Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Часть вторая

Тревожная ночь

В субботу, 21 июня 1941 года, нам пришлось задержаться в управлении. Командующий ВВС Ленинградского военного округа генерал-майор авиации А. А. Новиков сдавал дела другому военачальнику и по вызову Наркома обороны готовился выехать в Москву за новым назначением.

Около полуночи мы попрощались с Александром Александровичем и, взволнованные, вышли проводить его до автомашины. На площади Урицкого еще несколько минут постояли возле приземистого ЗИСа.

- И не жаль вам, товарищ генерал, покидать такую красоту? - спросил я у А. А. Новикова, указав рукой на архитектурный ансамбль адмиралтейства.

Стояла очаровательная пора белых ночей, когда, по словам А. С. Пушкина, «не пуская тьму ночную на золотые небеса, одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса».

- Да, Ленинград всегда красив, а в пору белых ночей особенно, - задумчиво произнес Александр Александрович и с оттенком легкой грусти добавил: - И с городом жаль расставаться, и с вами, дорогие друзья.

Впрочем, расстаться нам не пришлось. Суровая действительность опрокинула все прежние планы и замыслы. Генералу А. А. Новикову не довелось выехать в Москву за новым назначением. Едва он вернулся домой, как был экстренно вызван в штаб округа. Там его ознакомили с только что полученной директивой наркома. Начиналась [71] она следующими словами:

«1. В течение 22-23.6.41 г. возможно внезапное нападение немцев на фронтах ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, Од ВО. Нападение можег начаться с провокационных действий»{1}.

Документ, подписанный С. К. Тимошенко, Г. К. Жуковым и, как потом стало известно, утвержденный И. В. Сталиным, требовал привести все части в боевую готовность, держать войска рассредоточенно и строго соблюдать маскировку. Директива обязывала перед рассветом 22 июня 1941 года рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировать. Документ предписывал также привести в боевое состояние противовоздушную оборону, подготовить все мероприятия по светомаскировке.

Не медля ни минуты, генерал А. А. Новиков лично позвонил по телефону командирам авиационных соединений и отдал необходимые распоряжения. В ВВС округа была объявлена готовность номер один.

В ту злополучную ночь и в моей квартире раздался продолжительный телефонный звонок. Не успев еще заснуть, я мгновенно снял трубку. Дежурный по штабу ВВС округа отрывисто и кратко произнес:

- Объявлен сбор по тревоге. Прошу немедленно прибыть в штаб.

Что ж, за многие годы военной службы мне не раз приходилось вставать ночью по тревоге. Уж такова армейская жизнь - всегда быть начеку. И никогда не знаешь, учебная ли это тревога или боевая, возвещающая о начале военных действий.

Сборы были недолгими. Обняв жену, я посмотрел на мирно спавших детей, взял в руки так называемый «тревожный» чемоданчик с нехитрыми предметами солдатского обихода и отправился в штаб ВВС округа.

В ночь на 22 июня 1941 года генерал А. А. Новиков несколько раз звонил начальнику Главного управления ВВС Красной Армии генералу П. Ф. Жигареву и докладывал о том, что на участке Ленинградского военного округа и в воздухе, и на земле пока спокойно. Информируя об этом Москву, он одновременно пытался узнать о положении дел в других пограничных округах, но ответы получал не очень вразумительные. [72]

Незаметно пролетела короткая июньская ночь. Наступал самый длинный день года, день большой войны. На рассвете 22 июня 1941 года генерал А. А. Новиков позвонил в Киев генералу Е. С. Птухину. По по всему чувствовалось, что тому сейчас не до разговоров.

Александр Александрович медленно положил трубку и горестно вздохнул:

- Да, война все-таки началась! Птухин говорит, что фашисты бомбят Киев...

Затем генерал А. А. Новиков связался с командующим ВВС Западного Особого военного округа генералом И. И. Копецем и узнал, что немецко-фашистские войска атаковали наши границы, самолеты противника наносят бомбовые удары по аэродромам, железнодорожным узлам и населенным пунктам. Столь же безрадостные вести поступили и от командующего ВВС Прибалтийского Особого военного округа генерала А. П. Ионова.

Не думали мы тогда, что это будет последний разговор с командующими ВВС соседних пограничных округов, что мы не встретимся с ними более.

Как и другие ветераны Ленинградского военного округа, я хорошо знал по совместной работе этих авиационных генералов, выдвинутых на руководящие посты в Особые приграничные военные округа. Они обладали глубокими военными знаниями, высокой летной культурой, а геройство и отвагу, беззаветную преданность Советской Родине они не раз показывали в боях.

Что касается просчетов и промахов, якобы допущенных ими в первые дни войны, то, право слово, не только они их допускали. Пусть об этом объективно и беспристрастно скажут свое слово историки.

На участке Ленинградского военного округа, преобразованного 24 июня 1941 года в Северный фронт, вражеские войска вначале не предпринимали решительных действий, не вторгались на нашу территорию. Если на земле было относительно спокойно, то в небе Ленинграда уже в первые часы Великой Отечественной войны развернулась ожесточенная борьба с гитлеровскими пиратами.

Воздушные бои с самолетами противника велись и на дальних подступах к городу Ленина, в районе Кронштадта, над Балтикой. В эти напряженные дни достойно выполняли свой воинский долг летчики 39-й истребительной [73] авиадивизии под командованием полковника Е. Я. Холзакова. Особенно эффективно вел воздушные бои 158-й полк этого авиасоединения. Он имел отличный кадровый состав, который успел полностью переучиться на новом по тому времени самолете Як-1. Оказавшись на главном направлении наступления вражеской ударной группировки, 158-й полк принял на себя основную тяжесть воздушных боев с превосходящими силами противника.

Новые истребители Як-1 поставлял один из заводов сельскохозяйственных машин, переключившийся с началом войны на выпуск боевой авиационной техники. Это один из многочисленных примеров того, как партия и правительство планомерно готовились к отражению возможного вражеского нападения на Советский Союз.

Весьма важную роль в этом направлении сыграло принятое в феврале 1941 года постановление партии и правительства «О реорганизации авиационных сил Красной Армии». Очень своевременными и необходимыми были также решения об оснащении авиации новыми средствами самолетовождения, бомбометания и радиоаппаратурой.

В апреле 1941 года ЦК ВКП(б) и Совет Народных Комиссаров СССР осуществили ряд решительных и действенных мер по значительному увеличению мощности предприятий Наркомавиапрома. Наряду со строительством новых самолето- и моторостроительных заводов производство авиационной техники, навигационных и других приборов, средств связи, вооружения и боеприпасов развернулось на площадках предприятий других наркоматов. В частности, завод сельскохозяйственных машин по указанию правительства занялся выпуском истребителей Як-1.

Однако производство самолетов на предприятии сельскохозяйственного машиностроения на первых порах не совсем ладилось. Боевые машины порой имели производственные дефекты и недоделки, устранять которые было довольно сложно в той чрезвычайно напряженной обстановке. Но технический состав 158-го истребительного авиаполка, возглавляемый старшим инженером А. И. Сидоровым, успешно выполнял различные ремонтные работы, образцово обслуживая материальную часть.

Коварный враг обрушил на СССР внезапный удар невиданной силы. Его не выдержала бы ни одна другая [74] армия мира. Немецко-фашистские войска насчитывали пять с половиной миллионов солдат и офицеров.

Застало ли нас врасплох вероломное нападение фашистской Германии? Кое-где это отчасти имело место. Но в нашем округе, как и в ряде других, войска были приведены в боевую готовность сразу по получении директивы наркома. Выше я уже упоминал, что тревогу у нас объявили в час ночи 22 июня 1941 года, то есть за несколько часов до начала войны. Военно-воздушные силы были приведены в готовность номер один. Экипажи находились в кабинах самолетов, полностью готовые к выполнению задания.

Ничуть не покривлю душой, если скажу, что нападение гитлеровской Германии на Советский Союз для меня и моих сослуживцев не явилось очень большой неожиданностью. Фашистское чудовище, сожравшее чуть ли не половину Европы, все более угрожающе топталось у наших границ, и мы чувствовали, что рано или поздно столкновение с ним неминуемо.

Весной сорок первого года, когда я по делам службы находился в Риге, ко мне подошел пожилой человек в штатской одежде, но с завидной военной выправкой. Он сказал, что в прошлом являлся офицером латышской армии, затем спросил:

- Известно ли господину полковнику, что Гитлер скоро нападет на Советскую Россию?

- Откуда у вас такие сведения? - в свою очередь спросил я.

- Земля слухом полнится, - уклончиво ответил он, - да и факты есть настораживающие...

И в самом деле, настораживающих фактов было немало. О нарушениях наших воздушных границ свидетельствовали газетные сообщения ТАСС, а также боевые донесения.

Периодически мы получали информацию из разведывательного управления Генштаба РККА. Она также содержала немало данных о переброске немецких дивизий на восток, к границам Советского Союза. Неспокойно было и на участке Государственной границы, который охранял Ленинградский военный округ. Немецкие войска накапливались не только на территории оккупированной ими Норвегии, но и перебрасывались морем в Финляндию, [75] которой Маннергейм навязал незавидную роль сателлита гитлеровской клики.

В июне 1941 года, за несколько дней до начала войны, немецкие и финские войска начали выдвигаться к границе. Замечены были группы офицеров, занимавшихся рекогносцировкой. Активизировалась наземная и воздушная разведка. Мы прекрасно отдавали себе отчет в происходящем и делали все возможное для того, чтобы во всеоружии встретить нападение врага.

В первых числах июня 1941 года по ВЧ позвонил заместитель главного инженера Военно-Воздуншых Сил Красной Армии генерал-майор инженерно-технической службы А. В. Винокуров и передал приказание принять самые неотложные меры для ввода в строй всех самолетов ТБ-3 1-го дальнебомбардировочного авиакорпуса генерала В. И. Изотова.

Сделать это оказалось чрезвычайно нелегко. Во всех Военно-Воздушных Силах заводские бригады заменяли на ТБ-3 ответственные узлы, оказавшиеся с трещинами. Они разобрали уже 60 самолетов, сняв с них даже крылья.

Мне пришлось доложить генералу А. В. Винокурову, что 1-й дальнебомбардировочный авиакорпус является резервом Главного Командования и нам фактически не подчинен, что командир и инженер корпуса ревниво оберегают свою самостоятельность.

- Мы им тоже пошлем распоряжение, - сказал генерал А. В. Винокуров. - А вы без промедления приступайте к делу. Не позднее 20 июня 1941 года все работы должны быть завершены. Предстоит выполнять очень ответственные задания.

Задание государственной важности, предельно сжатые сроки, данные для его выполнения, всех нас насторожили. Чувствовалось, что назревают какие-то важные события. Мы понимали, что приведение корпуса в боевую готовность имеет большое оборонное значение, и к порученному делу отнеслись с особой ответственностью. Руководство всеми работами было возложено на старшего инженера по эксплуатации С. Н. Бурсакова. Мы позаботились о том, чтобы на аэродромы, где базировались тогда ТБ-3, своевременно перебросили ремонтные средства округа. Люди трудились с огоньком. Ответственное задание было выполнено в срок. 20 июня 1941 года я доложил в Москву, что все самолеты 1-го дальнебомбардировочного авиакорпуса [76] отремонтированы, узлы, имевшие дефекты, заменены новыми, вся материальная часть приведена в боевую готовность.

А буквально через два дня разразилась война. Я не склонен все изображать в розовом свете. К боевым испытаниям страна и армия готовились с величайшим напряжением. Но многое мы просто не успели сделать. Время не позволило. В ВВС Ленинградского военного округа к июню 1941 года мы смогли перевооружить и переучить на новые самолеты три полка - один на бомбардировщики Пе-2 и два на истребители Як-1 и МиГ-3. «Миги» для 7-го авиакорпуса ПВО были получены в самый канун войны. На аэродроме Горелово и на железнодорожной станции находилось в ящиках более сотни таких машин.

Утром 22 июня 1941 года, отдав боевые распоряжения частям и соединениям, командующий ВВС округа генерал А. А. Новиков приказал мне:

- Быстро в машину, поедем на аэродром Горелово. Надо как можно скорее ввести в строй прибывшие с завода самолеты МиГ-3. Сотня новых истребителей - немалая сила!

Распаковать ящики, в которых находились разобранные боевые машины, дело, конечно, нехитрое. Главное - собрать их, тщательно проверить, устранить неисправности и производственные дефекты.

Первоначальный вариант самолета МиГ-3 оказался несколько перетяжеленным за счет вооружения. Чтобы облегчить его и тем самым улучшить скороподъемность и увеличить потолок, предложено было снять с него две пушки «швак», размещенные в крыльях.

Однако этим дело не ограничивалось. Прежде чем выпустить самолеты в бой, требовалось отбуксировать их в тир, отладить там синхронизаторы и пристрелять оружие. Надо было также подвезти бомбы и набить ленты патронами. Всю сложную и кропотливую работу по подготовке материальной части к полетам техники, механики и младшие авиаспециалисты проводили под руководством старшего инженера ВВС ЛВО В. Стрепехова и старшего инженера войск ПВО Кальченко.

По договоренности с начальниками авиатехнической школы имени К. Е. Ворошилова и школы техников по авиавооружению мы перебросили на аэродром Горелово [77] курсантов этих учебных заведений и инструкторов. Трудились они хорошо и помогли частям 7-го истребительного авиакорпуса быстро ввести в строй самолеты МиГ-3.

Кроме истребителей МиГ-3 в авиачасти Ленинградского военного округа, преобразованного в Северный фронт, начали поступать ЛаГГ-1 и ЛаГГ-3.

Первые истребители ЛаГГ-3 мы получили буквально через несколько дней после начала Великой Отечественной войны. Однако качество самолетов оставляло еще желать лучшего. Впрочем, такое явление, было вполне объяснимо. Завод, поставлявший их, первоначально специализировался на выпуску простейшего учебно-тренировочного самолета По-2, и переход на неизмеримо более сложную технику являлся делом совершенно новым. Заводской коллектив только осваивал технологию ЛаГГ-3, а руководители Наркомата авиационной промышленности уже требовали пустить производство истребителей на поток. В тяжелых условиях начавшейся войны испытания самолета проходили по сокращенной программе и не выявили всех конструктивных, технологических и других дефектов самолета. Но эти дефекты не укрылись от внимания опытных инженеров и техников, занятых приемкой истребителей ЛаГГ-3. По каждому самолету были предъявлены конкретные и обоснованные рекламации. Первая партия боевых машин оказалась фактически забракованной.

В адрес командования ВВС посыпались жалобы. Нас обвиняли чуть ли не в саботаже и срыве серийного производства новых истребителей, в косности и других немыслимых грехах. Инженерно-технический состав, производивший приемку самолетов ЛаГГ-3, оказался между двух огней. С одной стороны на нас нажимали производственники, ибо задерживалось оформление денежных расчетов и стало нечем платить рабочим. С другой стороны на нас давили командиры авиачастей, поскольку многие летчики оказались «безлошадными» и им крайне нужна была боевая техника.

Но бракоделам мы поблажки не давали и в своей деятельности опирались на постановление ЦК ВКП(б), обязывавшее заводы сдавать авиачастям только бездефектную продукцию. Да и сами мы не имели права рисковать жизнью летчиков, так как на забракованных самолетах перегревались моторы, возникала течь радиаторов [78] и гидросистемы, ломались тяги аэродинамических щитков, не убирались или же не выпускались шасси. Встречались и другие, более мелкие дефекты.

Командующий ВВС Северного фронта генерал А. А. Новиков и главный инженер ВВС фронта бригинженер А. В. Агеев ломали голову над этим вопросом и все же решили принять самолеты ЛаГГ-3, так как другого выхода у нас тогда не было. Командующий приказал инженерам, занятым приемкой авиационной техники, доискаться совместно с представителями завода до первопричин возникновения дефектов, устранить сообща все неполадки и привести самолеты ЛаГГ-3 в полную исправность.

