Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Мы наступаем

Пятое декабря 1941 года. Позавтракав, идем на стоянку. Это вошло в привычку - с утра навестить свой самолет. Мало ли что может случиться. С вечера он исправен, а утром, глядишь, не готов: то вода потечет, то масло. Самолеты не люди, не выносят чрезмерной нагрузки, стареют, скрипят. Столько летаем! И все на пределе скоростей, перегрузок. Во время каждой штурмовки неподалеку обязательно шныряют Ме-109, выбирают момент, как бы ударить. Тут уж на малых скоростях не походишь, все время надо быть начеку...

Мой экипаж у машины. Аникин закрывает ее чехлом.

- Товарищ командир, самолет к полету готов...

- Как настроение, - спрашиваю, - как отдыхали?

- Нормально, - отвечает техник. - Теперь нормально. Комиссару спасибо.

Вчера комиссар подсказал инженеру Сухинину дельную мысль: зачем всем оставаться на ночь для прогазовки моторов, если вполне управятся двое? С шести вечера до шести утра - двенадцать часов. Если

это время поделить на двоих, можно и поработать и отдохнуть.

- Люди должны отдыхать, иначе какие же из них работники.

- Каждый должен работать на своем самолете, - ответил инженер. - Это закон.

Акимцев спросил:

- Чеботарев, ты доверишь Аникину свой самолет?

- Доверю, - ответил Костя.

- А ты, Аникин?

- Любому, - ответил Иван, - свои же люди.

Довольный Акимцев заулыбался: что ни говори, а доброе дело сделать приятно. Сказал инженеру:

- Принимайте решение.

Главное, чтобы техники были согласны. А закон останется в силе - в воздух выпускает каждый свою машину.

Это было вчера. Сегодня за ночь все отдохнули и чувствуют себя совсем по-другому. Алписбаев смеется, говорит, что "сна карашо - настроение бодр".

Временные успехи врага никого не пугают. Однополчане твердо уверены, что даже при самых крутых поворотах судьбы Москва будет стоять до конца. На днях был митинг. Выступил Писанко. Командир не приукрашивал положение:

- Мы воюем в неимоверно тяжелых условиях. Войска фашистов обходят Москву с севера и юга. Силы неравны. На решающих направлениях враг имеет огромное превосходство в танках, орудиях, минометах...

Тяжело слушать такие слова. Но факт есть факт. Двадцать второго ноября немцы захватили Сталиногорск, Двадцать третьего - Клин и Солнечногорск, двадцать четвертого - Венев, двадцать седьмого - Истру. Гитлеровцы вышли к каналу Москва - Волга, заняли Михайлов и Серебряные Пруды, Рогачев и Яхрому, Красную Поляну и станцию Крюково...

Уму непостижимо - немцы в тридцати километрах от нашей столицы... Я помню Истру июльскую. Даже на фоне лесных массивов - будто оазис. Будто огромный декоративный парк. Издали, только по золотому блеску колоколен можно было понять, что это город. И только когда Истра под крылом, явственно виднелись белые чистые домики, ровные улицы. Теперь города нет, есть груда развалин...

Вспоминается домик Чайковского в Клину, на улице, названной именем композитора. Мы жили на этой улице, ездили мимо домика с тремя березами перед окнами. В начале мая была экскурсия. Нам дали огромные шлепанцы, чтобы не поцарапать пол. Мы сунули в них свои сапоги и ходили, осторожно ступая, по тихим уютным комнатам. Я помню огромный черный рояль, бюсты музыкантов, писателей. Думаю, что там сейчас, что наделали оккупанты?

Забегая вперед, скажу: я посетил домик Чайковского через несколько лет после войны и вновь увидел черный рояль, услышал тихую музыку. А о том, что натворили там немцы, прочитал в газете. Вот что писал писатель Евгений Петров: "Лучше бы я не приходил в домик Чайковского. То, что сделали в нем немцы, так отвратительно, чудовищно, тупо, что долго еще буду я вспоминать об этом посещении с тоской...

Стадо взбесившихся свиней не могло бы так загадить дом, как загадили его немцы. Они отрывали деревянные панели и топили ими, в то время как во дворе было сколько угодно дров. К счастью, все манускрипты, личные книги, любимый рояль, письменный стол - одним словом, все самое ценное было своевременно эвакуировано. Относительно менее ценное упаковали в ящики, но не успели отправить. Немцы выпотрошили ящики и рассыпали по дому их содержимое. Они топили нотами и книгами, ходили в грязных сапогах по старинным фотографическим карточкам, срывали со стен портреты. Они отбили у бюста Чайковского нос и часть головы. Они разбили бюсты Пушкина, Горького и Шаляпина. На полу лежал портрет Моцарта со старинной гравюры с жирным следом немецкого сапога. Я видел собственными глазами портрет Бетховена, сорванный со стены. Неподалеку от него немцы просто нагадили. Я не верил своим глазам. Я протирал их. Но ручаюсь своим добрым именем - немецкие солдаты или офицеры нагадили на полу рядом с превосходным большим портретом Бетховена.

