Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Падение республики

Мужественная Долорес.- Нам грозят расправой.-Приговорены к расстрелу.- Покушение.-Домашний арест в Африке.-К родным берегам

С виллы в Ампаро я немедленно установил связь с командиром партизанского корпуса. Товарищ У. сообщил, что в Валенсию уже вступили части, поддерживающие предателя Касадо, и отряды пятой колонны. Комкор намеревался бросить против них одну из своих дивизий, слушателей спецшколы и снова занять город.

Его информацию я тут же передал Долорес Ибаррури. Она печально и устало проговорила:

- Нет, делать этого не следует. Спасти республику уже невозможно, жертвы будут напрасными. Надо беречь людей, они сделали все, что в их силах. Передайте, пожалуйста, мое мнение командиру корпуса.

Я снова связался по телефону с товарищем У., рассказал, что думает о его планах Пасионария, и посоветовал ему пробиться на аэродром для эвакуации в СССР. От моего предложения он отказался.

- Благодарю, дружище Альфред. Пока не надо. Я все предусмотрел. Надо позаботиться о безопасности Долорес! Слышишь?

Пасионария в сопровождении члена ЦК Доминго Хирона и других товарищей из Ампаро выехала в Мурсию и временно остановилась в окрестностях города под звучным названием Эль Пальмира (Пальмовая роща).

Тем временем Касадо развил бурную деятельность. 6 марта он выступил по радио и вылил ушаты грязной клеветы на Советский Союз и советских добровольцев, причем осмелился заявить, будто бы кровь в Испании льется по приказу из Москвы. Не ограничиваясь этим, он призвал наблюдать за портами и аэродромами, чтобы «ответственные за испанскую трагедию не могли теперь сбежать». Эти наглые провокационные заявления Касадо делал, отлично зная, что интернациональные бригады еще осенью 1938 года покинули Испанию, как того пожелало правительство Негрина, и что советские танкисты, летчики, моряки и другие добровольцы, самоотверженно сражавшиеся за свободу Испании, уже давно не принимали непосредственного участия в боях на фронте. Следовательно, изменник имел в виду только нас, несколько десятков военных советников и переводчиков, оставшихся на истерзанной земле Испании до последних дней республики. Но чего еще было ожидать от ренегата?

Так или иначе, а мы должны были уезжать. Свой долг перед испанским народом мы выполнили до конца, и теперь надо было попытаться покинуть страну, вопреки козням предателей.

На рассвете 7 марта под охраной броневика и бойцов партизанского корпуса последняя группа военных советников выехала из Ампаро на заранее подготовленную небольшую посадочную площадку в районе Альбасете близ хутора Бонете. Вскоре там приземлился двухмоторный французский самолет. Пилот и бортмеханик были членами компартии Франции и прилетели за нами по договоренности с советскими представителями в Париже.

В тот же день, приняв на борт восемь человек - переводчиц Е. Будагову, Е. Корсика и больных советников, самолет перебросил их через Средиземное море на побережье Африки, в портовый город Оран, находившийся тогда на территории французской колонии Алжир.

В ожидании своей очереди эвакуироваться, Шумилов, я и переводчик на одном из хуторов в районе городка Эльда встретились с бывшим премьером республики Негриным и попросили его выделить нам два «Дугласа». Однако Негрин смущенно ответил, что теперь не обладает никакой властью и все, что он может для нас сделать,- это лишь поблагодарить за службу. Что ж, как говорится, и на том спасибо! Все же экс-премьер написал рекомендательную записку командиру авиационной базы вблизи Альбасете полковнику Каскону. Воспользоваться этой любезной запиской нам не довелось: на базе уже не осталось ни одного самолета.

Во время нашей беседы вошел адъютант Негрина и доложил, что мятежники заняли Альбасете и надо спешить на аэродром, где бывшего главу правительства ждет самолет. Негрин наспех сунул нам руку и почти бегом направился к своему автомобилю.

На нашем импровизированном аэродроме хлопотали два испанских инженера, которым помогали несколько бойцов-республиканцев. Все с нетерпением ожидали следующего рейса для эвакуации. Однако неожиданно подкатил грузовик с солдатами из состава мятежных войск Касадо, и возглавлявший эту группу офицер передал приказ главного изменника аэродром закрыть, а нам всем явиться в штаб хунты.

