Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Клинская эпопея

Наша стоянка занимает юго-западный угол аэродрома. Здесь же, рядом с машинами, небольшая землянка. Не особенно в ней уютно, но ничего, терпимо. Окошко мы забили куском фанеры, Ганя раздобыл "летучую мышь", а Бочаров - "буржуйку", старенькую, с отбитой ножкой печку, и теперь она полыхает, давая тепло.

Вся эскадрилья в сборе, нет только Томилина - его вызвал командир полка. И нет Акимцева - с утра ушел на стоянку к механикам и техникам.

Вот и Томилин. Слышно, как он подошел к землянке, остановился, с кем-то разговаривает. Скрипят ступеньки.

- Извини, тороплюсь.

Открывается дверь. Вошел. Одним взглядом окинул всех. Летчики в сборе.

- Будем нести боевое дежурство. Два экипажа. Место - стоянка Демидова.

Демидов - это командир 27-го полка. Боевой, энергичный. И очень сильный летчик. Он здесь хозяин, у него есть и штаб, и командный пункт, и связь с Москвой. У нас ничего нет, кроме машин и летчиков. Мы - гости.

Томилин глядит на пилотов. Кого посылать? Если бы простые условия, можно любого, но погода плохая: облачность низкая, временами идет снег. Некого. Но приказ есть приказ. Смотрит на Стунжаса.

- Придется тебе, Ульяныч. И тебе, Малолетко.

- Есть! - сказал Николай Ульянович и, козырнув, вышел на улицу.

...Привалившись спиной к досчатой стене землянки, летчик устало вытянул ноги и задумчиво глядит на огонь в печке. Пришел он с полчаса назад. Спокойный, медлительный, потоптавшись у двери, поздоровался неторопливым басом, попросил разрешения позвонить на командный пункт.

- Товарищ дежурный, - не спеша, коротко доложил он, - лейтенант Калабушкин. Прибыл из Лимок. Сел после воздушного боя вместе с напарником. Один самолет неисправен. Вылетим по готовности. Скоро.

Иван Калабушкин... Имя знакомое. Уже не раз о нем писала наша газета "За храбрость". И даже был очерк.

- Садись, лейтенант, обогрейся, пока есть время, - приглашает его Шевчук. - Расскажи...

Летчик благодарно кивает, садится около печки на самолетный чехол.

Вместе с товарищем он был в разведке. Ходили в район Волоколамска - Яропольца. Возвращались по дороге на Клин, забитой беженцами, увидели Ме-110. Истребитель-бомбардировщик штурмовал дорогу...

Минут пять назад летчик закончил недлинный рассказ и молчит. Мы тоже молчим. Думаем. В ушах и сердце неторопливый, жесткий, негодующий бас:

- Это надо увидеть, товарищи. Иначе трудно поверить. Старики, женщины, дети... Кто на телеге, кто сам тележку тянет. Вся дорога забита. А "мессер" заходит, пикирует. Будто на полигоне. И бьет, бьет.

Горючего у наших истребителей было в обрез, но они не оставили "мессершмитта" безнаказанным, завалили его возле самой дороги на глазах у людей. Дрался фашист отчаянно. Он положил машину в крутой вираж, и стрелок ожесточенно оборонялся, пока наконец, не умолк, получив хорошую порцию свинца.

Наши могли бы разделаться с ним без особой возни, но ведущий, человек осторожный, сказал: "Давай без горячки". И ведомый понял его как надо: нельзя, чтобы немец на глазах советских людей подбил или сбил советского летчика.

Уничтожив врага, они пронеслись над обочиной шоссейной дороги, и люди приветственно махали им шапками. Это было приятно.

Однако без последствий не обошлось: на самолете ведомого фашист повредил маслосистему, и пара завернула на нашу "точку". Ведомый сейчас копается вместе с техником у машины, а ведущий зашел позвонить.

- Знаете, что меня беспокоит? - нарушает молчание летчик. - Мы сбили фашиста, но ведь он не единственный. Дорогу может штурмовать и другой, и третий. Любой пролетающий мимо.

Летчик подтянул к себе ногу, локтем уперся в колено, ладонью прикрыл глаза. С минуту молчит. Неожиданно встрепенувшись, пружинисто поднимается с пола.

- Идея, ребята! Дорогу-то можно прикрыть. Это же рядом с вами. Возьмитесь... Это же доброе дело. Поговорите со своим командиром...

На улице послышался шум, дверь распахнулась, техник Анисин крикнул:

- Разведчик! Летит разведчик!

Мы выскочили из землянки в мгновение ока. Справа, на высоте около трехсот метров, между аэродромом и Ленинградским шоссе нахально шел "юнкерс". Трудно сказать, какую цель ставил перед собой его экипаж. Бомбардировщик шел по направлению к станции. Возможно намеревался ее бомбить, а может быть, сфотографировать, выяснить интенсивность наших перевозок. Вполне очевидным было: аэродром фашиста не привлекал, а может, он его и не видел. Иначе бы не шел так беспечно, на самом виду у истребителей.

С той стороны, взметнув снежную пыль, начал взлетать истребитель. Это был МиГ-3. После отрыва летчик выдержал самолет у земли, набирая скорость. Пронесшись над нами, бросил машину в крен, уверенно развернулся и, не теряя времени на набор ненужной ему сейчас высоты, сразу устремился в погоню.

- Молодец, - одобрил Ганя и по-дружески "ковырнул" Бочарова, - Илья Иванович сделал бы сейчас по-другому: обеспечив себя высотой, предложил бы противнику бой на горизонтальном маневре...

Опасливо покосившись на своего командира звена, Ганя на всякий случай отодвинулся метра на три, одобрительно продолжая:

- Потом, вернувшись с победой, преподнес бы нам сравнительные характеристики "мига" и "юнкерса". Аналитический ум! - воскликнул Ганя и притворно вздохнув, добавил: - У каждого свои недостатки...

Бочаров пропустил это мимо ушей: момент был напряженным. "Юнкерс" подходил к станции, мог в любую минуту ударить по ней и уйти в облака, а "миг", уже едва различимый, по-прежнему шел над домами. Можно было подумать, будто на самолете что-то неладно, что летчик не может набрать высоту, опасаясь отстать, потерять самолет противника.

- Что-то случилось, ребята, - взволнованно произнес Бочаров, и в ту же секунду истребитель быстро пошел в набор, подбираясь к хвосту фашистского самолета.

