывало, наденет на голову Софины черные, как жуки, наушники, и какой неподдельной радостью озарялось ее лицо.

- Москва-а? - недоверчиво наклоняет голову девушка.

Анюта переводит регуляторы... Свист и новые позывные...

- А это немец стучит...

- Не-м-ец?.. - Софина застывает с полуоткрытым ртом, и глаза ее становятся круглыми. - Не... Это ты меня дуришь... Ганнечка...

Она со вздохом снимает с пышных кос наушники и нехотя отходит от стола. А через полчаса любопытство снова влечет девушку к ее новой подруге.

И вот прошло всего полгода. А вокруг - только развалины да высокий крест торчит среди пустырей...

Вдоль улицы скачет всадник. Это - Володя Лапин. Он с разгону осадил коня.

- Узнаешь? - спросил я.

Перед нами было пепелище дома нашей хозяйки.

- А то как же?.. Все сожгли, ничего не оставили... Народ почти весь перебили... Все семейство.

- Ты откуда знаешь?

- Да тут за болотом, на лесном квартале, землянки есть. Бабы с детишками. Дарьиных - одна немая Гашка осталась. Во-он она бежит.

По улице, запыхавшись, бежало какое-то странное, взлохмаченное существо. В изодранной одежде, без платка. Волосы на голове сбились колтуном, провалились глаза. Я с трудом узнал Гашку - глухонемую дочь тетки Дарьи. Она бросилась ко мне. Лошадь шарахнулась в сторону.

Словно боясь, что мы ускачем, немая, схватив стремя, костлявыми руками обнимает мои ноги и прижимается щекой к колену. Что-то курлычет на непонятном своем языке. Топая ногами и словно приставив к животу невидимый автомат, Гашка проводит им несколько раз впереди себя, щелкая зубами. Затем, вытянув вперед правую руку, воет...

- Фашисты... - объясняет это страшное кривляние Володя.

Немая, подняв лохматую голову, смотрит, понимают ли ее. Затем отпускает стремя и бежит к развалинам хаты. Перед нами оживает картина расправы.

Вот выбегает из дверей мать. Каратели автоматной очередью сваливают ее прямо на пороге.

Молчание. И снова клокотание непонятных звуков в горле Гашки. Старшая сестра Арина тоже упала, сраженная немецкой пулей.

К телу матери прижимается ребенок... Из сеней показывается красавица Софина...

Я вспомнил: немая очень любила свою младшую сестру, вспомнил, как изображала Гашка сестрину красоту: проведет, бывало, пальцами по бровям, медленно, с удовольствием, закроет глаза, расскажет без слов, какие чудесные у сестры очи, показывая то на них, то на небо; вот, лукаво улыбаясь, кокетливым жестом обрисует губы, поцелует кончики своих пальцев и беззвучно засмеется, пытаясь произнести имя сестры.

- И-ин-на... - получалось у нее.

Очевидно, в этом обездоленном человеке жило какое-то инстинктивное влечение к красоте. Гашка восторженно любила Софину.

Как весело, дружно было в этой белорусской хате в те далекие декабрьские вечера...

И сейчас на лице этого одичавшего лесного существа на миг проступили черты доброй немой, влюбленной в красавицу сестру. Я узнаю в жесте Гашки, которым она поправляет отсутствующий на шее платок, гордую Софину. И вдруг с диким, звериным воплем Гаша повторяет фашистский жест, и мы с ужасом понимаем, что и любимую сестру тоже сразила очередь фашистского автомата. Губы Гашки, хватая воздух, тщетно силятся сказать еще что-то.

- И-ин-а... Ин-на... И-и-и-на-а... - всхлипывает девушка и падает в истерике на землю.

Мы с Лапиным помогаем ей прийти в себя. Потом медленно едем по улице к лесу. А между нашими конями бредет безъязыкое существо и все лепечет, лепечет, без слов жалуется на свое горе.

Но чем же, чем можем мы помочь ей?..

Отряд уже раскинул лагерь. У реки, вдоль лесных просек, были выставлены заставы. На дорогах и полянах стояли часовые рот и батальонов. Непривычный бабий гомон доносился с опушки леса. Возле часового стояло до десятка колхозниц с лукошками из берестовой коры. Они о чем-то спорили. Я сразу не мог сообразить, в чем дело, почему так шумно в лесу. У меня мелькнула догадка: в кустарнике я видел несколько землянок, видел, как от колонны отделился кое-кто из не особенно дисциплинированных бойцов. Неужели они обидели и без того пострадавших женщин? В бешенстве я хлестнул коня.

- Лапин, за мной!

Подскакав к часовому, мы сразу выяснили, в чем дело. Оказывается, узнав, что мимо Глушкевичей проходят "колпаки", женщины пришли проведать своих бывших квартирантов. Мы ведь около месяца простояли в этом селе. В каждой хате жили пять, восемь, десять партизан.

- У нас Мишка, что взводом командовал, пулеметный Мишка стоял, - тараторит бойкая молодуха в цветастом тряпье, держа в руках бутылку молока.

- Это какой Мишка? - сонно спрашивает часовой.

- Мишка, пулеметный командир. Высокого росту. Он в левую руку ранетый был. В немецком мундире ходил, - разъясняет часовому молодка.

- А-а... Мишка Декунов! - вспоминает часовой.

- Так, так, Декун, Декун... - обрадовалась она.

- Нету твоего Мишки. Убили его, - отвечает часовой и поворачивается к старухе. - Тебе кого, бабка?

- Батарея, батарея у меня стояла, - шамкает старуха, протягивая завернутые в листья тыквы землистого цвета шанежки. Видно, они только что состряпаны на угольях в лесной печурке.

А молодуха с бутылкой молока беспомощно обращается то к своим товаркам, то к часовому:

- Убили... Декуна Мишу... А куда ж мне теперь? Возьми для пулеметного... Возьми, голубчик, для всего взводу... - и она сует молоко часовому.

Ее закопченное лицо бороздят свежие ручейки обильных слез...

Помню, никто не плакал на могиле пулеметчика, когда его зарыли в приднепровские пески. А теперь вот...

А женщины все идут и идут.

Часовой, не имея права пропускать в расположение временного лагеря гражданских лиц, растерянно озирается. Затем молча указывает на меня.

- Пропустить, - говорю я и отъезжаю в сторону.

Женщины уже веселой гурьбой идут по партизанскому лагерю. Шумно разыскивают своих квартирантов... Не разбирая пути, они идут прямо через расположение штаба.

