Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

На Западном фронте

Пехота против кавалерии.-Курсы политруков.-Трудные ребята.- Славный командир.-Бой в новогоднюю ночь

После опубликования декрета о создании Красной Армии Максим Борташук и я записались добровольцами в 3-й отдельный Московский батальон. Осенью 1918 года в составе 8-й стрелковой дивизии мы выехали на Западный фронт.

Тогдашний военный быт неоднократно уже описан: теплушка, буржуйка, чечевичная похлебка, конина. Основу фронтового пайка составляли полтора фунта хлеба, испеченного из ржаной муки с многочисленными малопитательными примесями. Хлебную пайку выдавали утром, и редко когда удавалось растянуть ее на весь день - большинство бойцов ужинало без хлеба. Надолго забыли мы о чае и сахаре, пили пустой кипяток, иногда удавалось подсластить его случайно раздобытой крупинкой сахарина.

Но верно замечено, что не хлебом единым жив человек. Скудный быт наш облагораживался и компенсировался высоким духовным порывом. Что нам полуголодный красноармейский паек - мы всю кровь свою до последней капли готовы были отдать за преображенную Россию, за власть Советов!

Миновав Смоленск, воинский эшелон прибыл в Белоруссию. Так я впервые оказался на земле, с которой затем связал добрую половину своей жизни. Наш полк занял позиции на восточном берегу реки Березины, в 12 километрах от Борисова. Город был в руках неприятеля. Красные войска в то время вели на Западном фронте оборонительные бои, сражались против белополяков и различных контрреволюционных банд. Враг превосходил нас численностью втрое, кроме того, у него имелось огромное маневренное преимущество - его части в основном были кавалерийскими, а у нас только пешие силы.

Против нашего полка стояла бригада польских уланов. Неприятель понимал свое превосходство в маневре и часто пользовался им, производя лихие кавалерийские налеты на наши позиции, прорываясь в глубь обороны и совершая опустошительные рейды по тылам. Ни дня не проходило без тревоги. Трудно пехоте сражаться с конницей, но мы приспосабливались. Обычно наши части дислоцировались в населенных пунктах, сплошного фронта не было. Пора классической позиционной войны миновала. Получив сообщение разведки о готовящемся налете уланов, рота или батальон покидали населенный пункт, чтобы не подвергать опасности мирное население, выходили навстречу противнику и занимали выгодный оборонительный рубеж, обязательно используя естественные преграды - овраги, ручьи, перелески. Ведь в чистом поле, на голой местности, пехоте почти невозможно устоять перед кавалерией, а тем более разгромить ее с теми весьма ограниченными огневыми средствами, которыми мы в то время располагали.

Очень часто наша оборонительная позиция носила характер засады. Мы поджидали неприятеля на выгодном для себя рубеже, тщательно замаскировавшись и распределив сектора обстрела. Головные дозоры вражеской колонны мы пропускали без единого выстрела, а когда основные силы приближались на 100-200 метров, открывали огонь залпами. Дисциплинированность и стойкость красных стрелков, внезапность огневого налета всегда приносили успех.

Но и врагу порой удавалось обходить наши опорные пункты и прорываться в тыл. Наряду с белополяками в таких рейдах участвовали различные банды. Немало хлопот доставили нам конные отряды атамана Семенюка. Это был белорусский батька Махно, его недолгая разбойничья карьера чем-то походила на судьбу известного украинского анархиста.

Семенюк был родом из Борисовского уезда, происходил из крепких середняков, служил в царской армии, показал себя храбрецом в империалистическую войну. После революции он перешел на сторону Советской власти и стал первым комиссаром Холопенического волревкома в своем уезде. Его решительности и мужеству мог позавидовать любой, однако политически он не созрел и не соответствовал должности. От природы склонный к крайностям, он скоро начал предаваться левацким загибам. В качестве главы волостного ревкома Семенюк стал расстреливать без суда и следствия всех сколько-нибудь провинившихся людей. Об этом произволе узнали в уездном центре, последовал приказ арестовать и доставить его в Борисов. По пути Семенюк бежал из-под стражи и укрылся в лесу. Несмотря на кровавые акции, его авторитет в уезде был все еще высок. Вокруг беглого арестанта стали сплачиваться разного рода авантюристы и проходимцы. Из истории партии мы знаем, как часто крайние левые элементы смыкаются с самыми правыми силами и затем полностью переходят на их платформу. Так произошло с бывшим комиссаром ревкома Семенюком - он стал оголтелым контрреволюционером, откровенным белогвардейским бандитом.

Бороться с бандитскими рейдами по нашим тылам было чрезвычайно трудно. Войск Западного фронта едва хватало, чтобы сдерживать напор белопольских армий на передовой линии, а уж для тыла вооруженной силы не оставалось. Пользуясь этим, Семенюк и другие батьки поменьше калибром громили населенные пункты, грабили жителей, вырезали партийный и советский актив, устраивали дикие варфоломеевские ночи, глумились над безоружными людьми, старательно избегая встреч с частями Красной Армии. Но возмездие ходило по пятам за белыми бандами.

В начале 1919 года мне довелось участвовать в подавлении белогвардейского мятежа в Гомеле, организованного черносотенцем штабс-капитаном Стрекопытовым.

