Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Рыцари свободы

Товарищи добровольцы.- Судьба Артура Спрогиса.-Рассказывает генерал Вальтер.- Они будут партизанами! - Боевой побратим

Национально-революционная война продолжалась уже больше года. Республиканцы отстояли Мадрид и отвели угрозу его захвата, взяли Теруэль, провели несколько успешных сражений на других направлениях. К моему приезду линия фронта стабилизировалась и протянулась с севера на юг, разрезая страну на две части. В восточной были республиканцы, в западной - мятежники и интервенты.

Барселону не напрасно называют жемчужиной Средиземного моря. Город просто великолепен со своими величественными старинными зданиями, пышными пальмовыми бульварами, многокилометровыми проспектами и набережными, роскошными виллами в окрестностях. Когда я приехал, небо над морем и городскими кварталами сияло яркой голубизной, и все кругом тоже было по-южному ярко, жизнерадостно, красиво. Народ на улицах смуглый, черноволосый и темпераментный.

Побывал я и на окраинах, где сосредоточились фабрики, судостроительные верфи, доки, трамвайные депо, типографии. Здесь город не сверкал подобно жемчужине, преобладали краски мрачных тонов, и вместо живописных жилых домов тянулись неблагоустроенные и часто ветхие трущобы, густо населенные беднотой. Молодая Испанская республика не успела уничтожить социальные контрасты, война за свое существование стала ее главной заботой.

В Барселоне я повстречался со многими советскими добровольцами, приехавшими сюда раньше меня. Очень радостной была встреча с Кириллом Прокофьевичем Орловским, все таким же молодым, задорным, огневым.

- Тесен мир, Станислав! - произнес он, когда мы обнялись.- Сколько раз мы с тобой разлучались, но дорожки наши сходятся вновь и вновь. Ну, не чудеса ли!

- Если разобраться, Кирилл, не чудеса. В такой век так и должно происходить. Закономерности времени совпадают с закономерностями личности.

- Вот-вот, Станислав! Этак мы с тобой всю жизнь прошагаем рядом.

Кирилл Орловский и другой доброволец, Максим Кочегаров, находились в Испании не первый день, успели детально познакомиться с обстановкой на фронте и в тылу. Оба принялись с жаром вводить меня в курс дел.

- Вот скажи,- спрашивали они меня,- ты обратил внимание, сколько разных флагов повсюду висит?

- Обратил.

- Это флаги Испанской республики, автономной области Каталонии, красные - знамена коммунистов и социалистов, черно-красные - анархистов. Тут, брат, многопартийная система, и к здешним порядкам тебе еще придется привыкать. Не так все просто.

- Постараюсь привыкнуть, куда же теперь деваться.

- Беспорядков и неразберихи хватает, но народ хочет свободы и дерется, как правило, отчаянно. Крепкие люди испанские коммунисты. Компартия - это надежда республики и лучший организатор борьбы. А вообще врагов много, пятая колонна действует, авось еще познакомишься с ее методами.

Товарищи сообщили мне кучу всяких сведений, которые они почерпнули здесь, и я поблагодарил их за заботу.

На следующий день с Максимом Кочегаровым я поехал в Валенсию, где тогда находилось республиканское правительство. Этот город славился небоскребами и красивыми домами. В первый же вечер мы попали под бомбежку. Фашистские самолеты налетали не только на порт, на военные и промышленные объекты, но и на мирные кварталы. Жители выбегали на улицы, тащили на себе или везли в тележках небогатый скарб: стулья, кастрюли, подушки, одеяла, прятались в убежищах, тушили пожары.

А на фронте шли бои. Утром мальчишки-газетчики громко выкрикивали заголовки военных сводок. На площади Кастелар собралась оживленная толпа, обсуждавшая радостную новость: республиканцы отбили очередную атаку на Мадрид. Всюду звучал краткий, энергичный лозунг:

- Но пасаран! (Они не пройдут!)