Звук стрельбы до нас не дошел, но мы увидели, как "юнкерс" кренясь, неуклюже пошел к земле, скрылся за крышами, будто свалился в воду: ни взрыва, ни дыма. Но в том, что он упал, сомневаться не приходилось: МиГ-3 кружил над тем местом.

- Смотрит, как лучше туда проехать, - пояснил Ганя Хозяинов и, переделав на новый манер известную фразу, позавидовал: - Взлетел, догнал и победил! Вот это летчик! Перед таким хочется встать и снять шляпу...

А летчик, будто чувствуя, что о нем сейчас говорят, быстро приближался к аэродрому. Промчавшись над городом бреющим, выскочил к рощице, где стояли дежурные экипажи, и, довернувшись немного влево, понесся над взлетно-посадочной.

Обычно свое торжество пилоты выражают боевым разворотом или уходом ввысь по прямой. Но над "точкой" нависла низкая облачность, и когда самолет начал крениться влево, мы беспокойно переглянулись: летчик мог влететь в облака, и это грозило ему потерей пространственной ориентировки.

Но он не пошел в разворот. Все больше и больше кренясь, машина легла на крыло вертикально, затем, все так же плавно вращаясь вокруг продольной оси, опрокинулась на "лопатки". Кто-то из летчиков ахнул, представив, как сейчас опустится нос и самолет врежется в землю. Однако ничего не случилось. Продолжая плавное вращение, истребитель снова лег на крыло, теперь уже на другое, и вышел в горизонтальный полет.

- Вот это бочка! - воскликнул Хозяинов.

Это была классическая по мастерству выполнения бочка. Не обычная, штопорная, которую мы выполняли в зоне, имея под собой запас высоты в три тысячи метров, а замедленная, управляемая. За это время самолет пролетел не менее километра, и летчик дважды лежал на боку, висел на ремнях вниз головой, причем у самой земли. Незначительная ошибка в технике пилотирования могла кончиться плохо.

- Почерк, конечно, не наш, - констатировал Ганя

Хозяинов, восхищаясь мастерством и безграничной отвагой пилота. А тот, закончив фигуру, снова накренил самолет и, плавно забирая вверх, пошел к третьему развороту.

- Братцы! - не унимался Хозяинов. - Где еще можно такое увидеть! Какая пластика! Балет, честное слово, балет! А как он фашиста срубил! Братцы, да такому не только я, сам бог позавидует! Уверен, это подполковник Демидов.

Хозяинов метнулся к землянке:

- Я сейчас позвоню, ребята, узнаю. Чувствует сердце мое: Демидов.

Возбужденный, он забыл закрыть за собой дверь, и было слышно, как он крутил ручку полевого аппарата, дул в трубку, кричал:

- Девушка! Дайте дежурное звено!

И пока ему "давали звено", нетерпеливо барабанил пальцами по чему-то звонкому, наверное, по фанере, на которой стоял аппарат. На том конце взяли трубку, и Хозяинов громко спросил:

- Малолетко? Иван, ты не знаешь, кто так здорово расправился с "юнкерсом"?

Ему ответили. Хозяинов тихо положил трубку, ничего не спросил, ничего не сказал и так же тихо вышел наружу.

- Я ошибся, товарищи. "Юнкерса" сбил не Демидов...

- Да не тяни!... Фамилия летчика? - нетерпеливо спросил Бочаров. - В 27-м полку есть мои однокашники...

И Хозяинов ответил:

- Стунжас! Николай Ульянович Стунжас. Не верите? Честное слово!

Мы верили.

Спустя полчаса после посадки Стунжаса в землянку зашел командир полка. Прямо со ступенек сказал:

- Здорово, орлы! Говорят, что Стунжас сработал классически!.. Жаль, не видел!..

Жалко, конечно, что "батя" не видел, но что поделаешь, он даже не знал о вылете. Такова сейчас обстановка. На аэродроме собралось много полков. Таких же, как наш, ушедших из-под удара. Все несут боевое дежурство, выделяют по паре машин в помощь 27-му полку. Их поднимают в воздух, сажают. Оперативный дежурный сообщает в полки только в случае встречи с противником.

Так он сообщил и о вылете Стунжаса.

- Жаль, не видел, - негромко повторяет Писанко.

Но мы уже знаем нашего "батю". Не это удручает его, по глазам видим: сейчас сообщит что-то тревожное. И точно. Обвел всех взглядом, достал из кармана карту.

- Наши войска покидают Калинин...

На Тургиново вышла колонна фашистских мотомехвойск. Будем ее штурмовать. Предварительно надо слетать на разведку: уточнить, где она находится, определить лучшее место для удара.

Писанко назначает разведчика-лейтенанта Томилина. Напарника разрешает выбрать на свое усмотрение.

- Товарищ командир, может, меня? - просит Максимов, когда Писанко скрылся за дверью.

Смеюсь, вспоминав конфликты Томилина и "старшины". И тот, довоенный, когда Томилин "посадил на место" Максимова. И тот недавний, в Алферьево, когда мы, молодые, высказали соображение (какая дерзость!) о вооружении МиГ-3 "эрэсами". И последний, совсем еще свежий - неудачный бой с "юнкерсом", когда Серёжа вернулся с вынужденной - грязный, промокший до нитки, злой до предела - Томилин долго его "изучал" с головы до ног и наконец произнес:

- Ты знаешь, что сказал однажды один из классиков при встрече с первым авиатором Уточкиным?

Сережа насторожился.

- Он сказал, что лучше бы люди учились хорошо жить на земле, чем плохо летать в воздухе...

Томилин ушел, оставив Сережу в таком состоянии, когда он вот-вот укусит рядом стоящего.

Но Ганя успокоил его:

- Не надо сердиться, Сережа. Это не его слова. Это сказал комиссар и совсем по другому поводу.

И Максимов оттаял. У него очень хороший характер. С таким характером обычно живут припеваючи. Он прост, независтлив, не помнит зла. На его месте я бы Томилину не простил, в смысле не забыл бы обиды. И никогда не обратился бы с просьбой.

Так я думаю в эту минуту, глядя на Сережу Максимова, слушая, как просит он, умоляет. И в душе ругаю его. Но пройдет какое-то время, и все мы, только в разные сроки, побудем в роли "просящих и жаждущих". И Ганя, и я, и Илья Бочаров и даже Толя Шевчук, заместитель и друг комэска.

