Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Горький урок

25 июля. Прямо у самолета Шевчук ставит задачу:

- Взлетаем звеном. Ты, - кивок в мою сторону, - слева. Ты, - пальцем Леонову в грудь, - справа. Будем патрулировать над Теряево.

Шевчук отступает на два шага, смотрит на нас. Что бы еще сказать? Грозит кулаком.

- Смотри мне!

Все ясно: надо быть повнимательнее. Первый раз взлетаем в составе звена. Особенно сложно мне: при взлете надо смотреть направо, а это непривычно. Но я доволен. Главное - научиться трудному: летать левым ведомым, выполнять правые развороты, правые фигуры пилотажа.

Взлетаем. Делаем круг, берем курс на Теряево. Высота две тысячи метров. Под крылом живописнейшая картина. Зеркальная гладь озера рассечена узкой полоской аллеи. На берегу - монастырь, огромный, торжественный, белоснежно-сверкающий. Вокруг него - стена с башнями и, очевидно, с бойницами. Шесть или семь башен. Ярко-зеленая крыша.

Был бы один - полюбовался бы вволю. Сейчас не могу: все внимание только ведущему, вернее, хвосту его самолета. "В хвост надо вцепиться зубами", - сказал командир звена, и мы поняли это как надо.

- Тот, кто умеет держаться в строю, тот летчик, - еще вчера, готовя нас к групповому полету, говорил командир звена. - Кто не умеет, - он выдержал секундную паузу, стараясь сказать такое, что дошло бы до наших умов, - тот просто... мишень.

Понятно. Мишень для "мессершмиттов-109".

А Шевчук продолжал:

- Какой бы маневр я ни сделал, вы должны держаться в строю. Понятно? - Мы согласно кивнули. - Я - в вираж, вы - рядом. Я - в боевой разворот, вы - рядом. Я - в пикирование, вы - рядом.

Ведущий качнул крылом: сигнал "Подтянись. Начинаем...". Подходим к нему поближе. Выполняем левый вираж с небольшим креном. Надо удержать свой самолет в одной плоскости с самолетом ведущего. В этом случае крылья наших машин должны составить прямую линию. Это красиво и грамотно. Вижу: вполне получается. Правда, мне сейчас нелегко, потому что нахожусь внутри виража. Зато на правом вираже отдыхаю.

- Переходим в пике! - командует нам ведущий.

Пикируем плотным строем... Можно подумать, что плотным - труднее. На самом же деле проще, легче замечаешь, когда отстаешь от ведущего, когда нагоняешь его.

Полеты в боевом строю - на разомкнутых интервалах и дистанциях - у нас еще впереди. Мы придем к ним не сразу и не по собственной воле: жизнь заставит, боевые дела.

Пикируем. Иду с небольшим принижением сзади, наблюдаю ведущего через крыло. Краем глаза смотрю на озеро. Вода у берега будто темно-зеленый бархат. Вероятно, это осока. Нет, осока светлее. Тростник! Как все-таки здесь красиво, спокойно! Даже не верится, что идет война, а мы не просто летаем строем, а патрулируем, поджидаем врага.

До земли остается метров семьсот. Шевчук тянет самолет к горизонту, переводит в угол набора. Земля быстро уходит вниз. Держусь нормально. Сейчас ведущий должен пойти в левый боевой разворот.

Но что это? Он резко бросает машину вправо и, обдав мой самолет черным дымком обогащенной смеси, уходит в сторону солнца. Первая мысль: не отстать от него, не потерять из виду. И вторая: наш командир неправильно поступил, развернувшись в сторону солнца. Но мое ли дело обсуждать его действия? Моя снятая обязанность - быть рядом с ним в любую минуту, в любой обстановке. Что Девотченко говорил?

На какую-то долю секунды, будто видение: Клин, 22 июня, мы сидим под разлапистым деревом, около самолетной стоянки. Перед нами - Девотченко. Он говорит: "Главное в боевой обстановке: держись своей группы. Отстал, оказался один, считай, погиб". Я понял: это закон. Понял еще тогда, 22 июня, а сейчас это чувствую остро, до боли в груди. Вот уж действительно, небо в овчинку. А солнце... Оно жжет, ослепляет.