Время на войне очень емкое, вмещает в себя много всего. Со мной часто беседовал наш командир роты Григорий Поздняков, бывший питерский слесарь, член партии. Он давал мне читать книги и брошюры, объяснял трудные места в них, одним словом, политически меня просвещал. В свою очередь я стал делиться знаниями с другими бойцами, и это не оставалось незамеченным. Вызвали меня в политотдел дивизии, говорят:

- Как смотришь, если пошлем тебя на военно-политические курсы Западного фронта? Вернешься политруком.

- А долго там учиться? - спросил я.

- Шесть месяцев.

Срок показался мне слишком большим. Полгода за книжками! Да за это время и война может закончиться. Не поеду! Я так и сказал. Меня стали убеждать, что врагов на мою долю останется еще достаточно, однако переупрямить меня не смогли. И... применили военную хитрость.

Вызывают снова в политотдел, вручают пакет с сургучными печатями. Приказывают доставить в Реввоенсовет фронта, в Смоленск. Беру под козырек, делаю налево кругом и еду выполнять приказание.

Приехал в город, доставил пакет члену Военного совета фронта товарищу Пупко. Он его вскрыл, прочитал бумаги и говорит:

- Вы прибыли первым. Устраивайтесь пока что, отдыхайте.

На моем лице недоумение.

- Куда я первым прибыл?

- На курсы,- отвечает.- Вот в пакете направление от дивизии, вот личное дело.

Я встал на дыбы, строптивый был.

- Не хочу на ваши курсы! - закричал.- Воевать хочу. Меня обманули, я не знал, что в пакете!

Член Военного совета спокойно меня вразумляет:

- Что же вы на меня кричите, молодой человек? По возрасту я вам в отцы гожусь, был в подполье, в эмиграции и много где еще, но такого крика не слыхал.

- Виноват,- говорю,- прошу извинить.

- Война так быстро не окончится, как вы думаете,- продолжает товарищ Пупко.- Мировой капитализм предпримет против нас еще не один крестовый поход, и нам надо встретить его во всеоружии. Политические знания, большевистское слово - это цемент, скрепляющий Красную Армию, и нам крайне нужны кадры хорошо подготовленных политработников. Имея их, наша армия станет еще сильней и сможет разгромить любых врагов. Следовательно, ваше место на военно-политических курсах. Зачисляю вас слушателем, желаю успехов в учении.

Ну что тут возразишь!

Из нашей дивизии прибыло еще 7 человек, приехали товарищи из других соединений, стали учиться.

Прошло полгода. Выпускники курсов получили назначения. Я хотел вернуться в свою 8-ю стрелковую дивизию, но меня послали в 17-ю. Она состояла почти сплошь из фронтовиков старой царской армии, которые участвовали в знаменитом Брусиловском прорыве, была закалена, боеспособна, а коммунистов среди ее личного состава было очень мало.

Командиром 151-го полка, в котором мне предстояло стать политруком роты, был Глотов, орловский парень, старший унтер-офицер царской армии, храбрый и решительный человек. С ним я прежде всего и познакомился. Комиссара в полку почему-то не было, не то выбыл, не то заболел, и мне пришлось часто общаться с Глотовым. Это был одаренный командир, пользовался у фронтовиков большим авторитетом, но частенько выпивал, и потому от начальства ему нередко перепадали разные неприятности, вплоть до временного отстранения от должности. К политическим работникам он относился по-товарищески, понимал их необходимость в новой армии, заботился о них.

Меня он принял радушно, познакомил с обстановкой, рассказал, что собой представляют бойцы и командиры полка.

- В общем народ у нас неплохой, имеет большой боевой опыт, хорошо дерется, а в политике слаб. Но тут, как говорится, вам все карты в руки,- сказал он в заключение,- работайте.

Политический уровень бойцов роты был действительно невысок. Но я сумел довольно скоро завоевать у них доверие, ко мне стали прислушиваться, все чаще соглашались со мной и однажды заявили удовлетворенно:

- Теперь видим, что ты большевик, а не коммунист.

- А в чем же разница? - спрашиваю с удивлением.

Оказалось, большевиками они называли сторонников Ленина, а коммунистами - приверженцев Троцкого. Много мне с ними пришлось потрудиться, пока они стали разбираться в основах политграмоты.

А тут из политотдела дивизии поступила директива: создать в роте партячейку. Но из кого ее создавать? Стал проводить беседы, агитировать бойцов за вступление в партию. Слушают молча, сосредоточенно, согласно кивают головой. Когда мне кажется, что окончательно убедил их, спрашиваю, кто хочет стать членом партии. Молчат. Повторяю вопрос, а мне отвечают вопросом же:

- Воюем мы за Советскую власть хорошо, политрук?

- Хорошо.

- Так что же тебе еще надо?

- В партию будете вступать? Молчат.

Наконец один боец, курский крестьянин, объяснил мне, почему он не хочет вступать в партию.

- Пойми, политрук, попаду я в плен к белым, значит. Ну, что с меня взять - мужик и мужик. Дадут в морду или шомполом огреют и прогонят. А ежели обнаружат в кармашке партбилет? Как пить дать, поставят к стенке и отправят на тот свет. А мне жить охота. Нам же Советская власть землю дала! После войны вернусь я домой да так заживу, что любо-дорого.

Вот и попробуй переубеди такого, когда ему всего дороже личное хозяйство.

Случилось так, что этот курский хозяйчик и в самом деле угодил в плен к белым. Всыпали они ему изрядно шомполов и чуть было даже не расстреляли. Хорошо что ему удалось бежать и вернуться в роту. Узнал я про его злоключения и спрашиваю:

- Ну как, помогла тебе твоя беспартийность?

