Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава пятая.


Последний шаг к победе

Новый этап - новые проблемы. Военные комендатуры. Переходим к обороне. Смена командующего фронтом. На главном направлении. Готовим войска к наступлению. 40 учебных дней. Эхо событий в далеких Арденах. Верность союзническому долгу. Сроки подготовки сокращены. Выходили на берег «катюши». Предусмотрительность Г. К. Жукова. Прорыв Вислинского вала. Помогаем в строительстве польских вооруженных сил. Форсируем Одер. Рискованная конфигурация линии фронта. Размышления в 80 километрах от Берлина. Зеловские высоты и каменные крепости Берлина. Последние залпы. Этот День Победы!

Итак, закончилась Белорусская операция - самая крупная с начала Великой Отечественной войны. Осуществленная при участии войск четырех фронтов, она охватила полосу наступления шириной до тысячи километров. Войска, задействованные в операции, преодолевая упорное сопротивление противника, продвинулись с боями на 550-600 километров - и это по болотам, через полноводные реки с преднамеренно разрушенными противником мостами и переправами, через лесные завалы на разбитых дорогах.

Наши войска вступили на территорию Польши - страны, с представительным государственным органом которого - Польским комитетом национального освобождения - Советское правительство 26 июля 1944 года подписало Соглашение между правительством Союза Советских Социалистических Республик и Польским комитетом национального освобождения об отношениях между советским Главнокомандующим и польской администрацией после вступления советских войск на территорию Польши. [351]

Политическое положение Польши в тот период осложнялось тем, что кроме немецко-фашистской армии на территории страны действовала гитлеровская агентура, ее приспешники и такая значительная, откровенно враждебная сила, как Армия Крайова. Среди некоторой части населения, сотрудничавшей ранее с оккупантами (кулацких элементов, буржуазной интеллигенции и части католического духовенства), господствовали антисоветские, националистические настроения. Гитлеровская агентура и подполье лондонского эмигрантского правительства подобного рода настроения всячески подогревали, используя для этой цели любой подходящий повод.

В этих, повторяю, далеко не простых условиях надо было неотложно выработать и внедрить в практику соответствующую линию поведения наших войск, командования, политорганов, линию, способную в конечном итоге нейтрализовать и изолировать влияние враждебных элементов на трудовой народ Польши, который в своей массе приветствовал победу Красной Армии. Надо было наиболее организованные ряды рабочего класса и трудового крестьянства превратить в прочную опору проведения нашей интернационалистической политики по отношению к освобожденной Польше, опору органов новой, демократической власти, гаранта твердого порядка в тылу наших войск и делового спокойствия, обеспечивающего нормальную работу всех прогрессивных сил по восстановлению разрушенной экономики государства.

В сложившихся условиях каждый командир и политработник, а если брать глубже, каждый рядовой воин выступали в глазах освобожденного населения в триедином качестве - воина, дипломата, государственного деятеля-представителя страны-освободительницы. Поведение воинов, ступивших на землю дружественного польского государства, закладывало основы будущих дружественных отношений как в условиях еще не законченной войны, так и в дальнейшем, в условиях послевоенного мира.

К тому же экономическое положение Польши было исключительно тяжелым. Экономика государства была, в сущности, полностью разрушена, административный аппарат, созданный оккупационными властями, длительное время служил интересам немецко-фашистских захватчиков. В особо бедственном положении находился трудовой народ Польши. В городах практически не было запасов [352] продовольствия, топлива, нарушена система энергоснабжения. Промышленные предприятия, даже те, которые сохранились, не могли производить продукцию из-за отсутствия энергии и сырья. Если сельское население еще как-то могло обеспечить себе удовлетворение минимальных повседневных жизненных потребностей, то горожане, особенно рабочий класс, переживали крайние трудности.

Обсудив сложившееся положение, Военный совет доложил Ставке и Государственному Комитету Обороны о бедственном положении населения в районах Польши, по которым прошли активные боевые действия, еще более осложнившие экономическую обстановку.

Следовало считаться с тем, что продовольственные, в первую очередь хлебные, запасы нашего государства, которое продолжало наращивать силу ударов на фронтах, были сильно истощены. Уборка хлебов урожая четвертого года войны только началась, велась она в разрушенных войной южных районах, и выделить дополнительные фонды продовольствия в этих условиях просто не представлялось возможным. И в то же время какие-то действенные меры требовалось принимать незамедлительно.

Поэтому Военный совет, тщательно оценив имеющиеся возможности, решил срочно передать для удовлетворения самых неотложных нужд местного населения часть своих фронтовых запасов продовольствия, своим транспортом подвезти топливо, своими силами пустить электростанции. Короче говоря, занялся делами, очень далекими от решения оперативных задач.

Несмотря на то что Государственный Комитет Обороны санкционировал эти наши действия и обещал оказать помощь из первых же поступлений хлеба нового урожая, мы понимали: ожидаемая помощь не сможет удовлетворить все потребности освобожденных районов, поэтому выход из положения следует искать на месте, тем более что уже с конца 1943 года фронт перешел на самоснабжение продовольствием, фуражом и табаком. Путь к этому - организация строгого учета и распределения всего, что мы имели в наличии, в том числе и захваченного у противника.

Крестьяне, как показало изучение вопроса, располагали некоторыми возможностями, могли поддержать городское население, однако с помощью не торопились, их следовало убедить в необходимости в их же собственных [353] интересах содействовать оживлению экономической жизни городов, развитию промышленного производства.

Вся эта многоплановая организаторская работа осложнялась заметным обострением классовой борьбы в отраве. Представители лондонского эмигрантского правительства, националисты, вооруженные формирования Армии Крайовой, кулачество повели злостную агитацию среди населения, призывая к сопротивлению военным властям и органам молодого демократического самоуправления. Они не останавливались перед применением оружия, нападениями на тылы наших войск.

И еще одна ощутимая сложность - ни в политуправлении фронта, ни в политорганах соединений почти не было офицеров, свободно владевших польским языком, не было никаких структурных подразделений для работы среди местного населения, как, к примеру, это было у нас в годы гражданской войны.

Все это привело Военный совет к решению о необходимости создания особых военно-административных волостных и уездных органов в виде военных комендатур, на которые возлагались задачи проведения политической работы среди населения, поддержания порядка в тыловых воинских гарнизонах, содействия местным демократическим органам самоуправления, оказания им помощи в становлении и повседневной работе.

Для того чтобы на первых шагах не допустить каких-либо ошибок дипломатического и политического свойства в связи с полным отсутствием опыта в организации чего-либо подобного, я обратился за советом к члену ГКО и секретарю ЦК ВКП(б) Г. М. Маленкову. Обращаясь по такому, далеко не простому, вопросу, я себя заранее настроил на то, что ответ последует не сразу, что мое обращение должно навести руководство на мысль о необходимости внести в дело те ясность и определенность, которые бы могли содействовать успеху этой работы и в будущем. Ведь у нас впереди была Германия, а на южном фланге советско-германского фронта началось освобождение народов стран Юго-Восточной Европы...

Однако ответ меня, мягко выражаясь, озадачил. Не дослушав моего вопроса, Маленков ответил:

- Вы - член Военного совета фронта, представитель партии. Вам на месте виднее, что и как надо делать. Ошибетесь - ЦК вас поправит, сильно ошибетесь, наделаете глупостей - отстраним от должности и накажем! [354]

Получив столь исчерпывающее руководство к действию, мы вынуждены были приступить к созданию военных комендатур, так сказать, на свой страх и риск, исходя из самых лучших намерений ускорить процесс нормализации жизни на освобожденной от фашизма земле.

Прежде всего было необходимо подобрать политически зрелые кадры комендантов, их заместителей по политической части, на которых ложился весь круг непростых обязанностей по организации воспитательной работы среди населения, подобрать аппарат комендатур, разработать их структуру, определить места размещения, круг конкретных обязанностей каждого работника.

Хотя мы и нарекла эти органы комендатурами, они имели мало общего с военными комендатурами гарнизонов на нашей территории. Они должны были в конкретных, малознакомых условиях представлять прежде всего Советскую власть на территории дружественного государства, олицетворять интернациональную сущность политики нашей партии, высокую гуманную миссию Красной Армии - освободительницы. Предполагалось при этом, что там, где по каким-то причинам задержится формирование местных органов демократической власти, эти комендатуры примут на себя все обязанности по поддержанию порядка, оживлению экономики, решению проблем снабжения населения жизненно важными предметами первой необходимости, продовольствием и медикаментами, организации медицинской помощи, а в ряде случаев и ограждению местного населения от мародерских налетов бандитствующих подпольных формирований Армии Крайовой.

Нужно было на первых порах выработать достаточно полную инструкцию, определявшую права и обязанности комендатур в целом и каждого сотрудника в отдельности, исключить полностью всякие намеки на какое-либо самоуправство на территории дружественного суверенного государства, четко определить характер взаимоотношений с местными органами власти, местным населением.

Как я уже упоминал, у нас для этого не было ни опыта, ни готовых рецептов, да, честно говоря, до вступления на территорию Польши мы как-то об этом и не думали, не до того было.

Набросав черновой вариант инструкции, набрав в ходе ее подготовки солидный перечень вопросов, требовавших по меньшей мере уточнения, я, памятуя разговор с Маленковым и полагая, что к ответу на мой первый [355] вопрос он, попросту говоря, не был готов, вновь позвонил ему. Напомнил о первом обращении, доложил, что Военный совет принял решение образовать комендатуры. Учитывая новизну дела и то, что речь идет теперь уже не только о Польше, высказал просьбу поручить компетентным инстанциям проверить соответствие положений инструкции правовым нормам. И получил ответ следующего содержания:

- Действуйте по обстановке. Вам на месте виднее. Центральный Комитет уполномочил вас решать вопросы в интересах дела. Поскольку вам доверяют, потрудитесь делать то, что следует, как подсказывает обстановка. О ваших действиях и принятых мерах информируйте Центральный Комитет!

Больше по этому вопросу мы никуда не обращались и решили действовать сами «как подсказывает обстановка», а по существу, - наше классовое чутье, партийная совесть, марксистско-ленинское мировоззрение. И конечно же воинский долг. Начали с обсуждения и составления Инструкции военным комендантам на территории Польши.

В связи с тем что войска фронта продолжали военные действия, что растянувшиеся тылы и дополнительные трудности материального свойства, вызванные к жизни бедственным положением оставленных противником территорий отнимали все дневное время, мы с начальником политуправления С. Ф. Галаджевым работали над составлением этого довольно объемистого документа по ночам, оставляя себе для отдыха два-три предрассветных часа.

Дней через пять Инструкция была готова и тщательно рассмотрена М. С. Малининым - человеком, как я уже ранее отмечал, высокообразованным, замечательным знатоком военной истории и (как это оказалось кстати!) основ международного права. В заключение ее обстоятельно изучил К. К. Рокоссовский, который внес в текст Инструкции несколько поправок, очень точных и необходимых в свете происходивших в Польше внутриполитических событий.

Не вдаваясь в подробности, могу признаться, что и на этот раз меня удивила способность К. К. Рокоссовского подмечать такие тонкости самых различных явлений, которые для их обнаружения требовали знаний фундаментальных. Я ведь, как, впрочем, и все, кто близко с ним общался, знал, что все официальное образование [356] Константина Константиновича завершилось незаконченной гимназией, что уже позже, занимая высокое-положение в Красной Армии, ему довелось учиться на годичных курсах высшего комсостава я, если не считать различных, крайне редких курсовых сборов, - на этом все и закончилось. Формально. Однако сила знаний нашего командующего состояла в том, что он всю жизнь, каждую минуту, любую возможность до конца использовал для самообразования. Это была настоящая академия, пускай без штатных преподавателей и зачетных книжек, но с напряженными экзаменами. Он сдавал их теперь на полях сражений Великой Отечественной войны и начиная с первых шагов своего участия в ней сдавал только на отлично - и под Москвой, и под Сталинградом, и на Курской дуге, и в Белоруссии. А теперь вот готовился к сдаче заключительных экзаменов, так сказать, по всему курсу. Его проницательность, умение найти самую сердцевину любого явления (а как выяснилось при работе над Инструкцией, и дать руководство к действиям, которые отвечали самой сущности советской дипломатии) приводили меня в невольное восхищение.

Интересно отметить здесь, что выработанную нами Инструкцию, насколько я понимаю, по своей собственной инициативе рассмотрел и Генеральный штаб. С некоторыми добавлениями применительно к специфическим особенностям других стран Генеральный штаб издал ее уже в качестве официального руководящего документа, распространив ее действие на войска Белорусских и 1-го Украинского фронтов. А несколько позже Инструкция была введена в действие на всех фронтах.

У нас на должности военных комендантов были отобраны лучшие командиры и политработники из резерва и прибывшие после лечения из госпиталей. В наших действиях и намерениях в данном случае не было противоречия, поскольку предстояло еще готовиться к решительному форсированию Вислы, овладению Варшавой и к полному изгнанию немецко-фашистских оккупантов с территория дружественной Польши, а затем преследовать противника до самого Берлина. Так мы сразу и представляли свою задачу, к ее выполнению и готовились. По этой причине каждый офицер был, как говорят, на счету. Пополнение мы хотя и получали, но в пределах минимальных потребностей.

Учитывая важность не только создания, но и главным образом организации деятельности комендатур, мы [357] всех отобранных для комендантской службы офицеров Подробно проинструктировали и об обстановке в Польше, и об их обязанностях, снабдили Инструкциями, а затем силами аппарата Военного совета и политуправления проконтролировали первые мероприятия вновь образованных подразделений, поправили там, где в этом была необходимость.

Предпринятые нами шаги заметно повлияли на укрепление порядка во фронтовом тылу, создали условия для усиления позиций демократических органов самоуправления, значительно улучшили взаимопонимание между Красной Армией и широкими массами польского населения, помогли более эффективно пресекать бандитскую деятельность аковского вооруженного подполья. А это в свою очередь стало первоосновой дальнейшего укрепления уз дружбы советского и польского народов, упрочения дальнейшего сотрудничества наших стран во всех областях международной жизни.

По распределению обязанностей в Военном совете руководство деятельностью комендатур было вначале полностью сосредоточено непосредственно в руках члена Военного совета. Однако очень скоро я почувствовал, что эта задача в конкретных условиях единолично не выполнима. Решением Военного совета при нем был создан специальный отдел по руководству военными комендатурами во главе с опытным и грамотным политработником - полковником Шестаковым.

С созданием этого отдела, сотрудники которого специализировались на конкретном направлении, оперативное руководство деятельностью комендатур заметно оживилось. Учитывая, что вся транспортная система в освобожденных районах была полностью разрушена, что железные дороги, даже те, что в той или иной мере сохранились, не могли принимать составы из Советского Союза по причине несоответствия ширины колеи, фронт был вынужден передать комендатурам большое количество автомобильного транспорта, поскольку даже собранное в сельской местности продовольствие в города доставлять было не на чем. В городах была введена карточная система, осуществлен ряд подчас жестких мер, направленных на искоренение спекуляции и мародерства.

Одновременно с решением экономических задач комендатуры приступили к широкой разъяснительной работе, привлекая для этой цели активистов из числа членов [358] Польской рабочей партии. Нелишне будет напомнить, что население освобожденных районов, часто впервые в жизни, только теперь слышало правду о Советском Союзе, Советской власти, Коммунистической партии нашей страны. На протяжении пяти долгих лет гитлеровской оккупации органы пропаганды и продажные главари пронемецких органов «самоуправления» сеяли среди населения антисоветскую клевету, запугивая широкие массы трудящихся различного рода измышлениями, в частности о зверствах, чинимых советскими воинами. И сейчас, когда немцы были изгнаны из восточных уездов Польши, фашистские последыши и агентура польского эмигрантского правительства создавали банды, переодевали бандитов в форму воинов Красной Армии, вооружали советским оружием и устраивали поистине зверские расправы над жителями отдаленных сел и хуторов, делая все возможное, чтобы вести о «злодеяниях русских» разнеслись по всей территории освобожденной Польши.

В этих условиях правдивое, доходчивое, убедительное слово о Советском Союзе, его военных и экономических успехах, разъяснение принципов нашей ленинской национальной политики становилось действенным оружием, помогавшим трудящимся многострадальной Польши успешнее преодолевать трудности послеоккупационной разрухи, мобилизовывать силы на активную борьбу с немецко-фашистскими захватчиками и бандитским контрреволюционным подпольем, пытавшимся пустить корпи на территории освобожденных районов страны.