Томилин будет на нас кричать, поучать, требовать. Мы будем сердиться, будем давать себе слово никогда не прощать и никогда ни о чем его не просить. Но ... это лишь в те минуты. А в другие, чуть позже, когда Томилину надо будет лететь на задание, и только вдвоем, каждый будет надеяться и каждый будет просить. И особенно в тот момент, когда надо идти в самое пекло.

Но почему?

Потому что из Томилина в самое ближайшее время выйдет отличный разведчик. Умный и зоркий. И такой же ведущий - хитрый, смелый, находчивый. И каждый будет считать за честь летать с ним.

Потом я увижу, что это будет касаться не только Томилина - любого командира звена, если ему надо идти на задание в паре. Его тоже будут просить...

И дальше, по мере развития событий, я стану свидетелем еще более важных и интересных фактов.

Вот первый. Мы соберемся в штабе, придет командир полка и, глядя на карту, скажет:

- В лесу у Павло-Лужатска сосредоточилась мотопехота. Надо по ней ударить. Вылетать группой не позволяет погода. Надо идти одному и только на "Чайке". Придется искать, по кустам лазить. Задача трудна и опасна. Нужны добровольцы.

Дав людям подумать, Писанко спросит:

- Желающий?

Желающими будут все летчики. И те, кто летает на "мигах". Но командир назначит лишь одного: Петра Дядика. Он улетит, а мы будем глядеть на погоду и ждать. Он не вернется, погибнет. Узнав об этом, Писанко скажет:

- Задача не отменяется...

И желающими снова окажутся все.

Факт второй. Это уже в Москве, когда мы будем работать с Центрального аэродрома. Командир эскадрильи (неважно какой) скажет командиру полка:

- Сердечный конфликт. Два летчика влюбились в одну. Враждуют серьезно. Что делать?

- Сведи их в пару, - подскажет Писанко, - и конфликт будет исчерпан.

И верно. Так и будет.

В чем же здесь дело? Почему, когда разговор идет о полетах, все мы отходчивы, согласны, не помним обид? И не только мы, истребители эскадрильи Томилина. И полка. И других полков. И те, что воевали до Великой Отечественной - в Испании, Монголии, Финляндии. Я узнаю потом о многих. Почему?

Прежде всего, это любовь к небу, к своему делу. Летчик всегда хочет летать. Если в мирных условиях он сказал, что "налетался досыта", значит, до предела усталости, но отнюдь не желания. Такого предела нет.

А в военных условиях? Когда летчик дерется с врагом за Родину? Особенно в тот момент, когда она в беде, когда над ней нависла опасность? Каждый полет - это боевая учеба. В каждом полете обретается опыт, драгоценные знания, а это для дела самое главное: чем больше знаешь, чем лучше владеешь машиной, тем умнее дерешься с врагом. И чем сильнее, чем опытнее командир пары, звена, эскадрильи, с которым придется летать, тем лучше, тем больше и скорее чему-то научишься.

И последнее. Полеты, особенности летной работы сами по себе благотворно влияют на человека: воспитывают его, если хотите, облагораживают. Мне, летчику, об этом говорить неудобно, да и нет в этом особой необходимости. Лучше, чем русский писатель А. И. Куприн, не скажешь. "Я люблю их общество... - говорил он о летчиках. - Постоянный риск... Любимый и опасный труд на свежем воздухе, вечная напряженность внимания, недоступные большинству людей ощущения страшной высоты, глубины и упоительной легкости дыхания, собственная невесомость и чудовищная быстрота - все это как бы выжигает, вытравляет из души настоящего летчика обычные низменные чувства - зависть, скупость, трусость, мелочность, сварливость, хвастовство, ложь - ив ней остается чистое золото".

- Товарищ командир, - просит Максимов, - возьмите в разведку меня.

В голосе и глазах Сережи не просьба - мольба. Но Томилин молчит и я не выдерживаю. Вроде бы шутя, прошу:

- Возьмите его... Мне сегодня приснилось, что вы удачно слетали.

Вру, конечно, ничего мне не снилось, но Томилин вдруг соглашается:

- Ладно. Возьму. - И не то пошутил, не то серьезно; - Из вашего звена я бы взял только Стунжаса: он заслужил. Но ничего, тебе тоже надо вину искупать...

Однако вылет в составе пары не состоялся. Начался снегопад, не особенно пока интенсивный, но грозящий усилиться, и Томилин решил лететь без напарника - так, пожалуй, лучше. Не надо ни о ком беспокоиться, волноваться. И вообще для разведчика нужда - в напарнике бывает только в простых погодных условиях, когда одному надо больше смотреть за землей, а другому за воздухом.

Томилин взлетел, прошел по кругу, лег на курс, параллельный шоссе и железной дороге.

- Куда он пошел? - говорит Максимов. - Он должен идти левее.

- Соображать надо, Сергей, - шутит Илья, - поэтому Томилин один и пошел. Кто же выходит на цель с прямой? Из-за угла надо, со стороны, откуда противник меньше всего ожидает.

- А как бы ты поступил? - говорит Шевчук. Бочаров отвечает:

- Так же, как и Томилин. Зашел бы за Московское море, примерно до Редькино, и с курсом на юго-запад выскочил на Тургиново.

Тургиново... Деревушка на западной окраине Московского моря. Это же рядом - от Клина - пятьдесят километров. Семь-восемь минут полета. Железным полукольцом фашисты охватили Москву. Наши войска дерутся с врагом около Тулы; Можайск, Юхнов, Мосальск заняты немцами. Вчера, 13 октября, наши оставили Вязьму, сегодня уйдут из Калинина. Гитлеровцы, что вышли в район Московского моря, рвутся к дороге Москва - Ленинград, часть повернет на Клин, часть, очевидно, пойдет на Дмитров, пересечет канал.

Так мы рассуждаем, понимая намерения гитлеровцев.

- И все-таки мы разобьем фашистов. Уверен, братцы! И дойдем до Берлина. Дойдем обязательно! - восклицает Ганя Хозяинов.

- Не мы, так другие дойдут, - добавляет Шевчук, - нас могут оставить здесь, на обороне Москвы.

- Братцы, скоро должен прилететь командир, - Бочаров беспокойно глядит на небо, - а погода...