- Це шо за народ? Шо за жинки? - возмутился было Ковпак. - Кто разрешил?

- Это я пропустил их, Сидор Артемьевич, - и я рассказал командиру, зачем они пришли.

Ковпак заморгал глазами. А затем он долго ходил по ротам и удивленно бормотал:

- Черт-те шо за народ! Им проклинать нас надо было бы! Як бы не мы, може, и село бы их целое стояло. А ты гляди... Ну шо за народ, а? - спрашивал он комиссара, недоуменно разводя руками.

- Белорусский народ, Сидор Артемьевич, душа народ. С таким народом горы ворочать можно, - поддержал его Семен Васильевич.

- Вот она, русская мать, - кормит, поит и за всех страдает... И за честных воинов, и за сукиных сынов... - вставил свое слово присутствовавший при разговоре Карпенко.

- Это ты брось, про сукиных сынов, - перебил его Ковпак. - Они, жинки эти, теперь до третьего колена детям будут передавать ненависть к фашисту и к предателю презрение. Ох-х, только б нам выжить, вытянуть народ из беды.

- Ты что думаешь, дружба народов - это только в газетах и в книжках? Вот она, настоящая, святая дружба народов на деле. Ограбленные оккупантами, загнанные в леса и болота трудовые белорусские женщины несут тебе, русскому и украинскому брату, свои последние крохи...

- За такую любовь народа и крови своей не жалко, - задумчиво сказал Карпенко.

Руднев оценил значение этой встречи. Быстро собрал он политруков и парторгов. В ротах прошли летучие митинги.

Ковпак приказал Павловскому все лишнее из запасов парашютного холста отдать детям. Даже скупой Павловский сегодня ни одним словом не перечил командиру.

Вечером отряд двинулся дальше. На ходу бойцы улыбками прощались с гостеприимными хозяйками. Они еще долго шли с нами лесными тропами, прощались, провожая слезами и причитаниями чужих сынов в далекий путь.

А мы, убыстряя шаг, шли вперед.

Никто из нас и не подозревал в тот час, что путаные дороги войны приведут нас в Глушкевичи еще раз.

3

В эту ночь предстояло перейти железную дорогу. Тянется она черной нитью по карте из Бреста (через Ковель - Сарны - Коростень) на Киев и дальше за Днепр к самой Курской дуге.

Никаких агрессивных намерений в отношении этой железной дороги Ковпак сейчас не имел.

Ему бы только проскочить на юг. Несмотря на кажущееся значение дороги, наш интерес к ней охладел еще с весны.

- Что ни эшелон пустят под откос хлопцы, так или с углем, или с ломом, - жаловался не раз Базыма, подбивая месячный итог.

- А то еще сани! - разводил руками Семен Тутученко, вписывая в графу "Прочее" этот странный груз. - К чему бы ему, проклятому, летом сани?

- Мертвяков возить. Щоб не раструсило, - мрачно шутил Ковпак.

Все мы видели, что командиру не до шуток. Не любил старик неясных действий со стороны противника.

Позади нас осталось несколько десятков отрядов. На железной дороге в наиболее удобных местах уже устанавливались очереди партизан-диверсантов... Спрос на поезда был явно больше предложения. Нас же впереди ожидали загадки поинтереснее: Шепетовка, Волочиск, Гусятин, Бессарабия... А может быть, и драгобычская нефть?.. А там и до Плоешти рукой подать!

Но прежде всего надо было вырваться "на оперативный рейдовый простор" и проскочить эту проклятую, здорово укрепленную магистраль. Она уже имела свою историю. Теперь, летом 1943 года, немцы не так уж легкомысленно относились к охране железной дороги. Это были уже не те времена, что полгода назад. Тогда противник охранял только станции и узлы. На глухих же лесных переездах оставлял местных полицейских, а на перегонах ставил и вовсе невооруженную охрану. Это было довольно курьезное воинство. В порядке обязательной повинности (вроде гужевой, что ли) из ближайших к дороге деревень выгоняли на ночь мужиков "на пост". Чисто немецкий расчет: по одному человеку на два телеграфных столба! Им вменялось в обязанность при появлении подозрительных людей сигнализировать криком или бить по рельсам, специально для этого подвешенным к столбам. По этой звуковой "эстафете" немецкие гарнизоны узнавали об опасности.

Еще полгода назад, во время "Сарнского креста", такой вид "живого телефона" причинял нам немало хлопот. При появлении наших разведок вдоль дороги поднимался невообразимый шум, гам и трезвон. Согнанные мужики под страхом смерти выполняли свои сторожевые обязанности. Но чем глубже проникала в сознание крестьянства Западной Украины справедливость партизанской борьбы, тем халатнее они стерегли "колею". Сначала молчали, отворачивались, стараясь "не видеть" партизан. Затем сами стали выводить подрывников на насыпь, помогать им. Но только при одном условии: хлопцы, когда сделают свое дело, должны связать "часового" по рукам и ногам.

А к марту месяцу и среди "постовых" нашлись смельчаки. Они где-то добывали взрывчатку и шкодили немцам за собственный риск и страх, не забывая все же сразу после минирования связывать друг друга.

Тогда немцы догадались чередовать нерадивых сторожей с немецкими часовыми: мужики должны были ходить "от немца до немца". Но и немецкие часовые вскоре стали исчезать вместе со срезанными столбами связи, а эшелоны по-прежнему летели под откос. Недаром сам Геринг весной сорок третьего года, посетив Житомир, воскликнул в кругу своих ближайших подчиненных из люфтваффе: "Большевики воюют не по правилам!"

Словом, к весне сорок третьего года противник отказался от этих полумер. А к июню железная дорога, в особенности на участке Сарны - Коростень, охранялась уже исключительно воинскими частями. На узловых станциях дежурили бронепоезда. По сигналу караулов они быстро появлялись в нужном месте. Все тропы и подходы к полотну были утыканы противопехотными минами.

Вот почему прорваться через эту дорогу было не так-то легко. Правда, до сих пор во всей нашей практике форсирования железных дорог случилась только одна неудача: когда мы застряли в "мокром мешке". Но этот случай был еще очень свеж в памяти. Естественно, что командование готовилось теперь к прорыву с особой тщательностью, а штабисты и с волнением. Случись неудача сейчас, в самом начале рейда, это могло бы пагубно повлиять на моральное состояние отряда.

Место прорыва выбрали недалеко от станции Олевск. Еще днем были посланы километров на десять - двенадцать вправо и влево от переезда диверсионные группы. Они должны были заложить крупные фугасы.