Куда же все-таки делся Шевчук? Ладонь козырьком ко лбу. Смотрю, ищу. Бесполезно. Взгляд на землю - пусть отдохнут глаза. Секунду, не больше. Снова - вперед. И вдруг - о радость! - вижу. Он впереди и выше. Небо сразу стало другим: своим и уютным. И солнце стало иным: теплым и ласковым. Много ли человеку надо, особенно летчику - увидеть ведущего...

Теперь надо догнать его, занять свое место в строю. Однако он уходит все дальше и дальше. И выше. Нас разделяют триста, семьсот, тысяча метров. Покричать бы ему по радио, попросить уменьшить обороты мотора, подождать, пока не пристроюсь, но на машинах ведомых пилотов пока еще нет передатчиков, мы работаем лишь на прием. Однако почему ведущий молчит? Выключил рацию? Вполне вероятно. Визги и шумы в наушниках заглушают даже работу мотора. За отключение радиостанции нас пока не ругают. Но будут. Обязательно будут. И заставят настраивать ее перед вылетом, о шумах и визгах записывать в специальный журнал, сообщать инженеру, говорить на комсомольских собраниях. Даже вылетать запретят, когда неисправна радиостанция. Это будет, будет скоро. Но сейчас, упорно храня молчание, мой ведущий постепенно уходит все дальше и выше. Как бы не потерять его окончательно.

А где же Леонов? Впереди не видно. Быстро смотрю назад. Вижу: он сзади справа. А Шевчук все удаляется. Напряженно следя за ним, я ни разу не глянул в кабину, на приборную доску. Какая у меня высота?

О боже! Четыре тысячи метров! Даже несколько больше. А на двух тысячах семьсот надо было включить вторую скорость нагнетателя. Так вот почему я так быстро отстал от ведущего. Включаю...

"Чайка" рванулась вперед. Вижу, как отстает Леонов. Неужели не догадается глянуть в кабину, на прибор высоты. Нет, не догадался. И вскоре отстал, потерялся из виду.

Зато я быстро нагоняю командира звена. Очевидно, на моем самолете очень сильный мотор - так заметно сближаюсь с ведущим. Теперь-то он от меня не уйдет! Но мне надо быть похитрее: если я настигну его очень быстро, не видать мне моего самолета. Отберет да еще отругает. Не уважаешь, скажет, своего командира, на хорошую машину сел и молчишь. А я лично мыслю иначе: командира и надо сажать на плохую, на старую, чтобы не бросал своих подчиненных. Но почему он идет по прямой? Пора бы уже назад - километров шестьдесят поди отмахали от зоны. Неожиданно вижу: с разворота влево Шевчук по кому-то ведет огонь. В дымных лентах мелькают зеленые искры. Опускаю нос самолета... и не верю своим глазам: прямо передо мной - бомбовозы, четыре Хе-111. Огромные, неповоротливые, серовато-желтого цвета, вроде нашего штабного автобуса.

Кажется, я нахожусь в положении, явно невыгодном, Для победы надо иметь превосходство и прежде всего тактическое. А его-то и нет. Скорости "Чайки" и "хейнкеля" почти одинаковы, а высотой для свободы маневра я запастись не успел. Лезу прямо в строй бомбовозов, и мой самолет - отличная цель сразу для всех фашистских стрелков. Они уже бьют. Дымные трассы, будто живые, тянутся к моему самолету. Я слышу удары, чувствую их: "Чайка" принимает в себя раскаленный металл.

Быстро включаю оружие, не целясь, жму на гашетки! Промахнуться почти невозможно - так самолеты близко. Мелькает мысль: как быть дальше? Бить сразу по всем, неприцельно, это, конечно, не дело. Решаю: надо отойти вправо и, прикрываясь солнцем, ударить крайнего. Бой будет результативнее. Но как отойдешь, если я сблизился до предела? Стоит только свернуть, подставить незащищенный живот самолета, как сразу подобьют. Пронестись. над строем фашистов? Нельзя, мала скорость. Пока над ними будешь идти, расстреляют. Бросить машину вниз? Тоже не выход из положения. Есть только один и, пожалуй, единственно правильный выход: прикрываясь мотором, будто щитом, сделать скольжение вправо и вниз. Так я и делаю.