В одной из маленьких комнаток рядом с кухней немцы устроили уборную, то есть, вернее, использовали в качестве уборной пол этой комнаты".

Но вернемся к полковому митингу.

Выступление Писанко было коротким.

- Победа наша близка, - сказал командир. - Выдыхаются немцы. А мы набираемся сил. И скоро мы их погоним, товарищи. И как погоним!

Слово предоставили Василию Акимцеву.

- Я скажу о нашей Москве... В составе группы политработников мне довелось быть на заводах, в цехах, мастерских, говорить с москвичами. Они работают в крайне тяжелых условиях. Не хватает электроэнергии, топлива, металлических заготовок, сырья. Не хватает рабочих рук. Но город живет, трудится, борется...

Комиссар эскадрильи на секунду умолк, окинул взглядом стоящих в строю людей, затем продолжал:

- Вы знаете, кто стоит у станков, верстаков, сидит на рабочих местах? Старики, женщины, дети. Те, кто не мог уйти на войну. Они работают под девизом "Все для фронта! Все для победы". Люди делают оружие - минометы, детали к пулеметам и пушкам, взрыватели к минам, гранаты. Они ремонтируют танки, пушки, снаряжают бутылки горючей жидкостью... И все это на предприятиях, которые еще вчера никакого отношения к производству военной продукции не имели. Более девяноста процентов всей московской продукции идет на фронт. Для нас, товарищи. И народ уверен: Москву отстоим!

Выступали летчики, техники, младшие авиационные специалисты. И все говорили: "Москву отстоим!.." Говорили, словно клялись.

Все это было недавно - второго, а может, третьего декабря. Дни перепутались - столько летаем. Но пятое декабря - исторический день. Его нельзя перепутать с другими, хотя начинался он так же, как обычные будни войны.

Зачехлив самолеты, мы разошлись по своим местам. Техники - в технический домик, летчики - в летный. Пока не получили боевую задачу, надо поспать. Мы всегда досыпаем здесь, на стоянке. Ночи нам не хватает. Намучившись за день, долго не можем уснуть. Стоит только забыться, и сразу - кошмарный сон. Один и тот же. Меня сбивают зенитки, и всегда на большой высоте. На пылающей машине пытаюсь врезаться в скопление техники, и никак не могу - самолет сгорает раньше, чем достигает земли. Я едва успеваю дернуть кольцо парашюта. И сразу кругом фашисты. Начинаю стрелять, но в пистолете задержка. Пытаюсь устранить ее, оружие рассыпается на отдельные части. Волосатые руки врагов тянутся к горлу. Просыпаюсь в холодном поту...

Сегодня ночью кричал Бочаров. Тихо, жутко, без слов. Я не выдержал, разбудил его. Он сел, опустил на пол босые ноги. Сидит, никак не придет в себя. А мне стало смешно. Спрашиваю:

- Наверное, в плен попал?

- Попал... А пистолет, как назло, дает осечку за осечкой.

- Нам снится один и тот же кошмар. Может, между нами Ганьку положим?

Бочаров улыбается шутке, но соглашается:

- Ладно.

Гане можно лишь позавидовать: не нервы у него - железные прутья. Спит при любых обстоятельствах. Поэтому бодрый всегда, веселый. Вот и сейчас берет патефон, заводит.

- "Деревенские ласточки"... Пусть пощебечут. Вы подремлете пока, а я послушаю.

И вот уже мерно дышит Бочаров, затихает Рубцов Сережа, поудобнее ложится Шевчук. Его рабочее место - на командном пункте эскадрильи, но поспать он приходит сюда. Там, говорит, уснуть невозможно. Как соберутся, так и пошел разговор: комиссар - о политике, командир - о тактике.

Тишина, только льется тихая музыка. И вдруг открывается дверь. На пороге посыльный.

- Шевчук и Рубцов к командиру!

Рабочий день начинается. Сонливость будто снимает рукой. Сережа и Толя быстро уходят. Мимо двери с шумом бегут механики, техники. Все ясно - пара сейчас пойдет на разведку.

В воздухе плотная дымка. Ее называют московской, промышленной. Дымка - неотъемлемая часть неба столицы. Иногда она поднимается до трех-четырех тысяч метров. Снег" от нее становится черным вокруг Москвы. И только при сильном ветре небо столицы бывает чистым, прозрачным.