- Взрывать только в том случае, если поезд не подорвется на минах. Берегите тол! Пригодится! - внушал диверсантам Базыма.

- Не пропустить бронепоезд к отряду! Не дать ему разрезать колонну пополам! - инструктировал подрывников комиссар Семен Васильевич.

В сумерках мы приблизились к железной дороге. Остановка. Надо подтянуть колонну.

Село Сновидовичи - "нейтральное". Партизаны заезжают сюда только по ночам. Днем поселки кишат немцами и полицией.

Мы решили обождать колонну в крайней хате. Хозяйка встретила нас радушно. За несколько минут в горницу набилось людей до отказа. А она все стоит в дверях и приглашает:

- Сыночки-колосочки, заходите все.

- Все не поместимся, бабушка! - смеется капитан Бережной, командир разведроты.

- Ничего, в тесноте, да не в обиде. Вот вас и богато в хату взошло, а я вас не боюсь. А немец в хату один взойдет, только засопит, а меня уже страх разбирает. Такой страх, такой страх...

- Будет вам, мамо, - с опаской говорит молодка.

Видимо, были тут случаи, что, прикинувшись партизанами, заглядывали в хаты полицаи.

Бабка замолчала. Но, видно, это ей невмоготу. Переменив тему, она жалуется, что бургомистр их района очень подлый человек.

- А где он сейчас? - спросил Бережной молодуху.

- В больницу отвезли. Ранили его в бою с вашими.

- И здорово ранили?

- Кто его знает, - почему-то покраснев, отворачивается она.

- Ну все же, куда его ранили?

- Да как вам сказать... - говорит молодка, все больше и больше краснея.

Вдруг, окончательно смутившись, она закрыла лицо рукавом.

Бабка махнула рукой.

- Ну, чего там... Какой тут может быть стыд. Мерином стал наш бургомистр...

Стекла дрожат в окнах от хохота партизан.

Через полчаса разведка на переезде. Пока эскадрон Саши Ленкина расчищал переезд от ежей и засыпал канавы, я вышел на полотно. Тихо позванивают телеграфные провода. И если бы не стук лопат да не перебранка саперов, магистраль имела бы самый мирный вид.

Но это только на первый взгляд. Вдоль всего железнодорожного полотна окопы для одиночных стрелков перемежаются с основательными, в полный рост человека, пулеметными ячейками. На каждом километре вышки для часовых. Немцы наставили их для наблюдения за всем участком железной дороги.

Ко мне подошел Саша Усач.

- Все это льстит моему партизанскому самолюбию! - указывает он плетью на оборонные сооружения противника.

Да, недаром бродили мы по этим гиблым местам зиму и лето, осень и весну. Недаром мокли, мерзли, задыхались от жары - пришлось врагу признать наш авторитет.

Но где же все-таки немцы?

Переезд занят авангардом без боя. Уже началось движение обоза через железную дорогу и вдоль железнодорожного полотна. От заслона бежит связной. Рота его лежит в немецких окопах с бронебойками и автоматами, ожидая появления поезда.

- Товарищ Усатый! А будку осмотрели ваши хлопцы? - крикнул связной.

- Нам как-то и в голову это не пришло.

Усач сейчас же послал туда своих ребят. Каково же было наше удивление, когда в будке путевого обходчика мы обнаружили до трех десятков немцев. Они тихо сидели в закутках и на чердаке. Некоторых выволокли за ноги из сена. Немцы без сопротивления сдались в плен. Во главе с унтер-офицером! Слезая с чердака с поднятыми руками, он лепетал:

- Пан Кольпак... Их виль... нихт шиссен. Пан Кольпак!

- Да, не те стали немцы. Не те! - бурчал командир авангарда Ленкин.

Он был озабочен главным образом тем, доложу ли я командованию о его упущении, или не доложу.

- Ладно, Саша! Вали!..

Усач облегченно вздохнул.

Через несколько минут эскадрон на рысях пересек железную дорогу. Голова колонны вслед за ним устремляется на юг. Около половины отряда проскочило переезд. Но немцы из будки, видимо, все же успели предупредить ближайший гарнизон. Эшелон охраны уже двинулся к переезду.

Заслоны девятой роты под командованием Давида Бакрадзе помогли батальону охранных войск "выгрузиться". Не доезжая до места назначения, поезд налетел на мину, поставленную в пятидесяти метрах впереди заслона. Передние вагоны полетели под откос. А по средним и задним вагонам шквалом огня ударили пулеметчики и автоматчики Бакрадзе. Часть немцев погибла под огнем, часть залегла, вяло отстреливаясь и отползая назад.

Через железную дорогу с грохотом неслись тачанки, проскакивала кавалерия и бегом неслась пехота. Шальные пули задевали людей, но всем было ясно: форсирование идет хорошо. Теперь уж ничто не остановит колонну.

Колонна уходила в степь.

Чем дальше удалялась она от переезда, тем тише, медленнее и спокойнее становился ее бег. Лишь серебряный свет луны освещал ее.

Медленным шагом движутся люди и кони на юг.

Проскакав с полкилометра рысью, я догнал повозку Ковпака и Руднева. Сейчас же вслед за мной подъехал комбат два Кульбака. Он явился к командиру якобы для того, чтобы доложить о результатах боя, который вел заслон. Но мы понимали, что это только повод. Совсем о другом думает бравый комбат. Л еще через несколько минут более десяти человек - комиссары, командиры рот и политруки - окружили повозку Ковпака. Это все ветераны первого рейда. Одни догнали штаб верхом, другие, двигавшиеся в авангарде, переждав на обочине дороги, пристраивались к штабной повозке пешим ходом.

Семен Васильевич, глядя на них, ухмыльнулся:

- А ведь верно говорят: казака к месту битвы всегда тянет...

- Ага, ага, - поддакнул Бережной, - влечет неведомая сила...

Его звали в отряде "капитан Бережной", хотя никто никогда не видел его ни в военном костюме, ни со знаками капитанского различия. Ходил он, как правило, в вышитой сорочке и штатском пиджаке. В последнее время носил какой-то удивительно ловко сидевший на нем полувоенный мундир: не то канадский, не то английский, не то чешский.

- Ага, ага. Верно, товарищ комиссар! Вот и я, Иван Иванович Бережной, сын собственных родителей, думал, что только одного меня воспоминания тревожат. Приотстал чуток, сел на межу и призадумался: все знакомые места кругом. Оглянулся - ан не одного меня этот зуд свербит. Все тут как тут. Собрались? - и Бережной, загибая пальцы нa руке, громко, как на перекличке, вызывал: - Петр Леонтьевич Кульбака? Есть?