Большую роль в разъяснении насущных политических вопросов среди самых широких кругов населения сыграла газета «Вольношчь», издание которой на польском языке организовало в те дни политическое управление фронта.

Решение столь неотложных и трудных проблем, необходимость широкого развертывания массово-политической работы на освобожденной территории, заботы по оживлению экономики и общественной жизни на территориях, освобожденных от гитлеровской оккупации, отнимали у Военного совета и политического управления много времени и сил. А ведь заниматься всем этим приходилось одновременно с руководством оперативной деятельностью войск, продолжавших наступательные бои в довольно сложных для нас условиях. [359]

Войска наши находились на территории Польши, и одно уже это обстоятельство в значительной мере определяло содержание партийно-политической работы. Теоретической основой политических занятий с личным составом, особенно с офицерским, являлись решения ЦК ВКП(б) по вопросам отношений СССР с Польшей. Главное внимание теперь уделялось разъяснению интернациональной миссии Красной Армии, ее освободительных задач, подготовке личного состава к несомненно ожесточенным решающим боям, которые должны были развернуться в ближайшее время на главном направлении от Варшавы до Берлина.

Впереди в дыму пожаров лежал огромный город, превращенный противником в мощный укрепленный район с хорошо организованной огневой системой, протекала Висла - одна из главных водных артерий Европы, и та ожесточенность, с которой гитлеровцы пытались сбить нас с захваченных плацдармов, свидетельствовала лишний раз о расчетах противника дать здесь решающее сражение, о намерении задержать катастрофическое для себя развитие событий.

Не вызывало сомнений, что сопротивление противника будет на этот раз больше, чем когда-либо, продиктовано обстоятельствами стратегического свойства. С потерей укреплений на Висле немецко-фашистское командование вынуждено будет обороняться на рубежах, значительно менее приспособленных для организации стойкой обороны, что приведет к быстрому продвижению советских соединений на запад. В свою очередь потеря Польши означала потерю Силезского, Лодзинского, Познанского и Кельце-Радомского промышленных районов, а вместе с ними довольно обширных территорий с развитым сельским хозяйством. И конечно же, гитлеровское верховное командование отдавало себе отчет в том, что через Польшу пролегает кратчайший путь к центральным областям рейха, к столице фашистского германского государства.

В первых числах октября, после возвращения К. К. Рокоссовского из Ставки, где был решен вопрос о переходе войск нашего фронта к обороне, Военный совет развернул подготовку к штурму Вислинского оборонительного вала, к освобождению всей территории оккупированной фашистами Польши.

Здесь следует сделать оговорку. Разработка Висло-Одерской операции и расстановка сил для ее практического [360] осуществления началась несколько позже, однако все мы понимали, что штурм Вислинского вала - вопрос решенный и задачи политорганов всех степеней, партийных организаций частей и подразделений как бы сами собой определялись этим обстоятельством.

Переход к обороне был всемерно использован для развертывания глубокой и планомерной работы, направленной на разъяснение сущности происходивших в мире событий, широкое ознакомление всего личного состава войск с положением на фронтах Великой Отечественной войны и на Западном фронте, где наступательные действия вели наши союзники. Большую помощь в этом деле оказывала политорганам, партийным организациям и агитаторам подразделений центральная печать. Благодаря налаженной почтовой связи, использованию для доставки почты самолетов наши войска получали центральные газеты буквально на другой день после выхода их из печати.

Главным содержанием политической работы на этом и последующих подготовительных этапах и в ходе самого наступления являлось, если сказать обобщенно, воспитание воинов в духе советского патриотизма, пролетарского интернационализма я дружбы народов, разъяснение ленинского учения о защите социалистического Отечества, справедливого характера войны Советской державы и стран антигитлеровской коалиции против фашистской Германии, целей освободительной миссии Красной Армии. Важнейшим направлением всей воспитательной работы в войсках было повышение наступательного духа личного состава, воспитание готовности к самопожертвованию во имя достижения уже близкой теперь победы над заклятым врагом, смелости, решительности и инициативности действий в наступлении, бдительности и высокой сознательной воинской дисциплины.

Кроме печатных изданий в агитационно-массовой работе политорганы и политаппарат широко привлекали сводки Совинформбюро, трансляцию последних известий по радио. Пользуясь некоторым затишьем, значительно шире стали использовать кинопередвижки для показа киножурналов «Новости дня» и «Фронтовых киносборников», художественных фильмов, в первую очередь вышедших уже в годы войны, таких, как «Два бойца», «Радуга», «Зоя», «Малахов курган» и другие. На помощь агитаторам пришла и художественная литература о подвигах бойцов и командиров в сражениях Великой [361] Отечественной войны. Особо памятен успех повести К. Симонова «Дни и ночи».

В частях нашего фронта сражалось немало сталинградцев. Их устные рассказы как бы дополняли картины боев, созданные талантливым писателем, и можно было без преувеличения сказать, что и художественные фильмы, и произведения наших прозаиков и поэтов, поднимавших темы народного подвига, были весьма действенным средством формирования высоких духовных качеств советского воина.

Между тем в середине ноября в жизни нашего фронта произошло несколько неожиданное для всех нас событие - уходил командовать 2-м Белорусским фронтом наш командующий, прославивший уже себя многими победами, замечательный по своим душевным качествам и за то крепко, по-братски любимый всеми нами Маршал Советского Союза Константин Константинович Рокоссовский. Командующим фронтом назначался Маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков с оставлением, как нам несколько позже стало известно, в должности заместителя Верховного Главнокомандующего, что сохраняло за ним все полномочия, определяемые этим высоким служебным положением.

Для работников управления фронта это была не просто смена командующих - уходил от нас, и мы прощались с ним, человек, с деятельностью которого были связаны все наши радости и печали короткого по историческим срокам, но бесконечно долгого боевого пути от стен Сталинграда до Варшавы.

19 ноября 1944 года. Последний час пребывания К. К. Рокоссовского на нашем фронте; последние минуты расставания мы провели вместе с отъезжавшим и прибывшим командующими фронтом у артиллеристов в Бяла-Подляска, где официально собрались по случаю первого празднования Дня артиллерии. Так и получилось, что это собрание обрело качества проводов.

К. К. Рокоссовский был заметно взволнован, что при его удивительной способности скрывать свои чувства как-то особенно бросалось в глаза. Г. К. Жуков выразил горячую благодарность К. К. Рокоссовскому за все, что было сделано лично им и под его командованием для приближения желанной победы над врагом и от имени Верховного Главнокомандующего и от себя лично пожелал ему больших успехов в руководстве соседним фронтом. [362]

К. К. Рокоссовский ответил очень коротко. Он сердечно поблагодарил своих ближайших помощников и соратников за ту повседневную товарищескую помощь, которая на протяжении всей совместной работы оказывала решающее влияние на конечный результат проводимых операций, пожелал всем дальнейших успехов в боевых действиях на главном направлении завершающего этапа войны (здесь голос его дрогнул) и как-то, пожалуй, несколько неожиданно закончил свое выступление, секунду-другую помолчал, быстро, даже торопливо, попрощался со всеми присутствовавшими и в ту же минуту уехал.

Я бы покривил душой, если бы оставил без внимания свои размышления и чувства, вызванные этой неожиданной сменой командования. Такое событие при любых обстоятельствах не могло пройти совершенно безболезненно. Расставание с К. К. Рокоссовским чувствительно задевало струны дружеской привязанности.

Бытует пословица: «Человек - это стиль». Смена руководства принесла ощутимые всеми значительные изменения в стиле руководства деятельностью войск фронта, в характере служебных отношений всех работников, причастных к командованию войсками, Военного совета и штаба фронта.

Г. К. Жукова мы все знали достаточно хорошо. В качестве представителя Ставки он не раз бывал на нашем фронте. Мы успели убедиться в его выдающихся качествах поистине талантливого полководца, в его духовной целеустремленности, его волевых решениях, всегда глубоко продуманных, его широкой осведомленности в делах всех взаимодействующих фронтов, оперативных и стратегических намерениях Ставки.

Нам всем была известна та скрупулезность, с которой Г. К. Жуков готовил любое свое решение, те тщательность, вдумчивая оценка каждой его грани, с которыми он вникал в подготовку любой операция, его способность к беспристрастному анализу и оценке всех сторон любого факта, явления, события, его умение активно контролировать выполнение любого своего решения, его исключительная память и воинская честность - он никогда не отказывался от своего слова, что придавало всей работе с ним качества какой-то прочной надежности.

При всем том управление фронта стало перед необходимостью круто и, на мой взгляд, не в лучшую сторону изменить стиль работы. К. К. Рокоссовский работал в [363] коллективе и с коллективом. При таком методе отработки задач и управления боевыми действиями каждый чувствовал себя активным и непосредственным участником решения, приобщался к тому, что можно условно назвать глубинным смыслом замысла, проникался всесторонним пониманием его обоснованности, осуществимости, а следовательно, и чувством личной ответственности за его выполнение.

Г. К. Жуков был сторонником несколько иной линии. В коллективе, в ближайших помощниках он видел прежде всего исполнителей своих нередко в одиночестве выношенных и в одиночестве принятых решений. Попытки обсуждения своих решений, даже на стадии их подготовки, воспринимал крайне настороженно, упрямо замыкался в себе и, если аргументы возражавшего в разговоре начальника трудно было оспорить, подчас парировал обезоруживающей фразой:

- Я уже докладывал Верховному, и он мои соображения одобрил!

Само собой разумеется, что после такого заявления возражения утрачивали смысл. Нам во всех подобных ситуациях приходилось верить Г. К. Жукову на слово, поскольку любая попытка перепроверки согласия Верховного исключалась.

Что касается моих личных отношений с новым командующим, то они опирались на ясное понимание нами обоими ответственности за судьбу решаемых с нашим участием задач, тем более что по распределению обязанностей все осталось без изменений. За мной полностью сохранились руководство партийно-политическими органами, тылом, прокуратурой, военным трибуналом, военными комендатурами, руководящими кадрами, определением главной линии в отношениях с местными органами власти и населением, составление всех документов Военного совета, имеющих политический характер, непосредственное участие в подготовке и окончательном утверждении оперативных решений и планов. Кстати сказать (это почувствовалось сразу), Г. К. Жуков, передав мне управление всеми этими делами, сам с видимым облегчением довольно быстро отошел от большинства из них, сосредоточив все свое внимание на решении оперативных вопросов командования войсками.

Казалось бы, мне следовало только благодарить за столь широкое, почти бесконтрольное доверие. Однако некая изолированность командующего, который в области [364] личных отношений с ближайшими своими помощниками внес элементы самодовлеющего командования, препятствовал организации внутреннего инициативного взаимодействия всех рычагов управления войсками.

К чести Г. К. Жукова, следует здесь по справедливости отметить, что спустя некоторое время, видимо получив предметные убедительные доказательства высокого класса сработанности всего аппарата фронтового руководства, убедившись в его организованности и надежности, он значительно расширил инициативу командующих родами войск, как-то легче, чем я того поначалу ожидал, сложились и наши личные отношения.

Несколько лет спустя после окончания войны К. К. Рокоссовский в одной из многих наших всегда откровенных бесед вспомнил о довольно остром разговоре с Жуковым в короткие часы передачи ему дел по 1-му Белорусскому фронту. К. К. Рокоссовскому было предоставлено право взять с собой на 2-й Белорусский фронт тех своих соратников, которых он посчитает необходимыми в сложившихся условиях. В разговоре с Г. К. Жуковым он сказал, что аппарат фронтового управления сложился и сработался в ходе осуществления сложнейших операций, что эта сработанность должна оказать положительное влияние на управление войсками в самый ответственный, завершающий период войны, что он учитывает выход фронта на главное теперь направление и от предложения отказывается, не сомневаясь в том, что на новом месте встретит полную поддержку уже сработавшегося аппарата управления.

27 ноября, практически через десять дней после вступления в командование фронтом, Г. К. Жуков был вызван в Ставку, и стало очевидным, что это связано с постановкой нам уточненной задачи на новую наступательную операцию.

Перед отъездом командующего штаб, досконально изучив расположение и состав сил противника, высказал суждение о нецелесообразности нанесения удара на запад по центру, через Варшаву. С этим мнением Г. К. Жуков согласился и сделал заключение о наибольшей вероятности достижения успеха при ударе главными силами фронта в направлении на Лодзь с выходом к Познани.

Верховным Главнокомандующим это предложение было принято, к концу ноября характер, направление и последовательность действий в предстоявшем наступлении [365] определились полностью, однако окончательно план наступления войск нашего фронта был утвержден Ставкой только в конце декабря.

Несмотря на некоторую задержку с утверждением окончательного варианта плана наступления (что, как мне стало известно несколько позднее, объяснялось некоторой неопределенностью характера предстоящих действий войск 1-го Украинского фронта, возникшей в связи с изменением направления удара главных сил нашего фронта с варшавского на лодзинско-познанское), войска фронта приступили к подготовке его осуществления с учетом использования в первую очередь магнушевского и пулавского плацдармов.

Теперь и по принятым, почти окончательным решениям Ставки, определившим нам полосу наступления с конечной целью овладения Берлином, по самому факту назначения к нам Маршала Советского Союза Г. К. Жукова, который продолжал оставаться при этом заместителем Верховного Главнокомандующего, было совершенно понятно, что наш фронт будет наступать на главном направлении и что действия соседей при всей значимости решаемых ими задач будут увязываться с действиями фронта, решающего главную задачу.

Честь была оказана большая. Но возлагалась и еще большая ответственность за успех решающего наступления.

По предварительным наметкам Ставки дата начала операции была определена примерно на 20 января. Я говорю «примерно», поскольку срок определялся почти за два месяца и Ставкой тогда же было оговорено, что срок этот может быть несколько изменен.

Я не вижу необходимости раскрывать здесь основные направления работы по составлению плана наступления, ход его рассмотрения и утверждения. Об этом заинтересованный читатель сможет в подробностях ознакомиться в воспоминаниях Г. К. Жукова. Скажу только, что, хотя наметка срока была достаточно ориентировочной, все те, от кого зависел успех дела, равнялись в своих расчетах именно на эту дату.

Противник, разумеется, понимал, что мы будем наступать, если в этом усмотрим необходимость, только с плацдармов. Ширина Вислы, да и Нарева, могла гарантировать однозначность нашего решения. Вопрос стоял так: с какого именно из плацдармов и когда? [366]

Учитывая, что удар было решено наносить одновременно по трем направлениям, необходимо было сохранить в полной тайне наши наступательные намерения и сроки их осуществления.

С целью скрытности все командиры, принимавшие участие в рекогносцировочном поиске, переодевались в форму рядового состава, ознакомление с местностью предстоявших действий, системой обороны и силами противника осуществлялось мелкими группами.

Нам в этих условиях представлялось наиболее важным сохранить в тайне день начала наступления, однако же не держать его в секрете до той поры, когда командирам соответствующих степеней не останется времени на подготовку к выполнению задания. По этой причине Военные советы армий были ознакомлены с приказом Верховного Главнокомандующего буквально в день его получения Военным советом фронта, но далее информация шла по утвержденному графику: до командиров корпусов она доводилась за 5 дней, до командиров дивизий - за 4 дня, до командиров полков - за 2-3 дня, до командиров батальонов, дивизионов, рот - за 1-2 дня, а до сержантского и рядового состава - за 4 часа до начала атаки.

Если сроки начала наступления можно было достаточно надежно скрыть от противника путем соблюдения установленного порядка я сроков оповещения о нем поиск, то сохранить в тайне сами наступательные намерения было гораздо труднее. На исходные рубежи надо было вывести, переместить с одного места на другое в общей сложности войска четырех армий, из которых одна танковая, принять пополнение, новые дивизии, новые армейские, танковые, артиллерийские, авиационные корпуса, обеспечить быстро растущий парк автомашин горючим, памятуя, что одна заправка машин фронта к началу операции достигла 20 тысяч тонн, а таких заправок следовало накопить не менее десяти.

Одним словом, движение таких масс людей и боевой техники скрыть от противника полностью не представлялось возможным. И единственным выходом из положения был проверенный опытом способ оперативной маскировки посредством заблаговременно разработанной системы дезинформирующих мер.

В ходе подготовки и осуществления Белорусской операции личный состав поиск фронта накопил значительный опыт осуществления различного рода маскировочных [367] мероприятий, однако сейчас сложность состояла в том, что сосредоточение войск следовало осуществить на сравнительно скромных площадях захваченных плацдармов.