В Валенсии я повстречался еще с двумя товарищами по Западной Белоруссии - Александром Марковичем Рабцевичем и Никоном Григорьевичем Коваленко. Действительно, мир тесен! А впоследствии у меня произошли встречи с моими старыми друзьями Василием Захаровичем Коржем, Николаем Архиповичем Прокопкжом, Артуром Карловичем Спрогисом.

Рабцевич, Коваленко и Корж в 20-е годы были бойцами отряда Кирилла Орловского. Прокопюк - старый закаленный воин, служил главным образом на Украине, но нам часто приходилось видеться в 30-е годы на различных сборах, совещаниях, участвовать в совместных маневрах.

Латышский стрелок Артур Спрогис в годы гражданской войны был курсантом Первых Московских пулеметных курсов и не раз дежурил на посту ? 27 - у кремлевской квартиры Владимира Ильича Ленина. В своих воспоминаниях он так рассказывает о встречах с вождем:

«Однажды стою я на посту, шестнадцатилетний мальчишка, самый молодой из курсантов. Полон суровости и достоинства. Винтовка-трехлинейка с примкнутым граненым штыком гораздо выше самого часового.

Подходит В. И. Ленин. Поздоровавшись, останавливается, начинает расспрашивать, откуда я, как попал на пулеметные курсы, учился ли где раньше. Потом прошел в квартиру. Выйдя через некоторое время, положил на подоконник пакетик и сказал:

- Когда сменишься, возьми...

В пакетике оказался бутерброд - два кусочка черного хлеба с повидлом. Лакомство двадцатого года.

Очень трогала курсантов манера Владимира Ильича здороваться с часовым за руку. Потом комендант Кремля Петерсон, очевидно, зачитал Председателю Совнаркома соответствующую выдержку из Устава гарнизонной службы, запрещавшую подобное обращение с часовыми. И Владимир Ильич здоровался уже просто кивком.

Несколько раз в те годы доводилось мне слушать В. И. Ленина на конгрессе Коминтерна в Большом театре, где мы, курсанты, несли внутреннюю охрану. Страстная вера вождя в силы революции, в силы народа передавалась и нам, молодым, сплачивая наши ряды, помогая с большей сознательностью и убежденностью бороться за общее дело».

Артур Карлович не участвовал в западнобелорусском подполье, в те времена он служил на границе. Я познакомился с ним в 30-е годы в Советской Белоруссии, где мы вместе с Орловским, Коржем и другими товарищами готовились к будущей партизанской войне.

В Испанию Спрогис прибыл почти на год раньше меня, а решение о поездке принял так же, как и я,- мгновенно: Он ехал с западной границы на курорт через Москву. В столице его спросили, хочет ли он помочь Испанской республике, на что немедленно последовал утвердительный ответ, и на другой день Артур Карлович продолжал свой путь к Черному морю, но уже не отдыхать, а садиться на корабль, отправляющийся к далеким берегам.

Он провоевал на Пиренейском полуострове полтора года. Его назначили советником частей специального назначения, но Спрогис не ограничивался этой ролью, а возглавил отряд разведчиков и непосредственно участвовал в боевых операциях. Отряд входил в состав 11-й интернациональной бригады, действовавшей на Гвадалахарском фронте.

Разведчики Спрогиса взорвали вражеский пороховой завод, пустили под откос около 20 эшелонов, проводили рейды по фашистским тылам, добывали «языков» и секретные документы. За подвиги на испанской земле Артур Карлович был награжден орденами Ленина и Красного Знамени.

В Испании я познакомился и подружился с национальным героем Польши Каролем Сверчевским (генералом Вальтером). Он командовал 35-й дивизией, и при каждой возможности я заворачивал к гостеприимному военачальнику. Нам было о чем поговорить - он из Польши, я из Литвы, соседи.

У генерала Вальтера была отличная выправка, он был строен, худощав, наголо брил лысеющую голову. К его светлым глазам, строгому интеллигентному лицу хорошо шла республиканская военная форма. Беседы наши проходили на русском языке, генерал говорил на нем чисто и темпераментно, как и на польском. Знал он также испанский.