Новая испанская хунта номинально возглавлялась генералом Миахой, который пользовался в народе и армии определенным авторитетом. Поэтому заговорщики и предоставили ему этот пост, но в действительности он жил на своей вилле Тарренто под Валенсией и никакого участия в политических событиях больше не принимал.

В хунту входили: генерал Миаха - председатель и советник национальной обороны, Касадо - советник по иностранным делам, правый социалист, Вансеслао Карильо - советник по внутренним делам и другие малозаметные фигуры, решившие сделать ставку на генерала Франко. Фактически всеми действиями хунты заправлял ренегат Касадо.

Получив приказ хунты явиться в штаб, мы попросили офицера передать главарям мятежников, что к вечеру непременно явимся. Это была военная хитрость. Не хватало еще добровольно прибыть к изменникам для расправы. А когда стемнело, мы незаметно ушли в горы и под утро нашли там новую посадочную площадку, откуда продолжали эвакуацию советских добровольцев на французских самолетах.

Шумилов, большой, грузный, с вечным румянцем на круглом лице, густым басом высказал предположение:

- Может быть, если попросить Касадо, он поможет нам? Как вы считаете, Дубовский?

- Нет, Михаил Степанович,- возразил я,- этого делать не стоит ни в коем случае. Касадо - враг, мы только обнаружим себя и подставим под удар еще не отправленных людей.

Но, видимо, Шумилов все еще надеялся на то, что у Касадо осталась какая-то доля порядочности. Из расположенной неподалеку железнодорожной будки путевого обходчика он при помощи переводчика связался с Касадо и попросил его оказать нам помощь. Изменник бесцеремонно ответил, что готов помочь при условии, если главный военный советник приедет в Мадрид и по радио обратится ко всем республиканцам, оказывающим сопротивление хунте, с приказом сложить оружие.

Власть Касадо в Мадриде 6 марта оказалась под угрозой: коммунист подполковник Асканио двинул на столицу 8-ю резервную дивизию, а командиры 1-го и 2-го корпусов армии Центра коммунисты Барсело и Буэно также направили к Мадриду часть своих войск. Вот этих-то патриотов Касадо задумал обезвредить при помощи советников из СССР.

Шумилов попытался вежливо объяснить Касадо, что по инструкции нашего правительства советники не имеют права вмешиваться во внутренние дела Испании и тем более не могут отдавать какие-либо приказы. Истеричный и самовлюбленный ренегат никаких доводов слушать не хотел, настаивал на своем и угрожал всех нас арестовать и расстрелять.

Таким образом, дипломатический ход Михаила Степановича окончился неудачей. А в дальнейшем эта его попытка усугубила наше положение.

Между тем французские летчики продолжали свою работу. В течение трех суток они перебросили в Оран 24 человека. А мы с Шумиловым все еще ожидали своей очереди. И вдруг сюрприз: из Москвы на имя Михаила Степановича за подписью товарища Ворошилова поступили три шифрованные радиограммы. В первой сообщалось о том, что комкор Штерн (Григорович) направил письмо генералу Миахе с просьбой помочь нам эвакуироваться. Вторая радиограмма гласила, что, если мы сообщим наши точные координаты, из Парижа прилетят два «Дугласа», о чем сейчас наш посол Суриц договаривается с французским правительством. В третьей радиограмме предлагалось постараться переправить советских людей на аэродром французской авиалинии в Аликанте, где уже находятся два пассажирских самолета.

Но и Касадо, установивший наше местонахождение, не терял времени даром. По его приказу 17 советских добровольцев были задержаны и отправлены в военную комендатуру Аликанте. Шумилов и я решили тоже не мешкать и, воспользовавшись последним рейсом французского самолета, лететь в Оран. Кроме Шумилова и меня в тесной кабине самолета находились советники по авиации Юханов, по артиллерии А. И. Иванов, майор Ф. Я. Зиборов, капитан М. Е. Журавский и другие, всего 9 человек.

