Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава IV.

Здравствуй, Украина!

С душевным трепетом приближались мы к самому краешку украинской земли. Той земли, которая в нашем воображении рисовалась вся в цветущих садах.

Горьким было приземление: уже с высоты птичьего полета поняли, что война и здесь оставила свой зловещий след.

Мы видели разрушенный Краснодар, руины Сталинграда. И впервые... дотла сожженное село.

Когда выключили моторы, нас поразила гробовая тишина. Казалось, здесь не осталось ничего живого.

Да, милая сердцу Украина, не думали, что увидим тебя такой...

Молча разбрелись по экипажам, стали натягивать палатки. И лишь когда более или менее устроились, увидели осторожно приближавшихся к нам пожилых женщин с детьми и немощных, опирающихся на палки, стариков.

Люди остановились поодаль, опасливо осматривались.

Толя Мартынов не выдержал, пошел им навстречу.

И тут произошло нечто невообразимое: исхудалые, изможденные, перепуганные крестьяне словно сбросили с себя оцепенение, кинулись к Мартынову, начали обнимать, целовать его.

Мы думали, что Толю задушат. Бросились его "выручать" и сами попали в объятия. Женщины заливались слезами, все время возбужденно повторяли:

- Синочки, визволители, прийшли pидни, назовсем прийшли:

Мы не могли понять, почему нас так встречают: ведь тут должны были пройти наземные части.

Оказалось, мы первые. Войска наши прошли где-то стороной. И крестьяне, слыша гул моторов, верили и не верили, что это советские самолеты.

Вскоре народу на аэродроме прибавилось. Местные жители повылазили из землянок и убежищ, всевозможных щелей, которые имелись почти в каждом дворе. Мы щедро делились с ними своими продуктами, они помогали нам обосновываться на новом месте.

Сжималось сердце от боли, когда мы смотрели на этих людей, перенесших все ужасы фашистской оккупации [76]

Они ласково гладили алые звезды на килях истребителей, ходили за нами следом и не могли насмотреться на нашу форму, ордена и медали.

К Ване Калишенко подошел чуть поменьше его ростом сельский мальчишка. На нем сплошные лохмотья.

- П-п-по-по-даруй з-з-зирочку...

- Бери с пилоткой, носи!

Мальчишка схватил пилотку дрожащими руками и долго не мог выговорить "спасибо". Подошла его мать- сгорбленная старуха, но по всему видно было, что ей не больше тридцати лет.

- Давно он у вас заикается? - спросил младший лейтенант Алимов.

- Та якби ж це одно лихо, - заплакала женщина. - Иди, Петрусь, погуляй з вийськовим хлопчиком, - сказала она сыну, а потом снова обратилась к нам: - Вин дуже хворий. Може, е у вас лекар - допоможе. Все нимци наробили...

Вот какую историю мы услыхали.

Петрусь рос здоровым, крепким мальчишкой. Был развит, хорошо говорил. И вот в эти края пришли гитлеровцы.

Из соседнего села прибежали потрясенные фашистской расправой несколько чудом спасшихся крестьян.

- Ходят по хатам и всех расстреливают, - рассказывали они.

Фашисты не заставили и нижнедуванцев долго себя ждать. Увешанные оружием гестаповцы, с автоматами наперевес, пошли по хатам.

Ствол автомата упирается в дверь, открывает, ее настежь. Зрачок автомата на мгновение задерживается на Петрусе - тот падает со скамейки без сознания.

- Хенде хох! - рявкает фашист.- Партизанен есть?

Но никто не в состоянии ни встать, ни ответить. Все парализованы.

Фриц еще раз осмотрел хату и, загромыхав в сенях коваными сапожищами, ушел.

Когда Петруся привели в чувство - он был весь мокрый. И с тех пор это случалось с ним постоянно.

На новом месте мы не успели еще как следует окопаться, укрыться, организовать. службу наблюдения и оповещения, как сверху донесся монотонный завывающий гул моторов. [77]

О том, чтобы взлетать, не могло быть и речи: у нас ничего не готово. Щелей не было - в сорок третьем году мы надеялись уже обходиться без них. Залегли в выемках, ямках, канавках.