Главный инженер 7-го корпуса ПВО М. Плехов, старший инженер по эксплуатации истребителей ВВС фронта С. Т. Муратов и другие специалисты оказали неоценимую помощь заводу не только в устранении дефектов, но и в совершенствовании самой технологии производства. Мы потребовали снять дефлекторы винтовой группы самолетов ЛаГГ-3, чем устранили перегрев моторов, порекомендовали непременно усилить тяги аэродинамических щитков. Наши специалисты помогли устранить причины течи гидросистемы, улучшить амортизацию подвески радиаторов и сделали многое другое. Это в значительной мере помогло заводу выйти из трудного положения и быстро наладить серийный выпуск качественной продукции.

К началу Великой Отечественной войны ВВС округа (фронта) насчитывали более 1300 самолетов, но около 600 боевых машин нам не хватало до полного укомплектования частей и соединений. Это были преимущественно самолеты старого типа. Так, например, мы имели 396 истребителей И-16. Кратко напомню некоторые его данные: полетный вес - 1680 кг, вооружение - 4 пулемета калибра 7,62 мм, максимальная скорость - 460 км/час, потолок - 10 000 м, максимальная дальность полета - 800 км.

Истребитель И-16, как видно из его характеристики, в конце тридцатых годов был вполне современен. Его боевые качества получили хорошую проверку в небе республиканской Испании, в многочисленных и весьма успешных воздушных поединках с фашистскими самолетами Ме-109. Затем в районе Халхин-Гола он хорошо [79] зарекомендовал себя в схватках с японскими истребителями последней модификации.

Но к 1941 году прославленный самолет И-16 уже устарел. Наши талантливые авиационные конструкторы к тому времени создали более современные истребители, которые не только не уступали самолетам фашистской Германии, но по некоторым данным превосходили их. На наших авиазаводах началось серийное освоение новых скоростных и высотных истребителей, и участь И-16 была решена. Он снимался с вооружения, хотя к началу войны в авиачасти поступал модернизированный самолет И-16 типа 29 с 20-мм пушками «швак», реактивными установками РС-82 и мощным мотором.

По состоянию на 22 июня 1941 года ВВС округа (фронта) располагали также 223 истребителями И-153 («чайка»).

Эта машина также прошла проверку огнем в воздушных боях в районе Халхин-Гола. Имея убирающиеся шасси, она превосходила японские истребители в горизонтальном и вертикальном маневре, что помогало нашим летчикам одерживать победы над врагом. Однако к 1941 году и этот самолет устарел, поскольку по скорости значительно уступал новейшим истребителям.

Этот последний самолет-биплан обладал хорошей подъемной силой, но вместе с тем и большим сопротивлением. Авиационные конструкторы, как за рубежом, так и у нас, перешли к строительству самолетов-монопланов металлической и смешанной конструкций. Прочностные и аэродинамические показатели таких боевых машин позволили резко увеличить скорость полета.

В частях нашего фронта имелось и 98 истребителей И-15бис. Предшественник самолета И-153, он обладал меньшей скоростью, хотя и являлся высокопилотажной машиной. Шасси на И-15бис в полете не убирались. Одно это уже говорило о том, что такой самолет безнадежно устарел.

Мы располагали также 365 фронтовыми бомбардировщиками СБ. Боевые качества этого самолета проявились еще в небе Испании, где советские летчики-добровольцы достойно выполнили свой интернациональный долг. Бомбардировщики СБ были грозой для франкистских мятежников, итальянских и германских фашистов. Характерно, что немецкие истребители Ме-109А имели равную с ними [80] скорость, а итальянские истребители «фиат» даже уступали им. Это обстоятельство вынудило фашистов спешно модернизировать свой самолет. Вместо Ме-109А они стали выпускать истребитель Ме-109Ф.

Но с годами самолет СБ по скорости и бомбовой нагрузке значительно отстал от появившихся у нас новых самолетов. В 1940 году он был снят с производства.

В наших частях имелось также и 23 пикирующих бомбардировщика АР-2. Это был модернизированный самолет СБ. Он появился еще до войны, но распространения не получил.

Из числа новых типов боевых машин мы располагали 164 истребителями МиГ-3. Имелось у нас и 20 самолетов Як-1.

К 22 июня 1941 года мы имели 15 ЛаГГ-3, на которых проводилось переучивание летного состава. В ходе Отечественной войны поступление новых истребителей продолжалось. Хотя это был современный самолет, недостаточная мощность двигателя М-105 не обеспечивала ему превосходства над немецким Ме-109Ф. В дальнейшем ЛаГГ-3 модернизировали. Вместо М-105 на нем установили мотор АШ-82, что значительно повысило его летные качества. После модернизации самолет получил новое название Ла-5.

И наконец, мы имели 19 самолетов Пе-2. Этот новый фронтовой пикирующий бомбардировщик был вооружен двумя крупнокалиберными пулеметами и четырьмя «шкасами». Его потолок составлял 8800 метров. При бомбовой нагрузке в 1000 кг он развивал скорость 540 км/час - значительно большую, чем у Хе-111 и Ю-88. Даже модернизированным немецким истребителям он совсем немного уступал в скорости. Такая быстроходность позволяла фронтовому пикирующему бомбардировщику в течение всей войны успешно действовать в районах переднего края в дневных условиях. Поскольку Пе-2 производил пикирование под углом 80 - 85 градусов, наши летчики метко поражали малоразмерные и точечные цели.

Но фронтовых пикирующих бомбардировщиков, как и истребителей новых конструкций, мы к началу войны имели недостаточно, поскольку перевооружение авиации только начиналось. Основной самолетный парк ВВС округа (фронта) по состоянию на 22 июня 1941 года составляли [81] старые типы самолетов СБ, И-16, И-15, И-153, которые вначале и приняли на себя основную тяжесть боев с сильным, технически оснащенным врагом.

Военно-воздушным силам Северного фронта противостояла 5-й воздушный флот Германии и вся авиация Финляндии. Но наши летчики с честью выдержали первые боевые испытания, достойно защитив город Ленина, обеспечив прикрытие и боевую поддержку наземных войск.

Директива наркома от 22 июня 1941 года разрешала нашим военно-воздушным силам наносить удары по германской территории, хотя и на ограниченную глубину. Но она категорически запрещала производить налеты на Румынию и Финляндию. Оккупированная гитлеровцами Норвегия вовсе не упоминалась. А там базировались значительные силы противостоящего нам 5-го воздушного флота Германии.

Запрет налетов на Финляндию и Румынию был понятен. Даже в первые часы войны, когда писалась директива наркома, руководители партии и правительства продолжали надеяться, что благоразумие все же возьмет верх над авантюристическими тенденциями буржуазных правителей сопредельных с нами государств и они воздержатся от военного нападения на СССР. Но, ослепленные звериной ненавистью к нашей стране, махровые антикоммунисты Антонеску и Маннергейм вступили в преступную сделку с Гитлером и ввергли свои народы в пучину кровавой войны.

Авиация противника усиливала разведывательные полеты не только в прифронтовой полосе, но и над районами, прилегающими к Ленинграду, норовя во что бы то ни стало раскрыть систему нашей противовоздушной обороны. Чувствовалось, что противник замыслил в ближайшее время совершить воздушный налет на город Ленина - колыбель Великого Октября.

Вот почему генерал А. А. Новиков так заботился об укреплении авиации ПВО Ленинграда, хотя она и считалась самостоятельным звеном, но оперативно подчинялась ВВС фронта и находилась на нашем материально-техническом обеспечении. Именно потому в тревожное раннее утро 22 июня 1941 года генерал А. А. Новиков, забрав меня с собой, выехал прежде всего в Горелое, на [82] один из аэродромов 7-го истребительного авиакорпуса ПВО, чтобы лично на месте организовать и ускорить сборку и ввод в строй новых самолетов МиГ-3 и тем самым повысить эффективность противовоздушной обороны Ленинграда.

Доложив командующему ВВС фронта о выполнении его важного задания, я рассказал о высоком боевом духе личного состава частей авиакорпуса, о первых боевых вылетах. А затем у меня как-то непроизвольно сорвалось с языка:

- Истребители воюют, а бомбардировщики пока сидят без дела. Пора бы и им ударить по фашистам.

- Всему свое время, - ответил Александр Александрович, и на его лице появилась загадочная улыбка.

Я не знал тогда, что генерал А. А. Новиков чуть ли не на второй день Великой Отечественной войны представил командованию Ленинградского военного округа тщательно разработанный план массированного удара по аэродромам, на которых базировались основные силы 5-го воздушного флота Германии.

Позднее, когда стали известны детали этого плана, я понял, что оперативная мысль наших военачальников не дремала ни в канун войны, ни в первые ее дни. План был немедленно доложен в Москву, и Ставка Верховного Главнокомандования одобрила его. Кроме ВВС нашего фронта для совместного массированного удара привлекалась авиация Балтийского и Северного флотов.

Перед началом этой крупной операции у нас прошло партийное собрание. Поставив перед коммунистами управления конкретные задачи, генерал А. А. Новиков отметил, что впервые в истории наших Военно-Воздушных Сил в нанесении бомбового удара будет участвовать более пятисот самолетов.

На завершение подготовки операции отводились одни сутки. Поэтому выступавшие в прениях вели речь прежде всего о том, как лучше использовать это время, чтобы успешно выполнить задание Верховного Главнокомандования. Они говорили о высокой ответственности коммунистов, призванных обеспечить общий боевой подъем.

Я и поныне вспоминаю это первое после начала войны партийное собрание. Оно сыграло огромную мобилизующую роль. Каждый из нас чувствовал необыкновенный прилив энергии, готов был отдать все свои силы и [83] знания, чтобы как можно лучше выполнить боевую задачу.

И снова по заданию командующего и главного инженера я направился в очередную командировку на один из аэродромов. Требовалось проверить подготовку самолетов к воздушной операции. Там поговорил и с коммунистами-инженерами, и с политработниками. Посоветовал им глубже разъяснить техникам, механикам и младшим специалистам политический смысл выполняемой работы. Пусть каждый поймет, что от его усердия на самолетной стоянке зависит общий успех воздушной операции.

Беседы и личный пример коммунистов мобилизовали и вдохновили весь инженерно-технический состав. Подготовка материальной части завершилась в срок и с высоким качеством. На рассвете самолеты один за другим взмыли в небо и отправились на задание. Взлет они производили при развернутом знамени.

Такая же картина наблюдалась и на других аэродромах ВВС Северного фронта. В воздушной операции приняли участие самолеты фронтовой авиагруппы, ВВС 7, 14 и 23-й общевойсковых армий фронта, авиация Балтийского и Северного военно-морских флотов.

Утром 25 июня 1941 года, то есть на четвертый день Великой Отечественной войны, 263 наших бомбардировщика и 224 истребителя нанесли массированный удар по 18 наиболее крупным аэродромам противника. Этот воздушный налет буквально парализовал действия вражеской авиации. Советские самолеты подходили к целям волнами. Одну группу сменяла другая, не давая фашистам опомниться. Только за первый день воздушной операции застигнутый врасплох противник потерял 41 самолет.

А наши экипажи все, как один, вернулись на аэродром. Правда, пробоин они привезли предостаточно.

Радостная весть о первой внушительной победе советских авиаторов быстро облетела все части фронта. Она подняла моральный дух воинов, укрепила их веру в нашу победу над фашизмом.

Начавшаяся 25 июня 1941 года воздушная операция продолжалась шесть суток. За это время авиация фронта нанесла удары по 39 вражеским аэродромам, по железнодорожным узлам и станциям, по скоплениям живой силы [84] и техники противника. Наши летчики уничтожили на земле и в воздухе 130 вражеских самолетов{2}.

Успеху воздушной операции во многом способствовала инициативная и самоотверженная работа инженерно-технического состава ВВС Северного фронта. Выделенные для ударов по вражеским аэродромам 540 самолетов содержались в образцовом состоянии, в полной боевой готовности.

Огненное лето

Жаркие бои шли на земле и в воздухе. В конце июня 1941 года егерские дивизии из немецкой армии «Норвегия» атаковали позиции нашей 14-й общевойсковой армии, прикрывавшей мурманское направление. Вслед за ними на ухтинском направлении начали боевые действия финские войска, а 1 июля немцы и финны нанесли совместный удар из района Куолаярви на Кандалакшу. Озаботила нас и активизация противника на Карельском перешейке, на участке 23-й общевойсковой армии, прикрывавшей подступы непосредственно к городу Ленина.

Наши военно-воздушные силы, нанесшие серьезное поражение авиации противника, довольно успешно поддерживали боевые действия советских пехотинцев, танкистов и артиллеристов, отражавших яростные атаки врага и защищавших свои позиции.

В предвоенное время командование Ленинградского военного округа многое сделало для того, чтобы укрепить северо-запад нашего государства, защитить славный Ленинград и порт международного значения Мурманск, который по праву считается одним из крупнейших заполярных городов мира.

Первые дни боев с вероломно напавшими на нас гитлеровцами показали, что войска Северного фронта, в том числе и ВВС, располагали относительно достаточными силами и боевыми возможностями для того, чтобы отразить первые массированные удары противостоящей нам объединенной [85] немецко-финской группировки войск и тем самым прикрыть мобилизацию, сосредоточение и развертывание наших главных сил. В какой-то мере это удалось осуществить.

Но трагические события лета сорок первого года принесли немало и горьких неожиданностей, жесточайших испытаний. Невиданная по своим масштабам война, развернувшаяся на суше, в воздухе и на морских просторах, с первых же дней приняла маневренный характер, высокие темпы развития и пространственный размах.

В ходе ожесточенных кровопролитных боев соседний с нами Северо-Западный фронт не смог сдержать в Прибалтике бешеного натиска превосходящих сил врага и в тяжелейших условиях вынужден был отходить. Связь с Северо-Западным фронтом у нас еще в первые дни нарушилась, а информация запаздывала и не давала полного представления о быстро меняющейся оперативной обстановке. Вот почему генерал А. А. Новиков вынужден был высылать воздушную разведку в район Западной Двины, чтобы проникнуть в полосу соседнего с нами Северо-Западного фронта.

В конце июня 1941 года воздушная разведка сообщила ошеломляющее известие: прорвавшиеся немецкие танки с ходу взяли Даугавпилс (Двинск), а чуть позднее противник переправился через Западную Двину и в районе Крустпилса, захватив важный плацдарм.

Осуществленный поспешно контрудар советских войск под Даугавпилсом на несколько дней притормозил продвижение гитлеровцев, но окончательно остановить врага не удалось. И хотя несколько вражеских соединений двинулись на Ригу, главная ударная группировка противника устремилась на Псков. Теперь уже никаких сомнений не оставалось: танковый клин врага своим острием был нацелен на Ленинград.

Над городом Ленина нависла смертельная опасность. Фашистские полчища надвигались на Ленинград с юга, где не было ни укрепленных районов, ни минных полей, ни противотанковых рвов, ни элементарных окопов. Отсутствовали здесь и войска, за исключением авиачастей и подразделений, базировавшихся на Псковском аэродроме.

Все наши оборонительные сооружения строились на северо-западном фасе, и воинские части находились там, [86] выполняя поставленную Северному фронту задачу. Они вели тяжелые бои с дивизиями немецкой армии «Норвегия», которой командовал генерал Фалькенхорст, и с финской армией барона Маннергейма.

По призыву партийной организации города во всех районах Ленинграда начали формироваться дивизии народного ополчения, костяком которых стали коммунисты и комсомольцы. Десятки тысяч ленинградцев направились на строительство лужского оборонительного рубежа.

Кто мог держать винтовку - становился в боевой строй защитников города Ленина, кто в силах был копать противотанковые рвы и траншеи - брался за кирки и лопаты, кто мог участвовать в местной противовоздушной обороне - нес ночную вахту на крышах зданий и отважно тушил термитные «зажигалки», а затем без устали трудился у станка, выполняя срочные заказы для фронта...

По решению Военного совета в спешном порядке начала формироваться и лужская группировка войск под командованием генерал-лейтенанта К. П. Пядышева. Военно-воздушным силам Северного фронта, как наиболее мобильному виду войск, было приказано немедленно развернуть боевые действия против прорвавшейся к берегам Западной Двины немецко-фашистской танковой группировки и поддержать войска соседнего Северо-Западного фронта.