Каждый боец и каждое орудие обязательно должны были переправиться через широкую реку, подставив себя под наблюдение воздушной и иных видов разведки. Следовало учитывать и то, что над речной гладью звуки распространяются беспрепятственно и шум двигателей танков, тягачей, проходивших через переправу, были слышны далеко и это помогало противнику составить представление о характере и даже количестве войск, выводимых на плацдарм.

Какие силы я средства и как именно удалось их использовать для маскировки передвижения и сосредоточения войск, я уже писал. Теперь упомяну только в некотором роде новинку, применение которой дало самые ощутимые результаты. Речь идет о громкоговорящих установках - МГУ и ОГУ, которые политорганы наши использовали для проведения разъяснительной работы среди личного состава войск противника. Эти мощные установки выдвигались, как им и было положено, на самый передний край. Операторы включали их на полную громкость и транслировали... музыкальные произведения. Как помнится, на магиушевском плацдарме особой популярностью у немецких солдат пользовалась песня Блантера «Катюша». В дни подготовки и подтягивания войск к передовой немцы через свои громкоговорящие устройства кричали: «Рус, дафай «Катюша»!» Заказ в этом случае выполнялся без задержки. И пока солдаты противника слушали о том, как «выходила на берег Катюша», другие «катюши» переправлялись через реку и под покровом ночной темноты, не засеченные противником, выходили на левый берег, занимали огневые позиции на плацдарме.

Эти же наши громкоговорящие установки использовались в для имитации движения танковых колонн. Один бензиновый движок, приспособленный со знанием дела и творческой фантазией, мог примерно полчаса работать за танковый полк, создавая в ближней глубине боевых порядков наших частей такой грохот, то охватывавший все прослушиваемое пространство, то замиравший по мере «удаления проходивших танков», что противник нередко пытался осветить местонахождение «нащупанной» колонны или открывал огонь по площади, с [368] которой войска были предусмотрительно выведены. Наша артиллерия не очень энергично, экономно отвечала на эти налеты, создавая дополнительный шум, под покровом которого в ночной темноте на плацдарм выводились настоящие танковые войска.

В разгар подготовки к наступлению Военный совет вынужден был принять дополнительные меры против утечки информации через линию фронта. Были пресечены отдельные попытки оставленной в нашем тылу вражеской агентуры внедриться в идущие на передовую войска, с тем чтобы, собрав необходимую информацию, перейти затем линию фронта. Военный совет приказал, в частности, установить в траншеях переднего края непрерывное дежурство командиров и политработников, воинов, хорошо владевших стрелковым оружием, создать обстановку внимательного наблюдения, исключавшую перебежку вражеских агентов к противнику, передачу ему сведений о начале нашего наступления.

Учитывая наличие немецко-фашистской агентуры в тылу войск фронта, активную разведывательную работу, которую вели подпольные группы Армии Крайовой, работавшие, в конце концов, на наших врагов, а также неизбежность повседневных контактов бойцов и командиров с местным населением, Военные советы и политорганы фронта и армий развернули в тот период особенно активную работу по воспитанию в личном составе чувства высокой революционной бдительности. Были изданы массовым тиражом и распространены в войсках с доведением до стрелковой роты лозунги и плакаты соответствующего содержания. На всех телефонных аппаратах и рациях были наклеены яркие надписи: «Строго соблюдай военную тайну!», «Не болтай, враг может подслушать!», «Болтун - враг победы!».

Должен сказать, что за время с 1 ноября 1944 года по 15 января 1945 года было задержано и арестовано 137 военных разведчиков, из них на переднем крае - 26, в тылах фронта сброшенными самолетами - 41 человек и агентов с радиостанциями - 9 человек, оставленных врагом при отступлении - 31 человек и в процессе прочесывания местности - 30 человек.

По линии штабов и командиров подразделений связи под общим руководством начальника войск связи фронта генерала П. Я. Максименко была организована целая система маскировочных мероприятий с привлечением в первую очередь радиостанций частей и соединений. [369]

По условиям маскировочных мер радиостанции выходили в эфир, располагаясь на значительном отдалении от «привязанных» к ним войск, создавая у противника впечатление о передислокации на повое место, и наглухо умолкали, прибыв в зону действительного их нахождения. Время от времени в полузашифрованном виде (так называемым «клером») передавались сообщения, содержавшие дезинформирующие противника намеки.

Все перечисленные и многие другие меры, принятые для сокрытия от противника истинных намерений наших войск, дали свои положительные результаты. Удар, нанесенный в установленное Верховным Главнокомандованием время, оказался для противника полной неожиданностью. Как показали потом захваченные в плен вражеские офицеры, в стане противника подавляющее большинство генералов склонялось к тому, что после выхода на Вислу вымотанные длительным наступлением советские войска постараются перезимовать в обороне. Самое интересное состояло в том, что основанием для подобного рода заключений служили... наши газеты - армейские и дивизионные, которые, опять же в целях маскировки подготовительных мероприятий, развернули на своих полосах довольно активную кампанию за подготовку к зиме, создание в передовых траншеях средств укрытия войск от холода, строительство теплых землянок и даже заготовку топлива с расчетом на длительное пребывание в оборудованном жилье.

Готовясь к глубокому прорыву и действиям на совершенно незнакомой территории, мы делали практически все возможное для изучения лежавшей перед нами полосы вражеской обороны. Серьезные надежды возлагались на авиацию, и наши летчики, безусловно, делали все от них зависящее, чтобы внести ясность в вопрос о расположении и мощности вражеских оборонительных рубежей. Однако для понимания сложности условий, в которых авиаторам 16-й воздушной армии, возглавляемой генералом С. И. Руденко, пришлось в те дни выполнять задание Военного совета фронта, необходимо напомнить, что в ноябре было всего два погожих дня, в декабре - шесть, в первой половине января - один. Для осуществления разведывательных полетов самому искусному воздушному разведчику нужно было не только взлететь и вернуться на аэродром, но и видеть землю, причем желательно с разных высот. Так что, если земля оказывалась закрытой низкими облаками или туманом, [370] самый искусный воздушный разведчик не мог решить поставленную задачу в полном объеме.

И все-таки летчики генерала С. И. Руденко задания Военного совета фронта выполняли с честью. Даже при наличии идеальных условий, даже при современной технике проделанная ими тогда работа могла бы вызвать восхищение - ведь на пленку была отснята площадь более чем в сто тысяч квадратных километров, причем передний край обороны противника в полосе предполагаемого наступления был сфотографирован три-четыре раза, что дало возможность учесть не только наличие укреплений и многих огневых позиций, но и передвижение войск, которое нас особенно интересовало, поскольку разрешало сделать вывод о возможностях противника и понимании им наших наступательных намерений.

К этому времени относятся попытки использования для целей аэрофоторазведки кинокамер. Не говоря уже о том, что изображение, спроецированное на киноэкран, отличается впечатляющими размерами, движение, имитация присутствия зрителя на движущемся самолете, возможность прикоснуться к первоисточнику информации, посмотреть своими глазами и составить об увиденной собственное мнение - все это давало киносъемке неоспоримые преимущества перед всеми другими видами а средствами получения разведданных.

Обладая способностью находить оригинальные решения, генерал С. И. Руденко не только предложил использование киносъемки для ознакомления командования с состоянием обороны противника, но и осуществил свой замысел с убедительным результатом.

Успеху задуманного мероприятия содействовал своим личным участием уже тогда известный фронтовой кинооператор Роман Кармен, имевший за плечами опыт киносъемки документальных кадров на фронтах гражданской войны в Испании, а позже - Великой Отечественной войны под Москвой, Сталинградом и на Курской дуге. Теперь он был снова на нашем фронте и горячо поддержал предложение С. И. Руденко включить кино в арсенал средств активной разведки. И не только поддержал, но и сам занял место стрелка-радиста в кабине штурмовика и вылетел на киносъемку глубины обороны противника.

После того как такая съемка была произведена, пленка проявлена и смонтирована, мы все могли убедиться в [371] практической ценности предложенного нового метода разведки.

Я преднамеренно задерживаю здесь внимание читателя на мероприятиях Военных советов фронта и армий, призванных обеспечить высококачественную отработку всех разведывательных данных. От этого, как никогда раньше, зависел успех задуманной и подготовленной операции. Мы подходили к логову фашистского зверя и надеяться на легкую победу не имели оснований. Мы все, причастные к планированию и подготовке операции, понимали, что противник учитывает возникшую уже в ходе отгремевших сражений реальную опасность потери не только завоеванных территорий, но и территорий своего собственного государства и сделает все от него зависящее для задержки наступающих войск Красной Армии на достаточно отдаленной дистанции от своих границ и жизненно важных объектов.

Таким образом, вся подготовка войск осуществлялась но трем взаимосвязанным направлениям - подготовка личного состава, укомплектование подразделений, частей и соединений всем необходимым, разведка. Подтягивание тылов, на этот раз на самую короткую дистанцию к передовой, осуществлялось с расчетом, что наступление предстоит длительное, глубокое и, чем ближе будут подведены тылы к линии фронта, тем легче удастся в дальнейшем обеспечивать потребности наступающих и все более удаляющихся от стационарных баз войск.

Одновременно решалась и проблема противодействия противнику в накоплении им сил на оборонительных рубежах. Эту задачу также повседневно, достаточно успешно, самоотверженно я неутомимо решали соединения 16-й воздушной армии. Днем и ночью, преодолевая непогоду, летчики, экипажи искали, находили и наносили урон войскам противника, направлявшемся к передовой.

Вполне естественно, и теперь из всего сказанного выше станет понятным, что подготовка на таком уровне требовала значительного времени. Полностью осуществить все подготовительные мероприятия мы рассчитывали к названному ранее, да так и не отмененному, (хотя в не подтвержденному) конечному сроку - 20 января.

Военный совет беспокоило отсутствие должной подготовленности продолжавшего прибывать пополнения. Но дело было не только в этом. Фронт пополнялся новыми соединениями, что требовало проведения соответствующих мероприятий по налаживанию оперативных связей с вышестоящими [372] инстанциями и соседями. Многие соединения, целые армии, как было упомянуто, меняли свою дислокацию.

Мы все понимали, что многое будет зависеть от качества взаимодействия, «понимания своего маневра» и боевой выучки войск.

Используя относительное затишье, Военный совет фронта еще 18 ноября издал специальный приказ, по которому 40 дней - с 20 ноября по 30 декабря 1944 года - определялись в качестве учебных. Приказ разъяснял порядок вывода дивизий во 2-й эшелон, оборудование учебных полей и объем занятой по 8 часов в сутки.

С 8 по 10 декабря была проведена фронтовая военная игра на топографических картах - отрабатывались взаимодействие армий, использование артиллерии и авиации. Аналогичные игры были проведены с 18 по 20 декабря в армиях, 30-31 декабря - в корпусах. В ходе всех этих игр их участники выходили на местность, где задачи ставились уже применительно к конкретным военно-полевым условиям.

Однако на войне как на войне! Далеко от расположения войск нашего фронта 3-я американская армия генерала Д. Паттона, наступавшая в Арденнах, встретила сильное сопротивление оборонявшихся там немецко-фашистских войск. Попытки командования армии развить успех окончились безрезультатно. Больше того, перегруппировав свои силы, подтянув на арденнский участок резервы, немецко-фашистские войска перешли в контрнаступление и начали теснить американские войска.

В Москву, как позднее нам стало известно, срочно прибыл заместитель командующего англо-американскими вооруженными силами в Европе генерала Д. Эйзенхауэра английский главный маршал авиации А. Теддер с просьбой активизировать действия советских войск на советско-германском фронте, приковать к себе внимание противника и облегчить тем самым положение, устранить угрозу окружения и катастрофы, нависшую над войсками Д. Паттона.

С соответствующей просьбой к И. В. Сталину обратился и премьер-министр Великобритании У. Черчилль.

Ставка Верховного Главнокомандования, верная своему союзническому долгу, дала приказ перенести срок начала наступления на вислинский оборонительный рубеж с 20 на 12 января, сократив тем самым до предела и без того сжатое время на подготовку к операции. Теперь [373] по новым срокам наступление начинали: 12 января - 1-й Украинский фронт, 14 января - главные силы нашего фронта, 15 января в сражение вступали правым крылом войска 4-го Украинского фронта.

Изменение сроков наступления коренным образом меняло всю систему и все сроки подготовки. Сложность особо ощутимая состояла в том, что многие резервные части находились на значительном отдалении от фронта, комплектовались, проходили учебную подготовку. Теперь их следовало срочно подвести в районы расположения, подвести абсолютно скрытно. Необходимо было в сокращенные сроки закончить подтягивание тылов, перебросить сотни, тысячи и десятки тысяч тонн различного имущества и продовольствия, значительно ускорить развертывание сети госпиталей.

Сокращение сроков подготовки завязало целый узел проблем, осложненных необходимостью выведения частей на плацдарм непосредственно перед самым началом наступления. Следовало в более сжатые сроки ознакомить командиров частей и подразделений с боевыми участками, направлениями ведения огня, с противостоящим противником, провести работы по привязке артиллерии, согласованию ее действий с пехотой и танками.

Длительное пребывание тыловых подразделений в сравнительном удалении от фронта приучило многих тыловых начальников к тому виду поведения, что условно можно назвать маскировочной беспечностью. Теперь, торопясь выполнить приказ о сокращении сроков сосредоточения, они вынуждены были двигать имущество к линии фронта день и ночь сплошным потоком, и скрыть это движение от разведки противника было далеко не просто.

Личный состав штабов фронта, армий, родов войск, политуправления, политорганов всех степеней был буквально поголовно мобилизован на обеспечение скрытности передвижения и сосредоточения войск, грузов, снаряжения, на контроль за своевременностью - по установленному графику - прибытия, размещения и развертывания в новых районах войск и всей плотной сети тыловых учреждений и частей.

Для этой цели устанавливались контрольные посты на дорогах, во главе с офицерами, наделенными широкими полномочиями, наблюдение за поведением частей с воздуха, активное воздушное прикрытие магистралей самолетами истребительной авиация, препятствующими авиации противника вести воздушную разведку. [374]

Многое в этом смысле удалось. В частности, двигавшееся к фронту войска преодолевали маршруты только в ночное время, обходя по возможности населенные пункты. Активными действиями специальных подразделений связи удалось выявить в полностью подавить деятельность разведчиков-радистов, оставленных при отступлении или заброшенных противником на освобожденную нами территорию.

Вполне естественно, что работа всего политаппарата войск фронта теперь развертывалась в соответствии с определившейся боевой задачей. Речь шла о создании единодушной устремленности личного состава к прорыву мощной обороны противника в полосах осуществления ударов.

По плану, утвержденному Ставкой, войска нашего фронта наносили два мощных удара на познанском и ченстоховском направлениях с магнушевского (на Кутно - Познань) и пулавского (на Лодзь) плацдармов. В операции задействовались пять общевойсковых и две танковые армии, два танковых и два кавалерийских корпуса. По количеству войск преимущественное сосредоточение было произведено на магнушевском плацдарме. Вспомогательный удар, севернее Варшавы, наносили войска 47-й армии. 1-я армия Войска Польского получила задачу начать наступление на четвертый день операции и во взаимодействии с войсками 47, 61 и 2-й гвардейской танковой армий овладеть Варшавой.

За несколько часов до начала наступления в ночь на 14 января Военный совет фронта в полном составе выехал на магнушовский плацдарм. Было темно и безветренно. Над рекой стелился густой туман. В ночной тишине далеко разносились передаваемые МГУ и О ГУ мелодия и слова песни о Катюше, ждущей с нетерпением своего возлюбленного. У переправы нам пришлось несколько задержаться - под ставший уже привычным музыкальный аккомпанемент на этот раз переправлялись бригады 1-й гвардейской танковой армия генерала М. Е. Катукова.

Таким образом, вывод войск на плацдарм был все же завершен в установленные сжатые сроки. Переправа шла, можно сказать, с образцовой организованностью. Танки переходили через наведенный мост и словно растворялись в сырой январской темени.

Уместно будет здесь напомнить, что погода в районе расположения войск нашего фронта в том году стояла на [375] редкость капризная. Умеренные холода, едва успев образовать непрочный ледяной покров на Висле, неожиданно сменялись длительными оттепелями. Слабый лед на реке, к тому же сильно потревоженный разрывами артиллерийских снарядов и мин, даже в середине января не везде мог удержать человека, а тем более был совершенно непроходим для самой легкой техники. Это в значительной степени осложняло действия войск, наступавших в дальнейшем на Варшаву.

По прибытии на плацдарм командующий фронтом поставил на обсуждение вопрос, который, видно было по всему, занимал его уже не первый день и теперь требовал ясного и однозначного ответа: знает противник о дне в часе нашего наступления или нет?