Условия изменились: по мне бьют не четыре фашистских стрелка, а только один. "Если атаковать вдвоем, одновременно слева и справа, - думаю я, - то фашисты рассредоточат огонь..." Но где он, Шевчук? Быстро осматриваюсь. Нет, не вижу. Может, он тоже справа? Накреняю машину вправо... Подо мной, едва не задев за крыло, проносится огненный шнур - это стреляет Шевчук. Бросаюсь вверх почти инстинктивно. Мгновение - и ниже меня пулей проносится "Чайка".

Только и не хватало, чтобы мы, боевая пара, столкнулись на глазах у фашистов.

Доворот влево, машина врага в прицеле, жму на гашетку. Дымные трассы впиваются в огромное тело правофланговой машины, гаснут, будто попав в холодную воду. Это я вижу Отчетливо. Мне даже кажется, что огненный смерч, рвущийся из моих пулеметов, разрежет фашиста надвое, превратит его в пылающий факел, но... бомбардировщик упрямо идет вперед, как ни в чем не бывало. На секунду даю отдохнуть пулеметам, чтобы не расплавить стволы. И вдруг замечаю: "хейнкель" кренится влево...

Неужели победа? Воображение рисует картину: перевернувшись, бомбардировщик неуклюже пойдет к земле, распуская хвост черного дыма, в какой-то момент растворится на фоне темного леса, потом полыхнет взрыв, поднимется столб черного дыма.

Нет, "хейнкель" не падает, по-прежнему идет, накренившись. Меня же почему-то выносит влево, в хвост вражеской группы. Внезапно осеняет догадка: фашисты поворачивают назад. И верно: они в развороте. Они уже не дойдут до Москвы. Мы заставили их повернуть.

Чувствую, как прибавляются силы, уверенность. Вот если бы завалить одного!

Отхожу вправо. "Хейнкели" уже развернулись, но держатся в плотном строю. Где же Шевчук? Быстро осматриваюсь. Нет, не вижу. Кручу головой, перекладываю самолет с крыла на крыло. Не вижу. Неужели сбили? И это предположение на какое-то время озадачивает меня.

Где справедливость, думаю я, где человечность? Как это можно, надеясь на силу оружия, прилететь в другую страну, чтобы разбить, уничтожить какой-то город, потому что город чужой, не немецкий. Уничтожить людей этого города, потому что они чужие, не немцы. Сбить русского летчика, потому что он, русский, встал на пути агрессора...

Такие мысли бродили в моей голове. Такие чувства охватили меня. Я понимаю, что это наивно, так мыслить, так чувствовать. Наивно, неправильно. И верно, пройдет какое-то время, и мне стыдно будет об этом вспоминать. Стыдно перед собственной совестью, потому что в самое ближайшее время я услышу о зверствах фашистов на нашей земле. Увижу очерк в газете - крик души советских людей, очевидцев мученической смерти "Тани" - Зои Космодемьянской. И увижу ее на снимке: в снегу, полуобнаженную, с веревкой на шее. Увижу и сразу пойму, что понятия "справедливость" и "фашистский солдат" - антиподы, несовместимые по природе своей, по сущности. Пройдет еще какое-то время, и я, летая на штурмовку вражеских войск, увижу, как будут метаться фашисты под огнем моих пулеметов, реактивных снарядов, пытаясь укрыться, спастись. А я буду их бить, бить... И мысль, что я уничтожаю их, ни разу не потревожит меня.

Решив, что Толя погиб, со злостью бросаюсь в атаку. - И чувствую, что мне почему-то жарко. И душно. Впрочем, чему удивляться? Июль. День солнечный, теплый. Пока догонял Шевчука, мотор перегрелся. В этом, очевидно, все дело.

Сближаюсь, но медленно. Такое впечатление, будто не тянет мотор. Впрочем, и это не удивительно, не так уж велико преимущество "Чайки" над Хе-111. Не отстать бы и то хорошо. Вижу, как немцы ведут огонь. Стрелок правофланговой машины бьет короткими очередями. Между нами - дымная цепь: десять-двенадцать быстротающих светлых дымков и разрыв - отдых для пулеметов. Снова десять-двенадцать, опять - разрыв...