И тут началось.

Такого мне еще не приходилось переживать. Бомбы сыпались градом - им, казалось, не будет конца. Спасаясь от осколков, я стал ползти к землянке. Добрался, вскочил в нее, а там все ходором ходит: техник по спецоборудованию Ефименко мечется из угла в угол. Толя Попов - под нарами, а кто-то, ломая буржуйку, кричит:

- Они же по дымовой трубе бьют, надо ее убрать!

Когда все утихло, первым делом бросились к самолетам.

Единственное, за что нас можно было похвалить в тот день - за маскировку боевых машин. Они были так укрыты, что немцам не удалось их обнаружить и нанести прицельный бомбовый удар. Самолеты, за малым исключением, остались целы. На моем снаряд пробил фонарь и меховую куртку, оставленную на нем. В ней я потом долго еще ходил - до памятной встречи с Маршалом Советского Союза А. В. Василевским, о чем в свое время будет рассказано.

Летное поле оказалось все в воронках.

Мы боялись, что не успеем его заровнять - снова фрицы нагрянут. Но выручили крестьяне - они быстро и ловко сделали все необходимое.

А нам было приказано находиться в готовности номер один.

Разве могли мы тогда предполагать, что гитлеровцы, решив взять реванш за сталинградский разгром, уже разработали план наступательной операции "Цитадель", в основу которой входило окружение и уничтожение советских войск на Курском выступе?

Разве могли мы знать, что, разгадав замысел противника, Советское Верховное Главнокомандование решило сначала упорной и активной обороной измотать фашистские войска, а затем разгромить их в решительном наступлении?

Однако все жили предчувствием чего-то значительного, важного.

Но это было предчувствие и только. [78]

Через день немцы предпринимали массированные налеты на большинство аэродромов 2, 16 и 17-й воздушных армий.

Враг стремится парализовать, уничтожить нашу авиацию на земле. Все силы на отражение налетов! Таков был приказ командования, таким был призыв политработников.

В Нижней Дуванке на полевом аэродроме стояли две эскадрильи полка: наша, которой теперь командовал капитан Устинов, и вторая во главе с капитаном Ковалевым.

Третья - капитана Дмитриева - базировалась на площадке в Покровском.

В нашем личном составе произошли некоторые перемены. Майора Микитченко, как знатока теории стрельбы, уговорили пойти начальником воздушно-стрелковой службы авиабригады.

Ушел заместителем к Дмитриеву мой верный друг и учитель Володя Евтодиенко, его хотят назначить командиром эскадрильи.

Доверили командовать звеном и мне. Я принял под свое начало новичков - Валентина Шевырина и Василия Овчинникова. Из новеньких появился у нас младший лейтенант Алимов - бывший летчик-инструктор. Несмотря на отсутствие боевого опыта, его сразу назначили командиром звена, к нему в подчинение попал и Толя Мартынов. По всем данным командовать бы звеном Мартынову, но он еще сержант.

К этому времени мы лишились нашего героя, летчика, совершившего первый таран в полку, Льва Шиманчика. Он погиб самым нелепым образом: при старте для перелета в Миллерово с его машиной что-то стряслось, она резко уклонилась на разбеге и врезалась в Ил-2. Смерть боевого, мужественного летчика омрачила всех нас: рубил в воздухе крылом фашиста и жив остался, а тут на тебе...

Да, поредели, обновились наши ряды.

...После первого массированного налета на наш аэродром немцы вроде бы уменьшили свою активность. Только в небе то и дело появлялись "Хейнкели-111". Разведчики!

У них была своеобразная тактика: внезапно, как бы случайно, показывались в районе нашего расположения [79] и тут же убирались восвояси. Было ясно, что ведут фотографирование, изучают местность.