Понятно, что от правильного ответа в значительной мере зависел успех наступления. Возможно, вспомнив предрассветные минуты на командном пункте в селе Свобода под Курском, когда решался вопрос об упреждающем ударе артиллерии по боевым порядкам изготовившихся для наступления частей противника, маршал Г. К. Жуков тяжело прошелся по тесноватому помещению затемненного наблюдательного пункта в произнес, как всегда определенно и прочно расставляя по местам слова:

- Если узнали, то, естественно, отведут сейчас свои войска от передовой во вторую линию окопов, подождут, пока мы выпустим в белый свет весь боезапас, подготовленный для проведения артиллерийской подготовки, а потом возвратятся в свои оставленные окопы и встретят наши войска, сохранив полностью свою живую силу... Ну и далее все, что следует ожидать при таком развитии событий!

- В конце концов, положение поддается проверке! - произнес В. И. Казаков негромко, но так, что все его услышали. - Разведка боем!

- Или, лучше сказать, - произнес Жуков, словно поддерживая идею Казакова, но, как тут же выяснилось, выдвигая свою собственную, - наступление малыми силами после короткой артиллерийской подготовки. Вот тут-то все и выяснится. А когда выяснится - все силы в бой и на прорыв!

Довольный и споим решением, и тем, что оно сразу и безоговорочно было поддержано всеми с тем единодушием, с каким поддерживаются предложения бесспорные и надежные, Г. К. Жуков произнес: [376]

- Ну что же, времени еще достаточно. Начнем, пожалуй!

Должен сказать, что предусмотрительность командующего обернулась результатом непредусмотренным - противник действительно не знал о сроке начала нашего наступления, наступление малыми силами воспринял как начало генерального наступления и предпринял отвод войск с переднего края в глубину обороны. Тогда вступили в дело главные силы, и их наступление, поддержанное огнем артиллерии и ударами авиации с воздуха, сразу обрело необратимый характер. Лавина советских войск неудержимо покатилась на запад!

Начальный этап этой операции и ее развитие с предельной документальной подробностью описан в книге воспоминаний Г. К. Жукова, воспоминаниях многих других военачальников - участников развернувшихся тогда событий. Поэтому я считаю достаточным только напомнить основные этапы развития наступления, увязав их с той общеполитической обстановкой, которая складывалась в самой Польше под влиянием победных действий наших войск.

Первые же дни осуществления Варшавско-Познанской, как она поначалу именовалась, операции привели к освобождению обширных территорий государства польского, что выдвинуло на повестку дня целый комплекс новых, опять же достаточно сложных задач.

Кадры кинохроники, сохранившие нам эпизоды встречи населением войск Красной Армии, входивших в освобожденные польские города, свидетельствуют об искренности чувств основной и подавляющей части населения к воинам-освободителям.

Однако теперь уже всем было понятно, что в ликующих толпах освобожденного народа маскировались и враждебно настроенные элементы, готовые в любую минуту пустить в ход и клевету, и оружие.

Как бы много сил ни отнимало развивавшееся наступление, Военному совету постоянно приходилось решать многочисленные вопросы, выдвигавшиеся на повестку дня самой жизнью в освобожденных районах страны. К числу таких вопросов следует в первую очередь отнести помощь Временному правительству Польши в создании собственных национальных вооруженных сил.

Если польская молодежь, познавшая на своей собственной судьбе все тяготы фашистской оккупации, достаточно однозначно откликнулась на призыв правительства [377] прийти под знамена Войска Польского для защиты родины, и многие молодые люди добровольно вступали в ряды армии, то в формировании офицерского корпуса сразу возникли трудности, не преодолимые для молодого Временного правительства: кто сумеет обучить методам ведения современного боя молодых людей, ни разу не державших в руках оружия? Кто преподаст хотя бы основные навыки обращения с современной военной техникой? Следовало также учитывать и то, что большинство молодых людей не сумели за годы оккупации получить даже подобия систематического образования.

По просьбе главнокомандующего Войском Польским, изложенной им в обращении к советскому Верховному Главнокомандованию, была польским вооруженным силам оказана действенная помощь, к первую очередь командирскими кадрами и, естественно, оружием, а также всеми прочими видами снабжения.

Помощь эта оказывалась Советским правительством в централизованном порядке. Наш фронт, в составе которого сражалась 1-я армия Войска Польского, насчитывавшая до 68 тысяч солдат и офицеров, также принимал все меры к тому, чтобы повысить боеспособность польских национальных вооруженных сил. Следует отметить, что призыв Временного польского правительства к молодежи дал самые ощутимые результаты. К началу 1945 года вооруженные силы демократической Польши насчитывали в своих рядах уже около 286 тысяч человек.

К сожалению, я не могу привести точных данных, сколько именно из войск нашего фронта было передано командирских инструкторских кадров Войску Польскому, однако по данным, опубликованным в советской печати в 1975 году, в польские соединения из Советских Вооруженных Сил к концу войны было передано в общей сложности 20 тысяч генералов и офицеров, более 13 тысяч младших командиров и рядовых - специалистов родов войск{39}.

* * *

Между тем операция фронта развивалась с опережением установленных директивой Ставки сроков. В ходе четырехдневного наступления войска фронта наголову разбили главные силы противостоявших ему войск 9-й [378] немецко-фашистской армии и продвинулись в глубину на 100-130 километров. Выдающуюся роль в обеспечении высокого темпа наступления наших войск сыграли и на этот раз крылатые воины 16-й воздушной армии. Только один показатель: используя погожие дни 16 и 17 января, летчики соединений армии совершили 5979 боевых самолето-вылетов, разрушали железнодорожные узлы и речные переправы, громили скопления войск противника, пресекая все намерения его перестроить расположение оборонявшихся войск и подтянуть резервы на угрожаемые направления. При этом действия вражеской авиации были полностью подавлены.

Уже 17 января Ставка уточнила нашему фронту оперативную задачу - было приказано не позднее 2-4 февраля овладеть рубежом Быдгощ, Познань. К исходу этого дня оборона противника в результате объединенных действий двух фронтов - 1-го Белорусского и 1-го Украинского - при активном содействии войск 2-го Белорусского фронта была прорвана на ширину до 500 километров. Передовые части за короткий срок преодолели расстояние 100-160 километров.

Военный совет фронта принял решение о безостановочном преследовании дезорганизованного противника. Мы понимали, что вновь организовать оборону он сможет лишь в глубине. Танковым армиям была поставлена задача увеличить темпы наступления, чтобы сорвать попытки гитлеровцев зацепиться за один из заранее подготовленных рубежей. Ускорить наступление должны были л общевойсковые армии. Однако на пути движения наших войск неожиданно сильное сопротивление оказала гитлеровцы, блокированные в крепости Быдгощ, и 60-тысячный гарнизон города-крепости Познань.

2-я гвардейская танковая армия генерала С. И. Богданова нанесла по Быдгощу удар с юга - неудача. Пришлось обходить и атаковать с запада. 23 января город был взят.

Попытки овладеть Познанью с ходу тоже не имели успеха. Это создавало угрозу тому, что успешно наступавшие войска 1-й гвардейской танковой армии генерала М. Е. Катукова застрянут здесь, потеряют темп продвижения и противник (использует задержку для создания сильного промежуточного рубежа обороны в пойме реки Варта.

Оценив всю сложность ситуации, Г. К. Жуков передал М. Е. Катукову: «Познань возьмут Чуйков и Колпакчи [379] (командующий 69-й армией. - К. Г.). -Вы с армией быстро двигайтесь вперед!»

Все так и получилось. Обойдя Познань с юга, танковые соединения с ходу преодолели рубеж у реки Варта и устремились к Одеру.

Выйдя на рубеж Быдгощ, Познань, войска фронта на неделю раньше срока выполнили задачу, что дало возможность с учетом успешных действий вырвавшихся вперед танковых армий наметить войскам фронта выход к 30 января на рубеж Берлинхен, Ландсберг, Гродзиск, подтянуть тылы, 1-2 февраля возобновить наступление, с ходу форсировать Одер.

На всем театре военных действий нашего фронта боевые действия теперь переносились на территорию самой Германия, а достигнув Одера, наши войска выходили напрямую к столице фашистского рейха. От Одера до Берлина оставалось всего 80 километров, по темпам движения на территории Польши - не более чем двухдневный переход.

Ощутимая близость Берлина придавала всему строю наших мыслей самое наступательное направление. Данные разведки свидетельствовали, что перед нашим фронтом, хотя противником и развернута целая система оборонительных линий и укреплений, сил на них сосредочено не очень много.

Исходя из этого, командование фронта внесло 26 января в Ставку предложение о развертывании наступления на Берлин. Ставка предложение одобрила, и Военный совет фронта дал войскам ориентировку, которой предусматривалось «в ближайшие 6 дней активными действиями закрепить достигнутый успех, подтянуть все отставшее, пополнить запасы до 2-х заправок горючего, до 2-х боекомплектов боеприпасов и стремительным броском 15-16 февраля взять Берлин»{40}.

31 января на Одер северо-западнее Кюстрина вышли 2-я гвардейская танковая и 5-я ударная армии. Южнее на Одер пробивалась 8-я гвардейская, 69-я, 1-я гвардейская танковая и 33-я армии. Правда, половиной своих дивизий 8-я гвардейская армия вела бои по уничтожению познанской группировки противника. Поскольку этот город-крепость оказался у нас в глубоком тылу, внимание он привлекал к себе немалое, и по этой причине [380] командующий армией генерал В. И. Чуйков почти неотлучно находился там.

33-я армия хотя и вышла на берег Одера, но, вследствие того что от Фюрстенберга русло Одера круто поворачивает на восток, оказалась развернутой фронтом на юг и фактически выполняла роль прикрытия нашего левого фланга. Остальные армии - 61, 47 и 1-я армия Войска Польского, 3-я ударная и 2-й гвардейский кавкорпус - прикрывали более чем двести километров нашего правого фланга, крайне уязвимого по сложившейся на 1 февраля расстановке сил в этом районе.

Судя по ожесточенности контратак, которые противник провел против наших войск, удерживавших кюстринский плацдарм, силы его на берлинском направлении очень быстро нарастали за счет отборных дивизий, стянутых сюда со всех участков Западного фронта, где наши союзники еще только планировали начало активных наступательных действий.

В силу указанных обстоятельств ориентировкой предусматривались и действия войск по ликвидации угрозы вражеского удара по растянутому нашему правому флангу. Однако, как показало развитие событий, нами в этот период недооценивалась возможность, а главное, сила готовившегося противником удара с севера.

Дело в том, что в Восточной Померании противник довольно быстро сосредоточил 16 пехотных, 4 танковые, 2 моторизованные дивизии, 5 бригад и 8 отдельных групп и 5 гарнизонов-крепостей, объединенные в группу армий «Висла» под командованием Гиммлера. В резерве группы находились 4 пехотные и 2 моторизованные дивизии{41}. Эта группировка энергично пополнялась войсками и техникой.

Глубокое вклинение наших войск в расположение главной теперь группировки противника таило в себе серьезную опасность быть атакованными и с севера, и (с меньшей, правда, степенью вероятности) с юга. Учитывая двухнедельное беспрерывное пребывание в тяжелых наступательных боях, усталость войск, частичное, но довольно уже ощутимое истощение материальных ресурсов, растянутость тылов (это же истинный бич любого стремительного наступления!), такой удар мог привести [381] к самым нежелательным последствиям. И то, что противник способен собрать на том или ином направлении значительные силы, мы уже убеждалась не раз. При резко сократившейся протяженности линии фронта, развитой сети транспортных коммуникаций в глубине обороны оборонительные возможности войск врага, несмотря на понесенные ими потери, были еще очень ощутимы.

Учитывая реальную угрозу удара со стороны померанской группировки противника, нависавшей над нашим правым флангом, но еще не оставляя замысла удара на Берлин, Военный совет фронта 31 января направил Верховному Главнокомандующему донесение следующего содержания:

«1. В связи с резким отставанием левого крыла 2-го Белорусского фронта от правого фланга 1-го Белорусского фронта ширина фронта к исходу 31 января достигла 500 километров.

Если левый фланг К. К. Рокоссовского будет продолжать стоять на месте, противник, безусловно, предпримет активные действия против растянувшегося правого фланга 1-го Белорусского фронта.

Прошу приказать К. К. Рокоссовскому немедленно наступать 70-й армией в западном направлении, хотя бы на уступе за правым флангом 1-го Белорусского фронта.

2. И. С. Конева прошу обязать быстрее выйти на р. Одер.

Жуков. Телегин»{42}.

Столь категорическая форма просьбы (если учесть адрес донесения!) объяснялась тем, что 2-й Белорусский фронт встретил ожесточенное сопротивление померанской группировки противника и в силу ряда очень весомых причин значительно отстал, прекратил продвижение на запад.

Само собой разумеется, что удар на Берлин, осуществленный уставшими войсками, при растянутости тылов, возраставших трудностях в обеспечении передовой боеприпасами и горючим, трудностях, определявшихся не только расстоянием до отставших баз снабжения, по и внезапно наступившей оттепелью, а за ней распутицей и гололедом, неизбежно потребовал бы в сложившихся условиях привлечения сил армий, прикрывающих правый фланг. Укрыть в полной мере от наблюдения противника [382] передислокацию сил по представлялось бы возможным, поскольку в это время раскисли не только дороги, такая же участь постигла и почти все наши грунтовые аэродромы, что в сочетании с ненастной погодой практически парализовало действия нашей авиации. Авиация же противника, базировавшаяся теперь на стационарных аэродромах, в частности берлинские аэродромы с твердыми взлетно-посадочными полосами, вновь на некоторое время перехватила господство в воздухе и вела почти непрерывное наблюдение за всеми нашими действиями.

Вполне естественно, как только противнику удалось бы установить ослабленное прикрытие нашего растянувшегося фланга, так сразу следовало ожидать нанесения им массированного удара в направлении района Познани, что могло оставить наши наступавшие на Берлин армия без организованного снабжения, со всеми вытекающими из этого последствиями.

Помню один из нечастых в те горячие дни наших обстоятельных разговоров с Г. К. Жуковым. Разговор этот произошел в самом начале февраля, когда фронт довольно стойко стабилизировался, все попытки противника ликвидировать захваченные нашими войсками плацдармы были отбиты и назрела необходимость решения вопроса о дальнейших действиях.

Г. К. Жукова я застал в его рабочем кабинете. Теперь наши рабочие помещения наконец можно было именно так и именовать, поскольку располагался Военный совет и весь штаб фронта в капитально оборудованных зданиях и располагался, прямо скажем, с удобствами.

Георгий Константинович сидел за столом, склонившись над картой Европы непривычно мелкого масштаба. На эту карту чьей-то рукой были аккуратно нанесены вся линия советско-германского фронта и положение союзных войск.

Уловив мой несколько удивленный взгляд, Жуков расправил лист карты ладонями своих крепких рук и, чуть заметно усмехнувшись, произнес:

- Иногда обзор с большой высоты открывает многое из того, чего не увидишь, разглядывая то же самое в упор.

Пригласив занять место рядом, Г. К. Жуков придвинул карту ближе, в мою сторону, провел тупым концом карандаша по линии правого фланга нашего фронта - [383] фланга, полностью повернутого на север и, как мне было известно, ощутимо растянутого.

- О чем свидетельствует вот эта вмятина от Штаргардта до Дойч-Кроне? О чем предупреждает?

- Ну... - несколько озадаченный и необычностью масштаба карты, и вопросом, в котором таился какой-то вывод, хотя и угадываемый, но не до конца понятный мне. - По первому впечатлению - о намерении противника использовать растянутость нашего ослабленного фланга... - начал я.

- Вот именно! - подтвердил Георгий Константинович и, переводя мысль на язык графики, синим карандашом решительно прочертил на карте жирную линию, отсекающую выступ, образованный вклинением наших войск, вышедших к Одеру. - Вот что практически повисло над всеми нашими намерениями! Мы считаем количество войск противника в Берлине, куда готовы ломиться без оглядки по сторонам, а главные силы противника вот здесь зависают над нашим правым флангом и только ждут, когда мы приведем в действие свой план штурма Берлина. Тогда они нам и врежут по горбу!

Меня, признаюсь, удивил не несколько возбужденный тон и не выбор выражений - говорил Г. К. Жуков, как правило, на редкость точно выбирая слова, а подчас в отличие от К. К. Рокоссовского довольно крепкие выражения. Удивила та самокритичная откровенность, с которой он, в сущности, признавался в том, что ориентировка войск на намеченный захват Берлина была по меньшей мере не лучшим образом продумана.