Кароль Сверчевский рассказал мне, что родился он в 1897 году в семье польского рабочего, рано познакомился с нуждой и голодом. В начале первой мировой войны эвакуировался в Россию вместе с фабрикой, на которую устроился В 1917 году вступил в Красную гвардию, участвовал в гражданской войне. Впоследствии закончил Военную академию имени Фрунзе. Когда вспыхнул мятеж Франко, он одним из первых записался в добровольцы и в 1936 году прибыл на Пиренейский полуостров, вначале командовал бригадой, теперь вот - дивизией.

У нас нашлись общие знакомые, он сообщил мне много интересного об участии в испанской войне добровольцев из Польши. По численности они были вторыми после французов. В Испанию приехало более 5 тысяч поляков, украинцев, белорусов и евреев с родины Сверчевского. Основную массу среди них составляли коммунисты и комсомольцы, были также социалисты, члены крестьянской партии, беспартийные. Принадлежали они все к трудящимся классам- рабочим, земледельцам, интеллигенции.

Уйти за Пиренеи из Польши добровольцам было крайне тяжело. Польское правительство беспощадно преследовало сторонников республиканской Испании, а особенно тех, кто хотел сражаться за нее с оружием в руках. Уехавшие лишались польского гражданства, задержанные при переходе границы приговаривались к двум, а то и трем годам тюремного заключения. Но, невзирая на все препоны, интернационалисты тайно покидали страну и ехали воевать «за вашу и нашу свободу», как повелевал лозунг польских борцов за свободу, провозглашенный еще в прошлом столетии.

Первые группы добровольцев из Польши сформировали батальон имени Ярослава Домбровского, затем батальоны имени Палафокса (испанского генерала, героя войны против Наполеона Бонапарта), имени Адама Мицкевича, украинско-белорусскую роту имени Тараса Шевченко и еврейскую роту имени Нафталия Ботвина (рабочего-комсомольца, расстрелянного польской полицией за убийство провокатора). Спустя год на базе первого польского батальона возникла 13-я интернациональная бригада имени Домбровского, ею командовали сначала Юзеф Стшельчик, потом Кароль Сверчевский.

Генерал Вальтер сказал мне, что под Мадридом смертью храбрых пал секретать ЦК комсомола Западной Белоруссии Николай Дворников (С. Тамашевич). У меня сжалось сердце, я знал погибшего по западнобелорусскому подполью.

Сильно тронул меня рассказ о той денежной помощи, которую оказывают трудящиеся Западной Белоруссии испанским республиканцам. Я же прекрасно знал, в какой нищете живет западнобелорусская деревня, и несмотря на это, в ней стал популярным лозунг «Первый сноп урожая в помощь детям и народу Испании». Люди, которые едва могли прокормить своих собственных детей, отдавали последнее во имя интернациональной солидарности! Рабочие и земледельцы Гродненщины одними из первых собрали 801 злотый. Крестьяне Полесья, не сводившие концы с концами, внесли свои 349 злотых. Какими словами воспеть самоотверженность и высокое благородство их души! Секретариат ЦК Компартии Польши в августе 1937 года отмечал, что первое место по денежным сборам в фонд помощи Испанской республике занимают Варшава и белорусская деревня.

Мера героической пролетарской солидарности стала еще явственней, когда Кароль Сверчевский поведал мне, что даже польские политзаключенные ведут денежные отчисления в пользу сражающегося народа Испании. Узники тюрьмы в Серадзе, например, постановили направить республиканцам сумму, выделяемую им МОПРом на полмесяца. Вот что такое коммунисты, подпольщики, которые даже в неволе остаются великими борцами за правое дело!

