Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

На дальних подступах к Москве

1

19 июля танковым соединениям Гудериана удалось захватить Ельню. Правда, дальше немцы не продвинулись и, отражая атаки наших войск, вынуждены были зарыть в землю танки и штурмовые орудия - перешли к жесткой обороне, спешно подтянули свежие пехотные соединения, отборную дивизию СС и удержали захваченные позиции. В результате в линии Западного фронта образовался весьма опасный для Красной Армии «ельнинский выступ»:

угроза окружения под Смоленском трех советских армий, а следовательно, и прорыв противника к Москве резко возросли. Ставка Верховного Командования приказала ликвидировать эту угрозу, и в районе Ельни стала сосредоточиваться 24-я армия генерала Ракутина. Одновременно, чтобы обескровить противника, измотать его в боях и сорвать наступление на Москву, Ставка передала Западному фронта мощные подвижные ударные отряды - пять групп по три дивизии в каждой - для ударов по врагу с фронта и Две кавалерийские группы для действия по его тылам.

Эти отряды были немедленно введены в бои. В районе Смоленска 21 июля летчики 13-го авиаполка и всей фронтовой авиации совместно с танкистами пробили в линии фронта коридор, и по нему в тылы немецкой 3-й танковой группы генерала Гота прорвались две кавалерийские дивизии.

На второй день на левом крыле фронта в районе Бобруйска летчики обеспечили прорыв в рейд по тылам [58] могилевско-смоленской группировки гитлеровцев еще трех кавалерийских дивизий, которыми командовал прославленный буденновец, герой гражданской войны генерал Ока Городовиков.

23 июля в районе Рославля авиация поддержала переход в контрнаступление трех дивизий генерала Качалова. Эти дивизии сбили врага с оборонительных позиций, отбросили его за реку Стометь и создали угрозу «ельнинскому выступу» с тыла.

В последующие дни авиационные полки действовали на правом фланге фронта против 3-й танковой группы Гота, где обеспечили контрнаступление сразу двух ударных групп - дивизий генерала Хоменко из района Белого и севернее Ярцева - войск генерала Калинина.

Во всех этих операциях авиаполк действовал с предельной нагрузкой, совершая от четырех до шести боевых вылетов в день. Летчики-пикировщики первыми наносили по противнику бомбардировочные удары и дрались с таким упорством, с такой смелостью, что заслужили у наших пехотинцев не только горячую благодарность и похвалу, но и уважительное имя «неустрашимых». Красноармейцы в окопах встречали появление двухвостых «петляковых» криками «ура», а самолеты стали ласково именовать «пешками».

Когда Богомолов впервые услышал такое прозвище Пе-2, то рассердился, усмотрев в нем пренебрежение к грозному бомбардировщику.

- Чтоб я в своем полку больше не слышал такого презрительного слова! - приказал он.

Но младший лейтенант Усенко возразил:

- А по-моему, товарищ капитан, красноармейцы попали в самую точку. Тут заложен глубокий смысл: пешка может стать королевой, как солдат маршалом! Разве не так?

Василий Павлович нахмурился, хотел одернуть не в меру ретивого сослуживца, а потом, подумав, рассмеялся: [59]

- А пожалуй, ты прав, Усенко. Лучшего фронтового бомбардировщика, чем наш «петляков», сейчас нет ни в одной армии. Выходит, пешка стала королевой!.. Эх, только побольше бы их!..

«Пешки» старались. Под Смоленском и Ельней, в Ярцеве и в Рославле, в Орше и под Могилевом - везде, где появлялись краснозвездные пикировщики, рушились вражеские укрепления и узлы сопротивления, сметались с лица земли артиллерийские и минометные батареи, колонны танков и мотопехоты, железнодорожные эшелоны, штабы, резервы. Летчики не щадили себя. Двух одинаковых вылетов в день у нас не было: с утра бомбили скопления авиации на аэродромах Шаталово, Починки, Смоленск, Горки; к обеду уничтожали на дорогах танковые колонны; после обеда наносили удары по железнодорожным узлам и станциям, артиллерийским и минометным позициям, по дотам; к вечеру штурмовали боевые порядки атакующего противника - и так каждый день. И это в условиях господства гитлеровцев в воздухе, когда приходилось всякий раз буквально прорываться через сильные истребительные заслоны врага, преодолевать его мощную противовоздушную оборону.

После каждого боя на наших крылатых машинах от вражеских снарядов и пуль появлялись все новые дыры, но технический состав и команды аэродромного обслуживания трудились с невиданным напряжением, восстанавливая самолеты, и летчики снова и снова вылетали на них громить фашистов. Стояли насмерть! Позади была Москва.

2

Немцы обнаружили место базирования «петляковых» и нанесли по кировскому аэродрому несколько сильных ударов. 13-й авиаполк перелетел в Мосальск. Здесь его настигла весть о том, что с 22 июля гитлеровская авиация [60] начала воздушные налеты на Москву. Налеты совершались ночью специально подобранными экипажами, прилетевшими из Германии.

Противовоздушная оборона Москвы успешно отражала эти налеты, но все же к городу прорывались отдельные самолеты.

В нашем авиаполку был проведен митинг. Летчики и техники, штабные работники и младшие авиаспециалисты - все, как один, поклялись покарать преступников. На разведку вылетели лучшие экипажи. Остальные принялись за подготовку самолетов к вылету.

Младший лейтенант Усенко на митинге не был. С рассвета он обеспечивал разведданными группу генерала Рокоссовского, оборонявшую Ярцево, и в Мосальск вернулся только к обеду. Узнав о митинге, летчик бросился к комэску.

- Все, все полетим, Усенко! - успокоил его тот. - Куда? Пока не знаем. Ждем данных от разведчиков. Они должны обнаружить места базирования немецких дальних бомбардировщиков, а затем мы по ним ударим. Так что готовь свою машину!

Обрадованный летчик помчался помогать техникам. У «семерки» собрались другие экипажи. Они работали так сноровисто и дружно, что через четверть часа Пе-2 был дозаправлен и вооружен. Константин поблагодарил всех за помощь, но не успокоился: отсутствовал Ярнов. Сразу после прилета он составил боевое донесение, понес его в штаб и там почему-то задержался. Усенко торопливо расхаживал у машины, поглядывая в сторону КП.

Наконец он не выдержал, подозвал Збитнева, собираясь послать радиста за бомбардиром, но увидел стремительно подходившего адъютанта третьей эскадрильи лейтенанта Макара Давыдовича Лопатина. Тот был одет полетному, в руках держал реглан и планшет с полетными картами.

- Что хмуришься, сын Донбасса? - прищурив глаз, [61] с ходу спросил адъютант. - Ярнова нет? И не будет. Его задержали в штабе полка, будет ждать, когда проявят пленки, потом поможет дешифровать снимки. А с тобой полечу я.

Для Усенко это было неожиданностью. Лопатина он запомнил еще с того памятного вечера в Росси, когда полковое начальство знакомило прибывшую молодежь с боевыми традициями полка. На состоявшемся концерте красноармейской художественной самодеятельности этот командир был, пожалуй, самым активным участником. Он солировал на баяне, аккомпанировал танцорам, певцам. И потом вечерами летчики с удовольствием собирались вокруг баяниста послушать его виртуозную игру, пели, плясали. Появление Лопатина везде сопровождалось оживлением и шутками - лучшее свидетельство душевного расположения к нему людей.

По сравнению с Усенко Лопатин занимал большую должность, к тому же он был на десяток лет старше и потому в глазах парня выглядел пожилым. Пилот смотрел на адъютанта и мучился вопросом: сможет ли этот уважаемый штабист заменить Ярнова в воздухе?

- Что ж не реагируешь? - допытывался Макар Давыдович. - Значит, возражаешь? Нет? Тогда, лады!.. Скажи, а ты умеешь точно выдерживать уголок пикирования? Учти, я штабист, во всем люблю точность, мазать не привык. У нас в Харьковском авиаучилище был инструктор Головин. Знаешь, какая у него была присказка? «Не торопясь, поспешим!» Кажется абсурдной, да? А на самом деле с глубоким смыслом! Спешить надо, но не торопясь. То есть делать все быстро, точно, продуманно, последовательно! Уловил? Бери на вооружение.

Лопатин говорил слегка в нос, и Константин усмехнулся глядя на него: нос у адъютанта был длинным, с загнутым книзу кончиком. Ухмылка летчика не ускользнула от внимательного лейтенанта. Он засмеялся, открыв ровный ряд крепких зубов: [62]

- Хочешь, скажу, о чем ты сейчас подумал? Про мой нос. Как у индюка? Угадал?

- Да нет... Как у орла!

Шутка разрядила некоторую скованность: на душе Кости стало так легко, будто он уже давно дружил с адъютантом.

- А теперь давай проверим, как подвесили бомбы на твою «семерочку». Матюхин! - крикнул Лопатин оружейнику. - Где ты там? Приготовься! От люков.

Лейтенант поднялся в кабину, открыл бомболюки и нырнул в бомбовый отсек. Там он перещупал все бомбы, замки, держатели, проверил взрыватели и крепление ветрянок. Удовлетворенный, вылез, хмыкнул добродушно:

- Оказывается, во второй эскадрилье умеют подвешивать бомбы, как в нашей. Молодец, Матюхин! - похвалил он сержанта. - На тебя можно положиться.

Механик зарделся от смущения. Но ответил смело, даже с вызовом:

- Мы сами с усами, товарищ лейтенант! Кое в чем можем подучить и хваленую третью.

- Но, но! - погрозил пальцем Лопатин. - Третью не тронь. Там от моториста до комэска все асы! Челышев - уникум!

- Наш Григорьев не хуже. Между прочим, ходит на разведку.

Лопатин не ответил. У соседнего самолета раздался такой дружный хохот, что все повернулись в ту сторону.

- Вася Родин рассказывает, - прислушался адъютант. - Ходил на разведку с Кузиным. Пойдем, Константин, послушаем?