Ставка Верховного Главнокомандования приказала находившемуся в ее резерве и дислоцированному у нас 1-му дальнебомбардировочному авиакорпусу генерала В. И. Изотова нанести удары по скоплениям врага в районе Даугавпилса. Группы тяжелых бомбардировщиков ТБ-3 летали на большой радиус без истребителей сопровождения. Поэтому они несли немалые потери.

На Западной Двине бомбили и штурмовали вражеские переправы экипажи 44-го Краснознаменного бомбардировочного авиаполка и некоторые части морской авиации. Но они тоже не имели достаточно надежного сопровождения и прикрытия.

Существовавшую в то время структуру ВВС я не могу назвать идеальной. Основная масса авиации пропорционально распределялась по общевойсковым армиям. ПВО считалась самостоятельным звеном, 1-й дальнебомбардировочный авиакорпус был в ведении Ставки, а непосредственно [87] командующему ВВС фронта подчинялась фронтовая авиагруппа, насчитывавшая 317 боевых машин, в том числе 163 истребителя.

Вот почему сопровождением и прикрытием бомбардировщиков занимались только три полка, которые имели на вооружении самолеты И-16, Як-1 и МиГ-3. Но и эти части в большинстве своем использовались для штурмовых действий, так как требовалось во что бы то ни стало отразить бешеный натиск врага или хотя бы на несколько дней задержать продвижение гитлеровцев. Важно было прикрыть сосредоточение и развертывание лужской группировки наших войск, завершить работы по строительству оборонительного рубежа.

Всецело штурмовыми действиями у нас занимался авиаполк под командованием А. Н. Витрука. На вооружении части были старые самолеты-штурмовики и лишь три новые машины Ил-2, полученные для переучивания летного состава. Командир полка А. Н. Витрук, первым освоивший новый самолет Ил-2, в качестве ведущего летал на выполнение боевых заданий. Командир-коммунист воодушевлял подчиненных личным примером. Несмотря на сильный заградительный огонь, он дерзко прорывался к объектам и наносил снайперские удары по важным целям.

Ведущему всегда больше других достается, ибо по его машине противник сосредоточивает огонь. Не успеет техник залатать на самолете старые пробоины, как появляются новые. На машине Витрука, как говорится, и живого места не было, но командир полка продолжал совершать по нескольку боевых вылетов в день. Вернется с задания, кратко сделает разбор полета, подведет итог боевой работе и действиям каждого ведомого, а потом скажет инженеру и техникам:

- Подлатайте немножечко самолеты, приготовьте машины к полетам. Есть новое задание!

Командир полка задумчиво покурит, поразмышляет с начальником штаба над новым заданием, самую малость отдохнет и снова во главе подчиненных вылетает на штурмовку.

Я не раз удивлялся, как у А. Н. Витрука хватает времени и на боевую работу, и на текущие дела, и на обучение подчиненных. Даже в тяжелый начальный период войны он усиленно занимался переучиванием летного [88] состава на новую авиационную технику, проявляя заботу о том, чтобы летчики, воздушные стрелки, а также инженеры и техники освоили самолет Ил-2. Однако на скорое получение большой партии новых штурмовиков Ил-2 мы не надеялись, а тем более в насыщенное невиданными испытаниями начальное время войны. Вскоре в штурмовом авиаполку осталось только два самолета Ил-2, и притом порядочно побитых. На них летать Вит-рук уже никому не давал. Пока одна машина ремонтировалась, на другой командир полка сам ходил на штурмовку и наносил врагу беспощадные удары.

Линия фронта неумолимо приближалась к границам Ленинградской области. Первые потери, первая горечь невозвратимых тяжелых утрат. Подписывая инспекторские свидетельства о списании самолетов, не вернувшихся с боевого задания, я читал фамилии погибших летчиков и штурманов, большинство которых хорошо знал, ибо это был довоенный кадровый состав, костяк ВВС Ленинградского военного округа. Невыносимо тяжело было читать эти скорбные документы, мысленно прощаясь с боевыми друзьями, павшими смертью героев в боях за честь, свободу и независимость Отечества.

На некоторые наши аэродромы стали прибывать экипажи, эскадрильи и полки, принадлежавшие ВВС соседнего Северо-Западного фронта. Добирались на машинах и пешком летчики и штурманы, потерявшие в боях самолеты или вовсе не имевшие таковых. Прорыв танковой группировки врага и форсирование противником Западной Двины лишил ВВС Северо-Западного фронта всех аэродромов и баз снабжения. К нам соседи прибыли в ослабленном составе, имея в наличии менее одной трети боевой техники{3}. Эти изнуренные в боях авиачасти, прибывавшие главным образом в район Старой Руссы, нуждались хотя бы в короткой передышке, пополнении личным составом и оснащении боевой техникой.

Мы искренне сочувствовали товарищам в беде и всем, чем могли, старались помочь, хотя сами испытывали острую нехватку материальной части. Мы ремонтировали даже такие разбитые самолеты, которые раньше списывались из-за большого объема работ. [89]

В то тяжелое время, когда каждая боевая машина была на особом счету и ценилась на вес золота, а может быть, и дороже его, среди инженерно-технического состава не раз вспыхивал жаркий, острый и принципиальный спор о воздушном таране как средстве борьбы с врагом. В начальный период Великой Отечественной войны он получил широкое распространение. 27 июня 1941 года летчик 158-го истребительного авиаполка комсомолец младший лейтенант Петр Харитонов из-за отказа оружия не смог поразить фашистский бомбардировщик Ю-88. Решив любой ценой выполнить боевую задачу и уничтожить воздушного врага, младший лейтенант П. Т. Харитонов дерзко пошел на таран и ударом винта истребителя И-16 разрушил «юнкерсу» хвостовое оперение. Буквально через день, 29 июня 1941 года, боевые друзья Харитонова - летчики того же 158-го истребительного авиаполка кандидат в члены ВКП(б) Степан Здоровцев и член ВЛКСМ Михаил Жуков, стремясь любой ценой защитить город Ленина, пошли не колеблясь на таран и уничтожили прорывавшиеся фашистские бомбардировщики.

Нас всех взволновало величие подвига трех богатырей. Но некоторые инженерно-технические работники, хотя и воздавали должное храбрости летчиков, вместе с тем не очень одобряли таран как средство борьбы с врагом. Ведь после такого удара и наш самолет нередко получал серьезные повреждения. Его с большим трудом удавалось отремонтировать, а порой приходилось даже списывать.

Услышав эти сетования, я напомнил людям, что таран для наших летчиков никогда не являлся самоцелью. Петр Харитонов не стал бы рисковать собой и самолетом, если бы безотказно действовало оружие. Таран есть крайний, но порой совершенно необходимый способ уничтожения врага. Впервые его применил наш знаменитый соотечественник П. Н. Нестеров в 1914 году. В воздушном бою под Волей-Высоцкой он таранным ударом уничтожил неприятельский самолет «Альбатрос» и сам погиб смертью героя.

В годы Великой Отечественной войны советские летчики приумножали героические традиции русских авиаторов. Только за три дня истребители 158-го авиаполка совершили три тарана. О героическом подвиге П. Т. Харитонова, [90] М. П. Жукова и С. И. Здоровцева командующий ВВС Северного фронта генерал А. А. Новиков сразу же доложил члену Военного совета фронта А. А. Жданову, а тот по ВЧ незамедлительно сообщил Верховному Главнокомандующему И. В. Сталину. 8 июля 1941 года был обнародован Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении этих летчиков. Три славных богатыря стали первыми в Великой Отечественной войне Героями Советского Союза.

Обстановка на фронте все более осложнялась. Под натиском превосходящих сил противника наши войска вынуждены были оставить Псков, Гривочки, Старую Руссу. Группа немецко-фашистских армий «Север» под командованием генерал-фельдмаршала фон Лееба наносила главный удар через Лугу на Красногвардейск, намереваясь с ходу ворваться в Ленинград.

И хотя строительство лужского оборонительного рубежа не было завершено, советские войска поспешно заняли его и встретили врага сокрушительным огнем. На земле и в воздухе с новой силой разгорелись ожесточенные бои. Теперь летчикам нашего фронта стало совсем тяжело. Кроме 5-го воздушного флота на них обрушился и 1-й воздушный флот Германии. Соотношение сил резко изменилось в пользу противника.

Вражеские самолеты контролировали шоссе Псков - Луга - Ленинград, бомбили мосты, линии связи, автоколонны. Порой они охотились даже за отдельными машинами. Мне самому не раз приходилось попадать под штурмовые удары немецко-фашистской авиации.

Однажды мы, работники управления ВВС фронта, направились на автомашине в район Луги. Догнали колонну студенток, задорно распевающих походную песню. На плечах у них вместо винтовок были лопаты. Видимо, они шли рыть окопы.

Бодрое настроение девушек передалось и нам. Мы тоже запели, потом так увлеклись, что не услышали гула приближавшихся немецких самолетов. Шедший впереди грузовик вдруг резко остановился, и из его кузова начали поспешно выпрыгивать красноармейцы. Они сразу же побежали в лес. Наш водитель тоже затормозил автомашину. Едва мы успели соскочить на землю, как с оглушительным ревом пронеслась пара «мессеров», поливая [91] шоссе свинцовым дождем. Где-то впереди, за леском, гулко ухнули разрывы бомб...

К счастью, фашистские воздушные пираты не причинили вреда ни нашей, ни другим машинам. Наученные горьким опытом водители стали теперь соблюдать определенную дистанцию. Сидевшие в кузовах экипажи, в том числе и наш, выделили наблюдателей за воздухом.

Чувствуя свое превосходство, вражеские летчики совсем обнаглели. Вскоре они появились над аэродромом, на который мы прибыли и где базировались наши И-16. Патрулировавшие в воздухе советские истребители не заметили врага. Командир полка нервничал, посылал в небо сигнальные ракеты, чтобы указать цель воздушным патрулям. Но все его усилия оказались напрасными.

Крепко досталось летчикам, когда они вернулись с задания. Отругав их, командир полка потребовал, чтобы они были предельно внимательными в воздухе, активнее искали противника и решительнее атаковали его. Вот и все, что он мог сделать. Ведь средствами наведения он тогда не располагал. В авиаполках они появились значительно позже.

Своими бомбовыми ударами противник часто нарушал наши телеграфные и телефонные линии. А радиосвязь с авиачастями тогда не поддерживали: не хватало радиотехнических средств. Даже в штабе ВВС фронта отсутствовал выносной пункт управления. Его удалось оборудовать лишь в конце 1941 года. Но и после этого им пользовался только генерал А. А. Новиков с небольшой оперативной группой. Остальные работники управления и штаба ВВС всю войну находились в своем довоенном здании, где был оборудован стационарный узел связи.

А фронт уже докатился до Луги. Из-за реки Мшага доносилась артиллерийская канонада, а порой слышалась даже пулеметная стрельба. Это наши воины вступили в бой с передовым отрядом противника.

Грохот орудий взбудоражил всю округу. Беженцы из Прибалтики и с Псковщины, нашедшие пристанище под Лугой, снова тронулись в путь. Поспешно покидали свои села и местные жители. Война выплеснула на дороги огромную массу людей. Одни брели пешком, другие толкали перед собой тачки с пожитками, третьи ехали на повозках. Громыхали тракторы с вагончиками и комбайны. [92]

В огромной массе штатских людей встречались и небольшие группы усталых, пропыленных бойцов, выбравшихся из окружения. Встречались даже дезертиры и вражеские лазутчики.

Однажды на полевой аэродром под Лугой забрел неизвестный лейтенант. Он рассказал о нескольких боях, в которых якобы участвовал, красочно обрисовал, как горят наши танки, как неотвратимо движется вперед стальная лавина врага.

Все слушали незнакомца разинув рот, и никто, в том числе и я, не удосужился проверить у него документы. Но вот к нашей группе подошел советский танкист, оставивший неподалеку в кустарнике свой КВ.

- Хватит чепуху молоть! - гневно выкрикнул он, немного послушав странные разглагольствования незнакомца. - Говоришь, натерпелся, намучился, а гимнастерка-то новенькая. Что-то ты не похож на фронтовика. Прошу предъявить документы!

Рассказчик переменился в лице, глаза его воровато забегали, он начал невнятно бормотать, что, мол, документы зарыл под кустом, когда выбирался из окружения. Пришлось его задержать.

А танкист тем временем подал сигнал механику-водителю, и из кустов с рокотом выдвинулся танк. Когда КВ приблизился к столпившимся авиаторам, он сказал:

- По шрамам на броне вы сами видите, что наша машина действительно побывала в пекле. Мы уже сожгли и подбили несколько фашистских танков, а наш КВ по-прежнему в боевом строю. На советскую сталь мы не жалуемся - хорошая, прочная, надежная!

Танкист помолчал немного и со смущенной улыбкой добавил:

- С горючим вот просчет получился. Выделите, братцы, хотя бы одну заправочку. Нам скорее в бой идти надо...

Авиаторы, разумеется, выручили танкистов. Экипаж КВ, заправив машину горючим, без промедления двинулся на передовую.

А подозрения по поводу словоохотливого «окруженца» подтвердились. Вначале мы приняли этого типа за безобидного болтуна. Но он оказался фашистским провокатором, профессиональным лазутчиком абвера. Такие, как [93] он, наемники шпионско-диверсионного ведомства Канариса, переодевшись в красноармейскую форму, пытались в ряде мест захватить мосты и переправы, нарушить линии связи, совершить диверсии на аэродромах и железных дорогах, собрать разведывательные данные о дислокации и перегруппировке советских войск.

Разоблачение вражеского лазутчика еще раз напомнило нам о том, что бдительность нужна всегда и везде, в большом и малом. Недаром о повышении бдительности со всей определенностью говорилось в Директиве ЦК ВКП(б) и СНК СССР партийным и советским организациям прифронтовых областей от 29 июня 1941 года. Ее содержание было положено в основу выступления И. В. Сталина по радио 3 июля 1941 года.

Как и всем моим современникам, участникам Великой Отечественной войны, мне хорошо запомнилось это выступление. От имени Коммунистической партии председатель Государственного Комитета Обороны сказал гражданам многонационального Советского Союза суровую правду о величайшей опасности, нависшей над нашей Родиной, об острой необходимости перестроить всю работу на военный лад.

Поднимая народ на священную освободительную Отечественную войну, партия и правительство призвали трудящихся, воинов армии и флота отрешиться от благодушия и беспечности, давать отпор трусам и паникерам, распространителям ложных слухов, быть бдительными, драться до последней капли крови за наши города и села, отстаивать каждую пядь родной земли, мобилизуя все силы на разгром врага.

Призыв ленинской партии всколыхнул народные массы. Отпор врагу нарастал с каждым днем. Тыл в еще больших размерах помогал фронту, посылая вооружение, боеприпасы, формируя ополченческие части, направляя на строительство оборонительных рубежей новые трудовые рабочие отряды.

В районе Луги развернулись ожесточенные бои. Не сумев прорваться в Ленинград с ходу, гитлеровцы предприняли скрытный обхотный маневр, двинули танковые и моторизованные части по лесным доротм в район Кингисеппа.

Помню, как взбудоражились наши штабные работники, когда воздушная разведка доставила первые сведения [94] о продвижении немецких танков к Кингисеппу. Ведь там регулярных советских войск почти не было, а недавно сформированная 2-я дивизия народного ополчения только двигалась туда по железной дороге, находясь еще в эшелонах.

Командующий войсками фронта генерал-лейтенант М. М. Попов, разумеется, принял меры для прикрытия этого оперативного направления. На прорвавшегося противника обрушилась и наша авиация.

В тревожные июльские дни 1941 года Государственный Комитет Обороны образовал три главных командования. Главнокомандующим нашего Северо-Западного направления был назначен Маршал Советского Союза К. Е. Ворошилов, членом Военного совета - А. А. Жданов, начальником штаба - генерал М. В. Захаров. Это направление объединяло Северный и Северо-Западный фронты, Северный и Балтийский флоты. Генерал А. А. Новиков, возглавивший ВВС направления, координировал боевые действия авиации двух фронтов, двух флотов и ПВО Ленинграда.

Вступив в командование войсками, Маршал Советского Союза К. Е. Ворошилов сразу же направился под Кингисепп. По его приказу курсанты Ленинградского пехотного училища имени С. М. Кирова и подоспевшие ополченцы контратаками стремились выбить противника с захваченных им плацдармов.