- Есть! - раздался в темноте высокий тенор Кульбаки, так не идущий к его большой грузной фигуре.

- Федот Данилович! Где ты там? - окликнул Бережной комбата три Матющенко.

- А де ж мени деваться? - отвечал невысокий человек в брезентовом плаще с капюшоном. - Ось туточки я!

Бережной, заглядывая под надвинутые шапки, осматривал вторую группу. Немного поодаль ехали политработники: комиссар Матющенки - Фесенко; Кульбаки - Шульга; политрук Карпенки - Руденко.

- Ого, тут и комиссары! И батальонные "боги разведки"!

- Ну, хватит, хватит, капитан, - остановил расходившегося Бережного Ковпак. - Про що толковать будем, командиры?

- Да так... просто! Вспоминается "Сарнский крест"... - отвечал за всех Федот Данилович.

В декабре прошлого года одновременным взрывом пяти мостов мы вывели из строя как раз в этих местах Сарнский железнодорожный узел. Участники этой сложной по замыслу, хорошо удавшейся в исполнении операции и окружали сейчас повозку своего командира. Воспоминания о "Сарнском кресте" были особенно дороги этим людям. Операция проходила на пяти оторванных друг от друга самостоятельных участках, и каждый из ее исполнителей на три дня чувствовал себя "главкомом". Именно в этом деле выдвинулись и стали известны всему соединению, да и за пределами его, некоторые партизанские командиры.

И сейчас их привел к тачанке командира один из немаловажных компонентов военного дела - азарт. Я видел - это очень хорошо понимают Руднев и Базыма, А уже о Ковпаке и говорить нечего. Он умел иногда сам так зажигаться в бою, что и нам, людям помоложе, становилось страшновато... и завидно.

Я исподтишка взглянул на Ковпака. Накинув на плечи шубу, укутав ноги, он задумался, но чутко прислушивался к разговору командиров.

"Нужно, чтобы войсками перед большим делом овладевал азарт... Но как самому не поддаться этому чувству? Как обуздать его вовремя? Как нацелить в нужную точку?" - думал я, подходя к тачанке комиссара.

Семен Васильевич лежал на спине в своей любимой позе, подложив обе ладони под голову. Я тихо поделился с ним своими мыслями. Глядя в звездное небо, комиссар одобрительно улыбнулся.

- Да. Когда повоевавшие достаточно люди после передышки вновь слышат музыку боя, ими овладевает азарт, И знаешь, в этом нет ничего плохого. - Он сел, свесив ноги с тачанки. - А если во главе их толковые командиры, тогда войска выигрывают бой. Но это азарт солдатский, как говорят, тактический. Местный, частный и временный. Надо уметь оседлать это солдатское чувство, - но это уже качество командира.

- Наверное, есть азарт и большего масштаба?

Комиссар легко спрыгнул на землю.

- Обязательно есть. Хотя нащупать его неизмеримо труднее. А управлять им - и подавно. Дорогой мой! Он не в пафосе уничтожения, он - в мирной жизни, в пафосе созидания. И как раз это - главное.

Колонна с тихим шорохом подтягивалась с переезда и затихала за стоявшей на месте повозкой Ковпака. Теперь я понял: Руднев и Ковпак добиваются большего. Чутко прислушиваясь к звукам позади нас, комиссар продолжал:

- Нужно закрепить в солдате сознание своего превосходства над врагом.

- А у нас?

- И у нас тоже. Нужно, чтобы партизанами овладевал оперативный - рассчитанный на весь рейд - азарт! Он должен быть не просто солдатской лихостью, - это и до нас умели. Нет. Он должен быть страстью и любовью, стремлением осознанным.

- Сознательный азарт?

- Ну да, конечно же! Без сознательности, без понимания превосходства наших идей этот голый солдатский азарт - только пустая авантюра. Азарт, задор, рвение солдатское, основанные на большевистской сознательности, - это удар по врагу в полную силу. И сердцем и умом. Понятно?

- У фронтовиков это, вероятно, называется "развитие успеха"?

- Да. Только там успех развивают другие, свежие, только что двинутые в бой войска. Многие из тех, которые вырвали этот успех из цепких лап врага, уже лежат в земле.

- Ого. Значит, нашему брату в этом смысле легче? Развивают успех и пользуются его плодами те же, что и берут его с боя.

- Это как сказать... А в общем - верно.

- А если не взял?..

- Чего?

- Не развил успеха? Не взял верх над противником?

- А-а... Не взял - пеняй на себя. Лежи без успеха!

И комиссар, лихо сдвинув фуражку на затылок, быстро зашагал к "разведбогам".

И я подумал о той силе, без которой, несмотря на все его личное обаяние, Рудневу одному никогда не удалось бы гак гибко и чутко помогать Ковпаку в его боевых делах.

Горячо сказанное слово о большевистской сознательности и организованности не было для комиссара только словом. Внутренней своей убежденностью он делал его живым и действенным.

Комиссары батальонов, политруки рот и парторги, опиравшиеся на коммунистов и комсомольцев, на ротные организации большевиков, - вот в чем была сила отряда. А комиссар только был старшим и по стажу, и по опыту революционной борьбы коммунистом.

Я вспомнил рассказ комиссара о первых его шагах в революционном движении.

Юношеские годы у него были связаны с Ленинградом. Подростком, в начале первой мировой войны он приехал из Путивля в Питер на заработки. Первая работа его - он был посыльным на Русско-Балтийском заводе. Жил он у земляка Тверитинова. А Тверитинов был большевик-подпольщик.

- Поступил я на должность "куда пошлют". Была она удобной и для Тверитинова, - рассказывал как-то Руднев.

Будучи организатором подполья в одном из рабочих районов, Тверитинов разъяснял подростку Семену Рудневу смысл и задачи революционной борьбы.

Вручая ему впервые пачку маленьких бумажек, вкусно и остро пахнущих краской, Тверитинов сказал, ласково ероша черные вихры мальчугана:

- Раздувай пожар революции, Сеня!

Вначале осторожно и медленно подросток разбрасывал листовки в глухих местах. В следующий раз Тверитинов посоветовал ему заглянуть в хлебные очереди. Через несколько дней Сеня смело ходил по очередям. Он незаметно ронял листовки на тротуары, совал в кошелки, а то и просто давал в руки бедно одетым женщинам.

В 1917 году Семен Руднев был уже красногвардейцем.

- Я охранял Ленина на Финляндском вокзале, - сказал он, когда давал мне рекомендацию в партию.