Высокий Усенко через головы собравшихся в круг людей без труда разглядел коренастую фигуру стрелка-бомбардира лейтенанта Родина. В сдвинутом на затылок белом подшлемнике, одетый, как все летчики, в синий комбинезон, с пистолетом на боку и целлулоидным картодержателем через плечо Родин, размахивая руками, что-то [63] рассказывал. При этом его лицо с серыми озорными глазами то расплывалось в добрую улыбку, то хмурилось, становилось строгим, волевым. Константин прислушался.

- ...Одним словом, летим мы с Жорой Кузиным на разведку, ищем эти самые дальние бомбардировщики. Посмотрели в одном подозрительном месте - ничего, в другом - та же картина. В общем, облетели почти весь заданный район. Нашли, конечно, кое-что, но не то, что нужно. А время на исходе, пора возвращаться. «Пошли в Смоленск!» - приказывает Кузин. А зенитный заслон там у немцев очень плотный. Как подойти? Предлагаю командиру: «Давай заберемся повыше, сфотографируем - документ будет». А он в ответ: «Зачем время терять на набор высоты? Нас обед ждет. И потом, говорит Жора, что ты разглядишь с восьми тысяч? Реку? Город? Так нам не география нужна, а самолеты, посчитать их надо». Говорю: «Они ж на снимках будут, те самолеты! Посчитаем на земле». Но разве Жору уговоришь, когда он уже что-то задумал?

Родин так образно передавал разговор в экипаже, что слушатели смеялись, а он с увлечением продолжал:

- «Давай, говорю, проползем по крышам. У них пулеметы паршивые, не попадут, проскочим, и мы не только самолеты, погоны у немцев разглядим». - «Можно! - соглашается Кузин. - Но мне самолеты нужны. Понимаешь? Как считать на большой скорости?» Резонно! «Тогда, - отвечаю, - потопали на трех тысячах метров, все разглядим. Противнику не до нас, у него по распорядку обед. Едва ли перестанут обедать из-за одного советского самолета!» - «А что? - оживился Жора. - Идея!» И пошли мы в Смоленск на... четырехстах метрах. Высота - из винтовки не промажешь! Но - летим. Подлетаем к аэродрому, смотрю: кругом «юнкерсы», «хейнкели» по два мотора, по четыре. Некоторые замаскированы, другие стоят открыто, только прилетели. Я включил аэрофотоаппарат, летим над [64] серединой поля. Жду: сейчас начнут. Не стреляют! У взлетной полосы с флажком в руке солдат стоит, приглашает садиться. А на меня страх напал. Думаю: «Уже прицелились, вот сейчас врежут! Поминай, мама, как звали твоего любимого сыночка Василия Григорьевича!» И молюсь этому, как его... аллаху: «Пронеси! Жив буду, помолюсь за техника нашего Джамила Халимова!»

- Во-о! Врет! - хохочет Кузин. Он стоит здесь же. Лицо его расплылось в довольной улыбке. - Ты ж орал благим матом по телефону: «Смотри, что у них справа! Что слева!»

- То я с перепугу! Чтоб не так страшно было... Пролетели мы благополучно, ни одного выстрела! Думаю «Видно, и впрямь у немцев обед вкусный. Что удивляться? Добра было много, награбили и теперь жрут, не могут оторваться». Успокоился я и даю курс домой. А Жора вдруг поворачивает в обратную сторону. «Куда ты?» - кричу. А он: «Не рассмотрел, что у них на обед сегодня подали: кур или гусей?»

Хохочут летчики, хохочут техники, механики - все кто был на стоянке возле рассказчика. Тот продолжал:

- Я кричу ему: «Пропади пропадом те куры-гуси! Давай уноси ноги! Собьют - не доставим даже того, что обнаружили!» Но Жора не слушает, опять заходит на аэродром и даже шасси выпустил, как на посадку.

- Ты ж сам предложил! А потом бомбы по стоянке самолетов бросил, тут и начали по нас из «эрликонов» палить!

- Расскажи лучше, на чем домой вернулись? От тех «эрликонов» в крыльях дыры такие, что человек пролезет!

- Что самолет? Долетел. Только Алексей Иванович отказался его ремонтировать. Списал на запчасти.

Алексей Иванович - инженер эскадрильи Лысенко, самый пожилой в полку, многим годится в отцы, - стоит тут же, посмеивается. Но, услышав неточность, запротестовал

- Нет, нет! На какие запчасти? В вашем самолете, [65] товарищ старший лейтенант, места живого нет, все, как решето! Удивляюсь, как только вы долетели? Как остались живы?

Смех пропал. Юмор рассказчика не смог скрыть отчаянного положения, в котором оказались храбрые разведчики.

Объявили построение летного состава, и экипажи направились к землянке полкового КП.

Богомолов уже ждал. Золотистые лучи летнего солнца, проникая сквозь густую листву, освещали его стройную спортивную фигуру, поблескивавший на гимнастерке орден Красного Знамени, широкий волевой подбородок, высокий с залысинами лоб и гладко зачесанные назад светлые волосы.

Когда летчики замерли в строю, раздался сильный голос командира полка:

- Летим бомбить аэродром в Смоленске. Многие из вас бывали на нем, хорошо знают его сооружения. Это облегчит выполнение трудного задания. Полетим двумя группами. Головную поведу я, Григорьев - остальных. На цель зайдем с юго-запада со стороны солнца, чтобы затруднить зенитчикам вести прицельный огонь. Атака целей - одиночно с пикирования. Цели выбирать самостоятельно. При атаке не растягиваться, прикрывать друг друга. Выход после удара курсом на восток. Сбор групп на маршруте. Учтите, с нами будут взаимодействовать другие авиаполки и истребители. Будьте особенно внимательны. Вопросы ко мне?.. Штурман! - повернулся Богомолов к Серебряку. - Дайте свои указания...

3

Летом во второй половине дня воздух всегда неустойчив. От нагрева солнцем поверхности земли вверх устремляются теплые воздушные струи, вниз опускаются более холодные, но те и другие настолько мощные, что влекут [66] за собой даже многотонные самолеты: их начинает болтать.

Болтанка сегодня была сильная, и Усенко все время приходилось быть начеку, чтобы удержать «семерку» в строю. Вспомнился родной Славянский индустриально-химический техникум и возникший среди учащихся спор о «воздушных ямах». Главным спорщиком, как всегда, был друг Ваня Еременко. Ваня утверждал, что ему доподлинно известно, что в атмосфере существуют невидимые ямы, вроде водоворотов на реке; аэроплан, попадая в них, проваливается. Он, Константин, тогда так и не смог объяснить Другу его заблуждения, хотя чертил ему схемы воздушных потоков, помещал в них летательные аппараты, доказывал. Еременко твердил одно:

«Ты пока еще только учлет аэроклуба, не летчик, не знаешь всех законов аэродинамики. Воздушные ямы есть!»

От воспоминания повеяло таким родным, что летчик растрогался: «Иван, милый, дорогой чудак мой! Три года прошло, как мы закончили техникум и расстались. Где ты сейчас? Жив ли?» Молодожены Еременко сразу после выпуска уехали на Урал. Первое время писали регулярно, и Усенко поздравил их с прибавлением семейства - рождением маленькой Оксаны. Потом Костя окончил авиашколу, уехал на границу, и переписка прервалась. Конечно, Иван теперь скорее всего на фронте - в этом Константин не сомневался. Может, Еременко тоже здесь, на Западном? Встретиться бы! Вот здорово!..

- Под нами Всходы! - вернул пилота к действительности голос Лопатина. - Идем точно по маршруту.

В строю Усенко летел на обычном месте - справа от комэска, и ему хорошо были видны все самолеты. Их было пятнадцать - все, что осталось в действии. Часть машин ремонтировалась, многих уже не было. Поэтому группа Григорьева состояла из шести Пе-2. Впереди сборную девятку вел капитан Богомолов. Пикировщиков сопровождало [67] пять «мигов». Но присутствие «телохранителей» почему-то вызывало одновременно чувство надежды и... тревоги. Ох и туго придется ястребкам, если навстречу им поднимутся два-три десятка «мессершмиттов»!

Бомбардировщики летели на большой высоте, и температура воздуха в кабинах постепенно понижалась. В безоблачном небе на юге, где за далью скрывалась Ельня, кустились кучевые облака. Густая знойная дымка скрадывала горизонт, и видимость не превышала десяти километров. Под самолетами находилась прифронтовая полоса, наполненная войсками, изрытая окопами и разными фортификационными сооружениями. Желтели поля спеющих хлебов, темнели пятна лесов. Небольшие деревни, попадавшиеся по маршруту, в большей части были уничтожены, На их местах чернели головешки, торчали закопченные печные трубы да развалины кирпичных зданий школ и церквей.

Воевать с каждым днем становилось все труднее. Фашисты непрерывно наращивали противовоздушную оборону своих войск. Где прежде стояла одна зенитная батарея, появлялись две, три новых. В Ярцеве, например, куда Константин летал все последние дни, их насчитывалось уже более десятка, и ему, разведчику, приходилось все внимательнее изучать противника, изыскивать новые тактические приемы, чтобы обмануть врага, проникнуть в район и добыть нужные сведения. Однажды над переправой под Духовщиной он пережил страх ожидания последнего удара. Да и позже это неприятное чувство не раз преследовало его. Но в конечном счете летчику удалось справиться с ним. В боях он заставлял себя работать, то есть меньше обращаться к своим эмоциям, а все внимание отдавать изучению складывающейся обстановки, поведению противника. Теперь при подходе к объекту разведки Костя прежде всего старался рассмотреть, где были укрыты зенитки, откуда и как они стреляли, как относительно «семерки» располагались разрывы их снарядов. Это позволяло [68] ему маневрировать в зоне огня так, что «петляков» благополучно уклонялся от прямых попаданий. И летчик стал увереннее в себе. В нем укрепилось новое чувство: раскованность, свобода. Опасный боевой вылет становился будничным, работой. У него вдруг появилось свободное время в бою: он успевал наблюдать не только за поведением экипажа, за режимом работы моторов и приборами, за соседними самолетами, всей обстановкой в воздухе и на земле, но и присмотреться к действиям товарищей, командиров групп, противника, уловить в этих действиях новое для себя и запомнить. Теперь он избегал беспорядочных действий, все делал обдуманно и незаметно из слепой игрушки в руках случая сам становился руководителем событий, управлял ими. Мастерство Усенко как воздушного бойца росло с каждым боем.