Как и многим другим, мне не раз довелось встречать Климента Ефремовича в районе боевых действий, в том числе и под Кингисеппом. Обстановка была тревожной. Совсем неподалеку рвались вражеские снаряды и мины, в огненном небе с ревом носились наши и немецкие самолеты. Спокойно и хладнокровно, будто он находился не под обстрелом врага, а в служебном кабинете, Климент Ефремович выслушал доклад начальника пехотного училища полковника Г. В. Мухина, задал ему ряд вопросов, а затем сел в автомашину и поехал в село, на окраине которого кипел бой, горели крестьянские избы. Главком решил лично разобраться в сложившейся обстановке и повлиять на ход боя.

Над плацдармами под Ивановским и Большим Сабском воздушные поединки не затихали до наступления темноты. Наши летчики ежедневно совершали по нескольку боевых вылетов, нанося бомбовые и штурмовые удары по танковым [95] и моторизованным частям противника. Авиаторы испытывали предельное напряжение физических и моральных сил. Летным экипажам было немного легче. Они имели так называемую вторую смену, с которой поочередно выполняли боевые задания. А инженерно-технический состав трудился бессменно, днем и ночью, стремясь любыми способами компенсировать нехватку самолетов.

Противник рвался к Ленинграду. В первой декаде июля 1941 года он начал наступление на Карельском перешейке и на петрозаводском направлении, намереваясь на реке Свирь соединиться с другой группировкой войск. Гитлеровцы угрожали Ленинграду и на новгородском направлении, прорвавшись в районе Шимска к лужской полосе обороны.

Командование Северо-Западного направления организовало в районе Сольцы контрудар по прорвавшемуся к Шимску 56-му моторизованному корпусу Манштейна. Этот генерал, не знавший поражений во Франции, вынужден был отойти со своим корпусом на 40 километров. При отступлении гитлеровцы потеряли много живой силы, боевой техники и транспортных средств. 8-я немецкая танковая дивизия и тылы 56-го моторизованного корпуса были буквально разгромлены. В районе Шимска и Солец хорошо поработала и наша авиация.

Немецко-фашистское командование временно приостановило наступление, и до 8 августа фронт более или менее стабилизировался. Но в воздухе продолжались ожесточенные бои. Используя численное превосходство, 1-й и 5-й германские воздушные флоты усилили налеты на наши аэродромы, железнодорожные станции и другие важные объекты. В июле они неоднократно пытались прорваться к Ленинграду.

Но врагу не удалось парализовать боевую активность наших летчиков. Авиация Северного фронта нанесла ряд мощных ударов по вражеским аэродромам. В результате налетов 20 и 22 июля 1941 года на Зарудинье было уничтожено 29 фашистских самолетов. 26 июля ударам с воздуха подверглись немецкие аэродромы в Малитино, Крестах и Веретенье. В этот день противник потерял еще 26 самолетов{4}. [96]

Временное затишье на фронте никого не радовало. Данные воздушной и наземной разведки свилетельствовали о том, что противник подбрасывает резервы и наращивает силы, концентрирует ударные группировки, готовится к новому решительному наступлению на Ленинград.

В августе на нашем участке фронта появился авиационный корпус небезызвестного генерала Рихтгофена, сформированный из отборных летчиков, асов Германии. Оа насчитывал примерно четыреста самолетов. Воздушная обстановка еще более обострилась.

Положение осложнялось тем, что в результате эвакуации заводов на восток произошел временный перебой в снабжении техникой. В июле мы получили немногим более тридцати машин, да и в августе дело обстояло не лучше. Нехватка материальной части давала о себе знать все больше и больше.

Мы были благодарны тем командирам и инженерам частей, которые по-государственному относились к сохранению боевой техники и порой под огнем врага вывозили с оставляемых аэродромов все, что можно было использовать на новом месте базирования. А то, что не представлялось возможным эвакуировать, они полностью уничтожали, не оставляя врагу ни грамма горючего, ни болта, ни шайбы.

На площадях эвакуированных ленинградских заводов инженерная служба ВВС фронта создала хотя и нештатные, но довольно крупные ремонтные базы. Туда доставлялись для восстановления поврежденные в боях самолеты и двигатели.

Эвакуационная команда, сформированная из курсантов авиатехнической школы имени К. Е. Ворошилова, во главе с инженером Щербаковым вывезла с аэродромного узла Дно - Гривочки 20 комплектов крыльев самолета МиГ-3, различные запасные части и расходные материалы, в том числе крайне дефицитные дюралевые и хромо-молибденовые заклепки.

Инженер В. Г. Баранов доставил из-под Луги в Ленинград на легковом пикапе кабину штурмана самолета СБ. От лица службы я вынес ему благодарность.

На ремонтные базы поступало немало неисправных самолетов и двигателей. Они восстанавливались в предельно сжатые сроки и немедленно поставлялись авиачастям. Для нас это было особенно ценно: в то время [97] Москва не могла удовлетворить наши заявки, мы очень мало получали авиационной техники.

После непродолжительной паузы противник снова перешел в наступление. Началось оно на Карельском перешейке, а 8 авгусаа мощная группировка немецко-фашистских войск нанесла удар на кингисеппском направлении. 10 августа гитлеровцы ринулись вперед и на лужском. Враг заметно активизировался и севернее Ладожского озера.

Ценой огромных потерь противнику удалось потеснить наши войска. Мне пришлось спешно заняться эвакуацией аэродрома под Лугой. Одни авиаспециалисты грузили на автомашины остатки авиационного имущества, другие срочно готовили истребители к последнему боевому вылету. Когда «ишачки» поднялись в воздух и ушли все автомашины с имуществом, мы разрушили взлетно-посадочную полосу и взорвали ангары.

Но что делать со складом горюче-смазочных материалов? Вывезти его не удалось. Автоцистерны, которые мы ожидали, так и не прибыли. Работники склада и охрана ждали приказа. Огромные емкости с бензином были подготовлены к взрыву.

Узнав, что мы прибыли из штаба ВВС фронта, к нам подъехал командир танковой части с просьбой пополнить его бензозаправщики и боевые машины горючим.

- Здесь мы вступим в бой, - сказал он. - Будем бить противника из засад, контратаковывать его, прикрывать подступы к городу Ленина.

Взяв всю ответственность на себя, я решил передать оставшееся горючее в распоряжение командира танковой части. Ведь другого выхода у нас не было: вывезти запасы бензина мы не могли, а уничтожать его пока не следовало, поскольку здесь еще оставались наши части.

Вскоре авиаторам пришлось покинуть еще несколько аэродромов - Сиверская, Сиворицы, Гатчина. К ним уже продвигались прорвавшиеся в районе Кингисеппа передовые танковые подразделения противника.

Получив задание проверить ход эвакуации материальной части с этих аэродромов, мы с водителем автомашины Смирновым побывали в Гатчине, а затем направились в Сиворицы. Увидев еще издали клубящийся над аэродромом столб черного дыма, я с досадой подумал, [98] что инженерно-технический состав бесхозяйственно сжигает аэродромное имущество и авиационные материалы. А ведь мы отдали распоряжение - вывезти в Ленинград все, что возможно. Уничтожить разрешили лишь непригодное для эвакуации оборудование.

- Жми вовсю! - крикнул я водителю, забыв о том, что эти места уже стали ареной боевых действий.

Неподалеку от Сивориц мы увидели ползущих по кювету двух красноармейцев. Они отчаянно замахали руками, чтобы мы остановились.

- Впереди противник! - взволнованно выкрикнул запыхавшийся красноармеец. - Мы с пулеметом находились в дзоте, прикрывая перекрестье дорог. Уничтожили более десятка фашистских автоматчиков, остальных заставили залечь. Только вот с танком справиться не смогли. Он разбил нашу огневую точку. Нам пришлось отходить.

Забрав пулеметчиков с собой, мы вернулись в Гатчину. Я немедленно доложил командованию о том, что на шоссе Псков - Ленинград прорвались немецкие танки. Навстречу противнику устремились несколько наших КВ.

В один из августовских дней, когда я находился в истребительной части под Лугой, инженер полка сообщил мне о том, что с боевого задания не вернулись два самолета И-16 типа 29. Добравшиеся на попутных машинах летчики рассказали, что в ходе продолжительного воздушного боя с «мессерами» у них кончилось горючее, и они совершили вынужденную посадку на своей территории в районе станции Батецкая. И тут же словно в оправдание добавили, что самолеты исправны и хорошо замаскированы на опушке леса.

Это сообщение встревожило меня. Дело в том, что данный тип истребителя, особенно его вооружение, тогда считался секретным. На нем были установлены 20-мм пушки «швак» и четыре реактивных снаряда. Станция Батецкая находилась неподалеку от линии фронта. Туда со дня на день мог прорваться противник.

Вместе с инженером полка, летчиками и техниками мы направились на автомашине в район вынужденной посадки, чтобы эвакуировать самолеты. Как ни спешили, а не успели. Прорвав оборону наших войск правее Батецкой, противник устремился вперед, угрожая окружением [99] всей лужской группировке. В этой обстановке Военный совет фронта принял решение отвести ряд частей к Красногвардейскому укрепрайону. Отступление проходило в необычайно трудных условиях.

Встретившись на КП стрелковой дивизии с членом Военного совета фронта секретарем Ленинградского обкома партии Т. Ф. Штыковым, я доложил ему обо всем, что произошло. Выразил и надежду на то, что гитлеровцы могут не найти самолеты, поскольку они хорошо замаскированы в густом лесу.

- Единственно, чем могу помочь, - сказал Т. Ф. Штыков, - это связать вас с командованием организованного в том районе партизанского отряда. Партизаны возьмут самолеты под охрану, а в случае безвыходного положения уничтожат их вместе с секретным реактивным вооружением.

Пришлось поступать так, как посоветовал Т. Ф. Штыков.

А фронт неумолимо приближался к Ленинграду. Учитывая сложность создавшегося положения, Государственный Комитет Обороны 23 августа 1941 года разделил Северный фронт на Карельский и Ленинградский. Несколько дней спустя Северо-Западное направление было расформировано. Маршал Советского Союза К. Е. Ворошилов возглавил Ленинградский фронт, на который Ставка возложила всю полноту ответственности за оборону города Ленина.

В конце августа 1941 года собрался партийный актив города. Руководитель ленинградских большевиков член Политбюро ЦК ВКП(б) и секретарь Центрального Комитета партии Андрей Александрович Жданов с суровой прямотой и откровенностью сказал:

- Враг у ворот. Вопрос стоит о судьбе нашего города, о жизни и смерти ленинградцев.

В кольце

Сентябрь 1941 года принес ленинградцам немало тяжелых испытаний. Возобновив наступление, немецко-фашистские войска в первых числах этого месяца вышли [100] на ближние подступы к городу. Ожесточенные бои разгорелись в районе Колпино и на красносельско-красногвардейском направлении.

Особенно большую тревогу у ленинградцев вызвало продвижение противника к станции Мга. Ведь Октябрьская железная дорога была уже перерезана, и транспортное сообщение с Москвой осуществлялось кружным путем по Северной дороге через Тихвин, а затем через Мгу.

1 сентября на эту станцию ворвался передовой отряд наступающих немецко-фашистских войск. Решительными контратаками наши подразделения выбили оттуда противника. Тогда гитлеровское командование поспешно перебросило в район Мги 39-й моторизованный корпус, действовавший ранее под Смоленском и Старой Руссой.

Вражеские пикировщики усилили бомбардировку станции. Несколько дней шли ожесточенные бои, и противнику, имевшему большое численное превосходство, все же удалось овладеть этим важным пунктом. 8 сентября он ворвался в Шлиссельбург (Петрокрепость). В результате Ленинград оказался окруженным.

Гитлеровские захватчики, стремясь любой ценой овладеть городом, непрерывно бомбили его с воздуха и методически обстреливали из дальнобойных орудии. Особенно неистовствовала вражеская авиация 8 сентября 1941 года.

И хотя летчики 7-го истребительного авиакорпуса ПВО бдительно несли боевое дежурство и взмывали в небо по первому сигналу, чтобы вступить в бой с фашистскими асами, им становилось все труднее сдерживать натиск численно превосходящего врага. Ведь линия фронта проходила совсем рядом с Ленинградом, и посты ВНОС, разумеется, не могли заблаговременно предупреждать наше командование о приближении неприятельских самолетов. Локаторов и других современных радиотехнических средств тогда еще не было.

Фашисты бомбили город не только днем, но и ночью. Они подожгли крупнейшие Бадаевские продовольственные склады. Несколько зажигательных бомб упало на Центральный авиационный склад ВВС фронта. Но его работники, действовавшие организованно и четко, сумели быстро обезвредить зажигалки.

Всю ночь никто из нас не сомкнул глаз. А утро принесло нам новые испытания. 9 сентября 1941 года немецко-фашистские войска возобновили наступление на Ленинград. [101] На красносельском направлении они бросили в бои около 200 танков и крупные силы мотопехоты.

Командующий фронтом К. Е. Ворошилов выдвинул на угрожаемое направление находившуюся в резерве 1-ю бригаду морской пехоты, а нашим ВВС приказал поддержать ее с воздуха. Как рассказывали очевидцы, маршал сам повел моряков в контратаку. Но бойцы обогнали его и заслонили от пуль. Дрались они храбро, с яростью. Мощным ударом морские пехотинцы опрокинули и уничтожили передовые цепи гитлеровцев, но полностью восстановить положение им не удалось. На стороне противника был огромный численный перевес.

Во время боя в небе появились несколько десятков вражеских самолетов и с пикирования начали наносить по контратакующим бомбовые удары. Пятерка наших истребителей смело вступила с ними в схватку и разогнала их. Большинство бомб гитлеровцы сбросили куда попало, даже на свои войска. Наблюдавший эту картину К. Е. Ворошилов приказал представить отличившихся летчиков к награде. Позже мы узнали фамилии храбрецов: Кузнецов, Плавский, Новиков, Добровольский, Грачев.

Под натиском превосходящих сил противника наши части вскоре вынуждены были оставить Красногвардейск (Гатчину), угроза захвата нависла над Пулковом и Пушкином.

В эти критические для Ленинграда дни в командование фронтом вступил генерал армии Г. К. Жуков. Мы слышали, что он подчас бывает крут, что работать с ним нелегко. Однако Александр Александрович Новиков, знавший Георгия Константиновича еще по Белорусскому Особому военному, округу, высказал иное мнение:

- Он хотя и строг, но общий язык с ним найти можно. Понапрасну людей не дергает. Жуков - талантливый военачальник, очень энергичный и волевой, сделает все возможное для защиты Ленинграда.

Действительность подтвердила правильность слов А. А. Новикова. Под командованием генерала армии Г. К. Жукова войска фронта, взаимодействуя с кораблями Балтийского флота, сорвали генеральное наступление немецко-фашистских войск на Ленинград. Понеся огромные потери, гитлеровцы в конце сентября прекратили атаки, перебросили часть дивизий на московское направление. [102]

Наша авиация надежно прикрывала и активно поддерживала свои наземные войска, наносила эффективные удары по аэродромам противника. За период с 22 июля по 22 сентября 1941 года она совершила более сорока тысяч самолето-вылетов. За это время только на земле было уничтожено и повреждено около 500 вражеских самолетов.

Командующий ВВС фронта А. А. Новиков, его заместитель И. П. Журавлев, начальник штаба А. П. Некрасов и другие командиры постоянно заботились о совершенствовании тактики использования истребительной авиации для ударов по аэродромам противника. Это объяснялось тем, что бомбардировщиков у нас было еще мало, а штурмовиков Ил-2 в начале войны насчитывалось всего несколько штук. Они использовались для переучивания летных кадров.

На Ленинградском фронте хорошо оправдали себя смешанные авиационные группы, состоявшие из различных типов истребителей. Они делились на ударные и прикрывающие. Первые кроме пушек и пулеметов оснащались бомбами или реактивными снарядами. Действовали они совместно, атакуя цели с разных направлений.