Сейчас дымка смешалась с дымом подмосковных пожаров. На высоте тысячи метров удушливый запах гари проникает в кабину, разъедает глаза. Но несмотря на это, разведчики идут на Истру. Они непрерывно меняют курс, сохраняя лишь общее направление, маневрируют по высотам, следят за пространством вокруг. Ничто не должно ускользнуть от зоркого глаза, ибо от Истры начинается разведка вражеских войск.

Здесь частенько шныряют Ме-109, прилетая, очевидно, с алферьевского или клинского аэродромов. Летают они, как правило, парами, стараясь перехватить наши бомбардировщики и штурмовики, идущие на запад, или на обратном пути. В бой не вступают, делают только одну атаку и сразу уходят. Бьют неожиданно, когда наши считают себя в безопасности над своей территорией. Так они подловили Стунжаса, Малолетко...

Вот их-то, вражеских перехватчиков, и стараются увидеть наши разведчики, чтобы избежать встречи с ними: вступишь в бой - не выполнишь основное задание.

В трех-четырех километрах от Истры Шевчук и Рубцов обнаружили пару Ме-109. Они следовали курсом на юг, по дороге Истра - Звенигород. На фоне дымки и солнца им трудно было увидеть наших разведчиков, но чтобы не ошибиться и не попасть под удар вражеских летчиков, надо было проследить за их полетом.

Шевчук и Рубцов направились вслед. Заметили фашисты опасность или нет? Чтобы убедиться в этом, Шевчук решил имитировать атаку. Он добавил обороты мотору и устремился вдогон. Расстояние сокращалось с каждой секундой. Две тысячи метров. Полторы. Немцы шли спокойно.

Рубцову уже знакомо гордое чувство победы, на его счету несколько сбитых фашистских машин. Победы доставались ему нелегко. А сейчас "мессы" идут по прямой - подходи и стреляй. Не упускать же такую возможность. Обгоняя ведущего, Сергей несется вперед. Прежде чем нанести удар, по привычке, почти инстинктивно оглядывается - нет ли опасности. Есть: сзади еще одна пара Ме-109. Освещенные солнцем, они видны, как на ладони. Именно эти "мессы", прикрываясь лучами, пойдут в атаку. Вот почему первая пара - приманка - проявляет буквально железную выдержку.

Боевым разворотом Шевчук и Рубцов выходят фашистам навстречу. Теперь "мессершмитты" несколько ниже и справа. Они заметались, оказавшись в явно неподходящих условиях, но поздно - Рубцов уже атакует, открывает огонь.

- Молодец! - кричит Шевчук товарищу, заметив, как желтоносый, вращаясь, падает.

Напарник сбитого, бросив машину вниз, рванулся вслед за ушедшей парой.

Развернувшись над Истрой, "миги" идут в направлении Крюково - станции Ленинградской железной дороги. Несколько дней подряд за эту станцию шли бои, а сейчас туда направляется мотопехота гитлеровцев. Увидев наших разведчиков, немцы бегут с дороги, прячутся под кронами сосен. "Ух, гады, сколько их поналезло", - слышит Шевчук голос ведомого по радио. У него буквально чешутся пальцы - так ему хочется бросить машину в пике, ударить из пулеметов по фашистским солдатам.

От Крюково курсом на северо-запад вышли на Истринское водохранилище, к населенному пункту Локотово, оттуда - на Солнечногорск, затем развернулись над озером и понеслись на юг, к Москве.

Где бы ни шли, всюду фашистская техника: танки, пушки, автомашины. На проселочных дорогах и большаках, на шоссе, в населенных пунктах, в лесу. Затаившаяся и на переходах, в движении. Живая, изрыгающая огонь и смерть, и мертвая - сожженная или разбитая. Местами разведчики проносились над кладбищами немецких машин. И Сережа Рубцов, простой воронежский парень, видевший своими глазами нужду конца двадцатых и начала тридцатых годов, участник комсомольских походов за бережливость, привыкший собирать хлебные крошки в ладонь, невольно подумал, что вся эта техника, эти машины, и те, что вчера еще были сильными, грозными, а ныне стали бесформенной грудой лома, и те, которым еще предстоит им стать - все это деньги, страшно большие ^деньги, все это сила и пот человека труда, кем бы он ни был, в какой бы стране ни родился. И что вся эта военная техника по существу могла и должна быть не военной, а мирной, должна бы не жечь, убивать и давить, а ходить по мирным дорогам, по мирным полям и приносить не зло и смерть человеку, а только добро и радость.

- Не то еще будет! - услышал Сергей. Значит, Шевчук думал о том же, только немного иначе, и в душе с ним согласился: никто ведь не звал сюда фашистов, сами пришли, пусть на себя и пеняют.

- Обязательно будет! - ответил Рубцов ведущему.