Однако беспокойство за товарищей, отправленных в комендатуру, не покидало нас, поэтому мы решили сделать промежуточную посадку в Аликанте и выяснить их судьбу. Неожиданно на высоте 3 тысячи метров почти одновременно заглохли оба мотора. У меня по спине мурашки побежали. Столько довелось воевать в окопах гражданской войны, в лесах Западной Белоруссии, на испанских плоскогорьях, все пули и снаряды меня миновали, и вдруг такая нелепая, обидная гибель, когда близок срок возвращения на родную землю!

Надо отдать должное мастерству французских пилотов: они не позволили самолету рухнуть, а благодаря умелому планированию посадили его, вернее, врезались в гущу виноградника. Сильный взрыв потряс машину, моторы, сорванные со своих креплений, отшвырнуло далеко вперед. Почти все мы отделались легкими ушибами, гораздо больше пострадали оба летчика и моя переводчица, у нее оказался перелом руки.

Вынужденная посадка произошла на территории, захваченной предателями. К месту катастрофы поспешили солдаты и офицеры мятежных войск. Раненых летчиков и переводчицу они отправили в госпиталь, а остальных под усиленным конвоем привезли в Аликанте и присоединили к товарищам, арестованным раньше.

Нам удалось выяснить, что специалисты, обслуживавшие посадочную площадку, искали способ доказать изменникам свою преданность. Вредители разбавили авиабензин изрядной дозой воды, отчего моторы в полете и заглохли.

В Аликанте за двое суток мы пережили немало неприятных и тревожных часов. Нас и прилетевших за нами французских летчиков часто допрашивали и шантажировали, пытаясь склонить к выступлениям в поддержку хунты Касадо. Естественно, мы категорически отказались. Тогда нам объявили, что все мы будем расстреляны. И только после решительного протеста с нашей стороны и заявления, что за готовящееся преступление хунта будет нести ответственность перед Советским Союзом и всем миром, нависшая над нами опасность стала как будто рассеиваться. Из Мадрида поступило разрешение отпустить нас в Оран.

Приказ хунты об аресте и расстреле нас коменданту Аликанте был передан устно, по телефону или по радио. Письменного распоряжения на этот счет у него не было, а обстановка в Мадриде в те дни складывалась не в пользу Касадо. Он сидел в подвалах министерства финансов, со всех сторон окруженный частями, оставшимися верными республике. Вот почему комендант Аликанте побоялся взять на себя ответственность за судьбу советских людей и привести в исполнение приказ главного ренегата.

Разрешение на вылет мы получили, по всей вероятности, так. Когда мы с Шумиловым добились встречи с комендантом, он сообщил нам, что относительно нас послал запрос в Мадрид. Надо полагать, что запрос не попал к вожаку измены. Получил телеграмму какой-нибудь второстепенный чиновник хунты, который ничего не знал о приговоре, вынесенном нам Касадо. Вот он и ответил впопыхах: «Разрешить русским вылет с соблюдением всех формальностей».

Задержись он с ответом денька на два, и все могло обернуться для нас иначе. 12 марта Касадо с помощью частей 4-го анархистского корпуса восстановил свою власть в Мадриде.

Я понимал, что переводчицу нельзя оставлять в руках предателей республики, поэтому предварительно поехал в госпиталь и, несмотря на то, что до выздоровления ей было еще далеко, привез к нашим товарищам. Она была очень рада вновь очутиться среди своих.

На аэродром нас вез начальник местной полиции, который, видимо, втайне сочувствовал нам, но скрывал это от окружающих, опасаясь попасть в немилость к мятежникам. Сидя за рулем автомашины, он заводил с нами разговор на разные отвлеченные темы и между прочим спросил:

- Какое впечатление осталось у вас от Испании?

Я ответил:

- Испания - прекрасная страна. А испанцы - трудолюбивый, мужественный, замечательный народ.

- Но ведь Народный фронт не смог удержать республику... И с вами поступили не очень-то хорошо... Что же вы теперь станете думать об испанцах?

- Правительства меняются,- сказал я,- а народ остается. Так что будем надеяться на лучшее будущее испанцев.