- Нет, не помогла, политрук. Беляки они и есть беляки, ни с чем не считаются.

Поскольку человек настрадался в плену, выхлопотал я ему двухнедельный отпуск домой. Как он обрадовался, как благодарил меня и командира роты перед отъездом и после возвращения из отпуска.

Спустя несколько месяцев меня назначили комиссаром батальона.

На новой должности я особенно подружился с комбатом Иосифом Нехведовичем, командиром роты Николаем Рябовым, разведчиками Петром Курзиным и Иваном Жулегой.

К осени 1919 года войска нашего Западного фронта закрепились на линии рек Березина - Западная Двина. Часть Белоруссии была захвачена белопольской армией Пилсудского, в тылу у нее все жарче занималось пламя народного гнева, белорусские партизаны действовали в тесном контакте с нашими фронтовыми частями. Зимой мне довелось участвовать в совместном совещании армейских и партизанских командиров.

Среди выступавших был 20-летний парень, мой сверстник, с широко расставленными глазами, упрямым подбородком, в серой папахе. С заметным белорусским акцентом он толково рассказал о военном и политическом положении в тылу белополяков, сообщил о боевых операциях своего отряда, дислоцировавшегося в Лепельском уезде. Выступление молодого командира понравилось всем участникам совещания.

- Молодец Лазарь Мухо! - заговорили рядом.- Добрый хлопец!

Мне захотелось поближе познакомиться с боевым партизанским вожаком, и после совещания я подошел к нему, еще не зная, что сделал первый шаг к дружбе, которая будет у нас на всю жизнь. Партизан оказался приветлив и прост в обращении. Полное его имя было Лазарь Васильевич Гринвальд-Мухо. В командирской столовке за ячневой кашей и морковным чаем он поведал мне о своей жизни, в которой было немало похожего на мою.

С 11 лет батрак в Витебской губернии, потом рабочий телеграфной линии, солдат инженерного батальона. После Февральской революции участвовал в разъяснении политики партии большевиков среди населения родной Бочейковской волости, крестьяне избрали его заведующим Народным домом, который был открыт по его инициативе.

В феврале 1918 года вступил в партию, сражался в красногвардейских отрядах против немецких оккупантов близ Лепеля, Ушача и Полоцка. После заключения Брест-Литовского мирного договора был на военно-политической работе, воевал на Южном фронте, получил контузию и вернулся для поправки в Белоруссию. Но он был нетерпелив, вроде меня, и пролечился всего две недели вместо рекомендованных врачами шести месяцев. Снова советская, партийная, военная работа, организация партизанского отряда в тылу белополяков и смелые операции по нападению на мелкие гарнизоны, военные учреждения, штабы, склады и коммуникации противника.

Эта первая встреча с Лазарем Гринвальдом-Мухо глубоко запала мне в душу. С того дня я подолгу думал о нем, о наших товарищах по ту сторону фронта, об их опасной, мужественной борьбе. И даже не предполагал, что их судьба станет вскоре моей судьбой.

Вторая встреча с Лазарем Васильевичем произошла летом 1920 года, а со следующего года он больше в тыл врага не ходил, был переведен в особый отдел Западного фронта, стал работником военной разведки, затем чекистом, пограничником. Долго служил в Белоруссии, и здесь нам приходилось часто встречаться и сотрудничать.

В 1938 году Лазарь Васильевич с отличием окончил Военную академию имени Фрунзе, и в годы Великой Отечественной войны наши пути несколько разошлись: я руководил партизанами и подпольщиками в тылу оккупантов, а Гринвальд-Мухо командовал стрелковой дивизией на фронте.

В январе 1963 года я проводил славного боевого друга, гвардии полковника в отставке, кавалера многих орденов в последний путь. Его светлый образ незабываем, он из тех людей, которые не просто мелькнут на дороге жизни, а резко, активно вторгаются в твою судьбу, самим своим появлением, обаянием своей личности настраивая тебя на крутой поворот биографии, на смелое, бескомпромиссное решение. И такое решение я вскоре принял. А пока, после первой встречи с Лазарем Васильевичем, продолжал участвовать в оборонительных боях на Западном фронте.

В конце декабря 1919 года я находился в роте, стоявшей в деревне Жартай, которой командовал Ильин. Кто-то из местных жителей передал мне запечатанный конверт без адреса. Я прочитал письмо. Оно было от польского офицера. В издевательских выражениях он ставил в известность красное командование, что намерен со своими уланами встретить Новый год в деревне Жартай и потому повелевает «хлопам» убраться из нее подобру-поздорову.

Я показал письмо Ильину. Мы оба много чего навидались на войне, достаточно хорошо изучили повадки белополяков, но с подобной наглой выходкой сталкивались впервые. Комроты прочитал офицерское послание бойцам и спросил их:

- Проучим панов, товарищи?

- Проучим! - раздались голоса.- Пусть только сунутся, врежем им по первое число!

Вскоре мы с Ильиным прошли по всем нашим позициям и огневым точкам. Местность подсказала нам, что противника надо ждать только со стороны сосняка, подступающего к болоту. С юга деревни протекала небольшая речушка с топкими берегами, очень быстрая, отчего даже в лютый мороз она покрывалась льдом лишь по краям, да и то ненадежным. Через речку был мост, близ него, на мельнице, у нас находилось пулеметное гнездо. Мы решили организовать полякам целую систему засад, превратить деревню в смертельную ловушку для обнаглевших врагов.