- И ты знаешь, - доверительно раскрываясь (что бывало, прямо скажем, нечасто), Жуков как-то легко и незаметно переходил на «ты», - меня поначалу даже удивило некоторое несоответствие в расстановке сил у противника. Мы ведь не скрываем того, что намерены в ближайшее время войти в Берлин. Почему же там, как свидетельствуют данные разведки, не в пример меньше сил по сравнению с теми, что нависли над нашим правым флангом? Почему Рокоссовский при всем своем умении, оперативной хватке и решительности действий топчется на месте? Почему?

Жуков, заметно увлекаясь, развернул передо мной ход своих размышлений на этот счет.

Всех слов в точности передать, наверное, не удастся. А по памяти его рассуждения выглядели примерно так: [384]

- Решил я без всяких поддавков сыграть за противника! Что должен он по логике сделать, если мы сен-час развернем наступление на Берлин? Очевидно, подготовить на каждом километре пути наступающих войск сильные оборонительные укрепления. А когда наступающие войска втянутся, израсходуют на промежуточных рубежах значительную часть своих сил и средств - ударить с севера в их, то есть в наш, тыл, отрезать наступающую группировку от баз снабжения и раздавить ее одновременным ударом с фронта и тыла, может быть, даже попытаться окружить на самом пороге своего разгрома, затянуть окончание войны, добиться переговоров с нашими союзниками, искать пути к выходу из войны с наименьшими потерями. Вот что затеял противник, по моим соображениям!

Я слушал Жукова и невольно вспоминал, как два года назад генерал В. В. Крюков со своей конно-механизированной группой в наступлении под Курском зимой 1943 года устремился в глубину обороны противника и как потом войска целой армии выручали нерасчетливо увлекшегося командира корпуса, как генерал П. И. Батов почти год спустя ухитрился повторить подобный маневр под Паричами в Белоруссии. Его тоже выручили, хотя и ценой потери Паричей, но фронт восстановили.

Теперь нечто подобное вполне могло повториться в масштабе фронта буквально у стен столицы практически поверженного фашистского рейха!

К сожалению, я гораздо лучше запомнил слова Жукова и почти не помню слов, которыми я пользовался для оценки положения, так как я его понимал. По смыслу же заметил, что кроме очевидных в его освещении чисто оперативных обстоятельств есть еще проблемы снабжения войск, продолжающих вести активные действия, транспорта, который работает на износ, расстояний, которые в наступлении такого рода, такого темпа набирают все большую весомость (дело дошло до того, что 8-я гвардейская армия при захвате плацдарма овладела большим количеством трофейного оружия и боеприпасов и вынуждена была применить все это для закрепления успеха). Напомнил, что мы от Вислы до Одера преодолели расстояние в 500 километров за считанные дни, и теперь многие базы снабжения и мастерские, даже фронтовые госпитали вынуждены передислоцироваться сразу на сотни километров, отбирая у тылов транспорт, столь [385] необходимый для обеспечения боевой деятельности войск на передовой.

Именно растянутость коммуникаций и тылов при всем их стремлении следовать поплотнее за войсками привела сейчас к тому, что войска часто не могут использовать мощь артиллерии, которая сидит буквально на голодном пайке боеприпасов, в то время как в тылах фронта из промышленного тыла страны завезена и складирована почти полная расчетная в них потребность.

И еще я вспомнил разговор, состоявшийся всего за несколько часов до этого, - разговор с генералом С. И. Руденко, который приехал ко мне, вошел в кабинет, как всегда, подтянутый и, как никогда, усталый и раздраженный, раздосадованный до предела отсутствием возможности поднять авиацию и облегчить положение войск, сражавшихся на плацдармах.

Теперь, после разговора с Г. К. Жуковым, мне как-то особенно отчетливо представились и события последних дней, происхождение и характер сложностей, которые явно испытывал наш сосед К. К. Рокоссовский при выполнении, казалось, совершенно ясной задачи - выравнивании возглавляемого им фронта в одну линию с нашим.

Все последующие события красноречиво подтвердили своевременность принятого решения, подчеркну - решения единственно правильного, поскольку любое другое, не принимавшее в расчет возможностей вражеского удара с севера, привело бы к последствиям самым нежелательным, не исключая и трагических.

Намерения противника достаточно отчетливо проявились 17 февраля, когда из района южнее Штаргардта его войска нанесли по нашей обороне удар настолько сильный, что наши дивизии должны были отойти на 12 километров!

Как видно, все оказалось гораздо сложнее, чем это представляется защитникам взгляда о необходимости и возможности штурма Берлина в феврале!

Ликвидация восточнопомеранской группировки противника - это одна из ярких страниц истории заключительного этапа Великой Отечественной войны.

О серьезности намерений противника можно судить также и по тому, что к концу февраля им было сосредоточено в Восточной Померании до сорока дивизий. Напомню читателю, что против войск Центрального фронта в битве на Курской дуге действовала ударная группировка [386] в составе 8 пехотных, 6 танковых и одной моторизованной дивизий, то есть всего из 15.

2-й Белорусский фронт, который начал наступление 10 февраля, за десять дней ценой тяжелых потерь смог продвинуться всего на 50-70 километров.

Именно все эти обстоятельства привели к решению Ставки: наступление на Берлин отложить, привлечь к ликвидации восточнопомеранской группировки 4 общевойсковые и 2 танковые армии нашего фронта.

Осуществив предписанную Ставкой перегруппировку войск, создав на правом фланге ударный кулак из общевойсковых и танковых объединений, войска фронта 1 марта перешли в наступление, а 4 марта наши танки вышли в районе города Кольберг к берегу Балтийского моря, отрезав таким образом значительную часть восточнопомеранской группировки врага от главных сил немецко-фашистской армии. 4 апреля ликвидация группировки противника в Восточной Померании войсками 1-го и 2-го Белорусских фронтов была полностью завершена. Был сорван план немецко-фашистского командования нанести фланговый удар по войскам, изготовившимся к наступлению на Берлин.

Следует подчеркнуть, что боевые действия по уничтожению восточнопомеранской группировки противника, как и все другие боевые действия того периода, отличались исключительной ожесточенностью, однако близость победы была тем животворным и окрылявшим обстоятельством, которое помогало воинам преодолеть все трудности и лишения, неизмеримо поднимало наступательный порыв, добавляя смелым - геройства, робким - смелости, нерешительным - уверенности в своих силах.

Возвращаясь чуть назад, к моменту выхода наших войск к Одеру, следует подчеркнуть, что наступление проходило теперь в несколько необычных для нас условиях войны на территории противника, что придавало и всем действиям войск, и их поведению особый, даже необычный характер.

Стремительное продвижение и соответствующее, а чаще всего опережавшее его по темпам отступление войск противника вызвало вполне объяснимую панику среди местного населения. Жители районов, по которым уже прокатился вал наступления, прекрасно знали, что многие города и села еще сравнительно недавно, если мерить историческими масштабами времени, принадлежали [387] Польше, что в составе наступающих советских войск следуют дивизии Войска Польского. Все эти обстоятельства и соображения, подогретые до крайности геббельсовской пропагандой о неизбежном с приходом русских уничтожении каждого немца и каждой немки независимо от возраста и степени виновности, порождали в самых широких кругах населения настроения неуправляемой рассудком паники.

С приближением фронта население снималось поголовно с мест и, нагрузив самый необходимый скарб на всякого рода тележки и коляски, начинало пешее движение, вернее, бегство на запад. Вполне понятно, что при высоком темпе продвижения войск беженцы попадали в полосу военных действий, как могли укрывались и, пропустив войска, продолжали двигаться на запад, теперь уже в тылу наших войск.

Что же сказать? В этом скорбном людском потоке в некотором смысле олицетворялась справедливость исторического урока. Жители восточных областей Германии, тех, что были образованы на захваченных у Польши землях, теперь могли на себе испытать последствия авантюристической политики гитлеровского руководства, обещавшего своему народу все богатства захваченных стран, испытать те беды и несчастья, в которые были ввергнуты народы порабощенных государств.

Но при всем прочем потоки беженцев, оказавшиеся на дорогах нашего фронтового тыла, настолько плотно забили все коммуникации, что это привело к серьезнейшим помехам в работе транспорта. Часто даже танки вынуждены были задерживаться у перекрестков дорог, пропуская неуправляемые, охваченные животной паникой колонны беженцев, среди которых было много детей и престарелых.

Буквально в первые дни появления наших войск на территории Германии Центральный Комитет партии ужо дал указание о проведении в войсках разъяснительной работы по поводу целей и задач Советского государства на заключительном этапе войны в связи с выходом Красной Армии в пределы территории вражеского государства. Оставляя главной задачей наступление на Берлин и овладение столицей германского фашистского государства, Центральный Комитет партии ориентировал весь личный состав войск на гуманное отношение к немецкому населению.

9 февраля 1945 года в редакционной статье газеты [388] «Красная звезда» подчеркивалось, что гнев советских людей не может быть безрассуден. Уничтожая гитлеровские войска, советский воин не может унижать свое достоинство и дискредитировать Красную Армию - освободительницу в глазах трудящихся мира.

Как может понять читатель, задача эта была непростой. Подавляющее большинство бойцов и командиров наступавшей Красной Армии вынесло на своих плечах не поддающиеся описанию тяготы бесконечно долгой войны, у каждого из воинов наших погибли в ее огне родные, друзья, товарищи по оружию. Можно понять настроения людей, которые, преодолев все это, пришли для справедливого возмездия на проклятую землю, на территорию государства, обрушившего на нас лихую беду истребительной, нечеловечески жестокой войны. Поистине сложно было разобраться, кто в этих бесконечных колоннах беженцев больше и кто меньше виновен в том горе, которое фашизм принес на нашу землю.

В одной из многочисленных поездок по дорогам фронтового тыла мне довелось стать невольным свидетелем случая, в котором, как в капле воды, отразились удивительные душевные черты советского человека.

Подъезжая к перекрестку дорог у Ландсберга (Гожув-Велькопольский), мы вынуждены были остановиться перед запрудившей дорогу медленно бредущей толпой беженцев. Впереди нашей машины стояла группа бойцов, как потом оказалось, из маршевого подразделения 266-й стрелковой дивизии 5-й ударной армии, остановившегося, очевидно, скорее из любопытства, чем по необходимости.

Беженцы шли молча, кто катил какое-то подобие тележки, кто вез немногочисленный скарб в детской коляске, кто просто тащил свои пожитки в мешке или наматрацнике, взвалив его на спину. Слышалось только тяжелое дыхание множества людей и чавканье под ногами холодной грязи.

Вдруг на противоположной стороне дороги громко зашелся криком грудной ребенок. Судя по всему, плакал он на одном месте. Примерно с минуту бойцы молча прислушивались к этому плачу. Толпа же никак на него не реагировала, люди шли как бы в состоянии тупого безразличия ко всему окружающему.

И тогда один пожилой боец решительно втиснулся в поток беженцев и, подняв над головой автомат, властно остановил колонну.

- Стоять! Хальт! - приказал он, подкрепляя приказ [389] выразительным движением руки. Затем подошел к лежавшему на земле свертку за дорожным кюветом, поднял его и вынес на дорогу. Развернув одеяло, он озабоченно покачал головой, потом, оглядев настороженно замершую колонну, подошел к женщине, молодой, высокой и крепкой на вид, которая катила перед собой детскую коляску с пожитками и терпеливо ждала, когда же наконец разрешат двигаться дальше. Попробовав рукой груз в коляске и убедившись, видимо, что ничего жесткого в ней нет, боец осторожно положил сверху принесенного ребенка, после чего пристроил в его ногах скинутый было узел.

- Гитлер капут! - сказал боец растерянно наблюдавшей за всеми его действиями женщине. - А ребенку еще жить да жить положено. Он-то ни в чем не виноват. А той, что его бросила в трудную минуту, спасая свою шкуру, позор.

Немка попыталась что- то возразить, но боец перебил ее:

- Если в тебе еще хоть что-то бабье осталось, так пригляди, не дай пропасть. Будешь этому дитю мать, мутер. Поняла?

Немка наконец поняла.

- «Мать, мутер», - повторила она как-то механически и вдруг улыбнулась сквозь слезы. - Я, я! - закивала она головой.

- Ну и ладно, - облегченно произнес боец. - Но пусть, кто знает русский язык, переведет ей, что я ее в лицо запомнил. Если бросит ребенка, пусть на себя пеняет. Под землей разыщу! Теперь все можете идти дальше. Только у кого совесть чиста, возвращались бы домой - мы с мирным населением не воюем.

На фоне развернувшихся событий, постине исторических задач, которые решал фронт, этот эпизод не отличался ни масштабностью, ни последствиями. Да и влияния на ход развития операции он не мог оказать практически никакого, а вот запомнился мне на всю жизнь, видимо, потому, что наполнен был огромным общечеловеческим смыслом, что в нем отразилась сама духовная сущность советского воина, та неисчерпаемая человечность, которая снискала столь глубокое уважение всех освобожденных народов к бессмертному подвигу Красной Армии, разгромившей фашизм ценой неисчислимых жертв и страданий.

...До первых дней февраля вся наша партийно-политическая работа была сосредоточена на подготовке к [390] штурму Берлина. Берлин был, в сущности, рядом. Казалось, вот он, преодолеть бы только оборонительный рубеж противника по Одеру, и через несколько километров начнутся предместья столицы фашистского разбойничьего государства. И можно себе представить, как была воспринята в войсках новость об изменении направления действий войск фронта. Теперь не на запад, а на север и частично на юг, поскольку и на левом фланге можно было ожидать неожиданностей всякого рода и там могла в любую минуту возникнуть угроза удара противника - ведь за левым флангом нашей 33-й армии стык с войсками 1-го Украинского фронта только набирал необходимую прочность.

Теперь вся работа Военных советов фронта и армий, всех политорганов, партийно-политического аппарата частей и подразделений была сосредоточена на разъяснении необходимости надежных наступательных действий Красной Армии в исключительно ответственном, завершающем периоде войны.

При постановке измененной оперативной задачи Военным советам армий Военный совет фронта обращал их особое внимание на доведение до каждого бойца в понятной и доступной ему форме целей и смысла уничтожения восточнопомеранской группировки противника. При этом указывалось на необходимость постоянно подчеркивать, что изменение направления удара - явление временное, обусловленное конкретными оперативными обстоятельствами, что берлинское направление было и остается главным для войск, развернувших наступательные действия на протяжении всего советско-германского фронта.

Следует также подчеркнуть, что перед политорганами и командирами всех степеней ставилась непростая задача разъяснения всему личному составу особенностей политических целей, преследуемых в этой войне. Теперь политорганы, воспитывая в личном составе, и в первую очередь пополнении, ненависть к врагу, высокую бдительность к проискам фашистской агентуры, оставленной у нас в тылу, одновременно с этим воспитывали бойцов и офицеров в духе гуманного отношения к местному населению, развертывали работу по организации нормального функционирования городского хозяйства, содействия созданию и укреплению демократических форм самоуправления.

В отличив от работы в Польше здесь, на территории Германии, нашим комендантам чаще всего поначалу приходилось [391] выступать в роли и в качестве единоначальных органов местной власти, поскольку на них выпадали сразу все заботы по наведению порядка в городах, задействованию коммунальных предприятий, организации снабжения оставшегося в городе населения, медицинской помощи и т. д.

* * *

В предвидении новых сражений политуправлений фронта и политорганы армий занялись организационным укреплением первичных и низовых партийных и комсомольских организаций. Значительно усилился приток новых членов в партию и комсомол. Так, в марте было принято кандидатами в члены 3890, а в члены партии - 5807 человек, а в апреле соответственно 6413 и 6849 человек. Примерно так же росли на фронте ряды Ленинского комсомола.

Менее чем за две недели - с середины февраля по 1 марта - удалось восстановить боеспособность партийных организаций фронта, укомплектовать их политически зрелым руководством, сформировать необходимый резерв на случай выхода из строя парторгов, членов бюро партийных организаций, комсомольских вожаков. Вся эта работа поддается статистическому учету только на уровне, так сказать, организационном - кого, сколько, куда. Но ее результат мы почувствовали с первых же часов сражения по уничтожению восточнопомеранской группировки противника.

Все говорило за то, что противник окажет в Восточной Померании упорное сопротивление, что именно здесь собраны им силы для нанесения удара во фланг наступавшим на Берлин войскам фронта, что именно на эту группировку германское верховное командование делало главную ставку в своей кровавой игре на затягивание срока окончания войны. Однако и наличие, и оснащенность, а главное, сосредоточение войск в этом районе превзошли все расчеты и ожидания. Малейший тактический промах с нашей стороны, малейшее нарушение спланированного штабом взаимодействия обернулись бы самыми нежелательными последствиями.