Генерал Вальтер назвал имена еще нескольких добровольцев из Западной Белоруссии - руководящего партийного работника Г. Дуа (Богена), ставшего комиссаром 13-й бригады, а также П. Бутько, В. Розенштейна, И. Григулевича. Я ему сообщил, что кроме меня здесь воюют участники западнобелорусских партизанских отрядов 20-х годов Орловский, Корж, Рабцевич, Коваленко.

- Слышал, слышал,- ответил генерал.- Как же! Замечательная компания подобралась.

После встреч с боевыми побратимами я приступил к работе. Партизанские действия велись разрозненными небольшими группами, республиканское командование намеревалось значительно расширить войну в тылу врага. Правда, оно так никогда и не пошло на дислокацию партизанских отрядов и соединений на территории противника, но решило усилить удары подразделениями, переходящими линию фронта, а затем возвращающимися назад.

Но прежде чем вплотную заняться делами и проблемами партизанской войны, мне было необходимо нанести визиты начальству.

По договору с Испанской республикой и выполняя свой интернациональный долг, правительство СССР направило сюда группу военных советников. Старшим из них был в то время комкор Григорий Михайлович Штерн (Григорович), впоследствии отличившийся во время событий у озера Хасан и на Халхин-Голе. Испанцы называли его русским генералом. Общительный, стройный, с отличной военной выправкой, Григорович обычно находился в штабе Восточного фронта. Встретил он меня радушно, подробно расспросил о боевом пути, затем посетовал на то, что некоторые ранее прибывшие товарищи, имеющие опыт партизанской войны, допускают ошибки. В частности, захваченных пленных не отправляют в войсковые штабы, а доставляют прямо в Барселону. Здесь их подолгу допрашивают, показания протоколируют, и лишь потом с большим опозданием копии протоколов поступают непосредственно в действующие части.

- Кому нужна такая запоздалая информация? - говорил Григорович.- Обстановка на фронте меняется с головокружительной быстротой, а из-за подобной удивительной неторопливости ценные сведения зачастую пропадают впустую. Надо добывать новых «языков» и заново узнавать, какие части противника занимают тот или иной участок фронта, каковы их численность, вооружение, моральное состояние и так далее. Понимаете, товарищ Дубовский, насколько отвлекаются ваши коллеги от конкретных злободневных задач?

- Понимаю, товарищ Григорович, и постараюсь изменить сложившийся порядок. Пленных будем допрашивать сразу же, а добытые сведения немедленно пересылать вам лично.

- Вот это другое дело,- обрадовался Григорий Михайлович.- Да, кстати, вы же будете все время в войсках, среди испанцев, интернационалистов. Вам надо дать имя, более привычное для европейского уха. Давайте будем называть вас товарищем Альфредом. Подойдет?

- Не возражаю. Альфред, так Альфред.

- Теперь, товарищ Альфред, я вас представлю командующему республиканской армией генералу Миахе как специалиста в военном деле. А в прошлом вы, ну, хотя бы бывший полковник русской царской армии.

- Какой же из меня полковник царской армии? По возрасту никак не выходит.

- Ничего. Сойдет! - улыбнулся Григорович.

Генерал Миаха встал из-за стола и протянул мне руку. Это был высокий, румяный и совершенно лысый старик с обвислыми щеками и усталыми глазами под большими, в роговой оправе очками. Он мало походил на военного и скорее смахивал на обычного гражданского человека, надевшего генеральский мундир.

Принимая меня, он был, по всей вероятности, поглощен своими огромными заботами и на все объяснения Григоровича отвечал односложно:

- Муй бьен. Муй бьен! (Очень хорошо!)

Республиканские партизанские формирования той поры существовали в виде отдельных небольших подразделений, не имевших централизованного управления и подчинявшихся командирам армейских частей или соединений.

В тот же день меня назначили советником партизанских отрядов Восточного фронта, в подтверждение чего я получил мандат за подписью генерала Миахи. Он предоставлял мне право формировать новые партизанские группы и отряды, обучать, инструктировать, переправлять их через линию фронта в тыл врага, принимать обратно, а также снабжать необходимым оружием и снаряжением.