Вот и сейчас Константин следил за тем, как Богомолов вел пикировщиков в бой. Василий Павлович давно нравился молодому летчику, еще с той довоенной поры, когда командовал первой эскадрильей, а потом стал помощником командира полка. Нравился своей энергичностью, скромностью, неистребимым желанием летать и тем, что не кичился служебным положением, а был доступен, общителен, умел строго спросить, но и похвалить за дело, пошутить и сплясать со всеми. А самое главное, за что ценили летчики командира полка, состояло в том, что он не уклонялся от боевых вылетов, а летал наравне с ними, рядовыми, и в боях дрался смело и храбро, так что ребята шли за ним в любое пекло и, не задумываясь, готовы были защитить его, закрыть собой. Но особенно Усенко проникся доверием и уважением к Василию Павловичу с того дня, когда после первого бомбометания с пикирования командир вместо разноса и наказания сразу ухватился за опыт и принял его на вооружение всего полка.

Сегодня Богомолов вел полк над территорией, контролируемой нашими войсками, - так было дольше, зато безопаснее, С таким расчетом и был избран маршрут полета. [69]

Григорьев качнул крыльями, и Усенко подвел «семерку» к нему поближе. Тот оглянулся, кивнул: «Хорошо!»

В южной стороне показались столбы дыма, упиравшиеся в небо. Дымка там сгущалась, и сквозь нее на берегу Днепра за частоколом фабричных труб стали различимы купола многочисленных церквей, красные стены монастырских зданий, темные нагромождения городских кварталов - Смоленск!

На холмах, подступавших к городу с севера, шел бой: неровная паутина окопов искрилась выстрелами, вздымалась серо-желтыми фонтанами взрывов - все поле тонуло в пелене дыма. Над пеленой носились стаи самолетов, рвались снаряды.

Бомбардировщики прошли стороной город, потом широким маневром повернули на юг, пересекли витебскую, затем минскую ветви железной дороги, шоссе, Днепр.

- Перестроиться для атаки! - прозвучала в эфире команда Богомолова.

Впереди летящие Пе-2 начали маневр: из левого пеленга все машины перешли в правый и образовали длинную цепочку, истребители верхнего яруса приблизились к голове колонны, и командир полка начал разворот на северо-восток. За ним потянулись, будто связанные невидимой нитью, все «петляковы».

Усенко был предельно собран. Он выровнял свою «семерку» по григорьевской. Высотомер показывал 4200 метров. Потирая озябшие руки, летчик скомандовал:

- Слушать всем! Приготовиться к атаке!.. Товарищ лейтенант, почему не включаете ЭСБР{3}?

- Рано! Включу на боевом курсе.

Солнце уже склонилось к горизонту, его косые лучи светили сзади самолетов, и местность впереди хорошо просматривалась на многие километры. Над Смоленском было ясно. Константин в душе по-хорошему позавидовал [70] умелому маневру командира полка: так точно вывести группу на цель мог только большой мастер. Вот бы ему так!

А цель все ближе. В дымке четче обозначились очертания древнего города. Немецких истребителей в небе над ним не было. Зенитки тоже молчали. «Петляковы» беспрепятственно приближались к аэродрому. Вскоре у черты города на огромном зеленом лугу проступила белая бетонная полоса, а за ней серые здания ангаров и служебных помещений, темные скобы капониров вокруг летного поля.

Но Константин вглядывался не в аэродромные сооружения, а в силуэты многочисленных самолетов, которыми был буквально забит аэродром. Большие и маленькие, группами и поодиночке они стояли в капонирах и рядом, на рулежных дорожках и у зданий, на замаскированных и открытых стоянках. Преобладали двухмоторные. Отдельной длинной цепочкой громоздились четырехмоторные. Повсюду сновали люди, машины.

- Ух, сколько же их тут! - не удержал возгласа удивления летчик. - Похоже, готовятся к полетам, не ждут гостей.

- Обнаглели!

Ведущий Пе-2 уже подлетал к границе аэродрома, когда перед ним в небе появились первые разрывы, а по летному полю пополз тонкий шлейф пыли - на взлет пошли дежурные «мессершмитты». Константин зло проговорил:

- Запизнылысь! Пока наберут высоту, проскочим! Количество разрывов впереди нарастало с каждой секундой. Бело- и серо-черные хлопья появлялись в небе тут и там, сливались друг с другом, образуя распухающее облако. Но стрельба зениток пока была беспорядочной и опасности для бомбардировщиков не представляла. Богомолов лег на боевой курс, и вот его зелено-голубой «петляков» уже взмахнул двухкилевым хвостом, пронзил полыхающее взрывами облако и опрокинулся в крутое пике, устремившись с нарастающей скоростью навстречу врагу. [71] За головной машиной мелькнул хвост второй, потом третьей машины - атака началась!

Но и враг вводил в бой все новые и новые силы. Теперь на земле огрызались десятки батарей. Облако разрывов быстро накатывалось на «петляковых», обволакивало их со всех сторон. А на стоянках немецких самолетов уже взрывались авиабомбы. Вокруг них появились языки пламени, загулял огонь, и к небу потянулись дымные шлейфы горящих машин.

- Командир! Разрывы справа - пятьдесят метров! - подал голос Георгий Збитнев. - Теперь слева - тридцать!

«Семерку» тряхнуло. Усенко наблюдал за хвостом григорьевской машины. Она начала противозенитный маневр. Летчик стал повторять его.

- Включаю ЭСБР! - доложил Лопатин. - Угол пикирования сделаем семьдесят градусов. Слышишь, друг? Выдержи!

- Вас понял! Выпускаю тормозные решетки! В рев моторов вплелся резковатый шум, созданный открывшимися решетками. Пе-2 резко уменьшил скорость, будто кто-то схватил его за хвост и придержал.

- Потеряй еще двести метров! Так! Боевой! Пилот прекратил маневр, мельком взглянул вниз.

- Давайте по целям, что у ангара! - приказал он.

- Так и хочу! - Лопатин уже склонился над прицелом. - Влево - восемь! Еще чуть-чуть! Стоп! - Вывел он бомбардировщик на уцелевший ангар, рядом с которым особенно густо стояли двухмоторные «хейнкели». Бомбардиру были видны не только самолеты, но и мечущиеся фигурки людей, отъезжающие автомашины и рядом неистово стреляющая четырехствольная батарея малокалиберных пушек.

- Пошел!

Константин ждал эту команду. Он вмиг сложил губы трубочкой, протяжно свистнул и двумя руками с силой отжал штурвал. «Петляков» послушно опустил нос, [72] голубое в дымах небо взлетело куда-то вверх, а зеленое поле аэродрома, серые рулежные дорожки с распластавшимися вдоль них чужими самолетами и кружочками рвущихся бомб, черная крыша ангара - все это встало перед Константином в прицеле и двинулось на него, стремительно увеличиваясь в размерах.

- Выводи! - раздалась команда Лопатина. Усенко вдавил кнопку в гнездо на штурвале, «семерка», дрожа, приподняла нос, выходя из пикирования, с держателей сорвались бомбы... «Петляков» с огромной скоростью помчался над аэродромными строениями и деревьями, над домами города. Справа и слева от него рвались снаряды, но он был уже далеко. Константин отыскал в небе григорьевскую машину и подвернул. «Петляковы» быстро собирались в общий строй.

Бомбы на аэродроме продолжали рваться, разгорались новые костры пожарищ, а сверху в пике срывались последние машины. Сбитых пикировщиков не было видно, и Костя вздохнул с облегчением.

- Видел: две бомбы попали в ангар. - Голос бомбардира был спокоен. - Остальные легли рядом на площадку с самолетами. Молодец, Костя! Выдержал уголок! Я ж говорил, что люблю точность! Не торопясь, поспешим!

- Внимание! - ворвался крик радиста. - Справа сверху вижу четыре «мессера». Выходят на комэска.

Из синевы небес прямо на григорьевское звено падали две пары Ме-109. Стрелки передних Пе-2 встретили их дружным огнем, и вражеские истребители прервали атаку. Выпустив издали несколько очередей, они отвернули в сторону.

Но вражеских самолетов становилось все больше. Усенко прижимал «семерку» к ведущему, вертел головой по сторонам. С юго-запада наперехват группе мчалась четверка, за ней еще восьмерка «мессершмиттов». Дальше у самого горизонта виднелись еще какие-то черточки. Положение [73] «петляковых» осложнялось: на каждый Пе-2 приходилось уже по три Ме-109!

- Командир! Командир! - Георгий не докладывал, а кричал. - Справа еще четыре «мессера»! А вон еще!

- Ты чего раскричался, Сгибнев? - спросил Лопатин стрелка. - «Мессера» летят? А что ж им делать? Пусть летят. Подойдут поближе, не волнуйся, поделюсь с тобой по-братски, будешь бить на выбор. А кричать зачем, Сгибнев?

«Ну и нервы у мужика! - с восторгом подумал Костя. - Тут такое! А он еще шутит!» Но удивительное дело - вовремя спокойно сказанное слово боевого товарища разрядило напряженность.

Радист опомнился и даже обиделся:

- Почему вы меня зовете Сгибневым, товарищ лейтенант? Моя фамилия Збитнев!

- Вот я и говорю: Сгибнев! - невозмутимо повторил бомбардир. - Ты должен перед фашистами не сгибаться, а сбивать их. Понял, Збитнев?

Количество вражеских истребителей перевалило за три десятка. «Петляковы» вместе с «мигами» шли плотным строем на большой скорости на восток. Гитлеровцы предприняли несколько атак, но, встретив сосредоточенный огонь стрелков и заградительные трассы «мигов», прекратили их, а затем повернули к Смоленску. Напряжение боя спало, и летчики заговорили, обмениваясь наблюдениями.