В конце концов все отладилось, и наступление, а за ним и полный разгром немецко-фашистских войск в полосах наступления взаимодействовавших фронтов приближался к своему логическому и неизбежному уже теперь завершению. [392]

В конце первой недели наступления командующий фронтом Г. К. Жуков был вызван в Ставку. По возвращении из Москвы он рассказал о встрече с Верховным Главнокомандующим, который проинформировал Г. К. Жукова об итогах Ялтинской конференции и военно-политических намерениях союзников. Подробно, как мне помнится, Г. К. Жуков остановился на работе в Генеральном штабе, где он вместе с генералом А. И. Антоновым (который после назначения Маршала Советского Союза А. М. Василевского на должность командующего 3-м Белорусским фронтом вместо погибшего генерала И. Д. Черняховского возглавил Генеральный штаб) рассмотрели в подробностях предложения 1-го Белорусского фронта по предстоящей Берлинской стратегической операции, над которыми, кстати сказать, штаб нашего фронта и весь Военный совет работали постоянно с середины ноября 1944 года.

Г. К. Жуков сообщил, что по основным положениям наши предложения утверждены, однако в Берлинскую операцию задействованы Генеральным штабом и соседи, что потребует, естественно, некоторых уточнений, относящихся и к действиям войск нашего фронта.

Так и сложилось, что, осуществляя руководство наступательной операцией по уничтожению померанской группировки противника, Военный совет и штаб фронта вплотную занялись совершенствованием плана операции по взятию Берлина.

29 марта Г. К. Жуков был снова вызван в Москву. Мы псе понимали - теперь уже за окончательным вариантом плана наступления на Берлин.

Действительно, так и оказалось. По возвращении на фронт (Военный совет фронта, штаб и управления размещались в то время в Ландсберге) Г. К. Жуков сообщил, что директива 1-му Белорусскому фронту утверждена Верховным Главнокомандующим в ночь на 2 апреля и предписывает нам наступление на Берлин начать 16 апреля. К сожалению, 2-й Белорусский фронт одновременно с нами начать наступление не мог, поскольку, по всем расчетам, успевал закончить выход на нижнее течение Одера и подготовку к удару только к 20 апреля.

Это обстоятельство мы должны были серьезно учитывать, поскольку на берлинском стратегическом направлении немцы имели 4 армии, в составе которых насчитывалось не менее 90 дивизий, в том числе 14 танковых и моторизованных, 10400 орудий и минометов, 1500 танков, [393] САУ, штурмовых орудий и 3300 боевых самолетов, базировавшихся на стационарных аэродромах. А всего нам противостояло не менее одного миллиона солдат и офицеров, не считая берлинского гарнизона, в котором, как мы потом смогли уточнить, насчитывалось около 200 тысяч человек.

Возможно, и следовало бы, учитывая такую плотность войск в обороне противника, подождать, пока подтянется к назначенному рубежу 2-й Белорусский и пока полностью сосредоточит все силы на Одере и Нейсе наш левый сосед. Однако, как был проинформирован Г. К. Жуков И. В. Сталиным, немецко-фашистское руководство предпринимает энергичные усилия для подготовки условий сепаратного договора с нашими западными союзниками и в любую минуту может открыть им свободный проход на Берлин, сдать город англо-американским войскам, чем они могут вполне воспользоваться в нарушение договоренности, достигнутой на Ялтинской конференции. Подобного допустить было нельзя.

Учитывая, что на проведение всей операции давалось 12-15 дней, что к исходу этого срока мы должны были захватить Берлин и выйти на берега Эльбы, главный удар было решено нанести с кюстринского плацдарма силами пяти общевойсковых и двух танковых армий. Последние по плану операции предполагалось ввести в сражение после прорыва обороны противника в обход Берлина с северо-запада и юга. Для развития наметившегося при прорыве успеха планировалось ввести на главном направлении войска 3-й армии генерала А. В. Горбатова, которая в начале операции располагалась во втором эшелоне фронта. Этим обеспечивалось наращивание силы удара войск при развитии военных действий в глубине обороны противника и при его преследовании.

Сложность положения состояла в том, что войскам предстояло прорывать целую систему заблаговременно укрепленных оборонительных позиций противника, которые начинались от кюстринского плацдарма, шли практически непрерывной чередой до самых предместий Берлина, где переходили в укрепления городских окраин. Город, раскинувшийся на площади более 900 квадратных километров, срочно преобразовывался в сплошной укрепленный район с организованной системой огня из всех видов оружия.

Вот такой укрепленный район предстояло штурмовать войскам, которые только что участвовали в уничтожении [394] крупной группировки противника в Восточной Померании, израсходовав при этом огромное количество ресурсов, предназначенных по первоначальному расчету на проведение именно Берлинской операции.

Теперь за сравнительно короткий срок следовало вернуть в первоначально назначенные места тылы, перемещенные для обеспечения Восточно-Померанской операции, перегруппировать войска, довести боезапасы до расчетного количественного уровня, отремонтировать технику, сильно пострадавшую в ходе хотя и подходивших к концу, но все еще продолжавшихся местами боев на правом фланге фронта.

А ведь это лишь одна сторона дела. Вторая состояла в том, что расположение оборонительных рубежей противника, их оснащенность и, несомненно, хорошо организованное взаимодействие всех привлеченных для обороны средств и сил требовали самой детальной и совершенной отработки наступательных действий каждой части и даже каждого подразделения в тех конкретных условиях, которые ожидали войска с первых же шагов углубления в тактическую оборону противника. Следовало учитывать особый характер боевых действий на подступах к Берлину и в самом городе.

При подготовке всех предшествующих операций в войсках фронта, как помнит читатель, обычно развертывалась учеба, призванная подготовить личный состав к действиям в конкретных условиях.

На этот раз в штабе инженерных войск под руководством генерала А. И. Прошлякова был выполнен объемный макет Берлина, по которому в ходе проводимых командно-штабных учений выверялись решения и действия командиров.

Готовились все. С 5 по 7 апреля были проведены командно-штабные учения, в которых участвовали командование фронта и армий, командующие и штабы всех родов войск, командиры отдельных корпусов. Затем по результатам этих игр прошли учения в соединениях и частях, которые закончились буквально накануне самого наступления.

Политуправлением фронта, политотделами армий в те дни особое внимание было уделено изданию памяток-листовок о наиболее эффективных методах и способах действий бойцов в ходе уличных боев в городе, о боевом опыте штурмовых групп, действовавших в Сталинграде. Популяризация [395] этого опыта сыграла в дальнейшем огромную роль.

В ходе учебы, в беседах с личным составом особо подчеркивалось наличие перед фронтом прочной системы оборонительных сооружений противника, опиравшихся на Зеловские высоты. Всем было понятно, что легкого успеха здесь ожидать не придется, что эти укрепленные ворота своей столицы гитлеровцы будут защищать до последнего и потребуется такой натиск, удар такой ошеломляющей силы, которые разрушили бы надежду врага на саму возможность успешной обороны Берлина.

За короткий срок партийно-политическим аппаратом была проведена крупномасштабная, всеохватывающая работа по повышению бдительности и скрытности действий. Перед самым наступлением в дневные часы вся прифронтовая полоса буквально замирала, создавая у противника мнение о намерении наших войск просидеть в обороне до летнего тепла. Принимались проверенные уже меры по усилению свето- и шумомаскировки в ночное время, когда передовая насыщалась вооружением до невиданной ранее плотности на километр фронта.

Пока шло скрытное сосредоточение войск на отведенные им позиции, инженерные войска, по существу, вступили в бой. Начало нашего наступления совпало с ледоходом на Одере и, хотя и небольшим в этом году, весенним разливом реки. В районе форсирования Одера у городов Кюстрин и Франкфурт-на-Одере русло реки достигало ширины 380 метров. Через это русло, где под прикрытием войск, укрепившихся на плацдармах, а местами и «впритык» с расположением противника, инженерные войска навели около 50 мостов и понтонных переправ, что было неизбежно связано с первыми потерями в этой наступательной операции, однако обеспечило в назначенный срок быструю переправу войск на правый берег и организованное введение их в бой.

Теперь, отдавая себе полный отчет в том, что последующие события описаны в подробностях и многократно, я разрешу себе только напомнить в общих чертах их последовательность, а также те мысли, поступки, действия, которыми жил и я сам, и мои фронтовые товарищи в последние, завершающие полмесяца этой, казалось, бесконечно долгой войны.

К Берлину рвались воины, вынесшие на своих плечах все тяготы минувших сражений, и дело чести всего командования фронта, армий и соединений, командиров [396] всех степеней состояло в том, чтобы, решая свои боевые задачи, добиваясь безусловного победного результата, сделать все возможное для сохранения жизни личного состава. А этого можно было добиться только при полной ясности о наличии сил и расположении противника, занявшего сейчас последние рубежи обороны у стен своей столицы.

Не довольствуясь уже накопленными данными, Военный совет приказал провести по всему фронту разведку боем, были выделены 32 сильных разведотряда от дивизий первого эшелона общевойсковых армий численностью до усиленного стрелкового батальона каждый. На ряде участков затем были введены в бой и полки первых эшелонов. За два дня боев им удалось вклиниться в оборону врага, местами до 5 километров, преодолеть на ряде участков зону наиболее плотных линейных заграждений. Своими активными действиями в ходе разведки боем мы заставили противника раскрыть огневую систему своей обороны на большую глубину. Появилась возможность сократить продолжительность артиллерийской подготовка атаки главных сил с 30 до 20-25 минут.

Наступление главных сил началось утром 16 апреля. Командующий фронтом принял решение нанести удар по врагу за два часа до рассвета, в условиях полной темноты.

Глухой ночью 16 апреля Военный совет фронта в полном составе выехал на наблюдательный пункт, оборудованный в полосе наступления войск 8-й гвардейской армии. Вместе с нами для участия в руководстве действиями войск отправились командующий бронетанковыми войсками генерал Г. Н. Орел и начальник тыла генерал Н. А. Антипенко.

Нас встретили командарм генерал В. И. Чуйков, члены Военного совета генералы А. М. Пронин и Д. П. Семенов, командующие родами войск армии, начальник политотдела.

Нас всех - это я видел по лицам и настроению присутствовавших - радовал, внося успокоение в растревоженный ожиданием ход мыслей, деловитый настрой, уверенный ход последних подготовительных действий, завершавшихся теперь уже прямо на наших глазах. Успокаивали и стаканы крепкого горячего чая, которые расставляла на столе перед нами официантка столовой Военного совета, словно мы находились не в нескольких сотнях метров от передовой, а в глубоком тылу. [397]

Судя по всему, противник принял боевые действия наших разведывательных отрядов 14 и 15 апреля за неудачную попытку наступления. Успокоенные тем, что это наступление «удалось отбить», гитлеровцы вели себя довольно спокойно. Над Одером плыла настороженная предутренняя тишина, нарушаемая редкими одиночными выстрелами, кстати сказать, очень слышными именно потому, что раздавались в тишине.

В. И. Чуйков доложил о полной готовности частей и соединений армии к выполнению поставленной задачи. Возникла пауза, прерываемая звоном ложки, которой Жуков машинально помешивал в стакане давно растаявший сахар.

Я посмотрел на Чуйкова, он тоже молчал, вопросительно поглядывая на командующего фронтом, и невольно вспомнилась наша встреча на берегу Волги в памятные дни, вернее, в памятный последний день 1942 года - в день нашего первого знакомства с возглавляемой им армией. Тогда мы, проскочив под запоздалым огнем противника через широкую ледяную гладь, стояли на самом краешке берега главной реки России. От тех мест и тех событий нас сейчас отделяли почти два с половиной года беспрерывных, в основном наступательных боев и тысячи не считанных (ибо фронтовые дороги не равны отрезкам прямой линии, проложенной на карте с помощью линейки), но запомнившихся на всю жизнь верст, через край заполненных сражениями, радостями побед и горечью безвозвратных потерь.

И было что-то величественно символическое в том, что именно здесь, на вражеской земле, на берегах широкой немецкой реки, готовились к штурму столицы фашистской Германии войска той самой армии, которая сравнительно недавно по историческому масштабу отсчета времени стояла насмерть у берегов Волги, выстояла и теперь живым олицетворением всенародного возмездия готова была подняться на штурм последней крепости кровавого фашизма.

Я собрался было, пользуясь паузой, напомнить В. И. Чуйкову о нашей встрече на том исходном рубеже победы, но В. И. Казаков, который уже несколько раз перед этим досконально изучал циферблат своих наручных часов, взглянул на них еще раз и коротко спросил:

- Разрешите дать условный сигнал?

- Добро! - решительно произнес Г. К. Жуков, поднимаясь из-за стола первым. [398]

В. И. Казаков снял трубку стоявшего перед ним телефона и отчетливо произнес:

- Родина!

Когда мы вышли из землянки к стереотрубам, перед глазами открылось зрелище мощнейшей ночной артиллерийской подготовки, превосходившей даже внешне все, что довелось видеть до сих пор. В расположении противника в полыхании раскаленно-красного зарева рвались тысячи снарядов и мин. Прогромыхав над головами ревущими на предельных оборотах двигателями, волны бомбардировщиков обрушили свой смертоносный груз на ближние и дальние цели, черное беззвездное небо располосовали огненные следы полета тысяч реактивных снарядов.

Огонь был настолько ошеломляющим, что противник только в самом начале попытался огрызнуться, а затем его оборона словно вымерла.

После заключительного залпа реактивной артиллерии перед нашими взглядами развернулось еще одно незабываемое зрелище - вспыхнули расставленные в тылу наступавших войск мощные прожектора числом до 140.

Представьте себе мгновенное наступление дня в дымном покрове предрассветной густой темени, представьте, как голубоватые, ослепительно яркие полосы света, тревожно подрагивая, пробиваются сквозь дым разрывов, буквально обрушиваются на оборону противника; как в этом море искусственного мерцающего света поднялись в атаку пехотные цепи, причем отсюда, с наблюдательного пункта, можно было в стереотрубу рассмотреть даже складки смятых шинелей на бойцах, идущих в рост на ослепленного прожекторами противника.

Внезапность и мощь огневого удара в сочетании с необычностью примененных средств обеспечили желаемый начальный успех. К рассвету наши войска очистили первую и ринулись на штурм второй полосы обороны противника.

Всю первую половину дня к нам поступали доклады об успешном развитии наступления. Однако во второй половине в докладах начали пробиваться тревожные потки. Войска, преодолев равнинные участки обороны, приблизились к Зеловским высотам, где были встречены сосредоточенным огнем артиллерии и ударами авиации, базировавшейся на берлинских аэродромах. Нам стало ясно, что впереди укрепления противника такой прочности, что с ходу их не взять. [399]

Действительно, дальнейшие усилия успеха не принесли, и только ввод на направлении главного удара двух танковых армий позволил наконец к исходу 17 апреля прорвать вторую оборонительную полосу и две промежуточные позиции, а к исходу 19 апреля третью оборонительную полосу - теперь уже последнюю на подступах к столице фашистского государства.

Положение несколько осложнялось тем, что в те дни наш фронт действовал на этом направлении в одиночестве.

2-му Белорусскому, войска которого были основательно вымотаны тяжелыми боями в ходе ликвидации восточнопомеранской группировки противника, еще предстояло преодолеть Одер в его нижнем течении, где он образует два широких и очень глубоких (до 10 метров) русла, каждое из которых заблаговременно укреплялось противником в предвидении неизбежного здесь наступления. Таким образом, учитывая также, что и пополнение поступало на соседний фронт в значительно более скромных размерах, чем на наш, мы могли ожидать от него активной помощи не ранее как 24-25 апреля.

Что касается 1-го Украинского фронта, то его успешные действия в отведенной ему полосе наступления, несомненно, содействовали решению поставленной перед нами задачи, однако установленная перед началом наступления разграничительная линия между фронтами препятствовала довольно длительное время объединению наших усилий для решения главной и конкретной задачи - овладению Берлином. К началу третьей декады апреля эта разграничительная линия (скорое всего, самим развитием событий), как и задача нашему правому соседу, были откорректированы, однако все было сделано несколько позже, чем диктовалось реальными потребностями наступления.

Конечно, с позиций определившихся обстоятельств и устоявшихся оценок судить о делах минувших куда как легче, чем найти единственно правильное решение в периоды подготовки к операции и ее осуществления.