Рассуждая, не заметили, как пролетело время, а главное, как усилился снег, резко сократилась видимость. В такую погоду, пожалуй, и аэродром не найдешь. Молчим, прислушиваясь.

В безмолвной тишине кружатся и медленно падают крупные хлопья снега. Красота неописуемая, но нам сейчас не до этого. Где-то там, наверху, наш командир, и тревога за него растет с каждой минутой. До запасного аэродрома под Химками 65 километров... Можно еще дотянуть, если Томилин сразу пойдет туда, но знает ли он, что здесь такая погода? Скорее всего, не знает.

В тишине послышался звук мотора. С севера. Слышно, идет сюда. Точно, это Томилин. Невидимый с земли самолет проходит над стартом, довернулся вправо, пошел в направлении города - к третьему развороту. Там затих - далеко, не слышно.

- Неужели пойдет на посадку? - промолвил Шевчук. На него сразу зашикали, забыв, что он замкомэска, и он замолчал, уставившись в белую тьму.

Проходит минута, другая. Представляю, как Томилин выполнил третий разворот, направил машину к четвертому. Выполнил и его, убирает обороты мотора, неслышно планирует... Тишину разрывает рокот мотора. Шевчук облегченно вздыхает:

- Догадался... На второй круг пошел.

Невидимый самолет проходит над нами. Делает разворот, снова удаляется к городу. Там неслышный, ненаблюдаемый, строит маршрут, идет на посадку... И снова тишину разрывает рокот мотора. Самолет проходит над нами, все дальше и дальше отдаляясь. Проходит минута и, вдруг - тишина, леденящая мозг. И... свист. Нарастающий с каждой секундой, рвущий сердца стоящих внизу людей.

Кажется, от взрыва колыхнулась земля.

- Все... - выдохнул кто-то из летчиков, а Ганя, не выдержал: - Еще один...

- Замолчи! - внезапно заорал Шевчук, бешено сверкая глазами. И Ганя сразу умолк, съежился, будто побитый, а Шевчук ненавидяще прошипел: - Черт!.. Без тебя тошно.

Но Томилин остался жив. Убедившись, что сесть невозможно, он покинул самолет с парашютом. Предварительно перекрыл бензосистему, выключил зажигание и, направив машину в лес, выпрыгнул. Он действовал методически правильно, по инструкции. Правда, прыгать ему приказал командир полка, а потом он действовал сам. Часа через два, опираясь на палку, прихромал домой.

Действительно, он делал все так, как говорил Илья Бочаров. Пройдя Московское море, развернулся на юго-запад, со снижением, на огромной скорости неожиданно выскочил к деревне Тургиново. Колонна подходила к ней с запада, по северному берегу Шоши.

Развернувшись, бреющим понесся над трактом Тургиново - Калинин. От Калинина - в сторону Старицы, И везде, где бы ни шел - фашисты. Колонны автомашин, бронемашин, мотоциклов. Идут, соблюдая большие дистанции - предосторожность на случай налета штурмовиков и бомбардировщиков.

Возвращаясь обратно, Томилин увидел, что головные машины остались на прежнем месте, на подходе к Тургиново. Сделал вывод, что колонна шла быстрым маршем, растянулась, и теперь собирается.

Намерения немцев ясны - пересечь Шошу и Ламу, выйти на южный берег Московского моря к шоссе Москва - Ленинград, оседлать его, встретить и потопить здесь наши войска, уходящие от Калинина.

- Ничего не скажешь, умно, - говорит командир полка. - И страшно. Попробуем им помешать. Вот только погода...

С рассвета загудели моторы. Поднимаются "Чайки", строятся в боевой порядок. Наша эскадрилья взлетает в последнюю очередь.

Идем вдоль железной дороги Москва - Ленинград. Впереди одна за другой две эскадрильи "Чаек" - ударная группа. Сзади и выше - группа прикрытия - мы на самолетах МиГ-3. Только таким путем можно прикрыть заднюю полусферу ударной группы от возможных атак вражеских истребителей. За переднюю мы не боимся - "мессеры" на огонь не полезут.

Скорость "мига" значительно больше, поэтому ходим "змейкой". Если бы "Чайки" держали скорость побольше, а мы бы свою уменьшили, можно идти по прямой, экономить горючее. Так и хотели договориться наши комэски, да спасибо "батя" об этом узнал.

- Ты, голубчик, в тылу или на фронте находишься? - сурово спросил он Томилина, и наш командир промолчал. Только побагровел - на себя разозлился. А "батя" продолжал: - Скорость для группы прикрытия - прежде всего. Имеешь скорость - имеешь свободу маневра. Маневр плюс огонь - победа.

Группу прикрытия временно возглавляет Шевчук. Томилин, сразу же после взлета ушел на Тургиново. На доразведку цели. Не будут же фашисты нас дожидаться со вчерашнего дня. Наверное, продвинулись дальше. Может, и ночью шли. Определив место удара, Томилин поведет нас на цель. Вот, наконец, и мы приступили к настоящему делу. А то все "Чайки" да "Чайки"! Летают, штурмуют. Говорят, что многих представили к боевым орденам. За дело, конечно, представили. Но разве мы не могли бы ходить на штурмовки? Могли. Идем же. Правда, у нас еще слабовато оружие, но и мы скоро получим "эрэсы".

Вот и Томилин. Появился на встречном курсе. Пронесся левее общего строя, развернулся и, сразу настигнув ведущую группу, вышел вперед. Продолжаем полет параллельно шоссе. Выходим на траверз станции Новозавидовский.

- Влево, за мной, - командует Виктор Матвеевич. Силен Томилин. Меньше года назад был инструктором в авиашколе. Полгода - командиром звена. И уже командир эскадрильи. Впрочем, дело не в должности, а в том, как у него получается. А получается здорово, и все это видят, и мы, летчики, и командир полка. Потому и доверяет ему. Возьмем для примера переучивание на новую технику. Ведь это обязанность Глебова - провезти нас на "спарке", разрешить самостоятельный вылет на новой машине. Но командир эскадрильи был занят другим - летал и дежурил ночью, - Писанко доверил это большое дело Томилину, командиру звена, и Томилин отлично справился.

Вот и сейчас, Виктор Матвеевич летит впереди боевого порядка. А к самолету пришел, опираясь на палку. Бабченко, наш военврач, еще вчера попытался отстранить его от полетов.