- Когда мы выходили из пике, - докладывал Георгий, - я видел, как к цели с севера подлетало штук двадцать «горбатых», а повыше их «эсбэ» с «лаггами». Куда они?

- Все правильно! Штурмовики и бомбардировщики должны развить наш успех! - объяснил Лопатин и вдруг спросил: - Вы не слышали свист в машине перед входом в пике?

Летчик, смутившись, помалкивал, а радист захохотал:

- То наш командир перед атакой всегда свистит! Он же голубятник!.. [74]

До полета Константин настороженно косился на «старика» Лопатина, не доверял ему. После полета он смотрел на него с восторгом и готов был выполнять все его приказания.

4

Солнце спряталось за верхушки деревьев. Наступил вечер. На дальней стоянке техники регулировали мотор, проверяя его на всех режимах: рокот его то набирал мощность и басил, то переходил в мягкое, чуть слышное погуркивание, почти воркование.

Усенко помимо воли прислушивался к пробам мотора, когда из чащи леса донеслась команда:

- Летному составу! Срочно собраться на КП! За грубо сколоченным столом стоял капитан Богомолов. Поблескивая слегка выпуклыми серыми глазами, он терпеливо ждал, когда летчики усядутся. Константин заметил на лице не только следы переутомления, но и радостное оживление. Богомолов поворачивался то к Серебряку, то к помощнику начальника штаба Власову, о чем-то переговаривался с ними, улыбался.

- Товарищи! - постучал ладонью по столу Василий Павлович. - Прошу внимания! Боевые задания, поставленные на сегодня нашему авиаполку, выполнены! Отмечаю смелые и решительные действия всех экипажей при нанесении бомбоудара по смоленскому аэродрому. План боя выдержан. В результате нами уничтожено и повреждено девятнадцать бомбардировщиков противника, ангар с боевой техникой. На аэродроме возникли пожары. Другие авиаполки довершили начатое нами. Вот как надо всегда бить врага, друзья! - Глаза командира сняли.

Гул одобрения пронесся по рядам летчиков.

- Товарищи! Получена телеграмма. Генерал Мичугин объявил благодарность всем участникам сегодняшнего боя [75] и приказал повторить удар завтра утром. Он же сообщил, что о нашем успехе будет передано сообщение в сводке Совинформбюро! Поздравляю всех вас! Затем докладывал капитан Власов:

- Из штаба ВВС получены боевые задания на поддержку ударных групп генералов Масленникова и Рокоссовского. Как будем планировать, товарищ командир?

Богомолов в задумчивости пригладил волосы.

- Так и спланируем: первый вылет всем на Смоленск. Потом Григорьев займется Ярцевом, а Челышев пойдет к Масленникову. Ясно? Сейчас проведем разбор полетов.

Разбор полетов незаменим в боевой учебе. Анализ действий - своих и противника, выявление нового в тактике, изучение просчетов, разработка и уточнение планов и многое другое очень помогали летчикам в подготовке к предстоящим боям.

В конце занятий старший политрук Цехмистренко сообщил, что от кавалерийской группы генерала Городовикова в штаб фронта поступили добрые вести: красные конники в тылу врага успешно уничтожали его штабы, узлы связи, гарнизоны городов и крупных сел, поджигали склады горючего, боеприпасов, рвали коммуникации, уничтожали живую силу, подвижной состав, технику, приковывая к себе те самые корпуса и дивизии из резерва гитлеровского командования, которые предназначались для наступления на Москву.

На фоне тяжелейшей обстановки на фронте известия об успешных рейдах конников были особенно радостными. Поэтому сообщению комиссара летчики так дружно и долго аплодировали.

В результате согласованных действий войск западного направления, в которых активно участвовала фронтовая авиация, противник был остановлен. В итоге к концу июля, несмотря на усиленную переброску на Восточный фронт резервов и пополнений, гитлеровские войска вынуждены были перейти к обороне, отказаться от планов поворота [76] 3-й танковой группы генерала Гота против Ленинграда, а 2-й - на юго-запад в тыл Киеву.

Главный итог июльских боев состоял в том, что немецкий план безостановочного продвижения к Москве был сорван.

5

В начале августа «семерку» Усенко опять подбили. Он сел в Темкино. Вскоре туда перелетел весь авиаполк, а с ним и долгожданное пополнение: им оказалась эскадрилья СБ из 134-го бомбардировочного авиаполка. Командовал ею капитан Горев Николай Дмитриевич.

Пикировщики встретили пополнение радушно, но на «эсбушки» смотрели с откровенным скептицизмом.

- С такими повоюешь... до первого разворота! - иронизировал Николай Удалов. - Простите, из какого музея их извлекли?

- В гражданском флоте эти машины идут под маркой ПС - пассажирские самолеты, а у нас - «парадные снарядоловители» - ни одна зенитка не промажет! - вторил ему Устименко.

Но летчики СБ скептицизм пикировщиков не разделяли.

- Конечно, - соглашались они. - Машины сравнительно тихоходны, зато имеют повышенную огневую мощь!

- Ультра-«шкасы»? Две тысячи выстрелов в минуту! А что толку? Броню не пробивают, моторы тоже. Так, стегают, как кнутом.

- А это что? - прилетевшие показали неширокие металлические рейки, прикрепленные под крыльями СБ. - То-то и оно!

Заинтригованные пикировщики с недоумением рассматривали непонятные ряды реек. Они действительно видели их впервые.

- Товарищ капитан! - обратился Усенко к высокому голубоглазому летчику, который, прислушиваясь к перепалке, [77] спокойно укладывал парашют в сумку. - Что это за рейки у вас?

Тот прищурил глаза, скосил их на крыло, переспросил мягким окающим говорком, по которому узнавался волжанин.

- Это? Направляющие для эрэсов. Слышали о них? Мощное оружие!

Об эрэсах, или реактивных снарядах, конечно, все слышали. Крылатая солдатская молва утверждала, что якобы одним таким снарядом можно уничтожить несколько танков, самолетов или целую оборонительную полосу. Эрэсами вооружались штурмовики Ил-2, ставшие настоящей грозой для фашистской пехоты и танков. Установки эрэсов на автомашинах красноармейцы любовно назвали «катюшами». Теперь молодой летчик с интересом рассматривал это становившееся легендарным оружие. Давно ли он мечтал увидеть его на самолетах? И вот оно. Стараются в тылу!

- Усенко! - окликнул кто-то сзади. Потом повторил: - Старшина Усенко! На выхид до капитана Родина!

- Родин? Комэск из Ворошиловграда? Какими судьбами? - Костя живо обернулся. К нему подходил улыбающийся загорелый юноша в синем летном комбинезоне, с планшетом и меховым шлемом в руке. Его светлые короткие волосы растрепались от ветра, а серые глада светились радостью. Усенко узнал своего однокашника по авиашколе Петра Прокопенко.

- Слушай! Ей-ей Прокоп! Петре! Вот так номер, чтоб Гитлер-собака помер. Откуда и куда? А Родин где? Петр хохотал до слез.

- Во-о! Рефлекс сработал! А то дывлюсь, - перешел на украинскую речь Прокопенко, - чи Костя, чи ни? А як гаркнув по-курсантському: «На выхид!» Бачу: вин! Ну, здоров будь!

Они отошли под деревья, легли на траву, закурили. Константин вглядывался в своего бывшего подчиненного и [78] невольно поражался переменам, происшедшим в парне. В авиашколе Прокопенко курсантом был старательным, но робким и стеснительным. Даже голос у него был негромкий. Теперь - не узнать! Выпрямился, раздался в плечах! Держится уверенно, говорит громко, авторитетно, ходит вразвалку, будто с надетым парашютом.

- Так ты, Костя, в тринадцатом? И Устименко, Уда-лов, Оноприенко тоже? Хорошо, что вместе. А я в сто тридцать четвертом один. Что рассказывать? Война застала нас под Воронежем. На четвертый день перебросили под Ржев. Дрались на участке Великие Луки - Борисов - Ржев. Летали без прикрытия. Конечно, потери были немалые. Нас вывели в тыл. Обещали дать «пешки», а получили опять «эсбушки». Наша третья эскадрилья сформировалась быстрее других, потому ее и передали вам. Я теперь командир звена. А ты все еще младшим летчиком? И Устименко? Вот дела-а! Сколько ж у тебя боевых вылетов? Четвертый десяток? Ого! Молодец! А мне похвалиться нечем, сделал только двенадцать. В вашем тринадцатом полку буду начинать с тринадцатого. Здорово? Счастливое совпадение! Я вообще везучий!

Как водится, вспомнили друзей, командиров-инструкторов, переключились на фронтовые заботы, полковые дела.

- Слушай! Как фамилия того высокого капитана из ваших? Что про эрэсы рассказывал? Симпатичный и вежливый такой.

- То Михайлов Леонид Васильевич. Только он не капитан, а старший политрук, комиссар эскадрильи. Между прочим, с высшим образованием. Толковый мужик. У нас его любят. В бой летает наравне со всеми. Особенно охотно в разведку. Раз под Невелем его зажали шесть «мессеров», и - представляешь? - отбился. Домой еле дотянул на одном моторе. Комиссар у нас боевой! Спрашиваешь, откуда он? Саратовский. Из рабочих. Был активным комсомольцам, избирался секретарем райкома комсомола, учился в [79] институте советского строительства, а оттуда по спецнабору пошел в школу летчиков, закончил. Службу знает! Начинал с младшего...

- О, смотри! К вам пожаловали сам генерал Захаров и комиссар Лобан, командование сорок шестой авиадивизии. Знаешь их?

Возле полкового КП появилась большая группа командиров.

- Какой Захаров? Летчик-истребитель? Тот, что воевал в Испании?

- Он самый. Георгий Нефедович! Кумир наших курсантов.