Вскоре все аэродромы, расположенные южнее и юго-западнее Ленинграда, оказались занятыми врагом. Он захватил даже Горелово и Пушкин, находившиеся рядом с Ленинградом. Наша авиация базировалась теперь на поспешно оборудованных полевых площадках и комендантском аэродроме, расположенном на окраине города. Здесь летному и инженерно-техническому составу приходилось особенно туго. Гитлеровцы не только бомбили его, но и периодически обстреливали из дальнобойных орудий с противоположного берега Финского залива.

В таких же условиях находился и аэродром Пески, расположенный на берегу Невы. Фашисты ежедневно обрушивали на него тысячи бомб, снарядов и мин. Однако самолеты, защищенные капонирами с прочным накатом, оставались невредимыми. Был всего один случай, когда из-за беспечности летчика мы потеряли связной самолет По-2. После посадки он не позаботился отрулить машину в укрытие.

Наши авиаторы действовали героически, самоотверженно и расчетливо. Возвратившись с задания, летчик сразу же на большой скорости рулил к капониру. На-встречу [103] ему немедленно выбегали техники и механики, извещенные ударами в сигнальный колокол. Действуя сноровисто, они быстро закатывали машину в укрытие.

Нередко самолеты возвращались с серьезными повреждениями. Наши неутомимые труженики (инженеры, техники и младшие авиаспециалисты), несмотря на усталость и недоедание, сразу же брались за дело и возвращали машины в строй. Горжусь тем, что мне довелось работать с такими мужественными и стойкими людьми, замечательными знатоками авиационной техники.

В разгар тяжелых сентябрьских боев Военный совет фронта утвердил специальный строго секретный план внутренней обороны Ленинграда. Для работников штаба и управления ВВС тоже был определен сектор обороны. Мы должны были защищать подступы к штабу.

Никто из нас в душе, конечно, не верил, что дело может дойти до уличных боев в Ленинграде. Однако экстренный вызов руководящих инженеров к командованию ВВС фронта убедил нас в том, что на фронте создалось исключительно тяжелое положение.

- Товарищи инженеры! - обратился к нам генерал-майор авиации А. А. Новиков. - Может случиться так, что нам потребуется перебазировать истребители за черту блокады. Хватит ли у нас горючего, чтобы долететь, например, до Череповца или Вологды?

Этот вопрос, признаться, удивил нас и застал врасплох. Распорядившись подготовить для всех истребителей подвесные баки, командующий ВВС тут же пояснил, что это делается на всякий случай и данный разговор нужно держать в строжайшем секрете. В заключение командующий выразил уверенность в том, что Ленинград мы обязательно отстоим, что нам не понадобится перебрасывать авиацию на другие аэродромы.

Подвесных баков на наших складах оказалось мало. Пришлось заказывать их ленинградским заводам. Выполнить в срок поставленную задачу нам помог горком партии.

К счастью, использовать подвесные баки не пришлось. Положение на нашем участке фронта более или менее стабилизировалось.

Понятие «фронт» было, разумеется, относительным. Бойцами переднего края считали себя все, кто находился [104] в осажденном городе. Вот что писал тогда Николай Тихонов в статье «Колыбель свободы».

«В огромных ночных цехах Н-ского завода идут митинги. Старый рабочий, обтерев руки о кожаный фартук, читает письмо заводского коллектива к защитникам Ленинграда:

«Когда враг ломится в ворота Ленинграда, когда мы слышим гул артиллерийской канонады, исчезло деление на фронт и тыл. Наш завод стал боевым участком фронта. Умрем, но Ленинград врагу не отдадим».

Люди города Ленина вышли на смертный бой. Ленинградцы целыми семьями взялись за оружие. Четыре брата Сычевых: Алексей, Александр, Николай и Иван - пошли в ряды ополчения.

Железнодорожники муж и жена Тимофеевы во время войны с белофиннами вместе были в армии. Теперь они снова вместе ушли на фронт.

Николай Сергеев сражался с немцами в 1914 году, бил их в 1918 году и теперь пошел добровольцем-артиллеристом в часть, где служат его сын, дочь и зять - командир Столяров.

Пулеметчица, участница гражданской войны, партизанка, дочь донецкого шахтера старая ленинградка Анна Джуль сражалась на подступах к Ленинграду, а в армии находились ее муж и восемь братьев.

Депутат Верховного Совета РСФСР, заслуженная учительница Мария Вячеславовна Кропачева стала политруком. Будучи ранена в голову и руку, она перевязывала раненых своим бинтом, забыв о собственных ранах. Старый партизан слесарь-инструментальщик Мазакин за две недели до ухода на фронт привел на завод сына-восьмиклассника Женю и обучил его. Уходя, он сказал: «Смотри, сынок, не подведи отца, работай как следует».

...Живет наш могучий красавец город. День и ночь работает он на оборону. По улицам проходят части на фронт - люди с винтовками, в касках. Они как бы говорят людям без винтовок: «Мы хорошо понимаем, что такое наш Ленинград! Не бойтесь, мы грудью защитим его».

На улицах висят листы с напечатанным крупным шрифтом стихотворением Джамбула. «Ленинградцы, дети мои! Ленинградцы, гордость моя!» -говорит седой певец [105] вольного Казахстана, и любовно смотрят с портрета его глаза на пушки и грузовики, идущие по проспекту»{5}.

В тяжелое блокадное время особенно ярко проявилось единство народа и армии. Войска Ленинградского фронта, в том числе и авиация, были отрезаны от баз снабжения, остро нуждались в боеприпасах, горючем и запасных частях. Мы обратились за помощью к рабочим нескольких заводов: «Красный выборжец», «Красный Октябрь», «Красногвардеец». Правда, все они были в основном эвакуированы, но часть оборудования осталась. Не покинули Ленинград многие инженеры, техники и рабочие. С большой охотой и чувством высокой ответственности патриоты взялись за выполнение заказов для фронта.

Когда нам потребовалось организовать ремонт воздушных винтов, мы обратились на завод имени К. Е. Ворошилова. Специалисты этого предприятия в очень короткий срок разработали технологию восстановления поврежденных при вынужденной посадке лопастей. Они выпрямлялись с помощью пресса, матриц и пуансонов. Потом шлифовались и покрывались лаком или специальным антикоррозийным составом.

Технология была разработана хорошая, а матриц и пуансонов в нужном количестве не оказалось. Выручил нас Путиловский завод, имевший уникальное оборудование, в том числе и копировальные станки. Он и изготовил необходимые детали.

Развернулась напряженная работа. Несмотря на холод, недоедание и другие лишения, люди трудились по полторы-две смены. Небольшие перебои случались лишь из-за нехватки электроэнергии.

В среднем рабочие успевали отремонтировать за сутки 25 - 28 лопастей.

Вспоминаются многие имена самоотверженных тружеников. Среди них главный инженер Анатолий Александрович Штукин, технолог Павел Антонович Коваленко, заместитель начальника цеха Иван Федорович Щитов, слесарь Марк Никитович Довбаненко, правильщицы Екатерина Матвеевна Михайлова и Мария Ивановна Никифорова, [106] подручная правильщицы Лидия Алексеевна Карпова, шлифовщицы Антонина Тимофеевна Титова и Ася Таканаева, обжигальщик Александр Павлович Петров. Прекрасно работали и прикомандированные к заводу красноармейцы Николай Георгиевич Тимофеев, Серафим Карпович Рубис, Александр Михайлович Чертов.

В тяжелое блокадное время хорошо помог авиаторам и конструкторский коллектив, возглавляемый Ж. Я. Котиным. Несмотря на огромную занятость своей основной работой - созданием танков, его сотрудники сконструировали новый водяной радиатор для самолета. Он был на 50 килограммов легче обычного, поскольку изготовлялся не из меди, а из сплава алюминия и магния. Его серийным выпуском после испытаний на земле и в воздухе занялся завод «Красногвардеец», производивший медицинские инструменты.

Некоторые руководящие работники Наркомата попытались выселить из заводских помещений созданные нами ремонтные базы. Пришлось обратиться в Военный совет Ленинградского фронта. И он помог нам. В частности, нас авторитетно поддержал Андрей Александрович Жданов. По этому вопросу было принято специальное постановление.

Базы работали с предельной нагрузкой, возвращая в строй поврежденную технику. Но с каждым днем им все труднее становилось выполнять возросшие заказы авиационных частей. Требовалось организовать ремонтные работы непосредственно на аэродромах, создать в полках подвижные авиационно-ремонтные мастерские (ПАРМы). Производство необходимого оборудования для них можно было наладить на все тех же авиационных заводах.

Составив проект постановления Военного совета фронта по этому вопросу, я обсудил его с главным инженером А. В. Агеевым, а затем представил командующему. Генерал-майор авиации А. А. Новиков написал на документе, что он ходатайствует перед Военным советом о принятии такого решения. Затем Александр Александрович вернул мне бумагу и сказал:

- Доложите суть дела первому члену Военного совета Андрею Александровичу Жданову. Поскольку вы инженер, вам, как говорится, и карты в руки!

Признаюсь, я немного растерялся. Ведь Андрей [107] Александрович Жданов был не только членом Военного совета фронта, но прежде всего членом Политбюро ЦК ВКП(б), секретарем Центрального Комитета партии, первым секретарем Ленинградского обкома и горкома ВКП(б).

- Боюсь, что товарищ Жданов не станет со мной разговаривать, - высказал я опасение. - Ведь совсем недавно Военный совет решал вопрос о нештатных ремонтных базах. И вдруг - новое дело - ПАРМы.

- Не робейте и не теряйте времени, - ободрил меня командующий. - Андрей Александрович сейчас в кабинете, и на приеме у него пока мало народу.

Генерал А. А. Новиков помолчал немного и, как бы размышляя вслух, продолжал:

- Товарищ Жданов хорошо относится к авиаторам, заботится об укреплении наших ВВС. Он знает, как дорог нам каждый отремонтированный самолет, и непременно поможет.

И вот я в приемной А. А. Жданова. Его секретарь то отвечает на телефонные звонки, то сам кого-либо вызывает на прием к Андрею Александровичу.

Первый член Военного совета Ленинградского фронта принял меня довольно быстро. Здороваясь, он приветливо улыбнулся, и это как-то сразу помогло мне освободиться от скованности.

Я не раз слушал выступления А. А. Жданова на торжественных собраниях, партактивах и партийных конференциях, но наедине с ним оказался впервые. Андрей Александрович выглядел усталым, чувствовалось, что он постоянно недосыпает и не совсем здоров. Мой доклад он слушал внимательно, вопросы задавал четкие, лаконичные, иногда делал записи в блокноте.

Затем Андрей Александрович переговорил по телефону с секретарем Ленинградского горкома партии по промышленности, чтобы уточнить производственные возможности некоторых предприятий, и с командующим ВВС фронта генералом А. А. Новиковым. У товарища, отвечавшего за работу городского транспорта, он выяснил, сколько можно выделить автобусов для нужд фронта.

Видный деятель партии А. А. Жданов подошел к решению нашего вопроса с таким же глубоким пониманием, с каким относился к мероприятиям государственного масштаба. [108]

По решению Военного совета фронта нам дали 50 автобусов. Получили мы и необходимое станочное оборудование. На заводе, которым в то время руководил Т. В. Молодых, эти автобусы довольно быстро переоборудовали в ПАРМы. Так был решен очень важный для нас вопрос.

Организация подвижных авиаремонтных мастерских (ПАРМ-1) повысила оперативность в работе инженерно-технического состава. А поскольку они комплектовались наиболее подготовленными специалистами, возросло и качество ремонта.

Фронтовая обстановка вынуждала даже многие сложные повреждения устранять непосредственно в частях, минуя ремонтные базы и авиазаводы. Взять, к примеру, восстановление пробитого хромомолибденового лонжерона на самолете СБ.

Заводская технология предусматривала наложение на пробоину бужа. Иными словами, к лонжерону приклепывался стальной манжет. Чтобы выполнить эту сложную и трудоемкую операцию, требовался специальный инструмент. А он имелся далеко не во всех частях. Но когда на счету каждая боевая машина, мы не могли бомбардировщики с поврежденными лонжеронами отправлять на завод и тем самым на длительный срок выключать их из боевой работы. Стали искать иной выход. И нашли.

Во 2-й смешанной авиадивизии старший инженер В. Ф. Таранущенко и его заместитель А. К. Первушин впервые в полевых условиях приварили к лонжерону буж. Быстро отремонтированный бомбардировщик был снова включен в боевой расчет.

Помню, с какой придирчивостью и скрупулезностью специалисты осматривали возвращенный в строй СБ. Но никаких недоделок они не нашли и признали качество ремонта отличным.

Нас это особенно радовало потому, что сварка хромомолибденовых деталей с трудом осваивалась даже на заводах. Там и некоторые опытные рабочие на первых порах делали грубые и не всегда надежные швы. Сваренные детали не выдерживали перегрузок, возникающих в полете, и давали трещины.

А вот во 2-й смешанной авиадивизии, где начальником ПАРМ-1 был В. И. Савинов, освоили не только бужирование [109] лонжерона, но и успешно сваривали детали из легированной стали.

Замечательные ремонтники имелись и в других ПАРМах. Вспоминается мастер-новатор К. Кузнецов, которого сослуживцы прозвали кудесником. Он освоил сварку особо ответственной детали из сплава электрона.

Специалисты, видимо, помнят то время, когда даже сами слова «сварка» и «электрон» считались несовместимыми: сплав при сварке мгновенно воспламенялся. В поисках выхода из этого тупика ремонтник Кузнецов начал экспериментировать. И он добился своего - смастерил специальную горелку, позволяющую без опасений надежно сваривать поврежденные детали, изготовленные из сплава электрона. Его ценный опыт был изучен и распространен во всех авиационных частях фронта.

Как видим, личный состав инженерно-авиационной службы ВВС вносил весомый вклад в дело разгрома врага. Только за шесть военных месяцев 1941 года наши специалисты восстановили 1536 поврежденных самолетов и отремонтировали 1076 авиамоторов. Эти цифры свидетельствовали не только о старании, сметке и изобретательности воинов. Они говорили также об огромной помощи авиаторам со стороны героических тружеников Ленинграда. Без них в условиях тяжелейшей блокады нам очень трудно было бы решать поставленные задачи.

Взять, к примеру, изготовление прозрачной брони. При штурмовке вражеских войск, аэродромов, железнодорожных узлов и других важных объектов наши самолеты подвергались сильному зенитному обстрелу. Остекление кабин получало иногда такие серьезные повреждения, что невозможно становилось летать. Запасы прозрачной брони на складах вскоре кончились. А изготовлял ее до войны в основном Константиновский стекольный комбинат, находившийся в оккупированном теперь Донбассе.

И мы снова - в который раз! - обратились за помощью к работникам ленинградской промышленности.

Завод, который согласился изготовить для нас плексиглас, нашли довольно быстро. Но для производства его потребовался этиловый спирт, раздобыть который в условиях блокады было чрезвычайно трудно. С помощью городского комитета партии мы наконец нашли нужное количество спирта, и производство плексигласа быстро [110] наладилось. Однако задача оказалась решенной лишь наполовину.

Как известно, прозрачная броня состоит из двух слоев: первый представляет собой закаленное стекло высокой прочности, называемое сталинитом, второй - плексиглас.

Пришлось искать завод, который занялся бы изготовлением сталинита. Трудностей встретилось много. Были неудачи, разочарования. Но в конце концов и эту проблему удалось решить. На авиационные склады начала поступать прозрачная броня.

Вместе с героическим рабочим классом на боевых постах оставались выдающиеся ленинградские ученые, которые талант, знания, опыт, все свои силы отдавали служению сражающейся Отчизне.

В 1941 году в блокадном Ленинграде находился академик А. Ф. Иоффе. Ученый-физик с мировым именем, теперь он всецело переключился на решение проблем оборонного значения. Мы поддерживали с ним постоянный контакт. Он и сам несколько раз бывал у нас, консультируя некоторые изобретения.

Профессор В. И. Воячек помог создать систему медицинской помощи раненым воинам, в том числе и авиаторам. Он много лет руководил кафедрой в Ленинградской военно-медицинской академии имени С. М. Кирова, затем стал ее начальником, Героем Социалистического Труда, академиком Академии медицинских наук.

Ученый Кутумов по просьбе командования ВВС фронта разработал антиобледенительную смазку, которую авиаторы так и назвали кутумовской. Плодотворно работал у нас зачисленный в кадры Советской Армии знаменитый конструктор бомбардировочных прицелов и фотокинопулеметов Симановский.