Начиная с 1917 года вся жизнь нашего комиссара была связана с партией.

Воспитанию молодых коммунистов в партизанском отряде он отдавал всего себя. Партийная работа велась не только на собраниях. Там подводились итоги и намечались новые вопросы. А главная работа с людьми - на марше, в бою и особенно на лагерных стоянках.

С одним потолкует - разбирая замок пулемета - о колхозной жизни и севообороте; с другим - о строительстве железной дороги; с третьим - о морских путешествиях. Но о чем ни шел бы разговор - большевистская организованность, сознание нашей правды, уверенность в победе над фашизмом, - у каждого становились после разговора с Рудневым глазной задачей.

Вот и сейчас. "Чего я там загнул ему насчет азарта? - подумал я, глядя вслед комиссару. - А он куда повернул все это? Запомним..."

Я подошел к "разведбогам".

Вокруг капитана Бережного толпились: Шумейко - "бог" второго батальона, Швайка - третьего, Черемушкин, Мычко, Берсенев - четвертого. Разговор, вспыхнувший от оброненной искры воспоминаний, разгорелся большим костром.

Увлекаясь собственным рассказом, разглагольствовал Кульбака.

С тачанки донесся голос Ковпака:

- Ну, понеслы, хлопцы. Ну, що ты брешешь, Кульбака? Ну, сам подумай.

- А мы думали, вы спите, товарищ командир, - подлил масла в огонь Бережной.

- Та дремаю. Але на брехню у мене ухо чуткое... Ох, брешешь же, Кульбака. Не подорвал же ты сразу моста. Скислы твои хлопцы.

- Так то ж попервах скислы, товарищ командир Герой Советского Союза, - оправдывался Кульбака. - А потом так рванули, що от моста один железный лом остався. Та и тот через речку позакидало. А по всей округе на пять километров вси стекла повылетали.

Ковпак повернулся лицом к нам.

- Знову збрехнув на километрах? Це вин двенадцатую военную заповедь вывчив добре, хлопцы.

- А що она говорыть? - в тон спросил капитан Бережной.

- Нигде так не брешуть, як на охоте и на войне.

Хохот командиров заглушил его слова. Много таких заповедей слыхали они от Ковпака. Но все знали - самая главная была одиннадцатая: "Не зевай!"

Комиссар послал вперед дежурного задержать голову колонны. Пехоте требовался привал.

У остановившегося обоза образовались группки вокруг рассказчиков.

- Это что? - страстно уговаривал "богов" черный, скуластый, похожий на цыгана, агроном Шумейко. - Мост на Тетереве разведывать - это пустяк. А вот месяца два тому назад был со мной случай.

- Это на Днепре, что ли? - подошел к ним Бережной.

- Ага. Я там стратегическую разведку вел. Я ж со своим взводом под самый Чернигов ходил.

- Это верно. Що верно, то верно. Под Чернигов ходил, - как бы дирижируя воспоминаниями, поддакнул Бережной. - ни одного слова неправды, а по-нашему, по-простому - брехни пока что нет. Нема брехни - и точка. Прошу продолжать дальше, товарищ разведывательный бог второго батальона.

- До Чернигова мы малость не дошли, - продолжал Шумейко.

- Тоже верно, - поспешил вставить Бережной.

- Агентуру я, правда, в город посылал. Как раз базарный день был. Поэтому и агентуры много было.

Бережной уже тише комментировал:

- Есть. Товарищ агроном на эту самую стежку начал поворачивать. Это же просто бабы на базар ехали. А он говорит - агентура...

- Дело тут не в названии. Факт остается фактом: сведения о Чернигове я имел точные.

- Очень может быть, - поддакнул Бережной.

- Ну, не в Чернигове тут дело. Возвращаемся назад. К Днепру подошли. А там на железной дороге мост через Днепр еще в сорок первом саперами сорванный. Лодок хотел я пошукать - переправляться через Днипро. Чуем - вдали паровозный гудок! Что за чертовщина, думаю, куда ж поезд идет? Тут мост подорванный. А эшелончик небольшой к нему чмыхает. Или немцы сами на паровозе были, или машинист с другой дороги профиля пути не знает, ну и дует напропалую. Ну, раз поезд гудит, мы бегом на насыпь. И так в километре от моста залегли на повороте. Смотрю в бинокль. Вижу - так себе поездишко, неважный. Всего шесть вагонов, а в вагонах - немцы. И на паровозе тоже. Подпустили мы его вплотную и резанули изо всех автоматов. Из ручника тоже ударили. На близком расстоянии били, паровоз успел проскочить неповрежденным. А вагонам крепко досталось. Из восемнадцати автоматов каждый по полному диску выпустил. Гвалт стоял у них невообразимый. Кое-кто даже успел на насыпь выброситься. Катятся они по насыпи вниз, а мы на выбор бьем, одиночными. А поезд-то тревожные гудки дает и все ход прибавляет. А впереди моста-то ведь нет! Неужто, думаю, фрицы об этом не знают? Как мелькнула у меня эта мысль...

- Это у него сейчас эта мысль мелькнула. Ей-богу, братцы, - успел шепнуть Бережной.

- Молчи, не перебивай. Если брешет, так складно. А может быть, и в самом деле. Все может быть, - недовольно сказал Матющенко, страстно любивший всякие рассказы.

- Ладно, - согласился Бережной. - Ну, и мелькнула у тебя мысль...

Шумейко немного обиженно продолжал:

- Так рассказывать интересу нету... - и торопясь, чтобы опять не перебили: - Выскочил я на насыпь: "За мной, хлопцы!" Бежим мы вслед поезду. Бежим, бежим. Видим, впереди ни поезда, ни вагонов. Как сквозь землю провалились. Пока до конца насыпи добежали, одни только круги по воде. Все шесть вагонов и паровоз вниз пошли. А через минуту взрыв котла у них получился, что ли, но сильно вода замутилась. Потом рыба оглушенная выплывать стала.

- Эх, жаль, не было у тебя фотоаппарата снять его в момент полета, - сказал Швайка, подталкивая локтем Бережного.

- Так нам не до того было, - не поняв насмешки, ответил Шумейко. - Тоже надо понимать. Мы тоже дрейфили малость!

- Вот это верно. Вот тут товарищ чистую правду говорит, - не утерпел Бережной.