Кое-где по ним пытались стрелять. Но не так-то просто попасть в самолет на предельно малых высотах, когда он несется не по прямой, а по ломаной линии, когда идет не параллельно дороге, по которой ползет колонна танков или автомашин, а пересекает ее в какие-то доли секунды.

Нет, мы не те, что были в начале войны. Теперь мы ученые. За нашей спиной уже не одна операция, не одно оперативное направление: Белый, Юхнов, Калуга, Тургиново, Серпухов, Тула, Солнечногорск... Четыре месяца схваток не на жизнь, а на смерть. Опыт нелегко достается. Полк значительно поредел, но мы научились бить фашистов. Геббельс кричит, что немецкие генералы стоят у ворот Москвы, что они наблюдают ее в полевые бинокли. Может, и верно, что наблюдают. И верно, что стоят у ворот, а войти вот не могут. Потому что каши встали живой, монолитной, нерушимой стеной.

Шевчук и Рубцов летят между Савеловской и Ленинградской дорогами. Им надо уточнить, не просочились ли немцы в район Крюково, Алабушево, Чашниково, Красная Поляна - в район, прилежащий к Москве. С малых высот разведчики наметанным глазом проверяют населенные пункты, лесные массивы, кустарники. Ничего подозрительного нет. Затем они проходят на север. Кружатся над пунктами Икша, Яхрома, Некрасовский, Белый Раст. Вираж, второй, третий...

Под крылом все та же картина: дороги, деревни, поляны. И везде немецкая техника. Рубцов ее видит в каждом полете, она давно примелькалась. Но что это?.. Здесь что-то изменилось, стало иным, необычным. Однако Рубцов никак не уловит суть изменений.

А время идет. Сергей глядит на бензочасы - пора возвращаться. Нервы напряжены до предела. Что же случилось? Что? И вдруг... Он не верит своим глазам. Танки как танки, но куда направлены стволы их орудий? Автомашины как автомашины, но куда они смотрят моторами? От Москвы! На север!

Рубцов давно дожидался этой минуты, а теперь не верит. И действительно, в это трудно поверить. Если бы кто сказал, что немцы начали пятиться, что немцы отходят, а ему, Сергею Рубцову, это надо проверить и подтвердить, то было бы просто. А то ведь он первым заметил отступление немцев. Об этом надо докладывать. Он доложит подполковнику Писанко, тот генералу Сбытову. Командующий доложит Сталину...

А вдруг ошибка? Облизав пересохшие губы, Сергей глянул на стрелку бензиномера. Все! Надо идти домой.

И вот они на командном пункте полка.

- Вы не ошиблись, товарищи? - спрашивает Писанко.

- Немцы отходят, - отвечает Рубцов. Шевчук подтверждает.

- Повторите еще раз, - говорит командир полка. Рубцов, склонившись над картой, докладывает:

- Небольшая колонна автомашин и танков, выйдя из Белого Раста, нацелилась на север. К ней справа и слева, из леса полем выходят отдельные танки, фургоны, мотоциклы, штабные машины. Вторая колонна комплектуется на Дмитровском шоссе, севернее населенного пункта Икша...

- Шевчук, подтверждаешь?

- Подтверждаю.

Писанко смотрит на карту. Роняет:

- Посидите пока, - и тянется к телефону: - Прошу генерала Сбытова.

Коротко, четко докладывает результаты разведки.

На той стороне телефонного провода молчание. Время будто остановилось.

И вдруг вопрос генерала:

- Они не могли ошибиться?

- Нет. Это Рубцов и Шевчук.

- Знаю. Но лучше проверить еще раз. Чтобы не сомневаться. Докладывать пока подожду.

Писанко - летчикам:

- Поняли? Надо проверить. Вылет немедленный. Чтобы не тратить время, берите мой самолет и глебовский. Впрочем... - глянул на мощную фигуру Рубцова, с сомнением покачал головой, - ты не влезешь в мой парашют.

Сергей расплылся в улыбке, расправил плечи - любит, когда говорят о его атлетичности...

- Машины уже готовы, - успокоил командира Шевчук. - Мы были уверены, что получим такую команду, техников предупредили.

- Ну и отлично. Хвалю за догадливость, - басит подполковник. И сразу гасит улыбку. - В добрый час, товарищи.

Глядит, как быстро уходят Шевчук и Рубцов. В глазах тревожная возбужденность. Нелегко провожать людей на такие задания. А что, если в первом полете - ошибка? Крутит телефонную ручку.

- Томилин? Матвеич, эскадрилья знает результаты разведки?

- Только я и комиссар.

- Хорошо.

- Сомневаетесь?

- Нет. Верю твоим орлам. Иначе на доразведку послал бы тебя.

- Спасибо за доверие.

- Как они там? Вылетают? Выпускай и приходи ко мне. Потолкуем.

И вот они вместе.