Накануне Нового года рота была скрытно выведена из Жартая. В деревне мы оставили небольшую группу красноармейцев, которые должны были открыть огонь по неприятелю и отойти в лес на север, чтобы перерезать дорогу в соседний Селец. На опушке леса мы посадили в засаду стрелковый взвод. С еще одной группой бойцов я занял прогон в деревню Жартай. Кругом намело много снегу, и нам пришлось потрудиться, оборудуя надежную позицию для станкового пулемета.

Морозная ночь тянулась невероятно долго. Неприятель не появлялся, и все мы уже мысленно ругали себя, что поверили письму. Я уже мечтал, как утром вернемся мы в теплые избы, согреемся кипяточком, поедим вареной картошки, а может, и блинами хозяйка угостит по случаю новогоднего праздника.

Но вдруг перед рассветом с позиции первой группы раздались выстрелы. Они все удалялись от нас, и мы поняли, что согласно плану бойцы заманивают белополяков в лес, к пулеметной засаде. Так и произошло. Подпустив улан поближе, пулеметчики открыли огонь. Враги сразу же повернули и понеслись к мосту. Только первый их десяток проскочил на ту сторону, как сразу же был скошен пулеметными очередями с мельницы. В кавалерийских рядах стало твориться нечто невообразимое. Быстро скачущую конную лавину и днем-то нелегко повернуть назад, а в предрассветных сумерках, под убийственным огнем засады, на узком мосту это сделать просто невозможно. Образовалась свалка. Уланы давили друг друга, падали с конями в реку, проваливались под лед, тонули.

Некоторым всадникам удалось, однако, развернуться. Они поскакали по деревенской улице, ведущей к прогону, тут заговорил наш пулемет. И вновь повторилась паника, свалка, столпотворение. Мало кому из конников удалось вырваться из деревни живым.

Над Жартаем взошло бледное зимнее солнце и осветило всю картину - трупы коней и кавалеристов, истоптанный копытами, забрызганный кровью снег.

Таким был мой последний памятный фронтовой бой в гражданскую войну.

В феврале 1920 года командир батальона Нехведович спросил меня, согласен ли я пойти в тыл врага организовывать партизанские отряды.

Я глубоко уважал Нехведовича, и его предложение меня тронуло.

- А справлюсь? Там ведь не фронт, совсем другое...

- Справишься. В партизанских отрядах воюют простые деревенские парни. А у тебя и у меня военный опыт. Можешь кого-нибудь еще предложить?

Я подумал и назвал Курзина, Жулегу и Рябова.

Нехведович одобрил мой выбор, спустя некоторое время поговорил с этими товарищами в отдельности, и мы стали ждать вызова, готовясь к предстоящей новой и рискованной работе.

Но одной моральной подготовки мне показалось мало, и я стал временами отпрашиваться у командования в разведку по ближним тылам противника. Тогда-то и произошла моя последняя встреча с атаманом Семенюком. Собрав сведения об укреплениях противника на Борисовском направлении, я и Петр Курзин возвращались в полк, осторожно приближаясь к линии фронта. На пути у нас лежала родная деревня Семенюка Селище, ее следовало обойти, как обходили мы все населенные пункты, но Петр упросил меня изменить этому правилу. Причина у него была из ряда вон выходящая, а у меня не хватило духу отказать ему.

Петр был давно влюблен в сестру атамана, и она отвечала ему взаимностью. Как они ухитрялись любить друг друга, находясь в противоположных лагерях, по разные стороны фронта, одному богу известно. Тем большего уважения заслуживало их глубокое чувство, так несвоевременно вспыхнувшее. Конечно, я шел на риск и нарушение правил войсковой разведки, но фронтовое товарищество тоже чего-то стоит.

Мы вошли в деревню, убедившись предварительно, что неприятеля в ней нет. Курзин отправился к своей возлюбленной, а я приютился в соседней хате у бедняков, сочувствовавших Красной Армии. Спрашиваю хозяина:

- А что, сам атаман частенько наведывается домой?

- Когда как,- отвечает.- После хорошей поживы обязательно прискачет с телохранителями, день-другой поколобродит - и опять исчезнет.

- И никто ничего не знает о приезде?

- Никто ничего. Дюже осторожен атаман.

- Полинял батька Семенюк,- говорю,- прежде он похрабрей был.

В это время на улице зацокали копыта. Атаман оказался легок на помине и в сопровождении нескольких всадников приближался к своему дому, где находился мой друг Петр Курзин. Еще минута - и бандиты спешатся у ограды. Раздумывать было некогда, и я метнул из-за плетня в конников гранату, затем вторую. Яркие вспышки пронзили темноту, испуганно заржали кони, раздались выстрелы в воздух, бандиты ускакали.

Петр с наганом в руке выскочил из дома, подбежал ко мне, я сказал ему одно слово: «Семенюк», он все понял, и мы огородами вышли из деревни.

Впоследствии мы узнали, что атаман, рассказывая об этом случае, жаловался на тяжелую жизнь свою, сетовал, что не пришлось в тот раз побывать дома- «кто-то помешал». Это была одна из последних жалоб белорусского Махно. Во время наступления на Западном фронте в 1920 году красные войска добили Семенюка.