- Пойду посмотрю поближе! - вскочил Костя. Комдив был в летном комбинезоне и внешне ничем не отличался от собравшихся командиров. Захаров что-то оживленно рассказывал, размахивал руками, показывал. Ему отвечали дружным смехом.

Младший лейтенант подошел к группе поближе.

- Да вот он и сам! - показал Богомолов на Усенко. Костя оглянулся, не зная, к кому относились слова командира. Но ни сзади, ни рядом с ним никого не было.

- Подходи, подходи, товарищ Усенко! - Комдив сделал приглашающий жест, разглядывая летчика. - Ну, здравствуй!

- Здравствуйте, товарищ генерал! - четко ответил Костя, недоумевая, почему он оказался в центре внимания.

- Так вот ты какой? Слыхал о тебе. Знаю, что учишь моих истребителей атакам бомбардировщиков да еще подбиваешь на встречу - договариваться о взаимодействиях.

Усенко сразу вспомнил, как однажды в июле он на подбитой машине сел в Двоевке на аэродроме к истребителям. В разговоре Костя упрекнул своих телохранителей за то, что они только доводили бомбардировщиков до цели и бросали. Оказалось, у истребителей был такой приказ. Тогда Усенко и предложил встречаться для отработки [80] взаимодействия. Теперь при словах генерала он покраснел. Но сказал твердо:

- Надо договариваться, товарищ генерал. А то все летаем вместе, а получается врозь: каждый сам по себе.

- Верно!.. Тебе не хочется перебраться в истребители? Нам такие нужны.

- Гм! А нам, выходит, не нужны? - Богомолов дернул себя за кончик уха и уставился на Усенко.

Тот переступил с ноги на ногу и, глядя в глаза генерала, твердо произнес:

- Спасибо за предложение. Только я избрал себе бомбардировщик. «Петлякова» не променяю ни на что.

- Хвалю за верность оружию, - сказал Захаров. - Что касается взаимодействия, то мы твое предложение принимаем.

Начальство ушло в штабную землянку, а Усенко зашагал по дороге в авиаремонтные мастерские. Мысли его были заняты новым ракетным оружием. Припомнился первый боевой вылет из Кирова, когда Ярнов выстрелом из ракетницы отогнал «мессершмитта». Видимо, бегство фашистов тогда не было случайным: они уже были наслышаны об эрэсах, а у страха, как известно, глаза велики - обыкновенную сигнальную ракету приняли за новое советское оружие.

Эскадрилью Горева в бой сразу не послали, а дали несколько дней, чтобы летчики изучили район, в котором им предстоит летать, и противника. 5 августа «эсбушки» нанесли меткие удары по штабу и скоплениям гитлеровцев под Ельней. Однако из боя не вернулись три экипажа с ведущим Прокопенко.

Усенко и Устименко узнали подробности гибели товарищей. Бомбардировка вражеского штаба осуществлялась звеньями. Прокопенко летел последним. Его сбили прямым попаданием: самолет взорвался над целью. Там же упал и один из ведомых. Второй ведомый загорелся, отстал и был добит «мессершмиттами». [81]

В авиаполк прилетели Захаров и Лобан. Они провели расследование причин гибели звена Прокопенко и убедились, что удар по врагу наносился грамотно, прикрытие истребителей было достаточным, что все летчики в бою вели себя смело и решительно, но тихоходные машины оказались бессильными против плотного зенитного огня.

- Товарищ полковой комиссар! - обратился Богомолов к Лобану. - Когда же в авиаполк пришлют комиссара? Обещали еще в Москве. Прошло уже два месяца. Сколько же может Цехмистренко тянуть за троих?

- Как за троих? Преувеличиваете, капитан!

- Нет! Он комиссар эскадрильи, исполняет обязанности комиссара полка да еще и секретарь полковой парторганизации! В полку всего два политработника: он да комиссар второй эскадрильи Хоменок. Правда, на днях с Горевым прибыл старший политрук Михайлов. Но...

- Вот Михайлова и назначим. Думаю, нас поддержат сверху. Политработник он сильный, перед войной окончил Военно-политическую академию имени Ленина, к тому же летчик. Как, Георгий Нефедович, не возражаешь?

- Ты знаешь, я всегда за политработников-летчиков в авиации.

- Тогда решено. Ждите приказ. Личному составу можете объявить сразу. А ты, Михайлов, что молчишь?

Тот развел руками. Его худое лицо покрылось краской.

- Так неожиданно.

- По-моему, нормально. Мы на передовой. Поздравляю вас. Приступайте к делу немедленно.

- Слушаюсь!

Двукрылый У-2 с начальством зарокотал моторчиком, прямо со стоянки легко вспорхнул в небо и скрылся за лесом.

Василий Павлович проводил его взглядом, затем оценивающе поглядел на поджарую, широкоплечую фигуру своего нового комиссара: [82]

- Ты, Леонид Васильевич, на меня не обижайся, но летать я тебе пока не дам. Во-первых, ты теперь «безлошадник» и инженер Урюпин не обещает скоро восстановить твою машину. А во-вторых? Скажу тебе прямо: Цехмистренко и Хоменок - политработники толковые и сильные, но они больше занимались своими эскадрильями, чем авиаполком. Поэтому полковое звено сейчас ослаблено. Так что, брат академик, давай вертись-крутись. Время не терпит. Нужно побыстрее все привести в норму, особенно быт наших соколов. по себе знаешь, нагрузка у них десятикратная. Все! Встретимся вечером на планировании завтрашнего дня. Бывай! - Он козырнул и зашагал к КП.

Михайлов глядел ему вслед. Непростое это дело - после руководства эскадрильей вот так внезапно перейти на полк. Теперь в его подчинении находились сразу три эскадрильи, полковой штаб и инженерно-авиационная служба - по объему работы в пять раз больше, чем раньше. К тому же управление авиаполком не определялось простым сложением количества подразделений. Здесь все было намного сложнее и ответственнее.

- Какие будут приказания, товарищ старший политрук? - вывел комиссара из задумчивости глуховатый голос Цехмистренко.

Леонид Васильевич посмотрел на своего предшественника, потом на стоящего рядом Хоменка. Комиссары эскадрилий были оба коренастые и чем-то похожие друг на друга. Чем? Пожалуй, выражением лица. Впрочем, одевались они тоже почти одинаково: в выцветшие, перепоясанные портупеями и ремешками от планшеток защитные гимнастерки, в синие брюки, заправленные в потертые хромовые сапоги.

- Давайте поговорим о делах, - предложил Михайлов. - Вы меня введете в курс. Присядем вон там, на опушке? - И не дожидаясь согласия, он первым зашагал к лесу. [83]

С запада донесся прерывистый гул самолета. У самого горизонта показалась движущаяся черточка.

- «Хейнкель»! - разглядел зоркими глазами Михайлов. - Разведчик. Что-то высматривает.

- И сюда добираются, - в сердцах сказал Хоменок. - Впрочем, наши самолеты хорошо укрыты в лесу. Едва ли он что-нибудь разглядит оттуда.

Немецкий самолет сделал круг и исчез.

- Значит, маскировка в полку отработана? - поинтересовался Леонид Васильевич, закуривая и отгоняя дымом назойливых комаров. - А как с остальными вопросами? С охраной, с подвозом горючего, бомб, боеприпасов?

- Охрану обеспечивает БАО. Бомбы и все остальное доставляют из Москвы на автомашинах. Перебоев нет.

- Коммунистов в полку много?

- Есть во всех подразделениях. Но осталось их мало, всего семнадцать. Основная масса у нас - комсомольцы. Но нет комсорга, недавно погиб.

- Когда в последний раз проводили собрание и по каким вопросам?

Политработники переглянулись.

- Как прилетели на фронт, собраний не было. Все заняты, воюем все дни напролет. Времени нет даже на отдых.

- Как же так? - удивился Михайлов. - Разве можно без собраний направлять работу коммунистов?

- По-моему, главное сейчас - боевой дух, - ответил Цехмистренко. - А он у наших летчиков высок. Все рвутся в бой и очень переживают, если машины бывают не готовы.

Постепенно Михайлов выяснил еще ряд пробелов в организации партийно-политической работы. Она проводилась не систематически, а от случая к случаю, газеты в авиаполк доставлялись редко, писем вообще не получали. Были неполадки с питанием, с размещением. Но это никого особенно не волновало, считалось неизбежным. На то [84] и война. Все было подчинено одному - полетам. О людях заботились мало.

Михайлов встревожился не на шутку. В условиях тяжелых оборонительных боев из-за таких «мелочей» боеспособность авиаполка в конечном итоге могла снизиться. Именно теперь, когда Красная Армия была вынуждена отступать под напором гитлеровских полчищ, оставляя противнику свою территорию, даже волевой, мужественный человек мог разувериться в своих силах. Комиссар знал, что поражения на фронте угнетающе действуют на однополчан. Такого настроения нельзя было допустить. Следовало действовать энергично и решительно. Нужно было срочно изменить сложившуюся в полку практику партийно-политической работы, сосредоточить ее усилия на заботах о человеке. В центре внимания должен быть боец. Но как этого добиться? С чего начать? Какие цели поставить? Ему, новому здесь человеку, одному во всем не разобраться. И Леонид Васильевич приказал через час вызвать к нему всех коммунистов.

В назначенный час коммунисты прибыли в землянку. Но с охотой шли не все. Комэск-три капитан Челышев ворчал:

- На дворе ночь. Надо бы соснуть, до рассвета остается всего ничего. Нашли время заниматься говорильней! Меня агитировать и учить, как бить фашистов, не надо. Знаю, что и как делать!

- Товарищи! - постучал по столу Цехмистренко. - Прошу рассаживаться. Коммунисты явились все. Есть предложение открыть партийное собрание. Кто за?

- Собрание? - удивился Тихонов, поглядывая на Михайлова. - Какое собрание, когда дел невпроворот?

Но собрание открыли. В президиум избрали Цехмистренко, Богомолова и Челышева. Слово предоставили комиссару авиаполка.