Как бы там ни было, а события развивались в соответствии с нашими намерениями. Накануне 75-й годовщины со дня рождения В. И. Ленина войска 1-го Белорусского фронта ворвались на северо-восточную окраину Берлина. А спустя буквально несколько часов на южную окраину города вышли и войска 1-го Украинского фронта. Началась битва непосредственно за Берлин. [400]

Перед нами лежал огромный город, представлявший продуманную и заблаговременно организованную систему укрепленных районов, более 600 тысяч каменных построек, каждая из которых была превращена противником в крепость. Сражение сразу завязалось на земле, под землей и в воздухе. Фронт был кругом. Наступавшие советские воины не видели привычной армии противника со всеми ее атрибутами. Здесь не было линии обороны в общепринятом смысле. Противник обрел многоликость - некоторые нацистские формирования действовали в гражданской одежде, растекались мелкими группами, наносили удары из-за угла, из развалин, подвалов, с чердаков уцелевших зданий, из канализационных колодцев, выходили в тыл подземными коллекторами, линиями метро, жалили со всех точек, откуда только можно было наносить удары.

В составе фронта было немало соединений, имевших большой опыт ведения боя в городе, но этот опыт не шел ни в какое сравнение с тем, что встретилось в Берлине. В сражение включились танковые армии и корпуса, стихия которых - оперативный простор. Здесь же танки вынуждены были действовать в составе штурмовых отрядов и групп, пробиваться по узким каменным коридорам под обстрелом артиллерии и фаустников противника.

В период подготовки к операции командиры и политаппарат соединений, частей и подразделений провели огромную работу по ознакомлению личного состава с планом Берлина, распространению опыта и отработке действий штурмовых групп. Были отпечатаны в десятках тысяч экземпляров и распространены в войсках инструкции и памятки по ведению уличных боев для всех родов войск. Это, конечно, сыграло в дальнейшем положительную роль, но главное, что решило исход битвы за Берлин, - это беззаветное мужество наших солдат, сержантов, старшин, офицеров и генералов.

Бой в самом городе сразу распался на тысячи отдельных очагов, шел в подвалах, на этажах зданий, в подземелье, на лестничных пролетах, на улицах и площадях, отделенных друг от друга развалинами и уцелевшими стенами построек. Не раз наши воины попадали в устроенные гитлеровцами ловушки, так называемые «огненные мешки». Путь отважным бойцам преграждали баррикады и завалы, мощные опорные пункты, из которых противник поливал наступавших потоками горячего свинца. [401]

Огромную роль в поддержании высокого боевого порыва, неутомимости и самоотверженности действий личного состава играла в те дни работа всего партийно-политического аппарата.

Разъясняя особенности сложившейся обстановки, историческое значение захвата столицы вражеского государства, партийно-политический аппарат войск фронта продолжал разъяснять политику нашей партии в отношения к местному населению, подчеркивая при этом, что каждый встречный житель Германии не может сегодня рассматриваться как непосредственный виновник бесчинств и зверств, чинимых недавно гитлеровскими захватчиками на временно оккупированных территориях нашей Родины.

Большую помощь политорганам и всему партполитаппарату оказала в то время статья, опубликованная 14 апреля в «Правде». В ней говорилось: «Красная Армии, выполняя свою великую освободительную миссию, ведет бои за ликвидацию гитлеровской армии, гитлеровского государства, гитлеровского правительства, но никогда не ставила и не ставит своей целью истребить немецкий народа.

Руководствуясь этим положением, Военный совет фронта в своем обращении к личному составу писал:

«Настоящий воин Красной Армии никогда не уподобится фашистским людоедам, никогда не уронит достоинства советского гражданина и за безрассудной «личной местью» не может забыть главного - священной и благородной цели войны, ради которой наш народ взялся за оружие, - разгромить немецко-фашистскую армию и покарать фашистских преступников. Мы не мстим немецкому народу, обманутому фашистскими главарями, отравленному ядом человеконенавистнической расистской пропаганды, а хотим помочь ему сбросить с себя это кровожадное чудовище - фашизм».

И советский воин свято выполнял свой интернациональный долг. Еще в центре города бушевало пламя войны, а на его отвоеванных окраинах у многочисленных солдатских кухонь немецкие дети, женщины в старики получаля горячую пищу.

Следует здесь снова напомнить, что на протяжении последнего года войска фронта получали пополнение в основном из числа призванных в ряды армии жителей районов, переживших ужасы временной оккупации. С одной стороны, это были люди, на своей собственной судьбе испытавшие гнет фашистского режима. С другой стороны, [402] оторванные от жизни советского общества, они были напичканы гитлеровской пропагандой, вымыслами о слабости Красной Армии, о превосходстве германского оружия.

Ориентируясь на эту категорию бойцов, противник забрасывал расположение наших войск тысячами листовок, в которых пытался навязать мысли о неприступности Берлина. «От Берлина вы недалеко, - вещала одна из таких листовок, - но в Берлине вы не будете. В Берлина каждый дом будет неприступной крепостью. Против вас будет бороться каждый немец!» «Мы тоже были у Москвы и Сталинграда, - говорилось в другой листовке, - но их не взяли. Не возьмете и вы Берлин, а получите здесь такой удар, что и костей не соберете. Наш фюрер имеет огромные людские резервы и секретное оружие, которое он берег для того, чтобы на немецкой земле окончательно уничтожить Красную Армию»{43}.

В противовес распространяемым в листовках лживым домыслам геббельсовской пропаганды партийно-политический аппарат войск на конкретных примерах минувших операций показывал коренные изменения, происшедшие а расстановке сил на фронте, постоянный рост экономического и военного могущества страны, возрастающие с каждым днем размеры материального, технического, боевого обеспечения войск всем необходимым - от боеприпасов до продовольствия.

В эти дни настойчивая работа пропагандистов и агитаторов, их слова о росте боевою могущества Родины наглядно подтверждались наличием огромного количества могучей техники, которая обрушивала на врага всю мощь своего удара. В этих условиях горячее слово агитатора, подкрепленное конкретными боевыми делами наступающих войск, оказывало самое активное влияние на рост сознания воинов.

Используя огромный опыт воспитательной работы, накопленный войсками в ходе последнего года войны, политорганы умело сочетали все виды пропаганды и агитации, начиная от беседы бывалых воинов с новичками пополнения и групповых политинформаций до лекций с офицерским составом, издания в помощь агитаторам печатных методических и справочных разработок, памяток личному составу о действиях в наступлении, до создания яркой и впечатляющей нарядной агитации на путях движения войск к заветной цели. [403]

Вспоминается в этой связи замечательные, добротно выполненные придорожные щиты. На первом из них было написано: «До Берлина 50 километров. Быстрее вперед!» На втором, появившемся на дороге к Берлину после овладения укреплениями Зеловских высот, яркие буквы, видимые издалека, призывали: «До Берлина осталось 30 километров. Вперед, товарищи, вперед!»

Без преувеличения можно сказать, что в дни наступления на Берлин оперативность информации об успехах отличившихся частей и подразделений, о геройских подвигах отдельных бойцов и командиров достигла просто высочайшего уровня, что в условиях разрозненности действий отдельных подразделений, штурмующих под непрерывным огнем многочисленные укрепления врага, было делом нелегким.

Один из многих примеров. 20 апреля артиллеристы подразделений капитана Решетова и майора Демидова обрушили огонь на район имперской канцелярии и центре Берлина. Это произошло в 13 часов, а в 15 часов все войска фронта были оповещены об этом событии, а сразу, в это же время, на центральные кварталы фашистской столицы обрушила огонь вся дальнобойная артиллерия центрального участка фронта, салютуя грохотом орудий героическим успехам воинов, приступивших вплотную к штурму последнего оплота германского фашизма.

Как и раньше, особое внимание партийные организации и политорганы частей и соединений фронта обращали на пополнение партийных рядов. В последние дни перед наступлением значительно увеличился приток заявлений воинов с просьбой принять их в партию. Только в ночь на 16 апреля, в часы, предшествующие началу наступления, в партийные организации частей фронта было подано более 2000 заявлений о приеме в партию. Прием в партию наиболее отличившихся бойцов проводился на протяжении всего периода наступления на Берлин.

По мере продвижения на территории Германии воины все чаще встречались с советскими людьми, угнанными в свое время в фашистскую неволю. Поток репатриантов возрастал с каждым днем, приковывая к себе внимание дорожной службы, тылов, комендатур.

Встречаясь с воинами на путях возвращения домой, освобожденные пленники нацизма рассказывали бойцам о тех унижениях и страданиях, которые довелось [404] пережить им под игом современных рабовладельцев. Многие из них просили дать им оружие, чтобы сражаться против фашистов.

Однако мы вынуждены были считаться и с тем, что в потоках беженцев-репатриантов противник, как уже показало расследование нескольких случаев, маскирует свою агентуру, забрасывая этим путем диверсантов, в задачу которых входит организация антисоветского подполья и диверсионных актов в тылу наступающих на Берлин советских войск.

В то же время было в те дни отмечено немало случаев, когда репатрианты по собственной инициативе оказывались в самой гуще сражения, выполняя роль добровольных проводников через лабиринты развалин.

Приведу в некотором смысле удивительный случай отчаянных действий двух девушек. Как доложил об этом член Военного совета 1-й гвардейской танковой армии генерал Н. К. Попель, штурмовая группа младшего лейтенанта Таганцева первой прорвалась к Силезскому вокзалу в восточном секторе Берлина. Было это 24 апреля. Противник в эти дни оказывал нашим войскам самое ожесточенное сопротивление, бои велись буквально за каждый метр.

Следует, видимо, напомнить, что Силезский вокзал - огромное, прочное сооружение, построенное на века, - фашисты превратили поистине в неприступную крепость. Все окна и входы были заложены мешками с песком, большинство помещений превращено в огневые точки.

Попытка пробиться через привокзальную площадь закончилась для Таганцева и его подчиненных полной неудачей. Тогда он со своей группой предпринял обходный маневр и прорвался в здание по лестнице, ведущей прямо на главный перрон, что вызвало замешательство противника, которым тут же воспользовались другие штурмовые группы и начали занимать здание. Завязались бои за каждое помещение, каждый этаж. Нахождение в здании наших штурмовых групп ограничивало действия подтянутых к зданию вокзала танков и артиллерии. Очаг сопротивления гитлеровцев постепенно сместился в служебную часть вокзала. Бой затягивался.

В одном из помещений бойцы группы Таганцева освободили двух девушек - Марусю и Раю, вывезенных в свое время немцами из Сталинградской области. Эти девушки отказались укрыться до конца боя, а повели группу через подвальные ходы в тыл укрепившимся гитлеровцам, [405] с которыми было покончено за несколько минут. К сожалению, ни в памяти, ни в записях не сохранились фамилии героинь, сумевших отомстить своим мучителям сполна.

Шаг за шагом продвигались воины к центру Берлина, преодолевая очаги сопротивления противника. Когда теперь в воспоминаниях ветеранов встречается словосочетание «очаг сопротивления», оно всеми воспринимается по- разному, в меру способности представить себе то, о чем конкретно идет речь. В Берлине таким очагом сопротивления могло быть буквально что угодно. Любой завал, сооруженный с использованием опрокинутых трамвайных вагонов, подбитых танков, монолитов разрушенных зданий, различных предметов домашнего пользования, находился обычно под прицелом большого количества пулеметов, минометов, артиллерийских орудий и фаустпатронов. Как правило, и подходы к таким заграждениям простреливались из всех видов оружия, а нередко были и заминированы. Каждая улица, каждый переулок, каждое уцелевшее в какой-то мере здание превращались противником в своеобразные ловушки, и штурмовым группам приходилось очищать от вражеских солдат и офицеров буквально каждую развалину, каждый подвал.

Можно представить себе все своеобразие боевых действий фронта и руководства ими на заключительном этапе войны, когда на огромной территории уже частично захваченного Берлина одновременно кипели тысячи малых, по существу, самостоятельных сражений, образующих неповторимое единство грандиозной битвы; чуть ли не ежеминутно происходило столько требующих немедленной оценки и решения событий, что даже их протокольный перечень занял бы не один объемистый том.

На командном пункте Военного совета фронта, который из Штраусберга был перенесен в предместье Берлина - Карлсхорст беспрерывно звонили телефоны, работали рации и средства проводной связи. Доклады, доклады, из которых вырисовывался трудный, кровопролитный, но безусловный успех. Все глубже в оборону города проникали рассекающие клинья ударов наступающих армий, все активнее приближались наши войска к центру города, к имперской канцелярии, рейхстагу, Тиргартену, Бранденбургским воротам.

В этом сражении отличились сотни тысяч воинов, 6500 бойцов и офицеров в дни штурма Берлина связала [406] свою жизнь с ленинской партией, десятки тысяч вписали в историю войны бессмертные подвиги.

Еще в первый день боев непосредственно за Берлин я составил текст воззвания, с которым Военный совет обратился к войскам фронта. «Товарищи офицеры, сержанты и красноармейцы, - говорилось в нем. - Ваши части покрыли себя неувядаемой славой. Для вас не было препятствий ни у стен Сталинграда, ни в степях Украины, ни в лесах и болотах Белоруссии. Вас не сдержали мощные укрепления, которые вы сейчас преодолели на подступах к Берлину.

Перед вами, советские богатыри, Берлин. Вы должны взять Берлин, и взять его как можно быстрее, чтобы не дать врагу опомниться. Обрушим же на врага всю мощь нашей боевой техники, мобилизуем всю нашу волю к победе, весь разум. Не посрамим своей солдатской чести, чести своего Боевого Знамени!»

25 апреля войсками 47-й армии генерала Ф. И. Перхоровича и 2-й гвардейской танковой армии генерала С. И. Богданова 1-го Белорусского фронта, которые соединились западнее Берлина в районе Кетцина с войсками 4-й гвардейской танковой армии 1-го Украинского фронта, была окружена берлинская группировка врага. Однако и тогда она еще насчитывала в своем составе более 400 тысяч человек.

Считая целесообразным нанесение беспрерывных ударов по противнику, что ускорило бы окончание борьбы за Берлин, Военный совет фронта издал директиву о круглосуточном наступлении на врага. Этой директивой предусматривалась, если так можно сказать, двухсменная боевая деятельность штурмовых групп, которые, сменяя друг друга, обязаны были начиная с 22 апреля ни на минуту не ослаблять накала атак, изматывать и уничтожать противника, не давая ему буквально и ми-путной передышки.

Выполняя приказ Военного совета, все старшие командиры и политработники автоматически перешли на круглосуточную работу, поскольку ни о каком подобии самотека в управлении войсками в этих условиях не мыслилось, ведь каждая минута приносила изменения в обстановке, нередко критического свойства. К примеру, 44-я бригада 1-й гвардейской танковой армии, действуя в составе передового отряда, ворвалась в Уленхорст и, чуть оторвавшись от главных сил, сразу попала здесь в окружение. Только прочное взаимодействие с авиацией помогло [407] командирам и политработникам бригады организовать отражение мощных контратак противника и избежать разгрома.

...Победа была вырвана не только невиданным героизмом воинов, творческой мыслью военачальников, но и всей могучей силой нашего народа, идейной убежденностью сынов Родины. Это победа всей нашей страны, направившей под Берлин через необозримые пространства тысячи поездов с танками и орудиями, вещевым имуществом и продовольствием - всем необходимым дли победы.

Сердце торопило солдата вперед, к завершению своей благородной освободительной миссии, к окончанию войны. Он знал, что путь его в родной дом пролегает через Берлин, и он не щадил себя, всемерно укорачивая этот путь. В ураганном вихре последних дней войны, через шквал огня и разящего металла, сквозь каменные и железобетонные преграды, опаленный огнем, прокопченный дымами пожарищ, он шел с горячим сердцем и благородной яростью на этот последний штурм, рискуя самым дорогим - жизнью. А ведь впереди были радость встречи с родными и близкими, радость мирного, созидательного труда!

Фашистское государство рухнуло. Чудовищная военная машина была разгромлена и полностью уничтожена.

Родина высоко оценила этот ратный подвиг своих сынов. Только по 1-му Белорусскому фронту высокими государственными наградами было отмечено 820 тысяч человек. 399 воинов были удостоены высокого звания Героя Советского Союза.

И только после того как над руинами поверженного Берлина разорвался последний снаряд, я отчетливо почувствовал, как от беспрерывного грохота, от свинцовой давящей усталости звенит в ушах, только в этот момент я ясно представил, что завершено нечеловечески сложное дело.