- На недельку, не больше, - миролюбиво заявил он Томилину, - так и скажу командиру.

Томилин молча посмотрел на него, и Бабченко, неожиданно сдавшись, виновато сказал:

- Денечка на три, Виктор Матвеевич.

Томилин, насупился, упрямо мотнул головой, и Бабченко, внезапно рассвирепев, чего с ним никогда не случалось, забыв о том, что врачу "по штату положено" быть обходительным, а с больными особенно, в течение трех минут без роздыха, по-мужски поносил комэска, не скупясь в выражениях. Летчики удивленно раскрыли рты, а медсестра, выскочив из санитарной машины, убежала в конец стоянки.

Томилин, нахохотавшись до слез, обнял виновато замолчавшего Бабченко, попросил:

- Не сердитесь, доктор, но мне нельзя не летать. За мной вина, сами понимаете.

Бабченко безнадежно махнул рукой, сел в "санитарку" и укатил, забыв подождать сбежавшую медсестру.

...Разворот влево. Под нами - станция и поселок Новозавидовский. Впереди по курсу - дорога. Отчетливо видно Козлове - деревню в девяти километрах от станции. Немецкую мотоколонну не видно, значит, она где-то дальше. Где? Томилин пока молчит, соблюдает радиомаскировку. Но не будет же он молчать до последней минуты: к удару надо подготовиться и с точки зрения тактики и, конечно, морально.

- Цель миновала Синцово... - слышится голос ведущего.

Теперь все ясно: гитлеровцы заночевали в Тургиново, с рассвета, одновременно с нами, запустили моторы, прошли по дороге на юг, огибая низину междуречья Шоши и Ламы, прошли Синцово и, развернувшись, идут теперь по прямой. Хорошо бы застать их в поле между Дорино и Синцово: страшно подумать, что наши снаряды будут поражать и своих же людей, если придется штурмовать фашистов в деревне.

Подходим к Козлове. Отсюда Дорино, как на ладони, до него не больше семи километров. Смотрю вперед. Вот они, немцы. Темные, продолговатые, пока что со спичечный коробок машины. Волнует острое чувство опасности и вместе с тем странное, непонятное, самое неподходящее в данный момент чувство азарта. Думаю, как лучше ударить, куда отвернуть, если мой самолет заденет снаряд.

Да, штурмовка наземных войск - это не прикрытие железной дороги. Даже полет на разведку и то не связан с таким очевидным риском. Здесь же, при выполнении штурмового налета, бой запланирован. И этот бой - суть полета, суть всего задания.

До немцев, очевидно, доносится гул наших моторов, и я представляю, как хоботы зенитных пушек поворачиваются нам навстречу. На память неожиданно приходят Боровский, Артемов... Чувствую, как холод скребет по спине. Неожиданно вспоминаю тот вечер, когда немцы ударили по Шаховской - железнодорожной станции недалеко от Алферьево.

Это было в конце сентября. Спать на стоянке стало прохладно, а главное - небезопасно: в любую минуту могли нагрянуть бомбардировщики, и командир переселил нас в так называемый ночной санаторий - двухэтажный уютный домик в соседней деревне. Домик стоял посреди березовой рощи, в зарослях старой сирени. Поужинав, мы всегда выходили на час-полтора погулять, отдохнуть от полетов, боевого дежурства.

Вечер, о котором я вспоминаю, был тихим, сравнительно теплым, безлунным. Как всегда, Ганя Хозяинов что-то рассказывал, мы слушали, смеялись. Вдруг кто-то крикнул "идут!" и мы услыхали завывающий гул самолета. Бомбардировщик приближался с запада.

- Не наш. На Москву идет, - заволновался Илья Бочаров.

- Не дойдет, - успокоил его Максимов, и позавидовал кому-то из летчиков-ночников: - Молодцы ребята, воюют, лупят фашистов.

- А мы Ганькины сказки слушаем, - сказал Малолетко.

Фашист, между тем, приближался. Не дойдя до Алферьево, начал кружить.

- Аэродром, наверное, ищет.

И вдруг все осветилось - небо, земля, роща - ярким, каким-то голубовато-безжизненным светом. Не так, как светит короткая вспышка молнии, по-другому. Жуткий, холодный свет разгорался все больше и больше. И самое страшное - не был виден его источник. Казалось, что свет исходит из-под земли и, отражаясь, беспощадно высвечивает каждую песчинку, лежащую на дороге. Мороз побежал по спине. Я увидел мертвенно-голубые лица моих товарищей, и сразу услышал звук, примешавшийся к гулу мотора: что-то засвистело, завыло.

Не знаю, кто первый, может я, может, кто-то другой, только все мы бросились в рощу, в кусты, затаились. А вой все ширился, нарастал, леденя кровь и мозг, и неожиданно ухнул взрывом, будто раскололась сама земля...

Потом мы хохотали до слез, до колик в животе. Действительно, что напугало нас? Самая обыкновенная САБ - светящая авиабомба, которая, как известно, не жжет, не убивает, а только светит. И еще - вой обыкновенной фугаски. Взрыв? Он просто поставил точку над "i": после удара бомбы бояться нечего.

Потом, когда мы успокоились, перестали друг над другом подшучивать, Стунжас сказал:

- Вы только вдумайтесь... Прилетел самолет, осветил местность, бросил где-то в десяти километрах обыкновенную бомбу. Обычное вроде бы дело, но какой удар по психике. Такое чувство, будто бомба падает прямо на тебя, будто немец видит тебя, куда бы ты ни забрался. Отсюда вывод: страшен летчик для тех, кто на земле.

И верно, страшен. Даже для авиаторов. А немецкий солдат, пехотинец, он что - сверхчеловек? Разве ему неведомо чувство страха? Тем более, если не в доте сидит, а едет в открытой машине, по открытому полю. Единственное для него спасение - это кювет, придорожные ямы.

Чем нас встретит противник? Зенитками? Наверное, нет. Откуда им быть в колонне, выполняющей марш-бросок. Пулеметы, конечно, есть, но мы нападем неожиданно. Из-за шума моторов своих же машин, немцы нас не услышат, а когда увидят, то будет поздно, останется только одно: разбегаться.

Так я рассуждаю, и страх будто снимает рукой.