Одобренный похвалой, Шумейко продолжал:

- Был тогда у меня во взводе Андрей Хохол. Тот, що пожрать любил. Подбежал Андрей к обрыву и стал со мной рядом. Постоял, постоял. "Эх, - говорит, - забрали немцы всю консерву с собой на дно Днепра. Ничего не оставили, сволочи!" Большой был любитель покушать. И особенно консервы всякие уважал, паштеты и рыбные всякие деликатесы из Голландии. Он все их марки изучал. Очень "консерву" любил покойный...

Шумейко окончил свой рассказ.

У многих зачесались языки. Но по колонне прошумела команда. Кряхтя, разминая ноги, люди вставали. Вскоре послышался приглушенный травой и песком шорох колес.

Командиры стали расходиться по своим местам.

С хвоста, обгоняя колонны, проскакали Базыма и тройка связных. Все знали: если начштаба покинул переезд, - значит форсирование закончено благополучно.

Базыма весело крикнул:

- Заслоны подшибли два эшелончика! Уточняй! Кажется, один - эрзац-бронепоезд!

Добив эшелон с немецким подкреплением, заслоны пристроились в хвост колонны.

Не спеша мы двинулись на юг.

Садясь на коня, я услыхал, как Руднев сказал Ковпаку:

- Сидор Артемьевич, если обстановка не усложнится - думаю завтра по ротам провести открытые партсобрания.

- Добре, Семен Васильевич! Первый бой, он все недостатки и прорехи выявит. Пускай народ их на прицел возьмет. И растяп, разгильдяев треба пропесочить. А заодно и тех, что дюже носы задирают. Не по нутру мени эти их разговорчики про прошлые дела. Хай бильше думають не про ти мосты, що нами колысь подорвани, а про ти - по яким ище и по сей день фашисты на фронт едуть. Хай про це коммунисты народу растолкують.

- Я думаю так: о задачах рейда и обязанностях партизана, - сказал Руднев.

- Добре. Давай директиву.

Ускакав вперед к разведке, я все думал о нашем ночном разговоре с комиссаром. И когда на другой день проходили партсобрания, - на одном из них влетело и Ленкину за беспечность на переезде (и откуда только комиссар узнал об этом?) - я думал: вот уже Ковпак, Руднев, Шульга, Фесенко, да и все мы вместе накладываем взаимной критикой и самокритикой на партизанскую вольницу суровую узду сознательной дисциплины великой организации коммунистов.

На собрании парторганизации 1-го батальона (Путивльского партизанского отряда) обсуждалось и мое заявление. Меня приняли в кандидаты партии.

4

Места эти были отрезаны от партизанских районов железной дорогой. Полное безвластие царило тут. В селах можно было встретить и немцев, и полицаев. Заглядывали сюда и советские партизаны. Но партизаны действовали здесь еще только отдельными группами. Часто наведывались подрывники. Проскочив из партизанского края через железную дорогу для выполнения диверсионных заданий, они задерживались на день-два. Выполнив свою задачу, они устремлялись на север, в партизанский край, поближе к аэродрому. Но все они. - и мелкие и крупные - действовали очень осторожно. Опасность столкновения с противником здесь была неизмеримо больше, чем на севере. Мы знали, что южнее находится отпочковавшийся от Сабурова отряд под командованием Шитова. Знали, что южнее, в районе Шепетовки, есть еще передовые аванпосты партизанского края. Но все эти друзья были впереди.

Южнее железной дороги Сарны - Коростень леса снова зеленой толпой обступили два южных притока Припяти - Горынь и Случь.

Ковпак решил отойти подальше от железной дороги и там дать передышку людям и коням. После привала двинулись снова. Шли весь день по извилистым лесным дорогам, ничуть не опасаясь немецкой авиации. Этот суточный рывок послужил для отряда разминкой и проверкой слаженности отдельных звеньев. Теперь нужна была стоянка, во время которой в подразделениях исправят выявившиеся на большом марше недостатки. Ковпак и Руднев решили дать на это тридцать шесть часов.

Вызвав к себе помначштаба по оперативной части Васю Войцеховича, Ковпак поучал его:

- Всего на двадцать километров разработай маршрут. Поняв?

- Понятно, товарищ командир Герой Советского Союза!

- Нам сейчас не так на врага надо оглядаться, как на физическую нагрузку хлопцив. И коней. Поняв? А полицайчики эти - чепуха. У меня зараз одна забота... Довгенько мы простояли в этих припятьских лесах и болотах. Надо, щоб люди втянулись в темп похода.

Руднев подмигнул Базыме. Базыма улыбнулся, тихонько ответив комиссару любимым словцом Кольки Мудрого:

- Морокует командир.

А Ковпак увлекся рассуждениями о рейдовой тактике:

- Рассчитать силы тысячи людей, восьмисот коней. На учете все, все в уме иметь. Беречь. Расходовать экономно, с толком. Поняв? Это, брат, рейдовая партизанская тактика. Поняв?

Существовала еще одна причина, заставившая сделать небольшой переход: движение наше шло по "нейтральной" территории. Мы продвигались, прощупывая все дороги и перелески. Пауза нужна была и для разведки, шнырявшей вокруг. В районных центрах Городница, Костополь стояли гарнизоны немцев по триста - четыреста человек, но они боялись высунуть нос из города. Окопавшись, немцы держались там, как на островах среди бушующего вокруг моря. Связь поддерживали только по радио. Телефонные провода давно были перерезаны и даже столбы выкорчеваны. Командиры немецких гарнизонов для докладов летали на самолетах связи. Подброска боеприпасов и питания совершалась так: обозы или машины ползли по большаку в сопровождении по крайней мере батальона немецких солдат; цепи прочесывали дорогу, следом шел обоз, а позади обоза еще охрана. И все же добрая половина немецкого добра попадала в руки партизан.

Кроме, немцев и полицаев здесь же бродили два или три польских отряда: войско с неясными целями.

К советским партизанам они относились нейтрально. Лояльность их была вызвана главным образом уважением к нашему оружию.

В район стоянки небольшого польского отряда и наметил маршрут Вася Войцехович. Это была та самая Старая Гута, в которой весной бесследно исчезли наши разведчики во главе с Гомозовым.

Батальоны стали лагерем в километре от Старой Гуты. У меня были дела в этом селе, и я поместился в крайней хате. Через несколько часов я дознался, что случилось с разведкой, бесследно исчезнувшей пять месяцев назад. Офицера из Люблина, попавшего в эти края через Лондон и известного нам под псевдонимом Вуйко, здесь уже не было. Он благоразумно скрылся, пронюхав о приближении Ковпака.

- Пошел на запад, проше пана, - говорили мне жители Старой Гуты.