Ну что ж, дело привычное. Первым делом я познакомился с будущими партизанами. Молодые испанские ребята, смелые, самоотверженные, страдали одним недостатком: у них не было никакого военного опыта и разумной осторожности, зато в избытке хватало наивности и горячности. Пришлось начинать с азов, так как многие солдаты даже не представляли себе, что и как они должны делать, какие обязанности выполнять в тылу врага.

Учились все охотно, причем каждый старался показать, что именно он сможет принести наибольшую пользу республике. Более спокойными и рассудительными были интернационалисты - немцы, поляки, французы.

В процессе учебы бойцы произвели на меня отрадное впечатление и подтвердили его уже в первых операциях. Они добровольно шли на самые опасные участки фронта и брались за выполнение наиболее рискованных заданий.

Подготовив несколько партизанских разведывательно-диверсионных групп, я по плану, утвержденному командованием Восточного (Арагонского) фронта, перебрасывал их в районе Уэски через линию фронта. Переброска не всегда проходила гладко. Однажды я переправлял во вражеский тыл отряд численностью 120 человек. Ему предстояло нарушать коммуникации противника, минировать дороги, совершать диверсии, создавать панику, доставать различные сведения. Линия фронта проходила между двумя скалистыми высотами. С горы, занятой республиканцами, надо было проникнуть в тыл франкистов южнее Уэски, скрытно спуститься в зеленую долину, затем подняться на другую гору и углубиться в тыл франкистов.

Командир отряда, испанский капитан П., несколько бравировавший своей смелостью, решил совершить этот переход в дневное время. Через моего боевого товарища и переводчика Павла Науменко я посоветовал капитану дождаться ночи, иначе противник заметит скопление, а затем передвижение бойцов и сорвет операцию. Капитан самонадеянно ответил, что на этом участке фронта уже давно не слышно стрельбы, так что опасаться нечего. Мои возражения, что на войне нельзя надеяться на легкомыслие и глупость врага, не произвели на капитана никакого действия. Что мне оставалось делать?

Ладно, думаю, поступай по-своему, раз такой упрямый. Бойцы отряда с ящиками взрывчатки за спинами, с мешками, нагруженными продовольствием и боеприпасами, стали подниматься на высоту. Я шел вместе со всеми. Мне предстояло проводить партизан до передовой. На горе даже невооруженным глазом можно было видеть линию обороны противника, провода связи и солдат-часовых. Естественно, что партизаны были замечены и обстреляны. Загудели, загрохотали горы, словно начался неожиданный обвал. Франкисты стреляли из 75-миллиметровых пушек. Снаряды рвались в расположении залегшего отряда, осколки с визгом проносились мимо нас, камни и земля сыпались нам на головы.

Сильный артиллерийский огонь продолжался до позднего вечера. Партизан спасли каменистые расщелины, куда все они быстро забрались. Я посоветовал бойцам рассредоточиться, залечь и не подавать признаков жизни. Командир отряда уже не выглядел таким самонадеянным и во время обстрела виновато поглядывал то на меня, то на Павла Науменко. Находившиеся неподалеку от нас бойцы, оглушенные взрывами, вывалянные в земле, изредка перекидывались короткими репликами, которые Науменко перевел мне так:

- Осуждают они своего капитана. Говорят, надо было послушаться товарища Альфреда.

- Тяжела наука, но пойдет на пользу,- ответил я.

Ночью мы оставили склон злополучной высоты и отошли назад, в тыл. Только на вторую ночь при помощи проводника из местных жителей отряд благополучно перешел фронт и восемь суток находился в тылах противника. За это время партизаны на шоссе Уэска - Сарагоса и Сарагоса - Толедо подорвали толовыми шашками 15 автомашин с солдатами и офицерами франкистов, из засады перестреляли более 50 мятежников, перехватили 3 мотоциклистов с донесениями и привели с собой на нашу сторону 6 пленных, в том числе 2 фашистских офицеров. Сам отряд потерь не имел.