Вот здесь, на земле столицы разбитого наголову противника, проходила финишная линия невыразимо тяже-I лого четырехлетнего пути к победе. За плечами лежали преодоленные за этот срок войны несчитанные версты с их потерями и обретениями, радостями и печалями, со всем тем, чем был насыщен каждый прожитый день на войне.

...Мы не спали более трех суток, однако 3 мая Г. К. Жуков, я, Н. Э. Берзарин в другие товарищи поехали к [408] центру города, откуда иногда еще доносились хлопки отдельных выстрелов, вышли из машин, у здания рейхстага влились в толпу ликующих воинов, настолько погруженных в чувство всеобщей, всеохватывающей радости, что наше появление некоторое время оставалось незамеченным.

Только после того как мы, выслушав интереснейшие пояснения Артура Пика, расписались на стене рейхстага и кто-то за моей спиной вслух прочитал выведенную Георгием Константиновичем четкую подпись: «Г. Жуков», мы оказались в центре внимания собравшихся.

Всего, кажется, несколько часов назад полыхал бой за Берлин. А сейчас бойцы, от которых еще исходил запах порохового дыма и горячего пота, спрашивали о том, что будет дальше, когда пойдут домой, какой порядок будет установлен здесь - в логове поверженного фашистского зверя.

Часа полтора Г. К. Жуков и я беседовали с бойцами и офицерами и только к вечеру вернулись на свой КП...

Еще 24 апреля командующий 5-й ударной армией генерал Николай Эрастович Берзарин был приказом Военного совета фронта назначен комендантом Берлина. Как только умолкли орудия, так сначала комендатура, а несколько часов спустя и Военный совет фронта оказались буквально погруженными в бесчисленные заботы воскресавшего из руин города.

По вполне понятным причинам в городе не было света, воды, нарушена полностью деятельность транспорта, разрушены коммуникации надземной железной дороги и затоплены водой многие станции метро. Жизнь города, который сравнительно недавно насчитывал более трех миллионов жителей, была почти полностью парализована.

Теперь из уцелевших подвалов начали выходить наружу местные жители. В окнах всех домов, в том числе в наполовину разрушенных, под теплым майским солнцем колыхались белые флаги капитуляции. По улицам растерянно бродили голодные старики, женщины и дети, а пищу находили они у наших солдатских кухонь.

Один очень образованный человек в беседе со мной спустя примерно двадцать пять лет после войны доверительно спросил:

- Скажите, пожалуйста, во всех описаниях добросердечных действий наших солдат в Берлине, в описаниях случаев спасения немецких детей с риском для собственной [409] жизни нет ли некоего преувеличения? Ведь с чисто психологической точки зрения подобное не укладывается в рамки логики!

Именно этот вопрос, именно имевшие место действительные, а не придуманные факты вынуждают меня напомнить только о некоторых из них.

Член Военного совета 8-й гвардейской армии генерал Д. П. Семенов доложил Военному совету фронта (запись этого доклада сохранилась в архивах), что один из полков вынужден был в ходе боев удерживать здание детской больницы. При осмотре здания разведчики обнаружили в подвале много больных детей, в основном ясельного возраста. Все дети были сильно истощены, несколько из них умерло еще утром. Командир полка, по докладу Д. П. Семенова, распорядился своей властью обеспечить детей продовольствием из запасов полка с расчетом трехдневной потребности. Военный совет, как доложил в заключение Д. П. Семенов, вынес командиру полка благодарность, а сам Семенов распорядился немедленно завезти для поддержания жизни детей мясо, крупы, масло, сахар, хлеб, а ночью под огнем противника разведчики в дом перегнали четырех дойных коров.

Одно из зданий упорно обороняли эсэсовцы, засевшие на верхних этажах, они мешали нашему продвижению, штурмовая группа несла потери. Однако наши танкисты и артиллеристы, зная, что в нижних этажах и подвалах находились дети и старики, сделали все, чтобы они не пострадали.

Можно привести десятки примеров проявления и отдельными воинами Красной Армии подлинного высокого гуманизма. Приведу только несколько из них.

Шел упорный бой с эсэсовцами, засевшими по одной стороне здания Эльзенштрассе, что на подступах к Тиргартепу. В минуту короткого затишья наши бойцы услышали надрывный плач ребенка. Он прослушивался где-то в районе развалин трансформаторной будки.

Сержант Трифон Лукьянович под прицельным огнем противника пробрался к тому месту, откуда слышался плач, и в развалинах будки заметил девочку. Она прижималась к телу убитой матери и звала на помощь.

Забрав девочку с собой, Лукьянович вернулся на свою позицию. При возвращении был ранен, однако за медицинской помощью обратился только тогда, когда передал спасенную девочку в безопасное место. В похожей [410] обстановке и так же самоотверженно спасал ребенка боец Николай Масалов.

А вот еще одно политдонесение. Пламя охватило четырехэтажное здание. Находящиеся поблизости связистки Настя Олехова, Тося Григорьева, Тамара Рженовская и старшина Малышев услышали доносящийся из горящего дома громкий детский плач. Ни минуты не раздумывая, Настя Олехова бросилась в полыхающее здание и со второго этажа спустила на развернутую в руках подруг плащ-палатку задыхавшегося в дыму ребенка. Отважную девушку окружало пламя, она задыхалась в едком дыму, ежесекундно мог обрушиться потолок, по она пошла на голос второго ребенка, пыталась вынести его и упала, задохнувшись. Рискуя жизнью, на помощь поспешил старшина Малышев и спас девушку и ребенка.

Несколько лет спустя после окончания войны в ознаменование благороднейших подвигов советских солдат в Берлине, в Трептов-парке, поднялся величественный памятник советскому воину-освободителю.

Тогда же, когда гарнизон Берлина капитулировал, стало очевидным, что населению угрожает голод, предотвратить который в создавшихся условиях можно было, только используя фронтовые запасы продовольствия. И это было сделано. Уже 3 мая на всех центральных улицах города задымили походные кухни, в которых кашевары готовили для немецкого населения супы и каши, раздавая все это бесплатно. Именно усилиями советского командования и комендатуры уже через две недели пошел первый поезд берлинского метро, многие районы города получили электроэнергию.

Словом, если собрать все сделанное советскими воинами-победителями для возрождения германской столицы, список получится внушительный, хотя во всех, вместе взятых, исторических и мемуарных книгах приведены всего лишь единичные примеры. Так что какое уж там «преувеличение»?

Уже много лот спустя после окончания войны мне довелось прочитать выдержки из дневника начальника гитлеровского генерального штаба сухопутных сил генерал-полковника Гальдера. Одну из записей этого дневника - за 8 июля 1941 года привожу здесь без комментариев:

«Непоколебимым решением фюрера является сровнять Москву и Ленинград с землей, чтобы полностью избавиться от населения этих городов, которое в противном [411] случае мы потом вынуждены будем кормить в течение зимы».

Вместо сравнительных комментариев по поводу записи, сделанной в начале войны Гальдером, будет уместно привести здесь красноречивые факты высочайшей гуманности советского народа, его победоносной армии.

Еще шли бои в центре города, а Военный совет фронта направил Военным советам армий и начальникам соответствующих управлений фронта директиву об организации снабжения продовольствием и питания из походных кухонь гражданского населения города. При этом определялись и минимальные нормы суточного пайка в соответствии с нашими возможностями: хлеба - 150 - 200 граммов, мяса - 25, картофеля - 400, сахара - 10, жиров - 5 (только для детей), кофе - 2 грамма. Когда же закончились бои, Государственный Комитет Обороны утвердил представление Военного совета фронта о значительном увеличении с 8 мая 1945 года до следующих суточных норм: хлеба - 400-500 граммов, крупы-50, мяса - 60, жиров - 15, сахара - 20 граммов, овощей - по наличию ресурсов на месте.

11 мая Военный совет принял решение о дифференцировании норм снабжения, поставив на первое место рабочий класс, на плечи которого ложилась вся тяжесть восстановления хозяйства Берлина. К первой же категории были отнесены деятели науки, учителя, медицинские работники, определенные категории деятелей культуры, антифашисты, освобожденные из гитлеровских лагерей и вышедшие из глубокого подполья.

К 15 мая было отпечатано и вручено жителям столицы полтора миллиона продовольственных карточек, приведены в рабочее состояние многие продовольственные магазины, хлебопекарни. Для организации снабжения населения продовольствием фронтом и армиями было выделено болев 1500 командиров и политработников, большое количество бойцов и сержантов, автотранспорт для подвоза продовольствия.

Особое внимание было уделено детям. Для них был установлен особый паек. В молочные хозяйства, расположенные вокруг Берлина, были переданы соответствующими решениями Военного совета от 31 мая и 19 июня до 7 тысяч голов дойных коров, что дало вскоре возможность организовать доставку в Берлин для питания детей и для нужд лечебных учреждений до 70 тысяч литров молока в сутки. [412]

Здесь нелишне вспомнить, какую участь готовили гитлеровцы советским детям. В «генеральном плане «Ост» говорилось: «...на территории СССР должны быть закрыты все детские больницы, сады в ясли», пропагандироваться «добровольная стерилизация», воспрещена борьба «против детской смертности». План предусматривал жесткую политику геноцида, массовой депортации и другие чудовищные меры, направленные на истребление советского народа.

Однако продовольственная помощь населению - это только одна часть задачи, которую пришлось сразу решать советскому командованию. Берлин лежал в развалинах, без света и тепла, без воды и газа, с парализованным городским и железнодорожным транспортом. Воздух был отравлен смрадом разлагающихся в развалинах трупов людей и животных. Городу угрожала эпидемия из-за отсутствия медперсонала - на 8,5 тысячи сохранившихся больничных коек и примерно 2 тысячи медперсонала легла задача медицинского обслуживания сотен тысяч жителей.

Потребовался колоссальный труд многих тысяч офицеров, сержантов и бойцов, чтобы выручить из беды население Берлина. К 20 июня «пулевая» поначалу мощность электростанций была поднята до 100 тысяч киловатт, что дало жизнь тысяче коммунальных предприятий, 33 тысячи жилых домов получили свет, 85 тысяч зданий, не считая коммунальных предприятий, получили воду, коечная сеть больниц возросла до 31700, возрождалась быстро культурная жизнь города - открылись театры оперы и балета, драмы, комедии, филармония, кинотеатры, которые ежедневно посещало до 100 тысяч берлинцев. В кинотеатрах показывали и кинокартины о разгроме гитлеровцев под Москвой, Сталинградом и на Курской дуге. Эти картины помогали жителям города узнать правду о войне.

В восстановлении нормальной жизни в Берлине в других городах советской зоны оккупации решающую роль играли все жизнедеятельные прогрессивные силы самого немецкого народа, прежде всего антифашисты во главе с испытанными борцами международного коммунистического движения товарищами Вильгельмом Пиком и Вальтером Ульбрихтом.

Учитывая, что мои воспоминания по разным причинам выходят в свет много лет спустя после войны и что сейчас уже опубликованы фундаментальные научные исследования [413] о всемирно-исторических событиях тех дней, мне остается передать читателю только несколько чисто личных наблюдений, сохранившихся с того времени в памяти, познакомить с некоторыми моими размышлениями.

Как известно, стремясь всячески подчеркнуть свое намерение вести переговоры только с нашими западными союзниками, явно заигрывая с ними, представители германского командования еще 7 мая поторопились подписать в Реймсе (что примерно в полуторастах километрах от Парижа, за тысячу километров от Берлина) акт о безоговорочной капитуляции.

Не трудно понять, что проявленная в этом вопросе нашими союзниками чисто ковбойская бестактность была встречена нашим правительством резко отрицательно.

По тому решающему вкладу, который внес Советский Союз в разгром гитлеровской Германии и ее союзников, в спасение человечества от фашистского рабства, он имел на подписание акта прав гораздо больше, чем все западные союзники, вместе взятые.

Именно по этой причине И. В. Сталин высказал свое полное несогласие с тем, что акт о капитуляции подписан союзниками в одностороннем порядке и не в Берлине, где для этого исторически было уготовано более подходящее место.

И. В. Сталин в разговоре с Г. К. Жуковым предупредил, что он договорился с союзниками считать акт, подписанный в Реймсе, предварительным протоколом капитуляции, и предложил подписать окончательный акт о капитуляции в Берлине. Представителем советской стороны с установленными полномочиями назначался Маршал Советского Союза Г. К. Жуков.

Рано утром 8 мая в Берлин прилетел заместитель пар-кома иностранных дел А. Я. Вышинский и поздним вечером, вернее в ночь на 9 мая, в пригороде Берлина - Карлсхорсте, в актовом зале бывшего военно-инженерного училища, состоялось подписание акта о безоговорочной капитуляции Германии. Происходило это так.

В 23 часа 45 минут Маршал Советского Союза Г. К. Жуков, представитель Верховного командования союзных войск маршал авиации Великобритании Артур В. Теддер, командующий стратегическими воздушными силами США Карл Спаатс и главнокомандующий французской армией генерал Ж. Делатр де Тассиньи, а также представлявшие советскую сторону А. Я. Вышинский, [414] автор этих строк, В. Д. Соколовский и другие собрались в кабинете, расположенном рядом с подготовленным для церемонии валом.

Когда стоявшие в углу кабинета старинные массивные часы торжественно начали отбивать полночь, Г. К. Жуков, а за ним все присутствовавшие поднялись со своих мест и направились в зал.

С деликатным приглашающим жестом Г. К. Жуков направился к столу, установленному на фоне знамен стран-союзниц. За длинными столами, расставленными вдоль стен вала, заняли моста генералы Красной Армии, войска которых отличились в боях за Берлин.

Не берусь здесь передавать словами, описывать смешние мыслей и чувств, владевших мной в эти минуты. И торжество победы, и грусть памяти о друзьях и товарищах, не дошедших до заветною победного рубежа. И волнующее ощущение присутствия здесь, причастности к событию, которое должно навеки войти в историю...

Мне представлялось в эти минуты, что здесь вместе о прославленными полководцами и военачальниками присутствуют все те, кто по зову сердца своего защищал Родину на протяжении всех бесконечно долгих и трудных дней войны, все те, кто не дрогнул в тот решающий миг, когда надо было оплатить торжество грядущей Великой Победы ценой собственной жизни, присутствуют герои партизанских отрядов, герои трудового фронта, сумевшие совершить коллективный трудовой подвиг, не имеющий равных во всей истории человечества.

В эти минуты сама история подводила убедительный итог многогранной вдохновляющей деятельности Коммунистической партии, сумевшей в суровых условиях военного лихолетья обеспечить монолитное единство политического, государственного и военного руководства страной, нерушимое единение армии и всего народа, фронта, где в огне сражений ковалась победа, и тыла, где ковалось оружие победы над заклятым врагом.

В удивительной, непривычной тишине рассаживались участники церемонии за столом. Думается, что каждый из присутствовавших в зале и умом и сердцем ощущал неповторимость момента.

По приказу Г. К. Жукова, принявшего на себя обязанности председательствующего лица, ввели представителей фашистского командования - генерал-фельдмаршала Кейтеля, генерал-полковника Штумпфа и адмирала флота Фриденбурга. [415]

Невольно мой взгляд постоянно обращался к Кейтелю. Сколько раз эта фамилия упоминалась в различных документах о захватнических действиях и намерениях противника за долгие годы войны. Теперь он по распоряжению Г. К. Жукова направлялся к столу, где лежал подготовленный к подписи акт о безоговорочной капитуляции. Он шел медленно, как бы механически, пытаясь снять с правой руки тесную лайковую перчатку. Маршальский жезл, который он продолжал держать в руке, мешал этому занятию. Беспомощно и потерянно болтался на черном шнурке монокль. За Кейтелем следовали его спутники.

Я следил за тем, как Кейтель, присев к столу, старательно подписывает все пять экземпляров акта, и думал о том, что этой самой рукой им подписаны если не все, то большинство планов уничтожения наших городов, нашего мирного населения, имевшего печальную судьбу остаться на временно оккупированной территории. Эта рука, навечно обагренная кровью миллионов жертв фашистской агрессии, по закону справедливого возмездия выводила свою подпись под документом, фиксирующим крушение всех черных замыслов уничтожения нашего первого в мире социалистического государства.

В 0 часов 50 минут 9 мая 1945 года цроцедура принятия безоговорочной капитуляции была завершена. Через несколько часов жители истерзанной Европы встречали первую мирную зарю в Европе, встречали с верой и надеждой на то, что над всей землей никогда больше не вспыхнет пламя уничтожительной войны. Человечество просыпалось в то утро со светлой надеждой на прочный мир.

Примечания