Горькая земля

Исторические судьбы народа. - Семь шкур за осьмушку махорки. - Фронтовики становятся подпольщиками. - В тылу врага. - Иду на связь. - Семья патриотов

Молодое Советское государство не могло сдержать чудовищного напора всемирной буржуазии. Буржуазно-помещичья Польша захватила западнобелорусские земли и ряд литовских районов, в том числе и город Вильно (Вильнюс).

В результате захватнической политики польских помещиков и капиталистов, поддерживаемых международным империализмом, многострадальный народ Белоруссии был насильственно разделен на две части - восточную, где сохранилась Советская власть, и западную, где воцарился социальный и национальный гнет панской Польши.

Народ Западной Белоруссии не мог примириться с господством польских панов и развернул вооруженное сопротивление захватчикам, которое продолжалось и после окончания военных действий на советско-польском фронте и заключения Рижского мирного договора. В частях Красной Армии служило много выходцев из западнобелорусских районов, они-то в первую очередь и просили командование, руководящие партийные органы послать их в партизанские отряды, сражавшиеся на оккупированных землях. Вместе с тем в числе добровольцев было немало белорусов из восточной части республики, а также представителей других народов, считавших своим интернациональным долгом помочь братьям по классу в их освободительной борьбе.

Судьба белорусского населения в оккупированных районах чем дальше, тем становилась все горше. Лучшие земли находились в руках помещиков, кулаков и церквей. Бедняцкие и даже середняцкие слои крестьянства жили в нищете, работали исполу за третий сноп.

Монопольные цены на предметы первой необходимости в сравнении с ценами на сельскохозяйственную продукцию были непомерно высоки. 1 литр керосина, например, стоил 50 грошей, коробок спичек-10, 1 килограмм соли - 20, осьмушка махорки - 70, 1 килограмм сахара - 1 злотый 10 грошей, а пуд хлеба - 1 злотый 80 грошей, 1 килограмм масла - 80 грошей, десяток яиц - 10 грошей.

Получалось, что за десяток яиц крестьянин мог купить лишь коробок спичек, за 1 пуд хлеба и 30 яиц - 3 осьмушки (150 граммов) махорки, за 1 килограмм сливочного масла - 1 литр керосина и 1,5 килограмма соли.

В результате такого соотношения цен, установленного по произволу буржуазно-помещичьего правительства, миллионы белорусских семей не имели самого необходимого, существовали впроголодь, находились в постоянной кабале у богачей. Как правило, весной, когда у бедняка кончались запасы хлеба, который он ел пополам с лебедой и головками клевера, ему приходилось идти на поклон к помещику или кулаку, просить взаймы полмешка ржи. А во время уборки хлебов надо было не только полностью вернуть долг, но еще и отработать несколько дней на хозяйском поле. Ростовщический процент на селе стал правилом и больно бил по изнемогавшим в труде и бесхлебье людям.

Наемные работники получали мизерную плату. За целый день жнея могла заработать 50-80 грошей (5-8 коробков спичек), а косец- 1,5 злотого (100 граммов махорки и коробок спичек). Хата крестьянина-бедняка или батрака вместо керосиновой лампы освещалась лучиной, кремень, трут и кресало заменяли ему спички. Основной обувью в деревне повсеместно были лапти, одежда шилась из домотканой дерюги.

На каждом шагу крестьянина подстерегали штрафы, душили всевозможные подати. Платить их требовалось в двухнедельный срок, за опоздание взимали в двойном размере.

Экономическое, социальное и политическое бесправие белорусского народа на западных землях порождало партизанское движение против польских захватчиков. Большое влияние на рост революционного сознания трудящихся оказывал факт существования Белорусской Советской Социалистической Республики, открывающей замечательные перспективы счастливой жизни для каждого гражданина.

В апреле 1920 года нас, бойцов и командиров, отобранных для военно-нелегальной работы в тылу белополяков, вызвали в Смоленск, в Центральный Комитет Компартии Литвы и Белоруссии. Нас принял товарищ Тадеуш. Его настоящего имени мы не знали, да этого нам и не полагалось знать.

Прежде всего он основательно познакомился со всеми членами нашей группы, подробно расспросил каждого: где родился, кто отец и мать, пришлось ли учиться, где и кем работал, когда вступил в Красную Армию, в каких боях участвовал, есть ли ранения. Коммунистам задавал вопросы о работе в ячейке, о политической учебе. Особо интересовался знанием языков - литовского, белорусского, польского, спрашивал, представляет ли человек, что его ждет во вражеском тылу.

Затем собрал всю группу и дал ряд советов по установлению связей и работе в подполье. Поставил главную задачу: оказывать практическую помощь местным подпольным организациям, создавать в тылу белополяков партизанские группы и отряды.

Командиром нашей группы был назначен мой бывший комбат белорус Иосиф Нехведович, мужественный и опытный воин, волевой, грамотный коммунист. Он был выше среднего роста, физически крепким, выносливым, хорошо знал местность, где нам предстояло действовать, потому что родился и жил в тех краях.

После ухода работника ЦК командир дружески нам улыбнулся, оглядел каждого и спросил:

- Ну что, товарищи, задача ясна? Может, кто раздумал идти во вражеский тыл и хочет остаться на фронте? Пусть скажет, пока не поздно.

Но решение у всех было твердым.

- Во мне прошу не сомневаться,- продолжал Нехведович.- Я к себе домой иду, туда, где ныне паны лютуют, казнят и правого и виноватого, жгут и грабят наподобие разбойников с большой дороги. Я им за те дела мстить поклялся, пока бьется сердце и рука держит оружие.