Мы несколько раз взлетали навстречу вражеским разведчикам, но настичь их не удавалось - они своевременно уходили. Конечно, наши взлеты демаскировали аэродром. И мы ожидали новых мощных бомбовых ударов. Ожидали - и сами не дремали. Рассчитали, сколько секунд нужно потратить на взлет, чтобы не дать врагу уйти. А затем стали тренироваться. Запуск, руление, разбег, отрыв - все эти элементы требуют выполнения определенных операций. Тут и работа с кабинным оборудованием, и управление машиной, и контроль за приборами, и осмотрительность... И все это - затраты времени. Сократить его можно только отработкой своих действий до автоматизма.

К этому мы и стремились. Упорством и настойчивостью отвоевывали секунду за секундой. И вот мной достигнут рекорд: 39 секунд! У Шевырина - 42 секунды.

Виртуозное владение техникой - тоже оружие.

Правда, оружие особого рода. Оно может оказаться и бесполезным, если...

Вот что случилось со мной.

На горизонте показался уже надоевший всем силуэт "хейнкеля". Я быстро взлетел и прямым курсом - к разведчику. Ему деваться некуда - он полез вверх. Иду за ним. Пять тысяч метров, шесть... Кажется, вот фашиста можно рукой достать, но он тут же ускользает выше. А со мной что-то неладное: "хейнкелы" начал двоиться в глазах. Вспомнил про мундштук от кислородной системы, сунул его в зубы-теперь, думаю, гад не уйдет! Высота - 7200. Стрелок "хейнкеля" бьет по мне короткими очередями - приходится отвалить в сторону, развернуться и зайти в атаку сбоку. И тут цель снова задвоилась в глазах. Что за чертовщина?! Встряхнулся, начал прицеливаться, помню, что нажал гашетку, а потом все помутнело...

Опомнился - меня качает, словно на волнах: самолет штопорит. С трудом прекращаю вращение, вывожу машину в горизонтальный полет, иду на аэродром. И никак не могу сообразить: что же со мной произошло?

Разгадка пришла на земле: оказывается, Мартюшев заправил бортовую систему кислородом, а открыть вентиль, [80] который находился в фюзеляже (кто придумал его там поставить?), забыл.

Механик забыл, я не проверил... И не выручили меня 39 секунд, все тренировки пошли насмарку.

Так я на собственном опыте убедился: в авиации мелочей не бывает. Ее законы жестки: или умей предусмотреть абсолютно все, или готовься к неприятностям.

Командира звена перед необстрелянными еще новичками журить было неудобно, Мелентьев поговорил со мной наедине.

Беседа с командиром полка была спокойной, деловой, он рассказал, как из-за собственных оплошностей попадал в сложные ситуации.

- Но это случалось, пока я отвечал сам за себя, - сказал он в заключение. - А как только появились у меня подчиненные - тут уж я взял себя в руки! Собственную ответственность надо поднять, товарищ старший сержант, установить контроль за каждым своим шагом...

На полпути к палатке меня перехватил парторт эскадрильи капитан Николай Баботин. Он тоже собирался со мной поговорить. Мой унылый вид вызвал у него веселую улыбку.

- Ладно, Скоморох, потом поговорим, а сейчас танцуй!

В руках Баботина белел конверт.

Радость велика - я уже давно ни от кого не получал писем.

- Держи! На войне весточка из дома - лучшее лекарство от всех неприятностей.

Я с благодарностью взглянул на Баботина, взял конверт, пошел в палатку. На конверте - красивый, дорогой мне Машин почерк...

Спасибо тебе, Баботин, за твою тактичность и чуткость, спасибо за такой приятный сюрприз!

По почтовым штемпелям было видно, что письмо ходило за мной довольно долго. И тем не менее я очень обрадовался ему - все-таки астраханские новости. Узнал и о том, как живет Маша. Весточки из дома, из родных краев - бальзам.

Вчитываясь в скупые, лаконичные строчки, мысленно лечу на родные волжские берега. Какими далекими стали они теперь и какими близкими, дорогими! Невольно подумал о Днепре. На наших картах он пролег [81] широкой, многоводной голубой магистралью. Увидеть его сверху пока не удавалось - наши маршруты еще не доходили до него. Каков он, воспетый поэтами красавец Славутич, к которому ведет меня, сына Волги, военная судьба?