- Товарищи! - заметно волнуясь, начал Михайлов и откашлялся. - Дорогие товарищи! Сегодня мы в бою [85] потеряли три экипажа. Я знал погибших летчиков еще до войны. Вместе с ними воевал под Ржевом. Это были прекрасные люди, смелые и отважные. Их нет больше, как нет и тех двадцати экипажей «петляковых», которые погибли всего за месяц боев. Вот и давайте разберемся в причинах наших потерь. По-моему, главное заключается в том, что фашисты сегодня сильнее нас, опытнее, воюют лучше, чем мы...

- Комиссар, а расхваливаете фашистов? - недовольно кто-то бросил реплику. - Позор!

В землянке повисла настороженная тишина.

- Нет! Я их не расхваливаю! Это вранье! - вскипел Михайлов. - Но я хочу, чтобы среди нас не было сторонников шапкозакидательства. Слишком дорогой ценой - ценой жизни летчиков оборачивается недооценка опытного противника. Я повторяю еще раз: фашисты сегодня сильнее нас только потому, что мы еще не научились воевать. И этой правде надо смотреть в лицо. Иначе чем объяснить, что мы сегодня находимся здесь, далеко от государственной границы, рядом с Москвой?

- Вы забыли про фактор внезапности!

- Ничего я не забыл. Учитываю. Знаю его страшные последствия для нас. Но ведь звено Прокопенко мы потеряли сегодня, и произошло это только потому, что удар наносили неграмотно. Все звенья летели на одной и той же высоте с одного и того же направления. Немцы пристрелялись по первым самолетам и уничтожили последних. Бой мы провели шаблонно. Это наш грубейший просчет, и, как это ни больно, надо признать его. Только так можно делать правильные выводы, учиться на ошибках. Тогда наши удары по фашистам будут сильнее. Кстати, отвечу на реплику товарища. Если он не согласен со мной, пусть выступит и обоснует свою точку зрения. Собрание разберется, кто из нас прав.

- Товарищи! - продолжал Михайлов. - Я слышал, как генерал Захаров сегодня согласился с предложением младшего [86] лейтенанта Усенко встречаться с истребителями для отработки взаимодействия. Мысль верная! Нам нужно всерьез заняться совершенствованием тактики, подготовкой к каждому бою. Без такого подхода теперь уже воевать нельзя! Разве не об этом говорится в приказах Верховного Командования? Разве не к этому призывает газета «Красная звезда», которая организовала на своих страницах обмен боевым опытом? Так давайте же анализировать нашу боевую работу!

Все, о чем думал комиссар, он высказал коммунистам открыто и прямо. И его слова задели за живое. Присутствующие заговорили о неполадках, недоработках, неорганизованности.

- Перед собранием мне рассказали, - говорил комиссар, - как коммунист Челышев взялся в своей эскадрилье за укрепление дисциплины. Считаю, что он поступает правильно! Сейчас наши люди воюют на последнем дыхании. Они измотаны боями, гибелью товарищей, недоеданием, недосыпанием. Больше такое положение продолжаться не может! Напрашивается вывод: нужно активизировать деятельность партийной организации и комсомола, укрепить дисциплину, единоначалие, развернуть все формы политико-воспитательной работы, создать сносные условия быта, выработать такой распорядок дня, чтобы люди могли регулярно есть, отдыхать. Только тогда у нас появится второе дыхание, а с ним и умение воевать лучше противника, умнее его. Пора, товарищи, кончать с неорганизованностью.

Коммунисты опять одобрительно загудели.

- В заключение напомню вам слова великого Ленина. Он сказал их еще в мае двадцатого года, но они особенно необходимы для нас сегодня. Владимир Ильич говорил, что «во всякой войне победа в конечном счете обусловливается состоянием духа тех масс, которые на поле брани проливают свою кровь». У наших людей этот дух крепок. На то мы и коммунисты, чтобы смотреть вперед, [87] в завтра. Наш долг, обязанность, несмотря на временные трудности, неустанно крепить моральный дух, не жалея сил и времени. Вот и поделитесь мыслями, что нам следует делать для этого.

Комиссар сел. Первым заговорил Челышев.

- Я вот что скажу. Надо нам, товарищ Цехмистренко, вот так собираться почаще. Ничего, что придется недосыпать сегодня. Отоспимся после войны. Как у нас построен день? Встаем до рассвета, наскоро глотаем то, что в темноте приготовил сонный повар, спешим на постановку боевой задачи и - в воздух! Возвращаемся из боя и, пока техсостав готовит машины, пишем донесения, потом опять задание и снова вылет. Вечером - разбор полета. И так день за днем. А что мы знаем об обстановке на других фронтах? В мире? Послушать бы политинформацию, рассказать техникам о проведенном бое. Что они знают о нем? А ведь это наши самые первые помощники! Скажи - и у них появится интерес, прибавятся силы, удвоится старание...

- Надо вот так же собрать комсомольцев, наладить работу их комитета, комсомольских бюро эскадрилий, - предложил адъютант второй эскадрильи Диговцев.

- Хорошо бы выпускать листовки, рассказывать в них о победах наших летчиков, о работе техсостава...

- На техсостав вообще нужно больше обратить внимания. Им, пожалуй, труднее, чем летчикам. Мы общаемся здесь, в столовой, на КП. А они разбросаны по капонирам. Питание у них организовано плохо. А ведь техсостав - это наш тыл...

- Еще нужно подумать о росте рядов партии. Коммунистов много погибло, а замены пока нет...

Леонид Васильевич едва поспевал записывать предложения. Люди старались выговорить все наболевшее.

Разошлись далеко за полночь, уставшие, но воодушевленные. [88]

6

С рассветом, проводив товарищей в бой, Усенко помчался на площадку в лесу, где ремонтировалась его «семерка».

Технический состав с Николаем Гаркуненко и мастера уже стучали молотками - ставили дюралевые заплатки на пробоинах, копались в моторах.

- До обеда закончите, ребята? - спросил летчик, поздоровавшись. - Надо облетать. Дайте и мне работу.

- Берите дрель. Вот здесь надо высверлить штук сорок для заклепок, - показал техник. - Будем менять кронштейн.

Константин взял дрель, и работа закипела.

На площадке появился Диговцев.

- Усенко! - окликнул он летчика. - Скажи мне как член комитета комсомола, сколько вас осталось? Трое? Вот что! Мне партийная организация поручила помочь вам. Объяви по эскадрильям: после ужина комсомольское собрание. Вам поручено заняться благоустройством быта.

- Нас выводят из боевого состава? Надолго?

- Нет. Воевать будем как прежде. Только жить надо нормально. Будем делать матрасы. Ведь скоро осень, дожди. Под кустами не уснешь... Да, Костя! Еще вот что! С секретарями эскадрилий подбери в экипажах толковых и грамотных ребят. Утвердим их агитаторами. Кстати, кто у нас хорошо рисует? Удалов? А почерк, кажется, у тебя красивый? Дадим вам еще двух-трех человек, и вы займетесь выпуском листовок.

- Что еще за листовки?

- Нашего фотографа Наймушина знаешь? Так вот, Вася Наймушин будет делать фотографии отличившихся летчиков, а вы, редколлегия, сочинять текст.

- Летать за нас тоже будет старшина Наймушин?

Диговцев удивленно посмотрел на собеседника. Сказал строго: [89]

- Летать будешь ты. И ты будешь писать под фотографиями рассказы о героях боев. Парень здоровый, не сломишься!

Адъютант собрался было уходить, но задержался.

- Между прочим, твой друг Саша Устименко собирает рекомендации для вступления в партию...

И ушел, оставив летчика в раздумье.

Усенко спохватился и послал Збитнева в эскадрильи оповестить комсомольцев о собрании, а сам с удесятеренной энергией завертел рукоятку дрели.

7

Коротка августовская ночь: утомленный за день организм не успевает отдохнуть. Но и она еще не кончилась, а дежурный по авиаполку уже поднял летчиков, спавших в лесных шалашах, направил их в столовую. Их мало, всего девять экипажей - по числу исправных боевых машин. Воюют только эти девять. В полку еще есть пилоты, бомбардиры и радисты, прозванные «безлошадными», так как у них нет самолетов: у кого сбили, у кого машина в ремонте. Наш экипаж тоже остался без Пе-2: он попал под бомбежку еще в Кирове, и потому я с нетерпением жду пополнения самолетами, несу дежурную службу, помогаю вылетающим получше подготовиться к бою. Встаем мы со всеми вместе.

Позавтракали затемно и направились на КП. Там, к удивлению, на стене висела географическая карта европейской части СССР. Возле нее стоял старший политрук Михайлов. Он приказал летчикам сесть и взволнованно объявил:

- Товарищи! Из штаба фронта нас известили, что Ставка Верховного Командования преобразована в Ставку Верховного Главнокомандования. На пост Верховного Главнокомандующего назначен товарищ Сталин.

Летчики одобрительно загудели, а Михайлов продолжал: [90]

- Сегодня и каждую неделю в начале летного дня мы будем информировать вас и весь личный состав о положении на фронтах. Через несколько дней политотдел пришлет к нам лектора-международника. Кроме того, ежедневно в семь, в двенадцать и в девятнадцать разрешаю включать бортовые радиостанции для прослушивания сводок Совинформбюро. А теперь предоставляю слово старшему политруку Хоменку. Прошу, Сергей Митрофанович!

Комиссар второй эскадрильи сегодня был одет в суконный темно-синий френч со значком парашютиста на груди.

- Буду краток. - заговорил он с заметным белорусским акцентом. - За прошедшую неделю наши войска вели тяжелые оборонительные бои в Заполярье, в районе полуострова Рыбачий и реки Западная Лица - это вот здесь! - показал Хоменок на карте. - Все атаки фашистов отбиты с большими для них потерями. Продолжаются бои под Ленинградом на Лужском рубеже. Враг здесь также не продвинулся. Обстановку на Западном фронте вам подробно доложит капитан Власов. На юге немецко-румынские войска обошли Одессу. Город обороняется...