Пора открывать огонь. Далековато, конечно, но терпения больше нет. Бью по правой, ближайшей ко мне машине. В кабине душно и жарко. Запах гари ударяет в лицо, но "хейнкель" не падает. Идет, как ни в чем не бывало. Надо подойти еще ближе, однако сектор газе давно уже подвинут до упора вперед.

Внезапно мотор начинает давать перебои. Секунды - и машина как в лихорадке. Что это? Справа по боковому капоту мотора летят какие-то хлопья. Передняя половина капота вместо зеленой почему-то становится черной. Чернота быстро бежит прямо к кабине, черные хлопья летят в лицо. Понял наконец: это сгорает краска. В ту же секунду из-под приборной доски вырвались искры, пламя лизнуло колени, правую руку. Горю! А враг уходит. В бессильной злобе жму на гашетки. Пулеметы ревут, исходят огнем. Что толку? Фашисты уже далеко...

Вижу: справа курсом, перпендикулярным полету бомбардировщиков, летят шесть краснозвездных истребителей. Необычные, еще неизвестные мне самолеты: остроносые, длинные. Они налетают, как смерч. Смотрю и завидую летчикам. Уверен: из боя, который они сейчас затевают, фашисты не уйдут безнаказанно.

Так окончилась первая встреча с врагом. Машина горит. Бросаю последний взгляд в сторону уходящих бомбардировщиков и... вижу "Чайку" в километре левее строя фашистов. Очевидно, пилот наблюдает атаку скоростных истребителей. Кто это, Шевчук, которого я поторопился похоронить, или Володя Леонов, догадавшийся наконец включить вторую скорость нагнетателя?

Однако гадать уже некогда, огонь подобрался ко мне вплотную, я задыхаюсь. Надо немедленно прыгать, но торопиться не следует, иначе можно что-то забыть, впопыхах перепутать. Отсоединяю радиошнур. Раскрываю замок привязных ремней. Кажется, все. Последний взгляд на прибор высоты: пять километров. Последняя мысль: все ли я сделал, чтобы спасти самолет? Может, скользнуть на крыло, сбить пламя? Нет, бесполезно. Если бы горело крыло или хвост, дело другое, а то ведь мотор, пламя рвется из-под приборной доски. Я только теряю время, бензиновый бак может взорваться в любую секунду.

Легким движением ручки поднимаю нос самолета, резко его опускаю. Сила инерции легко отрывает меня от сиденья, плавно бросает вверх. Считаю секунды - надо сделать затяжку. Падаю вниз головой и вижу свой самолет. С разворотом влево "Чайка" стремительно уходит к земле. Дергаю вытяжное кольцо, слышу шуршание шелка, мотнувшись в сильном рывке, повисаю на стропах.

Все. Бой закончен.

Первый неудачный бой, первый удачный прыжок с парашютом. Впрочем, удачен ли он, говорить, наверное, рано. Клин почти подо мной; отсюда я вижу Истру, зеркальную гладь водохранилища, северо-запад Москвы и Московское море, ровную ленту канала и Дмитров. Я вижу всю красоту Подмосковья, но это меня не радует. Я теперь понимаю: прыжок, как и бой, неудачен. Кто же раскрывает парашют на такой высоте? Случись это около линии фронта, где шныряют Ме-109, они бы изрешетили меня.

Постепенно снижаюсь. Подо мной - лесок, рядом - деревня и колхозное поле. Я думал, что самое страшное - первый прыжок с парашютом - уже позади. Однако это не так. К месту, куда я должен приземлиться, отовсюду сбегаются люди. С граблями и вилами - июль, время уборки хлебов. Недавно в газете видел рисунок: фашист-диверсант опускается прямо на вилы. Вполне представляю, как это может быть. Надо ускорить снижение, надо успеть приземлиться раньше, чем прибегут люди. Хватаю сразу несколько строп, тяну что есть силы. Купол ложится набок, ветер свистит в ушах, земля несется навстречу. Успею!..

Дальше