Волга и Днепр... Две великие реки, две могучие артерии Родины. Россия и Украина - кровные сестры! А мы - их сыновья...

Мои размышления над письмом неожиданно прервал Султан-Галиев. Резко откинув полог палатки, он выпалил скороговоркой:

- Спеши, Скоморох, к нам такой большой человек приехал - Герой Советского Союза, ах какой красавец парень, бежим посмотреть...

Героев Советского Союза в нашем полку еще не было. Люди, получившие это высокое звание, представлялись нам исключительными, наделенными какими-то особыми, только им присущими качествами. Поэтому появление в полку Героя Советского Союза становилось событием.

Мы с Султан-Галиевым заторопились на стоянку, где вокруг прибывшего уже собралась изрядная толпа. Протолкались поближе к центру. Перед нами предстал коренастый, плотный, среднего роста, в гимнастерке довоенного покроя, темно-синих галифе и хромовых сапогах голубоглазый майор. На его груди ярко сверкала Золотая Звезда.

Он заканчивал рассказывать какую-то веселую историю.

- Кто это? - спросил я тихонько у капитана Баботина.

- Летчик-инспектор корпуса майор Онуфриенко. Гость между тем незаметно перевел разговор на нашу боевую работу.

- Ну, как воюете, кто у вас лучший боец? - спросил он.

Мелентьев коротко рассказал о делах полка и об успехах некоторых летчиков.

- А какими заботами сейчас живете?

- Да вот получили пополнение - надо пары слетывать, только немец не дает...

- И не даст. Он что-то замышляет, готовится рассчитаться с нами за Сталинград. Так что специального [82] времени для тренировок у вас не будет. В боях придется слетываться. А пара сейчас - основная ударная единица. Это уже признается всеми. В какой эскадрилье у вас больше всего молодых летчиков? - неожиданно спросил он.

- Пожалуй, у капитана Устинова, - ответил Мелентьев.

- В таком случае, попрошу Устинова... Попробуем с ним показать молодежи, как пара должна взаимодействовать в воздухе.

Онуфриенко тут же направился к Ла-5, на котором прилетел к нам, Устинов - к своему.

Взлетели. Сначала ведущим был Устинов. Его задача - оторваться от ведомого, последний должен не допустить этого.

Завертелась карусель. Устинов стремительно уходил на боевые развороты, пикировал, кабрировал, совершал полупетли с переворотами - Онуфриенко следовал за ним, как нитка за иголкой. Создавалось впечатление, что это буквально ничего не стоит. В его летном почерке ощущалась какая-то легкость, изящность.

Потом они поменялись местами. Столь энергичного, динамичного пилотирования, какое показал Онуфриенко, нам еще не приходилось видеть. Он брал у машины все, что она могла дать, совершенно не щадя ее, не заботясь, выдержит ли она создаваемые им перегрузки, не выйдет ли из строя от перегрева мотор.

Нашему комэску пришлось хорошенько попотеть. К его чести, он до самого конца удерживался на своем месте и лишь в последние секунды приотстал. Но Онуфриенко тут же уменьшил скорость, дал возможность ведомому догнать себя. Этот жест очень понравился мне, да и другим летчикам. Дело в том, что в полку еще с Адлера укоренилась порочная практика: ведомому вменялось в обязанность отвечать за ведущего, обеспечивать ему все условия для боя, а вот об ответственности ведущего никто никогда не говорил. И шло это, как ни странно, от нашего руководящего состава.

И вдруг всем нам дан наглядный урок, как нужно заботиться о ведомом, следить за ним, не давать ему оторваться, потеряться, остаться одному.

В этот момент я взглянул на Ермилова. Он нахмурился - действия Онуфриенко явно были ему не по душе. [83]

Не вызвали она восторга и у некоторых других, кому приходилось терять ведомых. Ясно было, что наступило время перестройки, а на это не все идут с охотой.

Удивительной жизнестойкостью обладают ростки нового. Сколько ни отвергай их, ни отмахивайся от них - они все равно пробьют себе дорогу. Так случилось и на этот раз.