Положение на фронтах оставалось тяжелым, но, несмотря на атаки превосходящих сил противника, наши наземные и воздушные части дрались стойко, наносили врагу невосполнимый урон. Это вселяло надежду в летчиков, поддерживало их боевой дух.

После политинформации помначштаба Власов стал называть населенные пункты, обозначавшие линию Западного фронта, - началась подготовка к боевому вылету. Летчиков познакомили с плановой таблицей на день. Власов сообщил:

- Командир полка заболел. Девятку в бой поведет капитан Челышев.

- Давай, Ефим Иванович! - повернулся он к худощавому средних лет капитану. - Командуй! [91]

Тот энергично встал. Был он высок, мускулист, с несколько удлиненной, но крепкой шеей и пристальным взглядом. Несмотря на ранний час, капитан был чисто выбрит, синий комбинезон на нем сидел ладно, подчеркивая его стройную, атлетическую фигуру.

Комэск вывел всех из землянки, построил, а потом гневно заговорил:

- Кто вы такие, почему у вас такой неряшливый вид, а еще считаете себя военными летчиками?

Строй загудел. Но Челышев повысил голос:

- Я повторяю: кто вы? Воюем всего три недели, а посмотрите на себя, на кого вы похожи? Небритые, измятые, грязные и даже оборванные! Стыд и срам! - капитан потер жилистой рукой свой острый подбородок, прошелся перед притихшим строем и решительно взмахнул рукой. - Вот что! Чтобы я больше в строю нерях не видел. У кого обнаружу грязные подворотнички, или не чищеные сапоги, или незашитую гимнастерку, отстраню от полетов.

Странно прозвучало это требование. Усенко переглянулся с Устименко. А комэск, будто разгадав их мысли, сказал:

- Некоторые думают, что капитан Челышев рехнулся. Дескать, надо воевать, а не блюсти форму одежды. Я таким вот что скажу: кто сживается с неряшливостью, беспорядком, становится равнодушным, тому не место среди нас. Нам нужны бойцы собранные, целенаправленные. Мы идем в бой и должны побеждать. Пусть фашисты гибнут под нашими меткими ударами! Это ясно?

- Ясно! - вразнобой ответили летчики.

- Кто не согласен с моей программой, говорите честно. Замена есть, «безлошадных» много. Есть такие? Нет? Тогда слушай приказ на бомбоудар! - Челышев откашлялся, взял в руки планшет с картами. - Нам приказано вывести из строя железнодорожный узел Ярцево. Мы там уже бывали, и не раз. Напоминаю, Ярцево сильно прикрыто [92] вражескими истребителями и зенитками. Разведка выявила две тяжелые артиллерийские батареи по шесть орудий в каждой и шесть малокалиберных, всего около полусотни стволов. Не исключено, что на самом деле зениток больше, чем обнаружено. Но прорываться к объекту надо, и надо так его накрыть, чтобы от него полетели клочья! Это ясно? С истребителями держать плотный строй. При входе в зону зениток рассредоточиться и выполнять противозенитный маневр. Погоду сегодня обещают хорошую, поэтому удар будем наносить со стороны солнца. Уход от цели поворотом вправо со снижением.

Константин слушал приказ командира и мысленно представлял все этапы боя: решение ведущего было грамотным, обеспечивало точность удара и минимальное время нахождения в зоне зенитного огня.

«А он мужик вроде ничего! - подумал пилот. - Пожалуй, воевать с ним можно!»

- Предупреждаю, - продолжал Челышев. - Из машин выжимать все, от строя не отрываться. Оторвавшихся сбивают. Кое-кто из вас уже знает это. Хватит! На авось да небось воевать больше нельзя. Везде, а в бою особенно, должен быть порядок: только так можно побеждать! Управлять боем приказано мне. Прошу следить за моими сигналами. Мой сигнал - это приказ! Ясно?

- Ясно! - дружно и как-то весело ответили все.

- Вопросы есть?

- Есть! - поднял руку инженер Лысенко и показал на лейтенанта Максименко. - Вот, у штурмана.

- Да не вопрос, а просьба! - шагнул тот перед строем. - Понимаете, братцы? В Ярцево рядом с вокзалом дом моего отца... Вы уж, пожалуйста, поточнее...

- По самолетам!..

И вот девятка «петляковых» в воздухе. Все летчики держат свои места в строю весьма старательно, отчего группа летит, как на параде, строгим клином с равными интервалами. [93]

С Вяземского аэродрома взлетела пятерка «мигов» и заняла место согласно схеме прикрытия: звено ушло вперед, пара осталась замыкающей.

Младший лейтенант Усенко был правым ведомым заместителя комэска-два старшего лейтенанта Кисилева. Чувствовал он себя неважно: сказывалось переутомление и бессонная ночь из-за ранения Миши Ярнова. Вчера при разгроме немецкой переправы через Днепр его машина была повреждена, отстала от группы. У линии фронта на нее напали два Ме-109. Бой был коротким и жестоким. Михаил сбил одного «мессера», но от второго сам поплатился - был ранен, и его в тяжелом состоянии увезли в госпиталь в Гжатск. Константин не мог всю ночь заснуть и во время ночного бдения наметил себе план: после бомбометания не спешить занять свое место в девятке, а снизиться до бреющего и расстрелять боекомплект по фашистам, отплатить им за Михаила. Маневр этот он хорошо усвоил, не раз выполнял его под Ельней, в Смоленске, в Духовщине. Правда, там он летал в одиночку, а теперь в строю. Но на что не пойдешь ради друга! Для осуществления такого плана требовалось немного: исправный Пе-2 и свобода действий, поддержка экипажа. В Збитневе Усенко не сомневался: радист за командиром пойдет в любое пекло, не дрогнет и не выдаст. А бомбардир? Кто полетит за него, Константина не волновало: все летчики в полку были надежными друзьями.

Настал день. Поначалу все складывалось нормально. Николай Гаркуненко с помощниками успели починить «семерку». Но потом началось: бомбардиром в экипаже неожиданно полетел адъютант эскадрильи старший лейтенант Диговцев, летчик довольно строгий и требовательный, а группу повел не Богомолов, а Челышев! План срывался.

Константин нахмурился, замкнулся и теперь в полете чувствовал какую-то скованность, все время ощущал присутствие начальства, и не столько следил за обстановкой [94] в воздухе, сколько прислушивался к тому, что делал Диговцев за его спиной.

Впрочем, Григорий Диговцев, кажется, не уловил настороженности пилота. А может, сделал вид, что не заметил? Во всяком случае, штурманское дело он знал, работал с увлечением, четко командовал радистом, успевал замечать все происходящее в воздухе и на земле, докладывал летчику.

«Петляковы» летели на высоте четырех тысяч метров. Немцы не снизили своей активности и в это утро. На коротком участке между Гжатском и фронтом челышевской группе повстречались две большие группы немецких бомбардировщиков, летевших на восток. Появление их в такую рань было удивительным. Как правило, они начинали полеты только после завтрака, и это лишний раз свидетельствовало, что противник готовит новое наступление.

Почти у линии фронта «петляковы» были встречены и атакованы двумя восьмерками «мессершмиттов», но сумели отбиться от них и без потерь прорваться к Ярцеву.

Впереди справа в зелени лесов блеснула извилистая лента реки Вопь. Ее берега заволокло дымом и пылью - там шла артиллерийская дуэль. За рекой виднелись почерневшие кварталы полуразрушенного города. К северу от них опушку леса усердно утюжили советские штурмовики Ил-2. Под ними возникло и быстро увеличивалось серо-желтое облако гигантского взрыва.

- Смотри, Усенко! - показал на взрыв Диговцев. - «Горбатые» накрыли склад боеприпасов!.. Слева ниже - «мессера»!

Над железнодорожной станцией патрулировали две четверки Ме-109. Они бросились к нашим штурмовикам, Челышев, качнув с крыла на крыло, с разворота устремился на железнодорожный узел. За ним, перестраиваясь для атаки в колонну, последовали все самолеты группы.

Внизу разворачивалась знакомая Константину картина: там, где тонкие нити железнодорожных путей [95] расходились широким жгутом, чернели сожженное здание вокзала, длинные коробки разрушенных складских помещений, взорванная водонапорная башня. На путях густо стояли эшелоны. Разгрузочная площадка кишмя кишела солдатами, автомашинами, танками, пушками. Танки и автомашины стояли во всю длину соседней улицы.

Пикировщики раскрыли бомболюки, легли на боевой курс, а потом друг за другом бросились вниз.

Опомнившиеся немецкие зенитчики открыли ураганный огонь.

Усенко, уже охваченный азартом боя, мысленно отметил, что Диговцев весьма точно вывел Пе-2 на цель, быстро уловил прицелом разгрузочную площадку, но, вспомнив просьбу Максименко, скосил глаза на здание вокзала - до него было далеко, а значит, и до дома родителей штурмана - и резко нажал боевую кнопку. «Семерка», дрожа, освобождалась от авиабомб... Константин вдруг увидел, как летевший впереди Кисилев не стал набирать высоту, а перевел машину в пологое планирование и ударил из пулеметов по станции. Константин обрадовался увиденному - все совпадало с его планом - и последовал за командиром. Носовые пулеметы «семерки» захлебнулись от дробного перестука, в прицеле замелькали падающие серо-зеленые фигурки солдат, на платформах и крышах вслед за струями пуль побежали огоньки вспыхнувших пожаров. А рядом в членистых цепочках эшелонов густо рвались авиабомбы, во все стороны разлетались куски искореженного металла, вырванных досок - вся территория железнодорожного узла быстро затягивалась пеленой дыма и пыли.

«Это вам за Мишу!» - мысленно послал летчик врагам и с крутым правым разворотом вышел из боя, повернул на восток за своими товарищами.

«Петляковы» отходили от цели на большой скорости, но не прежним компактным строем, а растянувшись, поодиночке. Строй удерживало только звено Кисилева. Но [96] и оно на большой скорости старалось догнать улетевшего далеко вперед ведущего.