Сближаемся. Томилин идет в атаку. "Чайки" - за ним. Атакуют красиво и грозно. Боевой порядок звена - правый пеленг, эскадрильи - колонна звеньев. Плотный, монолитный, спаянный волей и мастерством командира и каждого летчика.

Писанко идет во главе головного звена. Метров на триста впереди - Томилин.

- Уходи, Матвеич, как бы тебя не задеть, - передает командир полка, и Томилин уходит. Не бросает машину влево и вверх своим, томилинским разворотом - со срывом клубящихся струй с плоскостей, а просто уходит без особого, как говорят, восторга и вроде бы даже с обидой. И это понятно - первому хотелось ударить.

Такой он, Томилин.

Головное звено "Чаек" действительно могло бы задеть его своими снарядами. Оно переходит в пике и сейчас откроет огонь. А немцы не видят, потому что заходим от солнца, с востока. Писанко открывает огонь. Дымная пулеметная трасса под углом режет линию горизонта. Это пристрелочная. Сейчас полетят "эрэсы". И точно. Два снаряда, два сгустка огня и металла вырываются из-под крыльев ведущего. Одновременно бьют и ведомые. Вижу несколько взрывов, накрывших дорогу. Идущая во главе колонны машина горит, встав поперек дороги.

Удар, что называется, под дых. Звенья пикируют одно за другим. На шоссе начинается содом: машины сталкиваются, горят, летят в кюветы. Писанко круто уходит влево и вверх, ведомые потянулись за ним, строясь в колонну, постепенно замыкая круг. Ведущий снова идет в атаку. На головы фашистов падают бомбы, затем в дело вступают пулеметы.

Выполнив четвертый заход, Писанко подал команду:

- Матвеич, выполняйте задачу.

Это касается нас - эскадрильи Томилина. Теперь наша очередь штурмовать. "Чайки" уходят вверх, мы снижаемся. Впереди - Томилин и Шевчук. За ними Бочаров, я и Хозяинов. Замыкающее звено - Стунжас, Максимов и Малолетко.

- В колонну по одному! - передает Виктор Матвеевич.

Выполняем команду, пикируем друг за другом. Дорога как на ладони, но цель выбрать трудно: дым, затянувший колонну, висит неподвижно. Какой же смысл бить по машинам? Что им пулеметная очередь, если отведали бомб и "эрэсов"? Лучше бить по фашистам. Они разбежались по полю, полезли в кусты неподалеку от дороги, в канавы.

Направляю нос самолета немного правее дороги, открываю огонь. Будто ошпаренные, фашисты бегут кто куда. Плавно жму на педали, направляя нос самолета то вправо, то влево. Пули летят веером, поражая большую площадь, настигают бегущих.

Писанко зорко наблюдает сверху. Приказывает:

- Бейте все по кюветам, кустарнику, из ям выжигайте!

Бьем, выжигаем. Сначала тех, что метались по полю толпой, потом начинаем гонять одиночек, но немцы поворачиваются назад, к дороге, лезут под технику, в дымовую завесу.

Увлеклись мы, сделали пять или шесть заходов. Писанко подал команду:

- Атаки прекратить! Сбор!

После посадки позвал всех к своему самолету, сделал короткий разбор, похвалил, особенно нашу, первую эскадрилью. За активность, сообразительность в сложных условиях. И даже объявил благодарность.

Подходит Топтыгин, докладывает:

- В район Тургиново вышла еще одна колонна. Приказано звеном "Чаек" повторить удар по первой, вторую штурмовать основными силами части. Вылет - по готовности.

- Так я и думал, - говорит командир полка. - Но и вторая колонна отнюдь не последняя. И третья будет...

Через тридцать минут взлетело звено: Косарьков, Михайлов, Карамышев. Шли с намерением добить колонну. Однако на прежнем месте ее не застали. Бросив то, что было сожжено и разбито, немцы пошли вперед и уже миновали Дорино. Звено Косарькова встретили сильным огнем. Но это не помешало тройке отважных сделать доброе дело - пробку у самой речушки - притока Ламы.

Через час поднялись основные силы полка и нанесли удар по колонне, вошедшей в междуречье Ламы и Шоши. Потом еще один, третий. Потом четвертый и пятый. Мы и шестой бы сделали, но, к сожалению, дни в октябре не такие уж долгие.

...Я хочу сказать о работе наших газетчиков. Сказать в их адрес доброе слово. Они хорошо трудились, добросовестно писали о нас. И это очень приятно - встретить на страницах газеты свою фамилию или увидеть снимок и прочитать оперативную информацию.

У меня есть такой снимок, он дорог мне, как реликвия. Не только я, все берегут. И рады, когда их берегут сыновья или внуки.

Фронтовые журналисты писали о наших соседях, воздавая должное их труду. Это вдохновляло и нас: мы видели, что рядом с нами дерутся наши товарищи. И неплохо дерутся. Так, из газет мы узнали об асах московского неба Горбатюке и Григорьеве, Митрофанове и Пирожкове, Матакове и Катриче, Холодове и Калабушкине, о трех Иванах - Шумилове, Голубине и Заболотном... Все они стали потом Героями Советского Союза. Правда, газетчики иногда увлекались. Я возвращаюсь к словам: "Мы и шестой бы сделали (вылет), но к сожалению..." Да, пять вылетов в осенне-зимние дни - это много. А журналисты писали: по восемь-девять. Иногда - по двенадцать. Да простят им читатели, ибо они хотели сказать, что мы действительно много летали, что нам было очень трудно.

Однако же в 1969 году, через двадцать восемь лет после того тяжелого времени, беседуя с генералом Е. М. Горбатюком, я узнал, что он сделал однажды десять вылетов в день и провел восемь воздушных боев. У меня широко раскрылись глаза. Кольнула совесть - журналисты выходит, правы... Но Горбатюк пояснил: это было 22 июня, в первый день войны, у самой границы.

И совесть моя успокоилась. 22 июня можно было и десять сделать. День-то какой - год!

Итак, после пятого вылета Писанко отправил нас на отдых.

Уснул я немедленно, едва коснувшись подушки. Спал без сновидений - так намотался за день. Но как ни странно, проснулся с рассветом. Вижу, не спят и соседи - Аркаша Михайлов и Коля Тетерин.

- Знаешь, куда теперь немцы продвинулись?.. - тяжело вздыхает Аркаша. - Боюсь, что сегодня придется лететь не на северо-запад, а на юго-восток.