Приземлившись, Онуфриенко провел с нами специальное занятие о взаимодействии пар истребителей. И доказательно, с глубокой обоснованностью пояснил то, что многие из нас чувствовали интуитивно.

Летчик-инспектор покорил наши сердца. Мы попросили его рассказать немного о себе. Он ответил коротко:

- Зовут меня Григорий Денисович. Сын шахтера. Воевал на Западном фронте, потом на Калининском. Звание Героя получил в сорок втором году под Москвой. В летчики-инспекторы ушел с должности командира эскадрильи. Есть еще вопросы? Нет. Тогда разойтись на перекур, а я еще кое с кем познакомлюсь.

Он попросил Устинова представить ему летчиков, имеющих на своем счету сбитые самолеты. Дошла очередь и до меня.

Разговор состоялся у нас необычный.

Онуфриенко попросил рассказать о всех трех воздушных боях, в которых мной были одержаны победы. Выслушав меня внимательно, сказал:

- А теперь оцените эти воздушные бои с точки зрения своих промахов и упущений.

Вот тут я и запнулся. Мне до этого и в голову не приходила такая мысль. И никто в полку ее не подсказал. Считалось: победителей не судят!

Онуфриенко как будто прочитал мои мысли:

- Запомните, Скоморохов: победителей судят! И прежде всего - они сами себя. И таким образом как бы очищаются от груза собственных просчетов. Надо уметь видеть свои недостатки и избавляться от них. Самокритичность - первая черта коммуниста. Кстати, вы член партии?

- Нет.

- Пора подумать и об этом. Партийность повышает ответственность перед самим собой, перед людьми. Для вас сейчас это очень важно... [84]

Двадцать минут разговора - и я ушел с ясной программой своей дальнейшей жизни, боевой деятельности.

Бывают же такие люди на свете!

Впоследствии эту встречу я буду вспоминать очень и очень часто. Одно упоминание имени Онуфриенко производило на меня какое-то магическое действие, пробуждало в душе предчувствие каких-то больших для меня перемен, связанных именно с этим человеком.

И действительно, Григорий Онуфриенко стал главным человеком в моей фронтовой биографии, занял в ней прочное место на всю жизнь.

Нас еще сведет судьба с ним на крутых поворотах.

Но сначала мне довелось пережить далеко не радостное событие, связанное именно с Опуфриенко.

Приехав снова в наш полк, он пожелал вылететь на боевое задание на моем самолете.

У него была встреча с "мессерами", он подбил вражеский самолет и вернулся на аэродром.

Быстро сменяю Онуфриенко в кабине, иду на взлет. И вдруг, когда уже колеса оторвались от земли, глохнет мотор. В доли секунды машина оказалась на краю оврага. Я попробовал выбраться из кабины - самолет опускает нос, опрокидывается. Пришлось ждать, пока прибыли мотористы, поддержали истребитель за хвост.

С машиной ничего особенного не случилось - ее быстро ввели в строй. А вот мотор...

Оказалось, что темпераментный летчик-инспектор просто-напросто перегрел его в жаркой схватке. На взлетных оборотах его и заклинило.

Но даже этот случай "работал" на авторитет Онуфриенко. Он учил: в бою побеждают не только тактическим и огневым мастерством, но и умелым владением техникой, способностью брать от нее все, на что она способна.

...Самокритичность - первая черта коммуниста. Партийность повышает ответственность перед самим собой, перед людьми.

Эти слова глубоко запали мне в душу. Но достоин ли я сейчас того, чтобы стать коммунистом? С одной стороны - три сбитых вражеских самолета. С другой - ряд неудач. Правда, все от неопытности. Но коммунист должен служить для всех примером. Значит, надо набраться [85] боевого опыта, а затем уж думать о вступлении в партию.

Таким было мое решение.

Но, оказывается, комэск и парторг тоже думали обо мне, и у них было свое мнение.

После одного из вылетов ко мне подошел Баботин:

- Старший сержант Скоморохов, через неделю у нас партийное собрание. Будем рассматривать заявления о приеме в партию. Пора бы и вам подумать об этом.