- Меня беспокоит другое, - говорит командир полка, - как бы немцы не провели нас. Никак в толк не возьму, почему отходят без боя. Так лезли, и вдруг отходят. Что ты на это скажешь?

- Во-первых, они еще не отходят, а только готовятся. А во-вторых... - Томилин недолго молчит. - Во-вторых, вот что скажу: Наполеон отступал из самой Москвы и тоже без боя.

- Поясни свою мысль.

- Охотно. Наступать здесь они больше не могут: выдохлись. Осталось одно: перейти к обороне. Вообще-то они уже перешли. Несколько дней сидят на старых позициях. А мы их бьем. И пехота, и танки, и артиллерия. Бьем в полную меру. В треугольнике Солнечногорск - Дмитров - Москва от нашей авиации стало тесно. Вы это видите каждый день. Надежно прикрыть войска в этом районе немцы уже не в силах.

Томилин развивает мысль. У немцев всего лишь два аэродрома - Клин и Алферьево. А у нас их, если перечислить, пальцев не хватит. И на каждом - бомбардировщики, штурмовики, истребители. И все бьют фашистов: бомбят, штурмуют. От этого, как известно, у врага сил не прибавится, скорее наоборот. И чем дальше, тем хуже: в дело вступает моральный фактор. А немецкие офицеры и генералы не дураки, они понимают, чем это может кончиться. Выход один - уходить. Но зимой уйти не просто - снегу навалило по пояс. Значит, путь только один - по дорогам, по открытому месту. А что это значит? Представьте, идет колонна, налетают штурмовики - и техники нет. Далеко ли уйдешь на своих двоих! А сзади наша пехота, танки. Чего же еще дожидаться? Надо бежать, оторваться от наших войск, где-то собраться с силами, организовать оборону...

- Силен, стратег, - улыбается Писанко. - У кого это ты научился? У Акимцева?

- У вас.

- Что-то не помню, когда я так говорил... - Писанко озабоченно глядит на часы: - Размечтались... А что делают наши разведчики?

А разведчики дрались с Ме-109. Двое против восьми...

Выйдя к населенному пункту Икша и сделав вираж над все еще неподвижной вражеской колонной, Шевчуку и Рубцов стали кружить над лесными массивами. В это момент и появились фашистские истребители.

Сначала Рубцов увидел пару. С востока на высоте около тысячи метров наплывала плотная, но не толстая облачность. Из нее и вынырнули Ме-109. Вынырнул явно не вовремя, и Рубцов, чертыхнувшись в сердцах подошел к Шевчуку. Не теряя времени, скрылись в облаках. Через минуту-другую оказались над ними и сразу увидели группу вражеских истребителей - шесть Ме-109, идущих в лобовую атаку.

Это была ловушка. "Очевидно, - подумал Шевчук, - те, что остались внизу, сообщили о нас вот этим". Как летчик, он по достоинству оценил мастерский замысел немцев. Пары шли одна за другой на дистанции метров шестьсот. Причем, первая уже открыла огонь, и свернуть было невозможно.

Страшна лобовая атака, этот огонь в лицо. Пули несутся навстречу, бьют по крыльям, по фюзеляжу твоей машины. Но выдержать надо. Выдержать, не свернуть. Побеждает тот, у кого крепче нервы, у кого сильнее воля Надо взять машину врага в прицел и сбить. Или заставить его свернуть и успеть ударить по нему огнем своих пулеметов, когда он покажет тебе живот своего самолета. В этом суть лобовой атаки.

На встречных курсах цель поразить нелегко; атака длится секунды. Иногда враги проносятся мимо, опалив друг друга дыханием смерти. Напряженность воздушного боя достигает предела. Летчики бросают в разворот свои самолеты, стремясь зайти в хвост машины противника. Исход боя решают несколько факторов: мастерство - кто лучше владеет машиной; физическая сила - кто энергичнее потянет ручку управления, кто больше создаст перегрузку; пилотажные качества самолета; и нервы, конечно, потому что гнуть самолет в дугу можно только тогда, когда чувствуешь свое превосходство, когда враг не страшен, а ненавистен.

Шевчук и Рубцов не могут бросить в разворот свои самолеты. Пойти в разворот, это значит дать возможность второй и третьей парам Ме-109 зайти в хвост "мигам", поставить себя в тяжелейшие условия боя Поэтому решение может быть только одно: идти по прямой, выдержать первую, вторую и третью атаки в лоб. Самую большую опасность представляет первая пара. После атаки на встречных она сразу пойдет в разворот, чтобы ударить сзади. Это случится в момент, когда вторая уже проскочит, а третья откроет огонь. Когда нельзя отвернуть.

Мысль, будто молния: надо ударить по ведущему. Пусть даже не сбить, а хотя бы слегка зацепить его самолет. На подбитой машине немцу будет не до атаки. И Шевчук командует:

- Бьем по ведущему!