Я уже знал, что наш разведчик Гомозов погиб от предательской пули этого лондонского вояки.

Знал и о том, что в селе есть националистская организация, но знал также и о том, что здесь действуют поляки-комсомольцы. Возглавлял националистов ксендз пан Адам. Зайдя к нему, я спросил без обиняков, не желает ли он собрать народ поговорить с нами. Ксендз охотно согласился. По его приглашению Ковпак и Руднев на следующий день приехали в Старую Гуту. Было воскресенье. Звонили колокола.

Кинооператор Вакар, прилетевший к нам в отряд перед самым началом рейда, торжествовал. До сих пор все дела в отряде совершались ночью, а днем люди спали.

- Не могу же я снимать только спящих людей! Получится такой фильм, знаете... что всю войну вы проспали.

А сейчас, среди бела дня, в красивом селе, торжественный обед у ксендза, митинг, на котором выступят два генерала.

- Это настоящие кадры... Партизанская экзотика! - потирал руки Борис Вакар.

Действительно, все было так, словно кто специально готовил кадры для кинофильма. И обед, и митинг, и речи двух советских генералов - Ковпака и Руднева. Они призывали польское население с оружием в руках подняться против немецких оккупантов. Митинг заключил своей речью ксендз Адам.

Как он понял генеральские выступления, я не знаю. Но наше пребывание здесь ксендз трактовал очень оригинально.

Жалею, что не записал тогда эту проповедь дословно.

Я много читал об иезуитах, но никогда не думал, что книжное знакомство с ними по романам Дюма и Сенкевича может мне пригодиться. Да еще на войне.

В длинной сутане, с бритой головой, с немецким парабеллумом в кобуре, висящим под сутаной, ксендз говорил о своей дружбе к "советским панам", называл исторической нашу встречу, призывал народ свято хранить реликвии этой встречи. Стол на четырех колышках, вбитых в лесу, за которым обедал "пан Ковпак", он объявил святыней. Действительно, вернувшись в эти места поздней осенью, мы узнали, что стол сохранился. Если бы вкопан был он не в дремучем лесу, а где-нибудь у перекрестка дорог, то наверняка у стола уже стояла бы мадонна и держала в руках кружку для монет. В конце речи, хорошо помню, ксендз пан Адам закатил глаза к небу:

- Hex паны колпаки идут и бьют германа! А мы будем возносить молитвы пану Езусу и дожидать того божьего дня, когда армия польская придет и освободит эти земли Речи Посполитой от врагов...

Я перевожу взгляд на своих.

Ковпак с интересом слушает проповедь ксендза. Глаза генерала блестят. Две-три паненки из шляхты в лицемерном усердии взирают на воздетые руки ксендза, закатывают глазки к небу. В паузах они игриво скользят взглядами по блестящим погонам. Ковпак косит глаза на Руднева и пощипывает бородку. По ухмылке Ковпака вижу: дед не доверяет ксендзу. Его интересует народ.

Митинг происходит в деревне, недалеко от реки Случь. Ее нам предстоит форсировать не сегодня завтра. За Случью уже хозяйничают немцы и их наймиты. Часто проходят здесь всякие вооруженные группы. Одни воюют с немцами, другие делают вид, что воюют, третьи сотрудничают и с нашим заклятым врагом и ищут связей с нами. Вот почему митинг проходит на открытом месте, у костела, в ясный июньский день.

- Никакие летчики не разберутся с воздуха в этих дебрях: кто тут за, а кто против. Тут и на земле трудно что-либо понять, - говорит Базыме кинооператор Вакар.

Он доволен светом, солнцем, митингом и обстановкой, дающей ему возможность заснять "мировые кадры".

Но я вижу, что и Руднев давно раскусил иезуита. Руднев слушает внимательно, немного угрюмо. Взоры паненок отскакивают от черноусого лица, как мячик от стенки.

Комиссар понимает, в каком дремучем лесу социальных, национальных и политических отношений начинается этот новый наш поход.

Но еще не кончился митинг, как к толпе подскакал связной Саши Ленкина. Ковпак вышел из круга. Паненки заволновались. Ксендз сделал паузу не в положенном месте. Руднев успокоительно поднял руку к козырьку. Ксендз продолжает речь.

Но уже к комиссару протиснулось несколько молодых поляков.

- Они просятся в отряд, - сказал комсорг Миша Андросов.

Ковпак прочел донесение и кивнул комиссару. Тот, вежливо прося посторониться, уже выбирался из толпы. Паненки разочарованно вздохнули.

- Кавалерийская разведка Саши Ленкина нащупала брод. Во второй половине дня двигаться дальше, - отдал команду Руднев подошедшему Базыме. - Займись пополнением, Петрович!

Базыма вскакивает на коня. Уже в седле, о чем-то вспомнив, он рукояткой плети кивает кинооператору Вакару.

- Ну що, разобрался, кто тут за, а кто против?

- Разобрался, товарищ начштаба, - ответил тот, весело козырнув не то Базыме, не то молодому польскому пополнению нашего интернационального отряда.

А тем временем комиссар вместе с комсоргом Андросовым инструктировал комсомольцев.

- Вы, хлопцы, в отряд хотите?

Ребята радостно закивали.

- Нет. Не примем, - сказал Руднев. Затем, оглядывая их потускневшие лица, продолжал: - Ваш долг оставаться и работать среди своего народа. Понятно? А чтобы работа спорилась - мы вам литературу оставим.

- А оружие? - спросил самый молодой.

- Это тоже будет. Всему свое время, хлопцы, Миша, задержись с ними. И обо всем дотолкуйся.

Когда мы отошли, комиссар сказал мне:

- Не оставить ли нам здесь связников? По всем правилам конспирации?

- Попробуем...

Мы с Мишей Андросовым остались часа на два. Уладив всю техническую часть, на галопе помчались в обгон двигавшейся колонны.

5

Быстра река Случь!

Как она не похожа на реки, недавно оставленные нами на севере: те - с желтой водой, коричневыми торфяными берегами; эта - бежит по каменистому дну прозрачной, голубоватой струей.

За рекой, на высоком западном берегу, разбросаны хутора. Леса кончаются. Там, на западе, уже начинается холмистая Ровенщина.

Ленкин докладывает Базыме:

- Крупных сил немцев нигде не обнаружено. На хуторах наших разведчиков обстреляли.

Базыма встревожен.

- Потери есть?

- Царапнуло Костю Стрелюка...

- Куда?

- Содрало кожу со лба. Выше бровей, - показывает Ленкин.

Задумался начштаба.