- А не рано ли? К такому большому событию нужно как следует подготовиться.

- Мы считаем вас подготовленным к нему.

- Коммунисту ведь не прощают промахов, неудач...

- А разве коммунистов оберегают от них ангелы-хранители?

- Да нет же, они сами созрели для того, чтобы не допускать их...

- Вы не правы, Скоморохов, коммунисты - это люди, созревшие для того, чтобы самокритично оценивать свои действия, учиться на собственных ошибках...

- Значит, я в чем-то не прав...

И все-таки шаг этот чрезвычайно серьезный. А мне лишь двадцать один год. Из них всего шесть лет пробыл в комсомоле. Чем же они ознаменованы? В техникуме был секретарем. Работу комсомольской организации астраханский горком оценивал положительно. В летной школе охотно выполнял любые поручения, активно участвовал в соревнованиях по многим видам спорта. В боевом полку выступал на комсомольских собраниях, а больше, кажется, ничего и не делал. Ну вот спросят об этом коммунисты на собрании - что скажу?

В таких раздумьях прошла почти вся ночь после разговора с Баботиным. Утром отправился со всеми на аэродром, туда как раз подоспели свежие газеты. Развернул нашу армейскую - "Защитник Отечества", - в глаза бросился крупный заголовок: "Хочу в бой идти коммунистом!" Под ним - подборка материалов. Уже начальные строки не могли не волновать: "Мною уничтожено 12 фашистов...", "Фашистские изверги живьем сожгли мою жену с дочерью...", "Я был трижды ранен...".

В бой коммунистом - желание души и сердца. [86]

В бой коммунистом - самое чистое, самое бескорыстное стремление...

Вечером, уставший от боевой работы, выкроил время, чтобы написать письма отцу с матерью, Маше, поделиться с ними своим решением стать коммунистом.

И лишь после этого написал заявление.

Утром вручил его Баботину, - он очень обрадовался.

- Подбери себе двух рекомендующих, готовься к собранию. Я помогу тебе, - сказал он.

Готовился я к собранию с волнением. Десятки раз перебрал в памяти свою недолгую жизнь. Наизусть заучивал целые главы из Устава ВКП(б), читал учебник по истории партии.

Несколько бесед о правах и обязанностях коммуниста провел со мной Баботин.

14 июня 1943 года состоялось партийное собрание. Оно проходило прямо на стоянке, многие, укрываясь от солнца, расположились под плоскостями истребителей.

Я терпеливо ждал своей очереди. И вот зачитывают мое заявление и рекомендации.

- Вопросы будут? - спрашивает председательствующий.

- Пусть расскажет биографию! - раздается голос.

- Давай, Скоморохов, рассказывай,- подбадривает Баботин.

А у меня вроде бы язык отнялся. Не знаю, с чего начать, не нахожу первого слова.

- В каком году-то родился? - помогает Баботин. С трудом, заикаясь от волнения, начал рассказывать о себе. Получилось очень коротко - несколько слов.

Смутившись, снова замолчал.

- Есть еще вопросы? - обратился к собранию председательствующий.

- Есть!

Сейчас, думаю, начнут по уставу гонять. Силюсь припомнить права и обязанности коммуниста - все вылетело из головы. Вот беда!

Но оказалось, что беда совсем в другом.

Неожиданно послышался завывающий звук немецких бомбардировщиков.

- По самолетам!

Всех как ветром сдуло. [87]

Пока заводили моторы, на аэродром начали сыпаться первые бомбы. Мы с Шевыриным очутились на старте раньше других - сказались наши тренировки. Дали ракету на взлет. Сдвинулись с места - за нашими хвостами, где-то сбоку, рвутся бомбы.

- Прекратить взлет! - раздалось у меня в наушниках.

Но было уже поздно.

Мы оторвались от земли - вокруг нас завихрились шнуры эрликонов. "Мессер" атакует, не дает набрать высоту.

- Шевырин, жмись к земле, следуй за мной! - передал ведомому.