Потом он рассказывал об этих тяжелых по своей напряженности секундах боя. Суть воздушной схватки в том, чтобы уничтожить противника. И я представил, как дымные трассы, несущие смерть, рассекают холодное небо, как стремятся они навстречу друг другу. И как стремительно сближаются самолеты. Фашистам надо хотя бы на время скрыть подготовку к отступлению, а нашим разведчикам - раскрыть этот замысел, сделать его достоянием командования, чтобы наша пехота, танкисты и летчики положили бы здесь фашистскую армию, именно здесь - на дорогах, полях и в лесах Подмосковья.

Пули Шевчука и Рубцова зацепили машину фашиста. Он дрогнул, сделал попытку свернуть, однако, вспомнив, чем это может закончиться, удержал самолет на прямой. Но больше уже не стрелял. Разведчики были уверены, что сейчас он выйдет из боя и пойдет на северо-запад, на Клин, что напарник устремится за ним, будет прикрывать его. И точно, проскочив мимо нашей пары, немец осторожно, с креном десять - пятнадцать градусов развернулся в сторону Клина.

Теперь стало легче. Опасность удара сзади исключена. Вторая пара Ме-109 уже не может так угрожать Шевчуку и Рубцову, как первая. Даже, если ее не заденут снаряды, она уже не успеет развернуться и выйти в хвост нашим разведчикам раньше, чем мимо них проскочит третья пара фашистов.

- Бьем вместе по правому! - командует Шевчук.

- Понял.

Снова в прицеле ведущий "мессер". Снова навстречу друг другу несутся снаряды, самолеты, люди. Снова ярость, огонь, смерть. Но Шевчук замечает в поведении немца и нечто другое: он маневрирует, едва уловимо для глаза "гуляет" по курсу. "Все, - подумал Шевчук, - это уже не боец. Он морально подавлен неудачей ведущего первой пары, который вполне вероятно был и ведущим шестерки".

И верно, самолеты разминулись, и немцы при этом даже не пытались стрелять. "Еще три-четыре секунды, - подумал Шевчук, - и мы свободны".

И это действительно так: три-четыре секунды. Такова арифметика встречного боя. Каждый летчик заранее запасается скоростью, чтобы после атаки в лоб молниеносным маневром выйти в заднюю полусферу противника, ударить прицельно, неотразимо.

Бой закончен. Третья пара Ме-109 уже позади. "Медлить нельзя", - " решает Шевчук и с ходу вонзает свой "миг" в облака. И зря. По этой причине чуть не погиб: не надо было торопиться. Следовало оглянуться назад, посмотреть, не отстал ли Рубцов. А он и в самом деле немного отстал и, увидев, что самолет Шевчука растворился на фоне облачности, решил пройти немного вперед: полет в облаках требует осторожности; не видя друг друга, можно столкнуться.

Пробив облака, Шевчук осмотрелся. Никого - ни Рубцова, ни немцев. Решил: "Сейчас Сергей подойдет". Снизившись на триста - четыреста метров, начал разведку фашистских войск.

Через минуту-другую вышел под облака и Рубцов. Увидел канал, Яхрому. Значит, ведущий где-то южнее, наверное, там, где они встретили пару Ме-109 до боя. Он развернулся и, чувствуя смутное беспокойство за друга, заторопился туда. И надо сказать, своевременно.

Сергей увидел три самолета и сразу понял трагизм ситуации. "Миг" виражил с незначительным креном вправо, а сзади, подрезая ему маршрут, заходил в атаку Ме-109; второй, оттянувшись назад, прикрывал...

"Успею", - подумал Рубцов и с ходу пошел в атаку на "мессера", что заходил в хвост Шевчуку...

Командный пункт. Писанко ходит нетерпеливо глядит на часы. Все остальные - Киселев, Акимцев, Томилин - сидят. Здесь же новый начальник штаба Константин Иванович Морской: Топтыгин уехал в другую часть. Вообще-то Морской не новый для нас человек. Мы познакомились с ним в Клину. Он служил в авиационно-технической части, обслуживающей наш полк, командовал там ротой связистов. Спокойный, солидный, немного хмурый мужчина. В начале войны он был назначен начальником штаба вновь сформированного 121-го полка, успел повоевать под Ленинградом, а теперь прибыл сюда, в 120-й авиаполк.

Открывается дверь, входят Шевчук и Рубцов.

- Докладывайте!..

- Во время разведки встретили группу немецких истребителей, одного подбили вместе, другого сбил Рубцов...

- Шевчук, не испытывай терпение старших, - басит командир полка, - доклад разведчика должен быть лаконичным. Понятно?

- Понятно. Немцы отходят!

Писанко берет телефонную трубку. Звонит.