Он стал выкликать нас по фамилии, хотя всех, кроме двух парней, знал отлично как подчиненных и товарищей по батальону.

- Петр Курзин с кулаками-молотками. Хорош. Иван Жулега - старый разведчик. Тоже хорош. Ты, кажется, уже партизанил в Бобруйском уезде?

- Так точно. Партизанил.

- Еще лучше. Пригодится. Николай Рябов - фронтовик бывалый, к тому же давний большевик, хотя и бывший офицер царской армии.

Этого я не ожидал. Кто бы мог подумать, что краском Рябов бывший золотопогонник!

- Станислав Ваупшасов. Политрук. Комиссар батальона. Кроме русского знает литовский, польский и белорусский языки. Хорошо проявил себя в боях с врагами. Назначаю его моим заместителем. Ясно?

- Ясно.

- Ас этими двумя товарищами познакомимся впервые. Два молчаливых парня сделали шаг вперед и отрапортовали:

- Краском Чижевский.

- Краском Богуцкий.

Оба они оказались поляками, чем Нехведович остался весьма доволен: на оккупированной территории такие люди, великолепно знавшие национальную психологию, традиции, бытовой уклад, государственные институты, воинские порядки, были просто незаменимы.

Через некоторое время снова пришел представитель ЦК и спросил:

- Ну как, товарищи, перезнакомились? Сработаетесь?

- Конечно, иначе и быть не может,- ответил Нехведович, уже вошедший в роль командира группы.

Товарищ Тадеуш произнес короткую речь о том, что молодая Страна Советов ведет изнурительную борьбу на многих фронтах, созданных Антантой, и партии очень важно, чтобы и в тылу врага под его ногами горела земля.

- Помощников вы себе безусловно найдете среди рабочих и крестьян, бедняков и середняков. Очень важно всегда быть начеку, действовать продуманно, осмотрительно, так как малейшая неосторожность может привести к провалу и бессмысленным жертвам. Помните, что ваши жизни нужны народу для окончательного торжества над классовым врагом.

В заключение товарищ Тадеуш пригласил Нехведовича и меня в отдельную комнату и дал командиру группы явки и пароли для связи с Докшицким подпольным уездным комитетом партии.

- Все инструкции ЦК будете получать через уездный комитет. Связь с ним поддерживайте лично и при посредстве других его представителей. Никому не передоверяйте этой особо важной и сугубо секретной части вашей военно-нелегальной работы. И еще одна явка, друзья,- с местными патриотическими повстанческими группами...

Товарищ Тадеуш пригласил из соседней комнаты командира кавалерийского эскадрона, поляка Станислава Зыса. Отчим Зыса был солтысом (старостой) деревни Пядонь и вел нелегальную работу.

То обстоятельство, что подпольщиком оказался польский староста, нас отчасти насторожило, однако кавалерист заверил, что отчиму можно вполне доверять, человек он безусловно свой, преданный делу, и тут же написал ему личное письмо, в котором просил помогать нам во всем. О себе Станислав просил сообщить отчиму, что он будто бы пока находится на нелегальном положении в тылу белополяков и при первой возможности навестит родной дом. Так было нужно по условиям конспирации.

Нехведович спрятал письмо в карман гимнастерки и задал последний вопрос товарищу Тадеушу:

- Где переходить линию фронта?

- Через три дня вам надо быть на станции Крупки, оттуда двинетесь дальше. Вас встретят и помогут перейти на ту сторону местные товарищи, об этом они уже предупреждены. Желаю успеха, жду донесений.

Он вернулся с нами к остальным членам группы, крепко пожал каждому руку, заглянул в глаза, сказал еще несколько напутственных слов.

На другой день утром Нехведович получил в штабе бригады гражданскую одежду, литературу, взрывчатку и, рассовывая все это хозяйство по вещевым мешкам, сказал:

- Вот скоро переоденемся и ничего в нас красноармейского не останется. Мужики и мужики. Были фронтовики - стали партизаны, и что нас ждет впереди, никому неведомо. Но мы дали слово партии и должны его свято выполнить, а кто повернет...

- Нет у нас таких, командир! - откликнулся словоохотливый Жулега.- Мы не свернем с избранной дороги до самого окончания мировой революции, пока последнего буржуя не прикончим.

- Жулега у нас такой,- вмешался Петя Курзин.- Борьбу признает только во всемирном масштабе. Польский пан для него не пан, а мелкая козявка. Как даст по прическе - так и вырастет свежая могилка.

- Ну, если так, значит, еще повоюем,- сказал Нехведович.

Прислушиваясь к этому разговору, я благодарил судьбу за то, что она дала мне таких спутников. С ними действительно не страшно, хоть к черту на рога. Так они острили, подтрунивали друг над другом почти весь день. Только командир группы был серьезен. Он понимал свою ответственность и знал, как нелегко начинать новое боевое дело.

Смертельный риск поджидал нас с первых шагов. Уже сам переход линии фронта был сопряжен с большими опасностями. Польские жандармы и агенты дефензивы (контрразведки) держали под контролем все станции, деревушки, хутора, проверяли у прохожих и проезжих документы. Время от времени они устраивали массовые облавы, хватали всех подряд, а потом долго и нудно фильтровали задержанных, надеясь изловить подпольщика или партизана.