Тетерин рывком поднимается, опершись на локоть, в упор глядит на Михайлова.

- Ты хочешь сказать, что за ночь немцы пересекли шоссе и вышли к каналу?

- Не то...

- Что же ты хочешь сказать?

- Мы можем сегодня оставить Клин, вернее, Клинский аэродром. Вчера перед вечером мотоколонна, шедшая от Яропольца, была на подходе к Теряево.

- Откуда это известно?

- Летчик один говорил.

Теряево... Озеро. Монастырь. Зона патрулирования, зона групповых полетов, когда стояли в Алферьево. Оттуда вместе с Шевчуком и Леоновым мы гнались за группой "хейнкелей". Это было 25 июля. Немцы находились тогда далеко-далеко от нашей столицы. А теперь подходят вплотную. Тяжело поверить. Вижу, и Тетерин не верит.

- Врет он, твой летчик, - шипит Николай, стараясь не разбудить товарищей. - Врет. Или ошибся.

- Не горячись, Коля, - успокаивает друга Михайлов, - незачем ему врать. И ошибиться не мог, потому что он местный, из двадцать седьмого полка. Ты его знаешь. Катрич.

Катрича знали все. Где-то в средине августа в полку был митинг. Выступил Пасечник, говорил о героизме летчиков. Имена защитников нашей столицы, совершивших воздушный таран, нередко появлялись на страницах нашей армейской газеты. Это Степан Гошко, Борис Васильев, Петр Еремеев, Виктор Талалихин, Виктор Киселев. Их уже было пять. И вот - шестой: 10 августа лейтенант Алексей Николаевич Катрич совершил новый, изумительный по мастерству и отваге воздушный таран.

...Фашистский разведчик пересек линию фронта, взял курс на Москву. Пенистый след инверсии рассек синее небо. Враг не заботился о маскировке. Он был уверен: на такой высоте его не достанут ни снаряды зениток, ни советские истребители. А они, между прочим, за ним охотились всю эту неделю. Некоторым удавалось сблизиться с ним, и тогда, имея запас высоты, разведчик поспешно уходил за линию фронта. О том, что немцы педанты, было уже известно. Те, из них, кто пытался вести разведку нашего тыла, обычно ходили по одним и тем же маршрутам, в одно и то же время и, если позволяла порода, на одних и тех же высотах. Это давало возможность перехватывать их, заблаговременно поднявшись в воздух.

Этот фашист был не такой. Он появлялся всегда неожиданно, и каждый раз с нового направления. И летал не на "юнкерсе", как другие, а на новом, более совершенном - скоростном и высотном самолете "дорнье-217". Возможно, ему отводилась особая роль, особые задачи, поэтому и принимались такие меры предосторожности. С его появлением участились случаи налета фашистских бомбардировщиков на наши аэродромы и другие важные объекты. И именно в том районе, где он появлялся. Чтобы перехватить разведчика, эскадрилья МиГ-3 специально села в засаду в районе Ржева. Там обычно проходил "дорнье". Установили непрерывное боевое дежурство.

10 августа, когда поступила команда на взлет, дежурили Катрич с Медведевым. Они взлетели в 9.30. Пройдя минуту-другую западным курсом, Катрич увидел инверсию - белый пенистый след на небе. Развернувшись, он направил машину по этому следу. Так началась погоня. Высота нарастала быстро - пара летела на "мигах". Подходя к семи тысячам метров, Катрич вспомнил о кислороде. Вернее, не вспомнил, а догадался, когда увидел, что приборы стали двоиться, а ярко-синее небо обретать красноватый оттенок. Чертыхнувшись, летчик выдернул маску из кармана над правым пультом, прижал к губам. Живительная струя кислорода ударила в легкие, наполнила силой мышцы, смахнула с неба красную муть. Летчик подумал: "Этак немудрено и вниз загреметь..."

И еще одна неприятность. День обещал быть жарким, и Катрич, заступая на боевое дежурство, посчитал лишним одеться в комбинезон, и остро теперь почувствовал, что летняя гимнастерка - слабая защита от холода. Он почувствовал это еще на половине пути, и теперь, когда самолет подбирался к десяти тысячам метров, его буквально трясло.

Парусиновые сапоги тоже не бог весть как согревали. "Меховой комбинезон бы сейчас да унты", - невольно подумал летчик и оглянулся назад, на ведомого - как-то он себя чувствует. Медведев безнадежно отстал.

Что делать? Конечно, сражаться вдвоем куда легче, чем "одному. Безопаснее. Надежнее. Катрич уже представлял, как в паре зажмут они фашиста с разных сторон, как будет метаться стрелок, перебрасывать турель с одной стороны на другую... План воздушного боя, созревший заранее, бесповоротно ломался. Обстановка не позволяла уменьшить скорость, ждать, пока ведомый пристроится: обнаружив погоню, немец немедленно развернется на запад, и Катрич не сможет его настичь, если не успеет набрать высоту. Не только минуты - секунды решают исход боевой задачи.

Расстояние сокращается. Уже различим серовато-желтый развод камуфляжа "дорнье". Черные, в белой окантовке кресты. Летчик не чувствует теперь ни леденящего холода, ни одиночества. Он всецело захвачен предстоящим боем.

Очевидно, экипаж вражеского самолета не следил за воздушным пространством, надеялся на огромную высоту. Катрич подошел к нему сзади и внезапно, с короткой дистанции, ударил из всех пулеметов. Бомбардировщик огрызнулся огнем, но трассы прошли стороной: стрелок не успел подготовиться к бою. Не теряя дорогих секунд, Катрич поймал в прицел кормовую кабину, нажал на гашетку.

Первая победа достигнута - вражеский стрелок умолк, задняя полусфера разведчика обезврежена. Можно спокойно действовать дальше. Катрич повторил атаку. Когда перекрестие прицела легло на кабину пилота, нажал на гашетку. Однако пулеметы молчали. Быстро перезарядив их, снова попытался открыть огонь. Безрезультатно. Оружие отказало.

Катрич искал встречи с врагом, готовился к ней. Примером для него стал легендарный капитан Гастелло. И вот встреча. Вот он, враг. Он упорно идет в глубь нашей территории, ему больше не страшен безоружный истребитель. Выход один - таранить. Только таран мог решить исход поединка. Лучше всего удар нанести по хвосту. Надо отрубить рули управления - самые чувствительные и жизненные места самолета. Без рулей бомбардировщик обречен на гибель. И нужно так рассчитать инерцию своего самолета, чтобы не врезаться в машину врага, а только коснуться ее винтом.