- Куда делись «миги»? - спросил Усенко адъютанта.

- Оставили нас еще возле зоны. Теперь внизу штурмуют.

Остроносые тени истребителей мелькали вдоль западного берега Вопи над немецкими боевыми порядками.

- Командир! На «тройку» обрушились «мессера»! - закричал Збитнев.

- Это ж Саша Устименко! - встревожился Костя. Он повернул голову к хвосту цепочки пикировщиков и там увидел одинокую машину друга. Она отстала довольно далеко. Вокруг нее осами вились два «мессершмитта», вытянутые их носы озарялись вспышками выстрелов. Экипаж «тройки» огрызался огнем, маневрировал, увертываясь от пушечных трасс врагов, но положение его было критическим: в любую минуту на глазах у всех Устименко могли сбить.

Усенко оглянулся на Диговцева, вроде тот мог чем-то помочь его другу. Адъютант вертел головой по сторонам, будто кого-то искал.

А самолеты группами уходили все дальше. «Тройка» отставала все больше. Что же делать?

- Надо выручать! - коротко бросил Диговцев. Константин сразу свалил «семерку» на крыло, нырнул под строй, круто развернулся и устремился на помощь Устименко.

«Мессершмитты» уже взяли «тройку» в клещи: один заходил снизу сзади, второй пикировал сверху. С Пе-2 стрелял только люковый пулемет, верхний, стрелка-бомбардира, молчал.

- Почему Ананьев не стреляет? - нервничал Диговцев. - Патроны кончились или убит? Костя! Жми, брат!

Пилот и так «выжимал» из «семерки» всю скорость, на которую она была способна. Но расстояние было слишком велико. [97]

Приближающийся Пе-2 заметил и Устименко. Маневрируя по курсу, он подворачивал к нему навстречу.

А верхний Ме-109 буквально повис над хвостом «тройки». Константин не сводил глаз с его носа: вот-вот там должен был мелькнуть губительный огонь. А дистанция до противника сокращалась так медленно! И тогда Костя приподнял нос своей машины и издали ударил из обоих пулеметов. Две густые струи светящихся пуль рванулись навстречу врагу.

Немецкий летчик заметил «пешку». Он торопливо дал короткую очередь и взмыл вверх. За ним метнулся второй. Сделав круг в стороне, «мессершмитты» повернули на запад.

Усенко бросил свой самолет в крутой вираж и сзади пристроился к «тройке». На ней были повреждены стабилизатор и дюралевая обшивка левого крыла, больше обычного дымил левый мотор: скорость машины падала, но полет она продолжала.

Так парой «петляковы» и долетели до аэродрома. Устименко благополучно посадил свою поврежденную машину.

После полета младший лейтенант Усенко оказался в центре внимания: его самовольный выход из строя видели все летчики и восхищались его смелостью. А старший лейтенант Кисилев пожал руку и сказал:

- Горжусь тобой, Усенко. Ты поступил находчиво и смело!

- Далековато немец был! Не достал я его! - сокрушался молодой летчик. - И времени не было! А вообще, товарищ старший лейтенант, надо «шкасы» менять на пушки. Пушечными снарядами я б разворотил его, а пулеметы не то, совсем не то!

Больше всех благодарил друга Устименко. Но Константин смутился.

- Что ты? Я ж только отогнал. Из наших ребят каждый бы поступил так же. [98]

На стоянке эскадрильи подготовка машин шла полным ходом, когда там появился старший политрук Цехмистренко. Он держал под мышкой сверток газет.

- Агитаторы звеньев! - крикнул комиссар. - Ко мне! Вот вам газеты. На каждое звено по одной «Правде», «Красной звезде» и «Комсомолке». «Сталинского сокола» - по две. Раздайте агитаторам экипажей, организуйте коллективные читки и обсуждение статей. Вечером мне доложите, как все прошло. Вы свободны!

Константин Усенко не отходил от своей «семерочки». Он помогал техникам в работе и рассказывал, как их группа разгромила железнодорожный узел Ярцево. А когда они услышали о том, как командир выручил экипаж Устименко, то не сдержались и захлопали, чем смутили летчика.

К назначенному времени «петляков» был готов и в составе группы вылетел на задание. Вечером Усенко с экипажем прибыл на полковой разбор полетов. Летчики за день сделали по три боевых вылета, выдержали много воздушных боев, прорывов к целям через зенитный огонь. Разбор был деловым и шумным - в докладах сказывались еще не улегшиеся после боев возбуждение и удовлетворенность совершенным. Кисилев остался недоволен действиями ведущего.

- Крутой разворот ведущего при отходе от цели, - сказал он, - приводит к тому, что самолеты растягиваются и отрываются от общего строя. Экипаж Устименко сегодня довольно свободно стал добычей фашистских истребителей, и если бы не смелые действия летчика Усенко...

- Усенко за самовольство надо строго наказать! - прервал Кисилева Челышев.

- За героизм не наказывают.

- Вы, Кисилев, выгораживаете своего подчиненного. Повторяю: младший лейтенант Усенко, какими бы благородными поступками ни руководствовался, нарушил приказ. [99]

Летчики дружно загалдели.

- Да, да! - вскочил Челышев. - Ведь мог бы погибнуть не только Устименко, но и сам Усенко. Полк лишился бы двух самолетов! Кому это на руку? Фашистам!

Гнетущая тишина мгновенно воцарилась в землянке: такого поворота никто не ожидал!

Константин вскочил на ноги, порываясь что-то сказать, но его опередил кто-то.

- Усенко - герой сегодня! Летчики громко зааплодировали. Челышев нервно стукнул рукой по столу.

- Сегодня же подам рапорт об отдаче Усенко под суд. Там разберутся, какой он герой!

- Да... как ты смеешь, - прозвучал в тишине громкий голос Диговцева. - Невыполнение приказа на фронте - это расстрел. Ты под эту статью подводишь летчика, Челышев.

- Почему расстрел? - опешил тот. - А дисциплина строя? Ведь он нарушил ее. А это немалый проступок.

- Вот-вот! Дисциплина! Если ты, Ефим, считаешь, что летчик Усенко тем, что бросился на выручку и спас от неминуемой гибели другой экипаж, совершил воинское преступление, то тебе придется ходатайствовать об отдаче под трибунал и меня. На самолете Усенко я был старшим начальником. И это я приказал пилоту идти на помощь Устименко. Только имейте в виду, капитан Челышев, на суде я расскажу, как вы, ведущий, бросаете подчиненных на произвол судьбы.

- Ты меня обвиняешь в трусости! - сорвался Челышев.

- Нет, Ефим. Ты воюешь храбро и грамотно. Но я считаю, что летчик Усенко совершил героический подвиг и достоин похвалы, а не этого разноса. Да еще с угрозой!

- Товарищ старший лейтенант! Я попрошу...

- Тихо, - унял разгоревшиеся страсти Власов и приказал: [100]

- Всем сесть! И вам, Диговцев, и вам, Челышев! Я доложу командиру полка о происшествии. Право отдачи под суд дано только ему! - Помначальника штаба помолчал и добавил: - Со своей стороны считаю, что отставший самолет следовало бы прикрыть всей группой. Припоминаю такой случай. В войне с белофиннами летчики соседнего с нами морского бомбардировочного полка не бросали подбитые экипажи даже в тылу врага. Старший лейтенант Губрий за спасение своих товарищей - Пинчука, Харламова и Белогурова был удостоен высокого звания Героя Советского Союза! Примеров таких было немало. Усенко, конечно, самовольно вышел из строя, но поступил по совести, как лучшие советские соколы!

Слова капитана потонули в дружных рукоплесканиях.

- Мне кажется, - перекрыл шум Власов, - главную причину случившегося надо искать не в поступке Усенко и не в действиях ведущего, а в том, что истребители прикрытия доводят наши самолеты до цели и покидают нас... Все!

Разгоряченные спором, летчики выходили из КП. Капитан Челышев, совершенно правильно взявшись за укрепление воинской дисциплины и потому нашедший всеобщее понимание и поддержку, в оценке действий младшего лейтенанта Усенко слишком погорячился. А горячность, как известно, всегда плохой советчик. Вот и получилось, что сам он - храбрый, смелый, готовый к самопожертвованию во имя боевой дружбы и победы над врагом - незаметно перешел на формальные позиции: увидел проступок и не разглядел подвига. Потому и вызвал всеобщее возмущение однополчан.

Девятка «петляковых» опять вылетала в бой. И опять ее вел Челышев. С утра Ефим Иванович был угрюм. Боевую задачу он поставил кратко: говорил очень мало, видно, вчерашнее для него не прошло бесследно.

Неразговорчивым был и Усенко. Он молча выслушал [101] задание и оживился, только услышав: «По самолетам!» Но его задержал Челышев. Летчик подошел, доложил как положено. Комэск так долго разглядывал парня, что тот не выдержал:

- Можно быть свободным? - спросил с вызовом.

- Сердишься?

- Я не на смотринах, товарищ капитан. На службе.

- Не надо! - неожиданно обезоруживающе сказал Челышев. - Я всю ночь думал о тебе, Усенко: прав ты или нет? И, знаешь, оказывается, на твоем месте я поступил бы так же. Ясно?

Противоречивые чувства охватили пилота: Константин уважал Челышева как летчика - за храбрость и умелое руководство боями, за заботу о людях. Но считал, что тот зачастую придирается по мелочам, бывает и черств. А вот сейчас Челышев честно признал свою неправоту и извинился перед ним, младшим. Что же он за человек? Сдвинув брови, Усенко в упор рассматривал командира. Тот выдержал взгляд.

- Так, товарищ капитан! - Лицо молодого летчика просияло. - Я давно думаю, почему мы обороняемся? Почему сами не нападаем? «Петляков» же конструировался как высотный истребитель! Он и назывался ВИ-100! Вот только бы «шкас» заменить на пушку...

У Челышева тоже расправились жесткие складки возле губ.

- А ты упрямее, чем я думал! Ладно. Пошли выполнять задание!

Дальше