На станцию Крупки мы добрались глубокой мрачной и дождливой ночью, сильно усталые и промокшие. Неподалеку от приземистого станционного здания нас встретил человек, которого мы в темноте не успели разглядеть. Он бесшумно отделился от дерева, остановил шедшего впереди

Иосифа Нехведовича, обменялся паролем и стал объяснять дальнейший маршрут. Перейти линию фронта нам предстояло в районе деревни Старина. Там мы должны были переправиться на другой берег озера Палик, где начиналась территория, оккупированная польскими войсками.

Прежде чем повести нас к озеру, проводник предложил переодеться в гражданское и держать наготове польские документы, что мы быстро и проделали. Мешки с армейским обмундированием не без сожаления оставили в лесу.

Проводник привел нас через болото к берегу и тихо поговорил о чем-то с человеком в рваном зипуне, с черной окладистой бородой. Тот оказался лодочником, взявшимся переправить нас на ту сторону. Непрерывно подтягивая веревку, служившую ему поясом, он тепло попрощался с проводником. Вскоре мы сидели в грубо сколоченной лодке, слушали тихий плеск весел и вглядывались в беспросветную темень. Приближаясь к тому берегу, лодочник негромко сказал:

- Стану ждать вас до рассвета. Если что случится, успею забрать обратно. А пройдете благополучно - слава богу. Только вот мой совет... Поляки понаставили здесь всякие заграждения, будьте осторожны. Ну, прощевайте, товарищи...

- Будь здоров, батя.

Стараясь не шуметь, мы вышли из лодки на прибрежный песок и двинулись к хутору, где жили родственники Нехведовича. По пути Жулега неожиданно свалился в неприметную ночью яму. Сразу что-то загремело, загрохотало, где-то в стороне раздались отдельные винтовочные выстрелы. Мы вытащили Жулегу, обошли опасное место и вскоре залегли в лесу, чтобы передохнуть и осмотреться. Однако ночь была по-прежнему непроницаема, шел мелкий моросящий дождь, стояла тишина. Мы находились на земле, захваченной врагом. Она наша, родная, советская, но сегодня на ней жестокие оккупанты и жестокая борьба за ее освобождение. Как сложится она?

Бойцы кое-как задремали под густым намокшим кустарником, а Нехведович ушел на хутор. Мне не спалось. Командир вернулся на рассвете, поеживаясь от сырости и холодного ветра. Несмотря на полную опасностей бессонную ночь, выглядел он бодро и даже весело.

- Подъем, фронтовики! - заговорил Иосиф.- Царство небесное проспите! Закусим - и к делу!

После походного завтрака в непросохшем лесу командир группы дал мне первое поручение.

- Задание тебе, Станислав, будет такое. Слушай внимательно. Вот то самое письмо, которое написал кавалерийский краском своему отчиму Иосифу Зысу, помнишь? Прикинься сельским парнишкой, разыскивающим заблудившуюся корову, и доставь это письмо по адресу. При встрече с людьми поменьше говори и побольше слушай. Все, что узнаешь от Зыса, запомни и доложи мне. Первая разведка, первые сведения для нас сейчас самое главное. С письмом будь осторожен. Если оно попадет в руки врага, сам понимаешь, и тебе несдобровать, и может погибнуть ценный товарищ. При явной опасности - уничтожь, сожги. Ясно?

- Ясно. А как связь с уездкомом?

- Будь спокоен.

Я попрощался с друзьями и отправился разыскивать деревню Пядонь. Не зря говорят, что незнакомый путь вдвое длиннее. Долго и осторожно, стараясь не попадаться на глаза местным жителям, пробирался я лесами и полями, пока не очутился на проселочной дороге, которая вела в Пядонь. Но сразу войти в деревню посчитал неразумным: как бы не нарваться на засаду или полицейский пост. Нехведович предупредил меня, что в этом районе дислоцируется 24-й пехотный полк польской армии, так что, кроме жандармов, можно было встретить и «жолнежов» - строевых солдат.

Залег в лесу и из-за деревьев стал наблюдать за местностью. День был на исходе, солнце садилось, потянуло сумеречной прохладой. По дороге двигались фуры, нагруженные мешками, дважды медленно проехали верхом полицейские. Вроде бы ничего подозрительного и опасного не было. И все же я заставил себя дождаться глубокого вечера и лишь тогда, пользуясь темнотой, вошел в деревню. Она была небольшой, всего дворов тридцать, так что отыскать хату солтыса по ранее сообщенным мне приметам не составило особого труда.

С сильно бьющимся сердцем постучал в дверь. Мне открыл широкоплечий мужчина. Он вопросительно и довольно сурово поглядел на меня, однако ни удивления, ни раздражения не выказал.

- Вам кого? - спросил.

- Мне бы пана солтыса... пана Зыса.

- Я и есть Зыс. Входите, пан юноша, добро пожаловать.

Я вошел в дом и здесь рассмотрел хозяина: выше среднего роста, представительный, в синем пиджаке, из-под которого выглядывала белая с мудреной польской вышивкой сорочка. Лицо его было спокойным, глаза дружелюбно улыбались, и весь он походил на добродушного, довольного жизнью человека. Это меня немного насторожило. Разве подпольщики могут быть такими? Многого я еще не понимал.

- Вы по какому вопросу? - спросил он вежливо, но официально.

- Вам привет от Станислава,- сказал я, доставая конверт.- И письмо.

Солтыс дважды внимательно прочел письмо, пытливо оглядел меня, вздохнул и пригласил в соседнюю комнату.