Не знаю, как отреагировал на мои слова собеседник, потому что в этот момент мы подъехали к аэродрому.

Начальник аэропорта, француз, принял нас радушно, угостил ужином, но его заместитель, испанский фашист, не скрывал своей враждебности и даже обронил за столом такую угрожающую реплику:

- Жаль, что у нас в меню нет рыбы! Но кое-кто завтра еще успеет закусить свежей рыбкой.

Его намек был более чем прозрачен: в полете над Средиземным морем нас могли поджидать всякие сюрпризы здешних ренегатов. Поэтому я предупредил французских летчиков, чтобы те не отходили от самолета и внимательно наблюдали за его техническим обслуживанием.

А наглому изменнику я сказал:

- Нехорошо злорадствовать над людьми, очутившимися в критической ситуации. Вы же еще молоды, впереди жизнь, в которой всякое может произойти. Не пришлось бы вам самому угодить в беду, тогда бы вы припомнили этот ужин и свою неудачную шутку.

В ответ он злобно промычал что-то и криво усмехнулся.

До вылета нас охраняли карабинеры (испанская пограничная стража), которые по отношению к нам тоже были настроены враждебно. Мне удалось уловить такие реплики из их разговоров:

- Незачем их отпускать...

- Давайте покончим с ними...

- Каждому пулю в лоб - и все дела!

Ночь мы провели в неисправном автобусе без колес в кольце вооруженных карабинеров. О сне не могло быть и речи. С огромным нетерпением дожидались рассвета. Он наступал очень медленно, словно хотел продлить наши переживания. Но вот небосклон стал светлеть, и мы услыхали сердитые возгласы охранников:

- Чего спите! Торопитесь! Улетайте, пока не поздно!

В кабину морской авиетки втиснулись Шумилов, я и переводчик. Загудел на полных оборотах мотор, но через несколько минут авиетка из серебристой стала желтой: маслобак отвалился и масло облило капот и фюзеляж. Пилот побледнел и выключил мотор. Не надо было быть авиационным специалистом, чтобы сообразить, что кто-то умышленно подпилил маслобак. Я сразу вспомнил наглую ухмылку фашистского молодчика. Вот сюрприз, преподнесенный предателями. Однако они в злобе своей перестарались и подпилили бак чересчур сильно. Отвались он над морем, отведали бы мы свежей рыбки...

Шумилов и я стали возле авиетки и не подпускали к ней никого из карабинеров и наземных специалистов аэропорта. А французский летчик под нашей охраной устранял неисправность. Неподалеку в шезлонге сидел начальник полиции и, обхватив руками голову, сочувственно наблюдал за происходящим.

Но он был бессилен чем-либо помочь нам и только глубоко переживал наши злоключения. В его крупных коричневых глазах отражалась боль.

И вот мы в воздухе. Курс на Оран. Мотор работает нормально. Взгляды товарищей светятся радостью. Лицо летчика спокойно. Кажется, вырвались!

Высадив нас в Оране, французы уже на трех самолетах снова полетели в Аликанте, и к вечеру 12 марта вся остальная часть нашей группы благополучно присоединилась к нам. Мы сердечно поблагодарили пилотов за братскую помощь и стали собираться в Марсель, чтобы продолжить через Францию путь в Советский Союз. Однако комиссар полиции французской Африки обескуражил нас таким заявлением:

- Разрешения на ваш выезд нет, и потому я вас выпустить не могу.

Новое препятствие! Ссылки на то, что прежние группы наших товарищей свободно вылетели из Орана, не помогли. Комиссар, по его словам, руководствовался имеющимся у него приказом держать нас под домашним арестом впредь до особого распоряжения.

Советское посольство в Париже регулярно присылало нам деньги, и мы могли существовать вполне безбедно. Жилище нам предоставили в лучшем отеле города. Питались мы весьма сносно в ресторане при гостинице и терпеливо ждали решения нашей судьбы. В местной буржуазной газетенке появилась провокационная заметка о том, что прибыли советские инженеры, которые заинтересовались Африкой с разведывательными целями. Мы посмеялись над беспардонной ложью убогих писак, и нам очень захотелось прочитать правду о текущих событиях. Кто-то из нашей группы обнаружил, что в Оране продаются советские газеты. С какой же радостью мы набросились на них! Они скрасили наше долгое вынужденное безделье на африканском берегу.