Истребитель приближался к бомбардировщику слева под небольшим углом. Ближе... Еще ближе... Перед глазами, будто раскрутившийся меч, винт своего самолета.

За ним, как в ореоле, хвост вражеского бомбардировщика. Еще... Еще одно движение... Удар! Истребитель потянуло влево, на нос. Чтобы не врезаться в плоскость "дорнье", Катрич взял ручку на себя и резко нажал на левую педаль. Проскочил. Посмотрел в сторону поверженного врага. Самолет кренится вправо, пикирует, летчик пытается выровнять машину, но бесполезно. Она опять переходит в пике, падает...

После тарана Катрич возвратился на аэродром, благополучно приземлился. На самолете незначительное повреждение - слегка загнуты концы лопастей винта. Редкий по точности и мастерству удар.

Конечно, мы не знали тогда подробностей того беспримерного поединка, мы знали только финал, результат совершенного подвига. Об этом и говорили на митинге. Подробности узнали несколько позже. Летом 1942 года, когда Томилин уехал в другую часть, к нам прибыл Алексей Николаевич Катрич, принял первую эскадрилью и стал ею командовать.

Первое, что бросилось в глаза - удивительное обаяние этого человека. Медицинская сестра нашей санитарной части лейтенант Тамара Молова, увидев Катрича, ахнула:

- Я думала, что красивые летчики бывают только в кино.

Катрич был спокойным, уравновешенным, волевым человеком. Выше среднего роста, строен, подтянут, атлетически сложен. Все гармонировало: черные волнистые волосы, голубые глаза, улыбка на смуглом лице.

И еще, что заметили сразу - удивительная скромность этого человека. Просто, обычно вошел он в наш коллектив, хотя гордиться ему было чем. Такой молодой и уже капитан, командир эскадрильи, а главное - кавалер Золотой Звезды. Некоторые даже думали: "Не успел еще загордиться, только назначили на новую должность..." А потом узнали: он пришел к нам не с повышением, а с понижением. Еще до прихода к нам командовал эскадрильей, был заместителем командира полка, потом его назначили на должность инспектора по технике пилотирования авиационного соединения. Летчику трудно не летать. Вместо аэродрома - штаб, вместо кабины истребителя - кабинет и бумаги. Ни боевого дежурства, ни вылетов по тревоге.

- Не могу, - сказал он командующему, - верните обратно.

Но должность Катрича была уже занята, и генерал предложил ему эскадрилью. Так Катрич попал в наш, 12-й гвардейский истребительный авиаполк. Летал он, конечно, классически и дрался тоже. Одним словом - герой, ас...

Но это потом, через год. А сейчас, в это раннее утро, не поднимаясь с постелей, мы говорим о подвиге Катрича. Действительно, чтобы пойти на таран, нужны сила воли, мужество, исключительная храбрость.

- По существу, это преднамеренное столкновение с самолетом противника, - говорит Коля Тетерин. - Преднамеренное. И в это следует вникнуть. Не скажу, что я очень испугался, когда впервые под Белым увидел Ме-109. Но они показались мне куда ближе, чем были на самом деле. Удивился еще, почему не стреляют. Подумал: в упор врезать хотят, чтобы наверняка... Не выдержал, нажал на обе гашетки. А до "мессеров" знаете сколько было? Два километра!

- То, что ты напугался, это не удивительно, - шутит Михайлов, - но это действительно сложно - подойти вплотную к самолету противника и ударить винтом. Как-то даже не представляю себе. Подумаешь об этом - и мороз по коже... Верно?

- Конечно, верно, - соглашаюсь с Аркашей, - но подойти - это еще полдела. Главное - рассчитать удар. Допустим, не получилось бы так удачно, и Катричу пришлось бы покинуть машину. Для этого надо: во-первых, ослабить зажимы вилки радиошнура и выдернуть его из гнезда; во-вторых, расстегнуть привязные ремни..

- Это, пожалуй, в-третьих, - перебивает Михайлов, а во-вторых, надо снять кислородную маску, иначе шланг мешает отбросить привязные ремни...

- Верно, - соглашаюсь с Аркашей, - и тем хуже для летчика. Оставшись без кислорода и немного замешкавшись, он потеряет сознание... Отсюда следует вывод...

- Что летчик, идя на таран, сознательно шел на явный риск.

Это сказал Акимцев, наш комиссар, очевидно, он тоже давно не спал и теперь включился в наш разговор.

В самом деле, разве Катрич не знал, что только Борису Васильеву удалось сохранить машину - после тарана он приземлился на поле. Все остальные - Гошко, Еремеев, Талалихин, Киселев - вынуждены были спасаться на парашюте. Конечно, Катрич об этом знал.

- Что же заставило его пойти на таран? - продолжает Василий Васильевич. - Если у летчика неисправно оружие, если кончился боезапас, он имеет право выйти из боя. И будет прав. И никто не упрекнет его за этот поступок. Как же все-таки расценивать подвиг Катрича? Как. Тетерин?

Коля с минуту молчит и вдруг, широко улыбнувшись, декламирует бессмертные строки Горького:

- Безумству храбрых поем мы песню!..

Комиссар недовольно хмурится:

- Не лукавьте, Тетерин. Слова хорошие, но не к случаю. Бесшабашная удаль, безумно смелый поступок, молниеносный порыв при стечении обстоятельств - не причины совершенного подвига. Смотреть надо глубже. Идейная убежденность, высокая сознательность, глубокая ответственность за судьбу государства, за Москву - вот что было мотивами подвига, вот что руководило поступком Героя... Вот так-то, дорогой Николай Трофимович, а вы: "Безумству храбрых..."

- Да, он понимает, - смеется Михайлов. Когда был митинг по поводу тарана, он даже выступал.

Дверь отворилась, вошел начальник штаба полка. Необычно суровый, озабоченный. Окинул взглядом летчиков, негромко сказал:

- Поднимайтесь, товарищи. Распорядок сегодня такой: завтрак, потом получение боевой задачи. Вылет на штурмовку, посадка на соседнем аэродроме. Клин оставляем.

Дальше