Она была поменьше первой и потеплей. Присели к столу. Хозяин сжег письмо в печке. Помолчал немного и спросил:

- А где же Станислав? Почему сам не пришел?

Я объяснил, что он вместе с друзьями находится далеко в лесу, входить в деревню не рискует, чтобы не подвергать опасности ни себя, ни своего отчима.

- И правильно делает, что не рискует,- ответил Зыс.- Может, еще когда и встретимся. Передайте своему командованию, что мы тоже не сидим сложа руки. Нет никакой возможности терпеть подобные порядки, которые установили польские паны. Вы ко времени пришли на эту горькую землю. Здешним парням не хватает знаний, организованности, боевого опыта.

Он умолк, потому что в комнату вошла красивая светловолосая девушка. Зыс кивнул ей на меня и сказал:

- От брата Стася весточка.

Девушка обрадовалась, хотела было что-то спросить, но отец показал глазами на дверь.

- Потом... потом... Да погляди там, чтобы все было в порядке.

Девушка молча вышла, плотно закрыв за собой дверь.

Наша беседа с солтысом Зысом продолжалась больше часа. Он рассказал, что польские власти не считают белорусов и польских бедняков за людей. А чтобы они беспрекословно повиновались, в населенные пункты часто наезжают карательные отряды и свирепо расправляются с недовольными. По малейшему подозрению в нелояльности людей арестовывают, секут розгами, расстреливают, а имущество репрессированных конфискуют, то есть попросту грабят. Между прочим Зыс спросил:

- А вы знаете, что я поляк?

- Знаю,- ответил я,- но дело же не в этом. Дело в классовой позиции человека, а не в его происхождении. Знаете, в Красной Армии много бойцов различных национальностей, однако никто никогда не интересуется, кто какому богу поклоняется, у всех у нас вера одна - Революция, и за нее сражаются все, потому что она главней, она важней всего остального.

- Ну и добже,- удовлетворенно заметил Зыс.- Поляк поляку - рознь. Одно дело - паны и помещики, другое - мы, крестьяне, или, как нас называют господа, быдло.

Иосиф Зыс сказал мне, что на оккупированной территории организовались и по мере сил действуют народные подпольные повстанческие группы. Он сам стоит во главе одной из таких групп. Принадлежность к польской национальности и должность солтыса помогают ему в подпольной работе, начальство доверяет, чем он и пользуется в интересах партизанского движения.

Информация Зыса была обнадеживающей. Она открывала перед нашей группой отчетливую перспективу активных действий. Народ поддержит, значит, остается по-настоящему выполнять наказ ЦК о том, чтобы под ногами оккупантов горела земля.

Мы обменялись с Зысом паролями, наметили места явок и договорились, что через сутки он придет в лес к месту нашей стоянки, чтобы подробнее договориться о совместных действиях.

Деревню уже давно окутала глухая промозглая ночь, и Зыс посоветовал мне поспать до рассвета, иначе можно и заблудиться в незнакомой местности. Но в это время во дворе послышался конский топот и отрывистые команды.

- Наверное, уланы,- встревожился Зыс.

В комнату вбежала его дочь и сказала, что во двор въехал полувзвод улан, командир требует накормить коней, дать людям хлеба, сала и яиц, а ему горячий ужин, бутылку водки и отдельную комнату.

Хозяин только руками развел.

- И ничего не попишешь! Попробуй откажи - дом спалят!

Дочери он сказал:

- Спрячь товарища на сеновале.

Девушка проводила меня на сеновал, навалила на меня несколько ворохов сена и мгновенно исчезла в темноте. Я только услышал, как звякнула щеколда, закрывавшая вход на чердак.

Всю ночь солтыс и его дочь потчевали домашними запасами подгулявших улан, а я грустно и одиноко, одолеваемый разными думами, мерз на чердаке. Когда хмурый рассвет стал разгонять тьму и пробиваться на сеновал через слуховое окно, уланы сели на коней и уехали. Только тогда я чуть забылся в полусне. Но вот снова звякнула щеколда, и дочь Зыса, разбросав сено, негромко окликнула:

- Выходите, товарищ. Они ускакали!

Девушка обмахнула меня веником, чтобы грубошерстное пальто не выдавало место моего ночлега, сняла с меня шапку и гребнем причесала мне волосы. Мы спустились вниз.

Иосиф Зыс, улыбаясь, спросил:

- Напугались?

- Ничего не напугался,- сказала дочь.- Он смелый.

От завтрака я отказался, так как спешил до наступления утра выбраться из деревни. Простился с хозяином, девушка вывела меня задами к дороге, показала, куда идти, и в предрассветной полутьме я зашагал к заждавшимся меня друзьям.

Впервые в жизни я выполнил разведывательное задание в тылу врага, поэтому настроение у меня было приподнятое.

Не чувствуя ног от усталости, я добрался до нашего лагеря. Нехведович усадил меня на траву и терпеливо выслушал мой подробный доклад.

- Зыс человек надежный,- заверил я.- А какого о нем мнения в уездкоме?

- Хорошего,- сказал Иосиф.- Будем работать с ним и с его подпольщиками. В округе немало патриотически настроенных крестьян, рвущихся в дело. Наша задача - вовлекать их в боевые операции, показать на практике, что бить оккупантов не только нужно, но и можно.

Потом командир собрал группу и сообщил, что связь с местным подпольем налажена и что на днях мы начнем боевые операции совместно со здешними повстанцами.

Дальше