В один из томительных дней домашнего ареста меня вызвала по телефону междугородная станция.

- Алло! Мсье Альфред? С вами будет говорить Франция.

Хорошо, думаю, наверное, из посольства звонят, есть приятные новости. А в трубке раздается родной голос:

- Алло, Альфред, Альфредушка!

- Ты, что ли, Павел?

- Ага, я. Из концлагеря звоню, арестовали меня во Франции.

- Как же ты говоришь из концлагеря, не разыгрывай!

- Честное слово, Альфред! Братья по классу устроили разговор. Сижу вот за колючей проволокой, как в годы гражданской войны. Что делать, не знаю.

- Послушай, Павел, да как ты меня разыскал у черта на куличках, аж в Африке?

- А братья по классу помогли.

- Так вот, Павел, немедленно связывайся с нашим посольством в Париже. Ты же теперь советский гражданин, и Советская власть тебе поможет освободиться из лагеря. Понял? А мне больше не звони, я сам тут сижу под домашним арестом и не знаю, когда выпустят.

- Понял, Альфред. Но каким образом я свяжусь с посольством?

- А братья по классу на что?

- Понял, понял! Большое спасибо, друг!

- До встречи, дорогой, на Родине!

- До побачения, друже!

Разговор взволновал меня. Сколько же испытаний может выпасть на долю одного человека! Мало Науменко перенес в первую мировую войну, после нее в лагерях, во французской эмиграции, в испанской войне и теперь, уже имея советское подданство, мается по прихоти французских реакционеров за колючей проволокой. А мои товарищи по группе, военные советники и переводчики, тоже ведь хлебнули лиха в Испании и раньше, а это лихо все тянется да тянется.

Тридцать шесть дней пробыли мы под арестом в Оране, пока наше правительство не вызволило нас. На американском корабле приплыли в Марсель.

В Париже я узнал, что Павел Науменко освобожден из лагеря, получил паспорта и вместе с семьей уже отбыл в Москву. На сердце полегчало.

Работники посольства рассказали нам, что генерал Франко после нашего отлета в Африку рвал и метал. Диктатор не мог простить администрации Аликанте, что она выпустила нас живыми. А французское правительство во главе с социалистом Леоном Блюмом тоже продемонстрировало свою неприязнь к советским добровольцам, вырвавшимся из лап мятежников. Оно лишило летчиков, спасших нас, воинских званий и французского гражданства. Жестокое наказание! Советское посольство расплатилось с пилотами и возместило им стоимость самолета, разбившегося под Аликанте из-за диверсии предателей Испанской республики.

Как-то ко мне в парижскую гостиницу пришли двое посетителей. Кто такие, думаю. Оказалось, Пальмиро Тольятти со спутником. Был он весел, бодр. Поражение республиканской Испании не лишило его оптимистического взгляда на перспективы революционного движения в Европе. Я рассказал, как мы выбирались с территории, захваченной предателями.

- Натерпелись парни,- произнес он сочувственно.- Ничего, вы же советские, вам еще не такое по плечу! Прощаясь, он вынул бумажник и сказал:

- Я ваш должник, товарищ Альфред. Вот, возьмите, большое вам спасибо. Салюд!

- Салюд, камарадо,- ответил я также по-испански.

Спустя десять дней после приезда в Париж мы выехали в Гавр и сели на советский пароход «Ульяновск». Отплыли, но вскоре причалили к незначительной пристани. Там на борт поднялась Долорес Ибаррури. В крупном порту ей было опасно садиться на корабль, товарищи по партии резонно полагали, что, чего доброго, французские власти в угоду фашистам арестуют ее и передадут на расправу диктатору Франко. Пасионария плыла в СССР инкогнито, но скоро ее узнал весь пароход, популярность ее была очень велика.

19 мая 1939 года «Ульяновск» прибыл в Кронштадт.

Дальше