- Товарищ генерал, Шевчук и Рубцов подтверждают результаты первой разведки.

Сбытов молчит. Думает. И все понимают о чем. Он должен докладывать Сталину. Писанко тоже молчит. Ждет.

- Подождите, - слышится в трубке, - я позвоню в войска...

Проходит три-четыре минуты. А может, десять. Трудно сказать. И за это время люди не проронили ни слова. Даже не двигались. И вдруг телефонный звонок.

- Вы знаете, что сказала пехота? - Сбытов смеется. - Вы, говорят, белены объелись. Писанко тоже смеется. Спрашивает:

- Кого же имеют в виду: вас или нас?

- Нас, летчиков.

Фактически Сбытов еще ничего не сказал. Но и командир полка, и Рубцов, и Томилин, и все, кто находится здесь, на командном пункте, поняли, что он уже принял решение. И решение это бесповоротно. Оно звучало и в том, как он говорил и как он смеялся, обратив в безобидную шутку не особенно лестную фразу насчет белены...

- Будем бить, - говорит командир полка. - Или влипнем в историю, или попадем в нее.

- Не влипнем, - говорит генерал. - Бейте! Вылетайте полком. Поднимайте максимальное число самолетов!

Пришел! Пришел и на нашу улицу праздник. Мы идем штурмовать отступающих немцев. Как долго мы ждали этого дня! Дождались. Вижу, как "Чайки" звеньями, одно за другим, пикируют, бросают бомбы, "эрэсы". На земле мельтешат всплески огня, расстилается дым.

А мы прикрываем их, барражируем над полем боя, наблюдаем за воздухом. И конечно, небезучастно относимся к снующим неподалеку от нас "мессершмиттам". Мы зорко следим за ними, не даем приближаться к "Чайкам". Временами они подходят довольно близко, и мы идем им навстречу. Не дожидаясь, пока прояснятся наши намерения, вражеские истребители уносятся прочь, мелькнув в развороте крестатыми крыльями.

- Боятся, - комментирует Ганя.

- Еще бы, - неторопливо подтверждает Томилин, - чувствуют с кем дело имеют...

Ганя молчит, вероятно, ругая себя за случайное оброненное слово. Несколько дней назад, сопровождая штурмовиков на боевое задание, мы обнаружили "юнкерс". Это был разведчик. Не видя нас, он шел на параллельном курсе справа, не далее трех километров. Ганя не выдержал:

- Разрешите сбить, - бойко попросил он Томилина.

- Разрешаю, - согласился комэск.

Классическим разворотом Ганя отвалил от общего строя, пошел, разгоняя скорость. Мы наблюдали, как легким маневром он вышел в заднюю полусферу разведчика... "Немцу капут, - подумалось мне, - сейчас загорится или просто плюхнется в лес". Однако все получилось иначе. "юнкерс" неторопливо пошел к облакам, а Ганя - домой.

- Разбита маслосистема, - долбжил он дрожащим от стыда и ярости голосом. И едва дотянул до Центрального аэродрома.

Рубцов в течение нескольких дней буквально изводил Хозяинова. "Разрешите сбить!" - кричал он, довольно удачно копируя Ганю, и, растопырив руки, как крылья, по-ястребиному кидался на кого-нибудь из товарищей и сразу отскакивал, мастерски изображая получившего пинок человека.

- Артист, - безобидно улыбался Ганя. Но все же не выдержал, вспылил и чуть не разругался с Сергеем.

Более четверти века спустя после того полета Николай Александрович Сбытов (генерал-лейтенант авиации, начальник кафедры академии Генерального штаба, профессор) рассказал мне о дальнейших перипетиях дня - 5 декабря сорок первого года. Об этом мы, рядовые пилоты, тогда не знали, да и знать не могли.

После нашего первого вылета Сбытов позвонил командиру 6-го авиакорпуса генерал-майору авиации Климову: что вы, мол, выжидаете, надо бить фашистов. Климов ответил:

- Произведу доразведку, тогда и ударим. - И выслал разведчиков на самолете Пе-2.

Возвратившись, экипаж доложил: "Отход противника не обнаружен". Сбытов позвонил нашему командиру полка. Тот, конечно, забеспокоился, но крепко стоял на своем:

- Странно. Я ведь сам наблюдал. Прежде, чем разрешить атаку, первым вышел на цель, первым ударил. Пусть уточнят, может, разведчик и не был в этом районе...