Противник применял за Случью новую тактику мелких гарнизонов и лжепартизанских отрядов-провокаторов. По всему берегу реки во всех селах разбросаны мелкие гарнизончики - от отделения до взвода разных эрзац-батальонов - мадьяр, словаков, павельчевцев, бельгийцев, голендерцев, так называют голландцев перебежчики с того берега. Согнанная со всей Европы разная шваль, мусор народов, ошметки пятых колонн, они несут тут караульную службу вместе с местными полицаями. Падкие на украинскую пшеницу, сало и колбасу, они, давно потерявшие родину, продались фашистам. Но и служат они хозяину, как приблудные псы. Серьезного сопротивления даже одному отряду партизан они оказать не в состоянии. Но их присутствие было серьезной угрозой для небольших диверсионных групп и для наших разведчиков.

- Вот еще одна смерть прошла на сантиметр мимо. А сколько их - беззубых - не промахнется? - ворчливо спрашивал начштаба Сашу Ленкина.

- Не знаю, - удивившись такому неделовому вопросу и поэтому усиленно откозыряв, ответил бравый комэск.

- До сих пор была у нас смерть разрывная - от арийской пули. Теперь добавляется ржавая от всякой мрази, - продолжает Базыма.

Ленкин пожимает плечами.

- Какие будут указания, товарищ начштаба?

- Указания? Вперед! Глазки вперед! Ушки на макушке. Навостриться всем и язычок прикусить... Понятно?

Ленкин шагом отъезжает.

Эскадрон, как по команде, поворачивает головы. Небывалое дело! Чтобы их командир чертом не отлетел от высшего командования? Чтоб еще большим чертом не подскочил к своему любимому эскадрону? Задумались хлопцы...

- Выговор получил?

- А за что? Брод нашли...

Ленкин, бросив повод на шею коня, задумчиво едет впереди. Затем, подобрав повод, приподнимается на стременах.

- Эскадрон, смирно-о! Слушай команду! Глазки вперед! За мной!

- Вот это совсем другое дело! - восхищенно поддакивает старшина Сашка Горобец...

- И язычок пр-р-рикусить... За мной!

Вслед эскадрону вздымается столб пыли.

Двигаться дальше мы решаем днем.

- С усиленным охранением! Колонну держать в руках! - Руднев верхом скачет вперед.

Вторая разведывательная группа под командованием Швайки еще не вернулась. А именно она должна была разведать намеченный нами маршрут.

Главные силы колонны подошли к реке. Лошади сбились в кучу. Ездовые не могли оторвать их от воды. В этот момент с хуторов раздались выстрелы. Конная разведка быстро разогнала стрелявших, но все же есть раненые.

Колонна не останавливается.

День ясный, безветренный. Лишь небольшие белые облака висят в голубом небе. Но вот им навстречу поднимаются облака черного дыма. Это сигнал немецких холуев на заставах. Они поджигают хутора, принадлежавшие когда-то полякам. Еще недавно те мирно жили здесь вперемешку с украинцами и русскими. Сейчас на польских хуторах нет никого. Население их либо вырезано, либо бежало на восток - под крыло советских партизан. Дым подымается толстыми смерчами в безветренное небо. Вверху он расползается черным грибом, плывет по холмам. К запаху степи присоединяется запах гари.

Рядом со мной шагал разведчик Костя Стрелюк. Голова у него забинтована: из-под витков марли выглядывает один глаз, делая его похожим на древнее изображение Иеговы. Костя пытался что-то втолковать мне о новой тактике врага, о нападениях из-за угла.

- Они засадами действуют. Это очень неприятная штука. Только теперь я понял, почему немцы так боятся засад... - сказал мне Костя.

- А, может быть, надо с ними бороться хитростью?

- Только мы в улицу въехали, из домов стреляют. А вдоль переулка пулемет режет... Вроде дзота у них там...

Не хотелось перебивать Костю. Пусть говорит. Он очень возбужден. Такая ли уж пустяковая у него рана?..

Костя, Костя... Высокий, еще по-юношески угловатый, семнадцатилетний парень из Воронежа. Бывший редактор пионерской газеты. Доброволец Отечественной войны. Красноармеец. К нему очень привязан капитан Бережной. Заядлый ругатель, он любит Костю именно за то, что тот краснеет, как девушка, когда слышит грубую брань... И за храбрость, конечно...

А Костя все говорит. Замечаю, как теряет он нить мысли. Ну, конечно, у него жар. Подзываю санитарку разведки Лиду.

- Костенька! Тебе надо на повозку. Обожди - в санчасти посадят...

- Нет! Я могу идти, товарищ подполковник. Зачем же?.. - И я вижу, как в его глазу блестит предательская слеза.

Только для того, чтобы скрыть ее, юноша согласился сесть в повозку. Выйдя из строя, он, пошатываясь, идет на обочину дороги и вдруг, как срезанный колос, падает лицом в цветущую рожь. Санитарка хлопочет над ним.

"Неужели не промахнулась и эта - ржавая?"

Выделив четырех бойцов на помощь Лиде, я шагаю вслед за эскадроном. Молча движемся около часа среди стеной стоящих хлебов. Мириады серо-зеленых колосьев тихо колышутся по сторонам. Переливаются волнами, перекатами. Прилив, отлив, прилив, отлив... До самого далекого горизонта. Кажется, что и небо полно колосьев...

Только небольшое зеленое пятно рощицы впереди радует и успокаивает глаз. Поворот дороги. У леска, в придорожной канаве, столпились эскадронцы. В канаве лежали двое убитых. Разведчики узнали в них бойцов третьего батальона из разведгруппы Швайки. Самого Швайки нет. Ленкин, привстав на стремени, острым взглядом окинул дорогу, лес, хлеба.

- Место для засады выбрали удачно, сволочи!

Дорога круто поворачивает влево. Метрах в двадцати от ее изгиба начинаются кусты. Оттуда Семенистый уже тащил гильзы и пулеметную ленту. Ленкин осмотрел их Внимательно.

- Всё?

- Больше ничего не обнаружено, товарищ командир.

- Куда же все-таки делся Швайка? И его взвод?

Никто не может сказать нам этого. Ни колосья ржи, стоящие дружной стеной у шляха, ни мертвые товарищи. Колосья вокруг срезаны пулями. Они уткнулись своими мертвыми головками вниз, в серую землю...

Швайка пропал.

Базыма командует:

- Придержать колонну на полчаса!

Дав время новой разведке выдвинуться на полтора-два километра, колонна продолжала путь.

Дальше