Проблемами горючего, улучшением его антидетонирующих свойств занимался инженер Семенов, руководивший научно-исследовательским институтом. Зимой 1941/42 года он систематически брал пробы бензина со сбитых вражеских самолетов и вскоре пришел к выводу, что гитлеровцы стали вводить в горючее новый компонент - каменноугольный бензол. Это сообщение обрадовало нас. Ведь бензин с такой примесью замерзает уже при температуре минус 20 градусов.

Командующий ВВС фронта генерал А. А. Новиков принял решение при наступлении первых же морозов [111] ударить по вражеским аэродромам. Воздушная операция была подготовлена и осуществлена блестяще, без потерь. Стояли суровые морозы, и ни один немецкий истребитель не смог подняться в воздух: замерзало горючее. В числе отличившихся участников этого массированного налета высокой правительственной наградой был отмечен и инженер Семенов.

К нам в ВВС фронта приходили десятки людей со своими задумками и находками. Мы внимательно рассматривали их предложения, оказывали практическую помощь, если требовалось, направляли к ученым на консультацию.

Один из инженеров работал над проектом самолета с изменяемой геометрией крыла. Другой новатор придумал для бомб взрыватель дистанционного действия, который срабатывал на заданной высоте. Испытания его дали хорошие результаты. Документацию по обоим предложениям мы отправили в Москву.

Хорошо был воспринят и прибор ночного видения с инфракрасным облучением объекта. Применение его намного расширяло боевые возможности авиации, особенно истребительной.

Научная и техническая мысль в годы войны работала с особой интенсивностью. Люди горели желанием сделать все для победы над врагом.

Когда ВВС фронта потребовались авиационные реактивные снаряды, механические заводы, работая в содружестве с научно-исследовательскими институтами, довольно быстро освоили технологию их изготовления. А группа инженеров и техников, руководимая заместителем главного инженера по вооружению В. Н. Стрепеховым, оборудовала простейшую зенитную установку, стреляющую эрэсами. Она хорошо себя оправдала.

В 1941 году враг вплотную приблизился к Тихвину, где базировалась оперативная группа ВВС фронта. Сводный батальон воинов тыла и младших авиаспециалистов под командованием подполковника Г. Н. Прокопенко стойко оборонял подступы к аэродромному узлу. Фашистская авиация непрерывно бомбила его позиции, стремясь расчистить путь своим наземным войскам. Отражая налеты огнем зенитных установок РС-82, наши воины сбили пять вражеских самолетов. За героическую оборону Тихвинского аэродромного узла начальник района авиационного базирования [112] подполковник Г. Н. Прокопенко и многие его подчиненные были отмечены правительственными наградами.

Когда мы начали применять самолеты По-2 в качестве легких ночных бомбардировщиков, их тоже оснастили реактивными установками РС-82.

Инженерно-техническому составу ВВС пришлось заниматься и несколько несвойственными ему делами - обезвреживать неразорвавшиеся вражеские бомбы и снаряды. При выполнении таких опасных заданий снова проявили себя наши специалисты по вооружению В. Н. Стрепехов и С. Супрунов. Порой с риском для жизни раскрывали они секреты вражеской техники, а потом участвовали в разработке инструкций по обезвреживанию неразорвавшихся авиабомб. Позднее, когда были подготовлены кадры квалифицированных саперов и специалистов-пиротехников, инженеров освободили от этих дел.

В один из осенних дней сорок первого года МПВО Ленинграда сообщило командующему ВВС фронта о довольно странном случае. На Старо-Невском взорвалась крупная бомба, но над городом не пролетало ни одного вражеского самолета. Это авторитетно подтвердила и служба ВНОС. Генерал А. А. Новиков поручил мне и В. Н. Стрепехову расследовать происшествие. По найденным осколкам мы без труда определили, что это не авиабомба, а артиллерийский снаряд небывало крупного калибра.

- Неужели под Ленинградом объявилась «Толстая Берта»?! - воскликнул я с изумлением, вспомнив виденную мною в юные годы фотографию гигантской германской пушки, установленной на железнодорожной платформе. В первую мировую войну она с дальнего расстояния обстреливала Париж. «Толстой Бертой» назвал ее немецкий фабрикант оружия Крупп в честь своей дражайшей супруги.

Мои предположения оказались не далеки от истины. Немецко-фашистское командование, решившее превратить Ленинград в руины, обрушило на него не только крупные силы авиации, но и артиллерию всех калибров. Под его стенами появились мортиры особой мощности.

Воздушная разведка обнаружила огневые позиции вражеской дальнобойной артиллерии в районе Дудергофа. И хотя осадные орудия, установленные на железнодорожные [113] платформы, все время кочевали, гитлеровцам не удалось уберечь их от ударов советской авиации, от огня нашей береговой корабельной артиллерии. Одну из «Толстых Берт» - это установлено точно - заставили навсегда замолчать.

Однажды вместе с комиссаром ВВС фронта А. А. Ивановым и другими работниками штаба мы прилетели на аэродром, где базировался 7-й бомбардировочный полк. На собрании личного состава комиссар объявил, что Военный совет Ленинградского фронта и командование ВВС возлагают на 7-й полк тяжелых бомбардировщиков чрезвычайно ответственное боевое задание.

Авиаторы насторожились. Видимо, каждый в этот момент прикидывал в уме, какой же важный объект предстоит бомбить. Ведь морские летчики под командованием Е. Н. Преображенского сумели даже нанести удар по Берлину. Именно нашим вооруженцам довелось подвешивать к этим самолетам бомбы крупного калибра.

Но полковой комиссар А. А. Иванов многих разочаровал. Он сказал, что 7-й полк полностью переключается на доставку ленинградцам продовольствия.

- Решили нас воздушными извозчиками сделать? - раздался чей-то недовольный возглас.

- Так может говорить только несерьезный человек, - резко ответил комиссар и тут же, ничего не скрывая, обрисовал положение в блокадном Ленинграде. - От голода, холода и болезней людей гибнет не меньше, чем от вражеских бомб и снарядов. Фашисты ждут, что ленинградцы не выдержат длительной осады и поднимут руки. Но этому никогда не бывать! - твердо заявил А. А. Иванов. - Скорее Нева потечет вспять, чем советские люди склонят голову.

Он сделал небольшую паузу и продолжал:

- Пока не замерзнет Ладожское озеро, должен бесперебойно действовать воздушный мост. На него вся надежда. Сводки о доставленных вами продовольствии и других грузах будут ежедневно докладываться товарищу Жданову. Это - задача огромной государственной важности. Речь идет о спасении многих тысяч человеческих жизней.

Воины-авиаторы хорошо понимали, какая ответственность на них возложена. Эскадрильи Н. Афонина и Б. Езерского летали на самолетах ТБ-3 не только ночью, [114] когда это было безопаснее, но и днем, под прикрытием истребителей. Воздушный мост через Ладогу действовал, можно сказать, круглосуточно. Технический состав полка, возглавляемый инженером И. В. Ивановым, трудился напряженно, тщательно готовил каждую машину к полетам. Мы старались всячески помочь полковым специалистам, снабжали их инструментами и дефицитными запасными частями.

Регулярно доставляя в Ленинград продовольствие, экипажи тяжелых бомбардировщиков ТБ-3, равно как и самолетов Ли-2 и Си-47, эвакуировали из осажденного города детей и женщин, тяжелобольных и раненых. На Большую землю они переправляли также оружие и боевую технику, изготовленную на местных предприятиях.

Как видим, даже в тяжелейших блокадных условиях ленинградцы не забывали о нуждах воинов, старались им помочь, чем могли.

Я преклоняюсь перед этими героическими тружениками. Отстояв у станка 10 - 12 часов, они затем дежурили на крышах, спасая здания от вражеских зажигалок, тушили пожары, расчищали завалы. А сколько женщин и девушек копали противотанковые рвы, окопы и траншеи! Нередко они валились с ног от усталости и истощения, но, очнувшись от обморока, снова брались за работу.

Никогда не забуду случай, происшедший при мне на заводе «Красный Октябрь», где мы организовали мотороремонтную базу. В бывший директорский кабинет, который занимал теперь начальник этой базы, вошел изможденный пожилой рабочий с ярко выраженными признаками острой дистрофии.

- Ну вот, - негромко сказал он, опираясь на стол, чтобы не упасть. - Смену свою отстоял, что положено сделал. Но если завтра не приду, не посчитайте дезертиром трудового фронта. Значит, силы мои совсем иссякли. А пока прощайте, дорогие товарищи!

Начальник базы как мог ободрил человека, пожал ему руку на прощанье. Когда я через некоторое время вышел из кабинета, то увидел в приемной лежащего на полу человека. Это был тот самый рабочий. Вызванный врач застал его уже мертвым. Он умер, можно сказать, на трудовом посту.

Ремонтные подразделения ВВС фронта почти ежедневно несли потери. Люди гибли от голода, холода, вражеского [115] огня. 37 квалифицированных рабочих и служащих были убиты прямо на производстве, на своих рабочих местах.

Фронтовой паек военнослужащих осажденного Ленинграда тоже несколько раз урезывался и был не намного больше, чем у остальных граждан. Недоедали не только рядовые авиаторы, но и руководители, даже командующий ВВС фронта А. А. Новиков, ставший генерал-лейтенантом авиации. А ведь он мог питаться гораздо лучше. Подчиненные ему летчики доставляли с Большой земли многие тонны продовольствия. За рекой Волхов базировалась наша оперативная группа, руководимая его заместителем И. П. Журавлевым. Он тоже мог бы доставить для командующего продукты, поскольку там не было блокады, а следовательно, и не существовало такой острой продовольственной проблемы. Но Александр Александрович категорически отказался от всяких привилегий. Своей честностью он подавал пример подчиненным.

Однажды Александр Александрович Новиков вернулся из поездки по частям очень поздно. Побеседовав со мной по служебным делам, он как бы между прочим спросил, не найдется ли у инженеров каких-либо продуктов, хотя бы сухариков. К сожалению, ни у меня, ни у моих подчиненных ничего съестного не нашлось. Единственно, что я смог предложить командующему для согрева после дороги, это стопку спирта. Но Александр Александрович отклонил мое предложение.

Вспоминается еще один примечательный факт. Старший инженер 2-й смешанной авиадивизии В. Ф. Таранущенко и инженер А. К. Первушин добровольно отказались от половины своего пайка в пользу многодетной семьи инженера П. Пупкова.

Люди не щадили себя на фронте. Верно говорится, что на войне человек познается гораздо быстрее, чем в мирное время. В тяжелых же условиях блокады душевные качества воинов раскрывались как-то сразу и во всей своей полноте. Вспоминая фронтовых друзей, я невольно восхищаюсь их нравственной красотой.

5 ноября 1941 года, в канун 24-й годовщины Великого Октября, немецко-фашистская авиация произвела крупный ночной налет на Ленинград. Одному из бомбардировщиков [116] удалось прорваться к городу. Прожектористы быстро поймали его, а взаимодействовавшие с ними зенитчики открыли по нему сильный огонь. Внезапно они прекратили стрельбу, и тотчас же позади «хейнкеля» появился серебристый «ястребок». Сблизившись с вражеским бомбардировщиком, он рубанул его винтом по хвосту. Оба самолета мгновенно исчезли в ночной мгле.

Вскоре дежурный по штабу ВВС фронта получил сообщение, что протараненный нашим летчиком немецкий Хе-111 упал в Таврический сад, а выбросившиеся на парашютах члены его экипажа взяты в плен. Несколькими минутами позже поступило другое известие: охрана Невского завода имени В. И. Ленина сняла с крыши одного из зданий неизвестного парашютиста, который назвался советским летчиком. Представители штаба ВВС сели в автомашину и поехали выручать задержанного. Героем ночного тарана оказался летчик 26-го истребительного авиационного полка Алексей Севастьянов. Утром его принял генерал-лейтенант авиации А. А. Новиков. В кабинете командующего в это время довелось присутствовать и мне. Алексей Севастьянов был высокого роста, статен и широкоплеч. Когда летчик вошел, командующий невольно улыбнулся и восхищенно воскликнул:

- А вы в самом деле богатырь!

Он по-отечески обнял летчика и добавил:

- Спасибо за подвиг, за верную службу Родине. Потом я съездил с летчиком в Таврический сад и осмотрел сбитый фашистский бомбардировщик.

- Какую акулу удалось свалить! - задумчиво сказал Алексей Севастьянов. - Два раза бил по нему с ближней дистанции, и все напрасно. Как заговоренный, гад! В третий раз подошел вплотную. Нажал на гашетку, а пулеметы молчат. Боеприпасы кончились. Как быть? И я решил рубануть его винтом по хвосту...

Помолчав немного, Алексей Севастьянов упавшим голосом заключил:

- Жаль, что «чайку» свою загубил. Жди теперь, когда дадут новый самолет...

Но вскоре мне сообщили, что истребитель И-153, на котором А. Т. Севастьянов совершил ночной таран, не разбился и его можно отремонтировать. Я обещал летчику направить машину на 1-ю рембазу, где работали великолепные мастера. [117]

6 ноября Андрей Александрович Жданов вызвал к себе генерала А. А. Новикова и предупредил, что гитлеровцы могут повторить воздушный налет на Ленинград, чтобы омрачить праздник Великого Октября.

- Да они и не скрывают своих подлых замыслов, даже афишируют их, - хмуро заметил он и кивнул на немецкую листовку, лежавшую на столе.

Новиков взял желтоватую бумажку и пробежал глазами малограмотно срифмованный раешник. Смысл этого сочинения был примерно такой: седьмого они будут нас бомбить, а восьмого явятся хоронить...

- Воздушный налет, видимо, будет более крупный, чем прошлой ночью, - сказал А. А. Жданов. - Поэтому вам, летчикам, надо быть начеку, проявить особую бдительность и сорвать замыслы гитлеровцев.

Предположения первого члена Военного совета фронта подтверждали и данные воздушной разведки. На вражеских аэродромах, расположенных поблизости от Ленинграда, значительно прибавилось бомбардировочной авиации. Особенно в Сиверской и Гатчине. Генерал-лейтенант авиации А. А. Новиков, всегда стремившийся вырвать у врага инициативу, бить его не числом, а умением, решил нанести упреждающий массированный удар по аэродромным узлам противника.

Правда, самолетов у нас было все еще маловато, несмотря на то, что в сентябре 1941 года Ставка перебросила на Ленинградский фронт два авиационных полка - 125-й бомбардировочный и 175-й штурмовой.

Бомбардировочным полком командовал коренной ленинградец майор В. А. Сандалов. Он имел за плечами уже пятнадцать лет летной практики и известный боевой опыт. Подчиненные уважали его за справедливость и человечность, хотя он был строг и требователен по отношению к ним.

Командир-коммунист В. А. Сандалов почти всегда сам водил группы на бомбометание. Так случилось и утром 6 ноября 1941 года.

Несмотря на неблагоприятные метеорологические условия, группа Пе-2, ведомая майором В. А. Сандаловым, пробилась к вражескому аэродрому и внезапно, из облаков, обрушила на него бомбовые удары. Благодаря отличным расчетам, произведенным штурманом Михайловым, и слаженным действиям экипажей цель была накрыта со [118] снайперской точностью. На аэродроме один за другим вырастали фонтаны взрывов, вспыхивали и горели вражеские самолеты. Взлетел на воздух и крупный склад боеприпасов.

В тот же день полк майора В. А. Сандалова произвел еще один налет на аэродром Сиверская. На этот раз он взаимодействовал со штурмовиками и истребителями. Потеряв большое количество самолетов, противник 6 ноября не смог произвести массированный налет на Ленинград.

О том, как мы во фронтовой обстановке встречали 24-ю годовщину Великого Октября, правдиво и точно рассказывалось в праздничном номере газеты «Ленинградская правда»:

«Мы живем в осажденном городе.

Враг от нас на расстоянии пушечного выстрела. Что означает эта дистанция, мы знаем по разрывам снарядов на улицах. Полями сражений стали места гуляний и отдыха. Где звенели наши праздничные песни, гремят орудия. Окопы вырыты за жилыми домами. Баррикады перерезали улицы. Батареи установлены на окраинах.