Помня наставления генерала Григоровича, пленных и все захваченные на вражеской территории документы - оперативные карты, боевые донесения, удостоверения личности, личные письма военнослужащих - я немедленно переправил в штаб фронта, где операцией остались очень довольны.

В состав тогдашнего Восточного фронта (прежде он именовался Арагонским) входили Восточная и Маневренная армии, 21-й и 13-й армейские корпуса. На следующее утро к нам приехал командующий Восточной армией генерал Посас, поздравил участников боевой операции, распорядился выдать бойцам отряда подарки и предоставить краткосрочный отдых.

Я тоже не скрывал своего удовлетворения, потому что с этого дня нас, партизан, в вышестоящих штабах стали оценивать как серьезную силу, установился тесный контакт с высшими армейскими офицерами, наладилось взаимодействие с полевыми войсками.

Был доволен я и тем, что постепенно партизаны-испанцы привыкали слушаться моих советов, начали соблюдать осторожность, скрытность, маскировку и научились действовать в ночное время. Когда к их природной храбрости добавились воинский порядок, организованность, твердая дисциплина и боевая выучка, они стали настоящими разведчиками и диверсантами.

В работе с испанскими партизанами мне сильно помогал Павел Иванович Науменко, французский коммунист, доброволец республиканской армии. В день нашего знакомства он рассказал мне о своей жизни. Павел родился на Украине, в Полтавской губернии, в 1896 году. Был призван в царскую армию, в артиллерию, и стал унтер-офицером. В период первой мировой войны в составе русского экспедиционного корпуса попал в Париж. Впоследствии здесь и вступил в компартию.

После Великой Октябрьской социалистической революции французское правительство Пуанкаре пыталось вербовать солдат и офицеров русского экспедиционного корпуса в белую армию барона Врангеля. Большинство русских военнослужащих отказалось перейти на сторону белогвардейщины. Тогда французские самолеты стали бомбить русские лагеря, начались аресты. По совету французских друзей-коммунистов Науменко, чтобы избежать репрессий, эмигрировал в Испанию и с большим трудом устроился работать по своей специальности - ювелиром.

Незаметно для самого себя молодой красивый украинец приспособился к испанской жизни и пустил корни в здешней почве. Он женился на испанке, у него родилась дочь, появился семейный очаг. Однако испанского гражданства Павел не принял, все годы вынужденной эмиграции его не покидала мечта о возвращении на Родину.

Когда началась национально-революционная война, Науменко записался в добровольцы. Учитывая его знание французского, испанского, каталонского и русского языков, командование назначило Павла переводчиком к военным советникам из СССР. Долгие месяцы работая со мной, он отнюдь не ограничивался переводческими функциями, а стал моим подлинным боевым помощником.

Павел Науменко бесстрашно пробирался в тылы франкистских войск, совершал налеты и диверсии, выполнял иные ответственные задания командования. Мне он полюбился за храбрость и прямоту, за неутомимость и сообразительность. Нам вдвоем много чего довелось испытать, не раз мы попадали в серьезные переделки. Однажды фашистские самолеты ожесточенно бомбили район Барбастро. Нас обоих завалило землей. Оглушенные, мы потеряли сознание. Я первым пришел в себя, собрался с силами и стал откапывать Павла, засыпанного песком и мелким камнем. Затем вытащил друга из опасной зоны. Он очнулся, открыл глаза, все понял и запекшимися губами прошептал:

- Спасибо, брат!

В боях и операциях мы всегда находились рядом, а в часы передышек Павел Иванович рассказывал мне о жизни испанцев, помогал разбираться в их характерах, настроениях, привычках. Я доверял его суждениям о тех или иных бойцах и командирах. Павел много и очень упорно тренировал меня в разговорной речи, чтобы я поскорее овладел испанским языком. Частенько он высказывал свое заветное желание - вернуться в Советский Союз и говорил об этом так проникновенно, что его слова крепко запали мне в душу.

Дальше