И верно, разведчик туда не дошел. Мы нанесли повторный удар, и Сбытов опять позвонил в авиакорпус. Снова на разведку вышел Пе-2, правда, уже другой. А 6 декабря с утра на фашистов обрушилась вся авиация. И удары ее слились с ударами войск. Кончилось нечеловеческое напряжение армии, стоящей на защите Москвы. Напряженное ожидание дня, когда будет дана команда "Вперед!" И вот приказ дан, солдаты поднялись, пошли. Местами враг даже не сопротивляется, поспешно оставляет населенные пункты. Даже поджигатели действуют не так, как раньше: запалят два-три дома с соломенной крышей - и бегут, боясь отстать от своих.

В районе, откуда враг начал отход, огромное кладбище немецкой техники. Это наша работа: артиллеристов, танкистов, летчиков штурмовой, бомбардировочной, истребительной авиации. На темном снегу чернеют остовы сгоревших немецких танков, бронемашин, силуэты разбитых пушек, безнадежно и тупо упершихся в землю навсегда онемевшими жерлами, валяются сброшенные в кюветы грузовики, застыли на дорогах легковушки с панически распахнутыми дверцами...

Вчера еще это было войной, вчера еще это двигалось, гремело, стреляло и убивало, а теперь валяется как хлам, ненужный, никчемный...

Брошена в глубоком снегу и совершенно исправная техника. То ли горючего нет, то ли застряла. Немцы бегут, бросая все, что мешает им отступать. Проходя бреющим, мы видели мертвых солдат на мертвых машинах... Пришло, наконец, возмездие. Страшное, но справедливое.

Победа! Первая победа, одержанная советским народом над гитлеровской армией, армией смерти и опустошения. И в эту победу внес достойную лепту и наш полк: летчики, техники, механики, младшие авиационные специалисты. Мои боевые товарищи.

Все собрались на митинг. Выступает батальонный комиссар Киселев.

- Товарищи! Военный совет Западного фронта в своем обращении к нам, красноармейцам, командирам, политработникам пишет:

"Наши войска от обороны перешли к наступлению. Несколько дней тому назад на Южном фронте разбита фашистская армия Клейста. Теперь войска нашего фронта под Тулой громят танковую армию Гудериана...

В результате наступления на северном участке нашего фронта нашими войсками захвачены обратно Рогачев, Ольгово, Красная Поляна, десятки других населенных пунктов, и идут бои в Клину и за Солнечногорск. Многие дивизии противника окружены. Фашистские войска, направленные Гитлером для удара на Москву, дезорганизованы и отходят, оставляя на поле боя танки, орудия, автомашины, тысячи убитых, раненых и обмороженных.

Разгром немецких войск под Москвой - начало окончательного разгрома и уничтожения немецко-фашистской сволочи. Этот разгром начался! Мы должны его довершить!"

Перед строем стоит командир полка. Как обычно, в реглане, унтах. Необычна лишь серая шапка-ушанка - новая форма.

Синяя шинель и серая шапка - это, конечно, плохое сочетание, поэтому шапки носят пока только два человека в авиачасти - подполковник Писанко и я. Но по разным причинам: командиру надо показать пример подчиненным, а мне нечего больше надеть.

Несколько дней назад мы "покрутились" с группой Ме-109, и шлем-буденовку, находившийся в заднем отсеке кабины - за бронеспинкой, - вырвало воздушной струёй. Но Писанко не знает об этом, он думает, что я первым взял пример со своего командира. Глядя на меня, он тепло улыбается, и я перестаю жалеть о потерянном шлеме.

Но вот командир окинул взглядом весь полк и, слегка посуровев, стал говорить. И поплыла перед нами жизнь, полная невыносимо тяжелой работы, лишений, опасности. Первые неудачные схватки с врагом, первые жертвы, сданные врагу города. Но все не напрасно, все ради великой цели. Мы шли к ней долгие месяцы, шагали, оставляя в пути товарищей. И вот она перед нами, эта святая цель - первая в этой войне победа. Враг отступает.

- Спасибо вам, летчики и техники, - говорит Александр Степанович, - спасибо от имени Родины, народа и партии. Вы храбро и умно бились с врагом, защищая родную Москву. Теперь задача другая - не дать фашистам уйти.

Перед строем - Коля Тетерин. Невысокого роста, плотный. Видно, решение выступить пришло не сейчас. Ему поручили, он подготовился, записал речь. Но бумажка запропастилась. Однако это не смущает Николая. Он махнул рукой, свел над переносьем упрямые светлые брови и стал говорить:

- Мы сделаем все для разгрома врага. Ни одного бесцельного вылета! Ни одного отказа оружия, впустую выпущенного "эрэса", пулеметной очереди. Огонь только прицельный, только результативный. Пусть горит под ногами фашистов наша земля. Каждая схватка с противником - смерть для него.

Хорошо сказал. Здорово.

- Чему удивляетесь? Он же комсорг эскадрильи, считай, прирожденный оратор, - поясняет Аркаша Михайлов. - И записка ему не к лицу...

Тетерин улыбается, он понимает шутку.

Дальше