Война вошла в город. Бульвары и сады изрыты щелями. Окна первых этажей забраны щитами.

Осада определила наш быт. Он прост и суров. Мы ложимся, готовые встать по звуку сирены. Работаем под грохот канонады. Девушки-вожатые ведут трамвайные поезда под артиллерийским обстрелом. Домохозяйки гасят зажигательные бомбы...

Первый раз за двадцать четыре года мы не выйдем, как всегда, на площадь Урицкого, не пронесем свои знамена по ликующим улицам.

Сожмем руки на оружии, товарищи! Поклянемся родной стране нашей - от Мурмана до Днестра, от Западной Двины до Великого океана - и той ее части, которая стонет под игом мучителей, и той, которая напрягает силы для победы: мы обещаем, что не опозорим чести Ленинграда, славы его не запятнаем слабостью.

Будет холодно - перетерпим!
Будет голодно - туже затянем ремни!
Будет трудно - выдержим!
Выдержим - победим!
{6}»

Но в столице нашей Родины Москве традиционный [119] военный парад состоялся. Прямо с Красной площади полки шли в бой. Этот парад, поднял боевой дух не только защитников Москвы, но и воинов других фронтов, в том числе Ленинградского. Он укрепил у всего советского народа веру в нашу победу.

Ноябрь 1941 года явился для ленинградцев одним из самых трудных месяцев. Возобновив наступление, немецко-фашистские войска захватили Тихвин и перерезали железную дорогу, связывающую его с Волховом. Таким образом, подвоз продовольствия на фронтовую перевалочную базу у Ладожского озера удлинился на 400 - 500 километров. Затем развернулись жаркие бои на подступах к станции Войбокало. Базы снабжения пришлось перенести оттуда в Заборье и Подборье.

Ледостав на Ладожском озере, сопровождаемый штурмовыми ветрами и опасной передвижкой льдов, в первых числах ноября полностью приостановил доставку продовольствия в Ленинград водным путем. Теперь все надежды возлагались на наш воздушный мост. Выполняя правительственное задание, экипажи самолетов за период с 14 по 28 ноября 1941 года доставили в Ленинград 1200 тонн высококалорийных продуктов. Но этого оказалось крайне мало. Военный совет фронта вынужден был отдать для обеспечения ленинградцев все сухари из неприкосновенного запаса войск и аварийные запасы муки Балтфлота.

Тем временем по заданию Военного совета проводилась инженерная разведка будущей ледовой трассы через Ладогу. Нужно было хоть немного улучшить снабжение Ленинграда продовольствием. Ведь в октябре - ноябре нормы выдачи хлеба урезывались трижды. По состоянию на 20 ноября 1941 года рабочие горячих цехов получали 375 граммов хлеба, рабочие и ИТР - 250, служащие, иждивенцы и дети до 12 лет - 125 граммов{7}. За это время трижды сокращалась норма выдачи хлеба и в войсках. В тыловых частях и учреждениях она снизилась на 62,5 процента, в войсках, подразделениях, находившихся на передовой, - на 44,4 процента. Вот почему с таким нетерпением ленинградцы ожидали, когда окрепнет лед на [120] Ладоге и будет в состоянии выдерживать груженые автомашины. Ледовая дорога расценивалась как дорога жизни. Впоследствии она и получила такое название.

Дорога Жизни

Во второй половине ноября 1941 года, когда лед еще трещал и прогибался, через Ладожское озеро в Ленинград двинулся первый санно-гужевой обоз с продовольствием. Опытный рейс завершился успешно, и в ночь на 22 ноября на ледовую трассу вышла первая автоколонна, возглавляемая командиром 389-го отдельного автобата капитаном В. А. Порчуновым. Она благополучно доставила в Ленинград десятки тонн драгоценной муки.

Так начала действовать созданная по решению Центрального Комитета партии и Советского правительства ледовая магистраль на Ладоге, названная благодарными ленинградцами Дорогой жизни.

Но в первую блокадную зиму и наши летчики продолжали интенсивно доставлять в Ленинград продовольствие. Запасов муки в городе почти не было, и люди получали хлеб, как говорится, с колес.

Ледовая трасса принесла немалую пользу и авиаторам. Теперь нам в гораздо большем объеме автотранспорт доставлял горюче-смазочные материалы, боеприпасы, запасные части.

Кто бывал на переполненной различными грузами перевалочной базе в районе Войбокало, тот мог воочию убедиться, что осажденному Ленинграду помогали все республики, края и области нашей необъятной Советской Родины, вся страна. Ленинградцы никогда не чувствовали себя одинокими.

Главными героями Ладожской магистрали по праву считались водители автомашин. В тяжелейших условиях они доставляли важные грузы: под бомбежкой и артиллерийским обстрелом, в метель и стужу.

На щитах, установленных по трассе, были написаны лозунги, призывающие водителей совершать, как правило, два рейса в сутки: «Помни! Каждые два рейса обеспечивают [121] хлебом десять тысяч ленинградских жителей!» И шоферы стремились достойно выполнять свой долг.

Ладожская военно-автомобильная дорога непрерывно совершенствовалась и расширялась. Прокладывались новые пути, строились мосты, объезды, закрывались трещины, расчищались торосы, создавались пункты обогрева, технической помощи и санитарно-медицинской службы. А как героически боролись воины-дорожники с часто бушевавшими метелями и сильными снегопадами! Быстро расчищая ледовую трассу, они обеспечивали бесперебойное движение по ней.

На Ладожскую магистраль, учитывая ее огромное значение, Военный совет Ленинградского фронта направил группу лучших политработников. Ее возглавил заместитель начальника политического управления фронта И. В. Шикин, который стал комиссаром этой военно-автомобильной дороги. 700 коммунистов послал туда и Ленинградский горком партии.

Бесперебойная работа Дороги жизни позволила впоследствии несколько раз повышать нормы снабжения населения хлебом. Был нанесен сокрушительный удар по людоедскому плану Гитлера, замыслившего задушить блокированный Ленинград голодом.

Командование ВВС фронта хорошо понимало, что немецко-фашистское командование попытается блокировать Ладожскую ледовую магистраль с воздуха. Для прикрытия ее выделялись лучшие летчики, лучшие инженерно-технические силы и средства.

Бывший комиссар Ладожской военно-автомобильной дороги генерал-полковник И. В. Шикин позже писал: «До сих пор мы, работники фронтового ледового пути, с глубокой благодарностью вспоминаем летчиков дважды Героев Советского Союза П. А. Покрышева и А. Т. Карпова, Героев Советского Союза П. А. Пилютова, П. Т. Харитонова, В. Н. Харитонова, Г. Н. Жидова, В. И. Матвеева и многих других. Они совершили тысячи вылетов для прикрытия Дороги жизни, непрерывно вступали в воздушный бой, сбивали фашистских стервятников, обращали их в бегство»{8}. Ладожскую ледовую магистраль надежно прикрывали с воздуха 39-я истребительная авиадивизия ВВС фронта, 123-й истребительный авиаполк [122] 7-го корпуса ПВО, 5-й и 13-й истребительные авиаполки ВВС Балтфлота.

После небольшой, но довольно тяжелой для нас паузы эвакуированная на восток авиационная промышленность возобновила выпуск военной продукции и начала постепенно набирать темпы. Это сразу почувствовали и мы в блокированном Ленинграде, получая все больше самолетов отечественного производства. Боевой дух авиаторов заметно повысился.

Перевод промышленности на военные рельсы, перебазирование оборонных предприятий на восток убедительно свидетельствовали о титанической деятельности Коммунистической партии, сплотившей многонациональную Советскую страну, доблестную армию и героический тыл в единый боевой лагерь.

В Ленинграде, ставшем в первые же недели войны фронтовым городом, мне самому довелось увидеть, как продуманно, организованно и быстро решалась невероятно сложная проблема переключения промышленности на военное производство. А в каких тяжелых условиях эвакуировалось в тыл оборудование предприятий оборонного значения!

Вместе с заводами, фабриками, научными учреждениями были эвакуированы на восток и многие миллионы рабочих, служащих, членов их семей.

Прошло совсем немного времени, и эвакуированные предприятия начали поставлять фронтам различное оружие, боевую технику, боеприпасы. Когда в газетах появились скупые сообщения о трудовых успехах рабочих тыла, мы, прочитав их, встретили немало знакомых фамилий ленинградских инженеров и мастеров.

Узнали мы и о том, что где-то в «Танкограде» делает могучие танки прославленный ленинградский завод имени С. М. Кирова. Особенно обнадеживала нас перспектива развития авиационной промышленности. Государственный Комитет Обороны передал ей ряд машиностроительных, станкостроительных и электротехнических предприятий. Строились и новые авиазаводы.

По долгу службы мне нередко приходилось бывать на ремонтных базах, созданных в помещениях эвакуированных заводов. Там осталось немало кадровых рабочих этих предприятий. Многие из них получали заманчивые приглашения [123] от своих товарищей, уехавших на восток. Поступали даже официальные запросы директоров.

Понять руководителей эвакуированных заводов было нетрудно. Они испытывали острую нехватку кадров. Ведь часть рабочих ушла на фронт, иные остались в Ленинграде. Это отрицательно сказывалось не только на количестве, но и на качестве выпускаемой продукции.

Нам тоже не хватало квалифицированных специалистов. Одно время первостатейной проблемой стало изготовление поршневых колец. Изнашивались они быстро, а запасов у нас никаких не было. Пришлось обратиться за помощью к одному из ленинградских институтов. И он выручил нас. Его сотрудники нашли довольно удачный состав шихты для отливки болванок. Специалисты ремонтных мастерских вытачивали из этих болванок поршневые кольца повышенного качества. Успешно ремонтировали мы и гильзы цилиндров двигателя, применяя метод хромирования. Словом, делалось все для поддержания высокой готовности авиационной техники.

В конце 1941 года командующий ВВС Ленинградского фронта генерал-лейтенант авиации А. А. Новиков выехал с группой ученых и инженеров на испытание опытной радиолокационной станции. Она была нацелена на Лужский аэродромный узел, откуда взлетали и собирались в группы вражеские бомбардировщики и истребители, совершавшие налеты на Ленинград. И хотя дальность действия локатора была еще мала, мы убедились, что на вооружение нашей авиации поступает перспективное средство обнаружения вражеских самолетов.

Военно-воздушные силы Ленинградского фронта получили новые радиолокационные станции. Часть из них у нас немедленно забрали и отправили в Москву для усиления ПВО. Обижаться на это мы никак не могли, ибо знали, что центр борьбы на советско-германском фронте переместился на московское направление. Даже из-под Ленинграда противник перебросил туда несколько дивизий.

Войска Западного фронта под командованием переведенного от нас генерала армии Г. К. Жукова героически обороняли подступы к столице. С глубоким волнением ленинградцы слушали по радио сводки Совинформбюро и читали короткие газетные информации. [124]

Ленинградский писатель Виссарион Саянов в ноябре 1941 года писал в газете: «Немцы рвутся к Москве и Ленинграду. Они угрожают двум великим столицам. Много недель длится гигантская битва под Ленинградом. Подходит к концу первый месяц боев за Москву. Еще совсем недавно москвичи с волнением и надеждой повторяли названия ленинградских пригородов - мест, где решалась судьба Ленинграда. Теперь в окопах под Ленинградом больше всего волнует бойцов ход подмосковной битвы.

- Как там на можайском направлении? Что на малоярославском? Что происходит под Волоколамском?

Москва и Ленинград - два передовых бойца на главных позициях величайшей битвы в истории.

Бойцы, командиры и политработники рабочих батальонов Москвы писали недавно трудящимся Выборгского района Ленинграда: «Плечом к плечу с вами, миллионами советских патриотов, мы будем сражаться, пока последний гитлеровский бандит, вступивший на нашу родную землю, не найдет здесь себе могилы». Эти слова боевой клятвы повторяются на старых ленинградских заводах. Линия обороны Москвы проходит через наши сердца. Через сотни верст чувствуем мы здесь, в Ленинграде, биение живого сердца столицы.

Не бывать Москве и Ленинграду под пятой немецких захватчиков! На подступах к Москве и Ленинграду немецкая армия истечет кровью»{9}.

И это было сказано не ради красного словца. Почти одновременно Москва и Ленинград нанесли сильнейшие удары по фашистским полчищам. 5 декабря 1941 года под Москвой началось крупнейшее контрнаступление советских войск. Сообщение о нем ленинградцы встретили с ликованием. А 9 декабря у нас была новая радость. Войска 4-й армии, которой командовал генерал К. А. Мерецков, завершили разгром крупной группировки противника и овладели городом Тихвин. Это значительно облегчало положение Ленинграда и сократило пути подвоза к нему грузов.

Продолжали наступать 52-я армия генерал-лейтенанта Н. К. Клыкова и 54-я армия генерал-майора И. И. Федюнинского. И хотя боевые действия авиации сковывала [125] плохая погода, мы использовали каждую возможность для поддержки своих наземных войск.

17 декабря 1941 года произошла реорганизация. Ставка Верховного Главнокомандования приказала 4-ю и 52-ю армии объединить во вновь образованный Волховский фронт, который возглавил генерал армии К. А. Мерецков. В состав этого фронта вошли и многие наши авиачасти, базировавшиеся на Волховском и Тихвинском аэродромах. Командующим ВВС стал полковник И. П. Журавлев.

Разгром немецко-фашистских войск под Москвой, Тихвином и Ростовом-на-Дону, знаменовавший важный поворот в ходе второй мировой войны, неизмеримо поднял авторитет СССР. Под давлением демократических сил правительства США и Англии начали поставлять нам по ленд-лизу боевую технику, вооружение, продовольствие. Правда, делалось это неохотно, хотя помощь оказывалась взаймы, а не бескорыстно. Например, за период с октября по декабрь 1941 года, когда на советско-германском фронте шли ожесточенные бои, когда решалась судьба Москвы и Ленинграда, США и Англия не додали нам по ленд-лизу 450 самолетов.

Союзники по антигитлеровской коалиции поставляли нам в основном устаревшую технику.

«Воздушную кобру», например, мы начали получать лишь в 1943 году, а в сорок первом к нам поступали такие безнадежно устаревшие самолеты, как «харрикейны», «тамагауки» и «киттихауки». Причем чаще всего мы получали их без всякой документации, то есть без инструкций по эксплуатации и боевому применению. Неудовлетворительно снабжали нас союзники и боеприпасами, хотя прекрасно знали, что наши снаряды и патроны не подходят к их пушкам и пулеметам.

Выручили наши вооруженцы во главе с В. Н. Стрепеховым. Они сумели подогнать отечественные боеприпасы к «тамагаукам» и «харрикейнам». Мне, ведавшему вопросами эксплуатации, пришлось раньше других изучить зарубежную авиационную технику, чтобы разработать краткие рекомендации летному и инженерно-техническому составу по ее освоению.

Настал день, когда наши экипажи должны были совершить первый боевой вылет на американских и английских самолетах. Но позже выяснилось, что вра-жеская [126] агентура внимательно следила за нашим аэродромом.

Когда летчики, заняв места в кабинах, запустили моторы, я подошел к машине ведущего группы. У соседнего самолета стоял В. Н. Стрепехов и давал экипажу какие-то указания. Все ждали сигнала на взлет.

И вдруг раздался взрыв. За ним последовал другой, третий... Тело пронзила острая боль. Взрывная волна от разорвавшегося поблизости тяжелого артиллерийского снаряда опрокинула меня навзничь. Одновременно со мной было ранено еще несколько летчиков, техников и младших авиаспециалистов. Получили повреждения и отдельные боевые машины. Вылет пришлось задержать.

Так я угодил в госпиталь, оторвавшись на время от дел. Впрочем, товарищи и подчиненные довольно часто навещали меня, рассказывали о своих успехах и трудностях, советовались по некоторым техническим вопросам.

Операция, во время которой был извлечен осколок, прошла без осложнений. Позднее я с удивлением узнал, что меня поставил на ноги бывший зубной врач. Переквалифицироваться его заставила острая нехватка хирургов в блокадном Ленинграде.