Чуть ли не цепляясь крыльями за верхушки кустов, мы на полном ходу понеслись вдоль ручейка. Набрав скорость, резко переходим в кабрирование и на высоте 800 метров вскакиваем в облака. Облачность 8-10 баллов, с большими окнами-просветами. Через них осматриваем "поле боя". "Фоккеры" потихоньку начинают разворачиваться на обратный курс. Их - семерка, прикрытие - восемь "мессеров". А нас - двое. Мы не знали тогда, что на помощь нам взлетели истребители с других аэродромов.

А пока - одна пара против 15 вражеских самолетов.

Принимаю решение вступить в бой. Но так, чтобы от него был какой-то прок.

Высматриваем, на кого напасть. В районе Сватово замечаем под облаками двух "фоккеров". Быстро подхожу к ним, прицеливаюсь, открываю огонь. И - радость! Один горит, начинает переворачиваться, показывая брюхо, как оглушенная рыба. К нему совсем близко подходит Валька, посылает в него прощальную очередь. Оглядываюсь - к нам стаей несутся "мессеры". Разворачиваемся в сторону аэродрома, - может быть, наши взлетели. Но никого из своих не видим. Вскакиваем в облака, отрываемся от вражеских истребителей. Вдруг нас ослепило яркое солнце - пробили облачность. Осматриваемся, на сером фоне - пара "фоккеров". Набрасываемся на них. Заметив нас, они пытаются скрыться в облаках, но это им не удается: один из них заштопорил, его добил Валька.

Молодец Шевырин! Держится своего места, активно действует. Правда, чересчур увлекается. При первой [88] схватке, если бы я вовремя не осмотрелся, нас накрыли бы "мессеры". А ведь увидеть их должен был прежде всего ведомый. Но пылающий "фоккер" заворожил его, он не смог отказать себе в удовольствии всадить в него очередь, хотя нужды в этом особой не было.

Пробиваем облака. Внизу - каша. Подоспели истребители 31-го и 116-го полков. Мы увидели, как один за другим устремились к земле два "мессера". Рухнул наш истребитель. С парашютом выбросился летчик. А немцы поспешно устремились в спасительные облака. Постепенно небо очистилось от крестоносной нечисти.

Приземлившись, мы узнали, что с парашютом выбросился весь израненный разорвавшимся в кабине снарядом летчик соседнего полка сержант Шпаченко. Он сбил двух "мессеров".

На аэродроме все утихло. Партийное собрание продолжилось.

Я еще не успел прийти в себя, остыть после боя. Снова стоял перед коммунистами в ожидании вопросов и никак не мог сосредоточиться.

Председательствующий капитан Баботин поднялся с места:

- Товарищи, довожу до вашего сведения, что комсомолец старший сержант Скоморохов только что пополнил свой боевой счет - вместе со своим ведомым Шевыриным сбил двух "Фокке-Вульф-190".

Раздались аплодисменты.

Баботин поднял руку, призвал всех к тишине.

- А теперь продолжим обсуждение. Есть вопросы к товарищу Скоморохову?

- Нет! - раздались голоса.

- Тогда приступим к голосованию.

У меня подкашивались ноги. В бою ничего подобного не испытывал, а тут - на тебе!

Проголосовали единогласно.

Баботин поздравил меня с принятием кандидатом в члены ВКПб).

...Будет в моей жизни еще много встреч с разными людьми. Но ни одна не сравнится со встречей с майором Григорием Онуфриенко.

Будут в моей жизни и другие радостные события, но ни одно не сравнится с событием, происшедшим 14 июня 1943 года. [89]

Будут в моей жизни и другие памятные, дорогие сердцу места, но ни одно не сравнится с Нижней Дуванкой.

Здесь произошло мое второе рождение - я стал коммунистом.

Значительнее этого в жизни ничего не могло и не может быть!

Окрыленный доверим товарищей, выросший на целую голову в собственных глазах, я вместе со всеми готовился к грядущим боям. Все жили ожиданием новых больших событий. Сражение за Советскую Украину только начиналось.

Дальше