В госпитале я лежал в то тяжелое время, когда нормы продовольствия были урезаны до предела, особенно для тыловых частей, в том числе и для медицинских. Но никто из больных даже ни разу не заикнулся о плохом питании. Все отлично сознавали, что жителям осажденною города приходится еще хуже.

В один из февральских дней 1942 года навестившие меня товарищи сообщили, что Александр Александрович Новиков назначен первым заместителем командующего ВВС Красной Армии и уже улетел в Москву.

Это известие повергло меня в уныние. Приятно, конечно, когда уважаемый тобой военачальник получает заслуженное повышение, и все-таки грустно расставаться с ним. Ведь под руководством А. А. Новикова я прослужил не один месяц в самый тяжелый период Великой Отечественной войны.

- На каком самолете он улетел? - поинтересовался я у товарищей. Вопрос был не праздным. По установившейся традиции машина командующего готовится к вылету под личным контролем главного инженера или его заместителя по инженерно-эксплуатационной службе. [127]

Оказалось, что в 125-м бомбардировочном авиаполку (да пожалуй, во всех ВВС фронта) к февралю 1942 года остался лишь один исправный бомбардировщик Пе-2, на котором летал Владимир Александрович Сандалов. Свою машину он никому не доверял и вызвался лично доставить в Москву генерала А. А. Новикова.

Рана моя долго не заживала. Видимо, сказывалось постоянное недоедание. Командование предложило мне эвакуироваться в глубокий тыл. Там и харчи получше, и обстановка поспокойней. Но я решительно запротестовал. Тогда было принято компромиссное решение. Из ленинградского военного госпиталя меня направили в тыл долечиваться. Там находился наш учебный центр, возглавляемый полковником Ф. С. Хатминским (ныне генерал-майор авиации). Он и его семья сделали многое, чтобы помочь мне выздороветь и окрепнуть.

Вскоре за мной прилетел санитарный самолет. Неподалеку от Ладожского озера мы сели дозаправиться и подождать наступления сумерек. Днем через Ладогу было рискованно лететь без надежного прикрытия истребителей. Здесь постоянно сновали фашистские самолеты, пытавшиеся прорваться к Дороге жизни. Ведь ледовая трасса действовала чуть ли не до конца апреля 1942 года. Время тянулось томительно. Но вот солнце начало клониться к горизонту, и нам разрешили вылетать.

К Ладожскому озеру подошли на высоте 200 метров. Внимательно наблюдаем за воздухом, чтобы не попасть под внезапный удар «мессеров».

Сумерки и небольшая высота полета помогли нам избежать встречи с воздушным противником. Но нас подстерегла другая беда. Мотор неожиданно затрясся как в лихорадке, а у цилиндра двигателя сорвало головку. Земля стремительно приближалась, скорость нарастала. Едва я успел крикнуть бортмеханику «держись!», как раздался оглушительный треск и грохот. Затем наступила тишина. «Жив», - мелькнуло в сознании, но тревога не прошла: «Ведь самолет может загореться». Кричу: - Кто живой, отзовись!

Под обломками самолета ворочался и ругался бортмеханик. А вскоре до слуха донесся стон летчика Лебедева. Надо помочь товарищам. Хочу выбраться, но мне никак не удается вытащить застрявшие в обломках ноги. Пожертвовав унтами и разбередив рану, я с трудом освободился [128] из «плена» и помог выбраться бортмеханику. Потом мы вместе вызволили летчика Лебедева. Он был серьезно ранен и не мог двигаться самостоятельно.

А по темному небу скользили лучи прожекторов. Они то скрещивались, то снова расходились в стороны, отыскивая вражеские самолеты. Совсем неподалеку мелькали вспышки разрывов зенитных снарядов. Время от времени доносились глухие взрывы вражеских бомб. Это авиация противника предприняла очередной ночной налет на Волховскую ГЭС.

Тем временем наступила ночь, похолодало. Поляну с трех сторон обступал лес. Решили дождаться утра, чтобы лучше сориентироваться на местности и добраться до ближайшего населенного пункта или же до воинской части.

Перевязав Лебедеву раны, мы осторожно натянули на него спальный мешок. А я с помощью механика вызволил наконец свои застрявшие в обломках меховые унты. Скажу прямо, тяжело нам пришлось в ту ночь. Но и утро не принесло радости. Вот уже около часа мы с механиком, поддерживая под руки летчика, брели по глубокому снегу, а никаких признаков близости населенного пункта не замечали.

Наконец впереди замаячила тригонометрическая вышка. Когда дотащились до нее, бортмеханик забрался на верхотуру и, ко всеобщей радости, увидел неподалеку небольшую деревушку. Напрягая последние силы, двинулись к ней.

В деревне раздобыли подводу, бережно уложили на сани раненого летчика Лебедева и доехали до железной дороги. Там дождались очередного воинского эшелона, затем на поезде добрались до другой станции, неподалеку от которой находился аэродром. В авиационной части, куда мы прибыли, быстро нашлись друзья-товарищи. Поместив Лебедева в госпиталь, я связался по телефону с новым командующим ВВС Ленинградского фронта генерал-майором авиации С. Д Рыбальченко и доложил ему о случившемся. Поговорив также с главным инженером А. В. Агеевым, в ту же ночь на автомашине выехал по ледовой трассе в Ленинград. А через день, 2 апреля 1942 года, уже включился в боевую работу.

В штабе ВВС мне сообщили печальную сяовость: погиб [129] экипаж Ли-2, пилотируемый В. Очневым. Катастрофа произошла, прежде всего, по вине технического состава, отправившего машину в воздух со струбцинами на рулях высоты. А летчик по неопытности усугубил их ошибку - выпустил на посадке аэродинамические щитки. Поскольку рули высоты, зажатые струбцинками, не действовали, он не смог выравнять самолет при снижении.

Так же как и других работников управления ВВС фронта, меня потрясла нелепая гибель экипажа Ли-2. Ведь даже к боевым потерям мы никогда не относились равнодушно. На разборах полетов и при подведении итогов они анализировались с предельной тщательностью. Тут же определялось, что нужно сделать для того, чтобы мы меньше теряли людей и боевой техники. Командиры и штабы настойчиво улучшали воздушную разведку, оперативную маскировку, при разработке боевых заданий стремились обеспечить внезапность налетов на вражеские объекты. Широко пропагандировался опыт мастеров воздушного боя, бомбовых и штурмовых ударов, совершенствовались тактика, техника, вооружение, усиливалась броневая защита. Словом, делалось все для сохранения жизни летчика, штурмана, воздушного стрелка, радиста.

В тяжелой, кровопролитной борьбе с фашистскими полчищами наши командиры и политработники умели ценить люден, берегли их. Они строго взыскивали с тех, по чьей вине допускались неоправданные потери.

За многие годы службы в авиации я не раз убеждался, что малейшая невнимательность, отступление от уставов, наставлений и инструкций, даже незначительное проявление недисциплинированности влекут за собой опасные и даже тяжелые последствия. Так случилось, например, с экипажем В. Очнева.

По возвращении из госпиталя мне, ведавшему вопросами эксплуатации материальной части, пришлось с еще большей настойчивостью и требовательностью взяться за наведение железного порядка в техническом обслуживании и обеспечении летной работы. Бывая на аэродромах, я иной раз замечал, что во время напряженных полетов некоторые техники осматривают самолеты и двигатели на скорую руку, нередко не обращают внимания на настораживающие симптомы в работе мотора, прибора или какого-либо агрегата, надеются на пресловутое «авось». [130]

Вспоминается случай, когда недостаточно опытный младший авиаспециалист пренебрег правилами контровки деталей. Эта кажущаяся, на первый взгляд, мелочь послужила причиной поломки в воздухе, и экипаж испытал несколько очень тревожных минут, пока не исправил повреждение и не совершил посадку. В авиации мелочей не бывает. Вот почему инженерно-технический состав так решительно ополчился на недисциплинированность и неряшливость в работе отдельных специалистов.

Есть твердое правило: доверяй, но проверяй. Горячо ратуя за тесную дружбу между летным и техническим составом, за взаимное уважение и доверие, я всегда настаивал на том, чтобы командиры экипажей самым тщательным образом занимались предполетным осмотром самолетов, по-уставному принимали их от техников. Ведь это - самый последний заслон против ошибок и летных происшествий.

Я всегда ставил в пример скромных тружеников ВВС нашего фронта - техников звеньев П. Тюрина, З. Шаха, Игнатьева, Белоглазова, Козлова, техников самолетов И. Афанасьева, Б. Терентьева, Бирюкова, Харитонова и других специалистов. Изо дня в день, из месяца в месяц они образцово обслуживали авиационную технику, своевременно и с высоким качеством готовили самолеты к выполнению боевых заданий. На протяжении длительного времени у них не было случаев отказа материальной части. Их опыт убедительно подтверждает, что в авиации можно и должно полностью исключить поломки и аварии.

В свое время М. В. Фрунзе сформулировал требование, полностью относящееся и к инженерным кадрам: «Наш командир должен уметь ставить работу так, чтобы масса видела в нем не только технического руководителя, но и воспитателя»{10}.

Таких умелых воспитателей было немало и в наших ВВС. Среди них - инженеры авиационных полков П. И. Пупков, В. А. Мацунов, Н. Журавлев, Кузьмин, Осипов, Куваев, Шатохин, Солдатов, Толманов, Тельнов, Курепин, Фролов, Замятин, Бугров, Попов, Путягин, инженеры эскадрилий Челноков, Чернов и другие. [131]

Комиссар ВВС фронта Андрей Андреевич Иванов и политработники частей, беседуя с инженерами, нацеливали их на то, чтобы они постоянно заботились о повышении технической культуры подчиненных. Вместе с тем они неизменно подчеркивали важность морально-волевых качеств воина в боевой обстановке.

Полковой комиссар А. А. Иванов очень умно и ненавязчиво учил инженеров полков и эскадрилий сложному искусству работы с людьми, помогал им наладить более тесный контакт с политработниками, партийными и комсомольскими организациями в деле воспитания авиаторов. Его слова звучали весомо, авторитетно еще и потому, что он сам был знатоком авиационной техники и превосходно летал на различных типах боевых самолетов.

Впоследствии Андрей Андреевич Иванов перешел на строевую работу и командовал авиационным соединением. Этот человек всегда болел за дело и не щадил себя. Он и скончался за штурвалом.

Вот что сообщили мне об этом. Однажды комкор вместе со своим адъютантом и однофамильцем И. А. Ивановым вылетел в одну из частей. По обыкновению, самолет По-2 он вел сам. Внезапно почувствовав себя плохо, Андрей Андреевич успел лишь крикнуть:

- Бери управление на себя! - И тут же потерял сознание.

Адъютанту, к сожалению, ни разу не приходилось водить самолет самостоятельно, хотя он и был знаком с техникой пилотирования. Будучи человеком решительным и отважным, адъютант И. А. Иванов взял управление По-2 на себя и благополучно посадил машину на первое же поле. Он стремился спасти Андрея Андреевича, оказать ему медицинскую помощь. Но было уже поздно. Не приходя в сознание, комкор скончался.

В суровых условиях блокады подлинный трудовой героизм проявили коллективы ПАРМ-1, руководимые В. М. Савиновым, Ф. А. Богдановым, Д. Жуковым, Скутневым, Тузовым, Аккуратовым, Тарасовым, Богданцом, Ступиным, а также наши уборочные команды во главе с С. Родионовым и Осадченко. «Уборщики» эвакуировали поврежденные самолеты не только из прифронтовых, насквозь простреливаемых зон, но порой и с переднего края. [132]

Впрочем, в Ленинграде понятие «прифронтовой тыл» являлось относительным. И хотя враг, получив сокрушительный удар под Тихвином, был остановлен, хотя войска Ленинградского и Волховского фронтов в течение января - апреля 1942 года нанесли ему большой урон, решить главную задачу им пока не удалось: город по-прежнему оставался в тисках блокады. Все так же продолжались артиллерийские обстрелы жилых кварталов, налеты вражеской авиации.

4 апреля 1942 года, вечером, мы вместе с командующим ВВС фронта генералом С. Д. Рыбальченко вышли из штаба на Дворцовую площадь подышать свежим весенним воздухом. Неожиданно в рупоре радиорепродуктора, висевшего на столбе, послышалось тревожное щелканье метронома и завывание сирены. Сигнал воздушной тревоги совпал с появлением над нашими головами большой группы вражеских самолетов. От них уже отделились бомбы и летели на наш центральный район. Бежать в бомбоубежище было бесполезно, и мы прислонились к Александрийской колонне, которая могла хоть немного защитить от осколков. К счастью, все бомбы упали не на Дворцовую площадь, а где-то поблизости от нее.

Но вот мы заметили в небе группу краснозвездных истребителей. Это были самолеты 7-го истребительного авиакорпуса ПВО страны. Они дерзко врезались в строй вражеских бомбардировщиков и расчленили его. Фашисты бросились наутек. Оставшийся бомбовый груз они беспорядочно сбросили уже за чертой города.

Последний массированный налет на Ленинград окончился бесславно для противника. Потеряв много самолетов, уничтоженных нашими истребителями и зенитчиками, он в дальнейшем изменил тактику: стал посылать к городу одиночных бомбардировщиков, да и то в ночное время.

Первая, самая холодная и голодная блокадная зима осталась позади. Ленинградцы выдержали суровое испытание. Город Ленина выстоял в тяжелой и неравной борьбе, жить в нем становилось все легче. Если мне не изменяет память, после открытия ладожской Дороги жизни норма выдачи хлеба постепенно была повышена втрое.

Трудящиеся города-героя до глубины души были тронуты [133] заботой партизан, сумевших переправить через линию фронта большой обоз с продовольствием, собранным во временно оккупированных районах. Добравшись до Тихвина, партизаны послали в адрес Ленинградского обкома партии следующую телеграмму:

«Товарищи ленинградцы! Немцы хвастают, что они заняли наши районы, но в этих районах они сидят, как в осажденной крепости, и почва горит под их ногами. Партизаны и колхозники - советские люди, глубоко преданные матери-Родине, - вот кто являются настоящими полновластными хозяевами наших районов... Мы держим под своим контролем площадь в 9600 квадратных километров. Ни карательные экспедиции, ни жестокие расправы с мирными жителями - ничто не сломило и не сломит нашей воли к победе. Вооруженная рука партизан поддерживает и охраняет в районах... советские порядки...

Мы с вами, дорогие друзья, боевые товарищи. Более двухсот подвод с продовольствием для вас собрали мы во временно оккупированных районах, провели свой красный обоз через линию фронта. Великая честь выпала на нашу долю вручить подарки партизан и колхозников наших районов и передать от их имени вам, трудящимся героического Ленинграда, горячий привет.

...Еще раз от имени пославших нас партизан и колхозников мы говорим: «Здравствуй, друг наш, богатырь Ленинград!» Мы твердо верим, что ленинградцы, явившие великий пример героической борьбы, и впредь будут работать для фронта, для полного разгрома врага не покладая рук, не жалея сил и жизни своей. Будьте стойкими до конца, упорными в труде и мужественными в бою»{11}.

...С наступлением весны ленинградцы начали приводить в порядок город. Тысячи горожан взялись за лопаты, чтобы вскопать пустыри и даже скверы для посадки овощей. Они бережно собирали первые побеги крапивы, щавеля и другую зелень для питания.

Рядом с прошлогодним воззванием, тревожно извещавшим о том, что над родным Ленинградом нависла смертельная опасность, на стенах зданий появились новые призывы: «Ленинградцы - на огороды!» В листовках, [134] деловито излагавших советы агрономов, говорилось: «Ленинградец, помни: если ты обработаешь и засеешь 15 сотых га, ты получишь капусту, ты получишь редиску, лук, морковь. Этого вполне хватит, чтобы обеспечить свою семью овощами на весь год».

И хотя ленинградцы с наступлением вешних дней занимались огородами и другими житейскими делами, надписи на зданиях Невского проспекта и других улиц города сурово предостерегали: «Граждане! Эта сторона улицы наиболее опасна при артиллерийском обстреле».

Враг был еще рядом. Фронт вплотную подступал к блокированному Ленинграду.

В июне 1942 года, когда исполнилась годовщина Великой Отечественной войны и моего пребывания в осажденной крепости на Неве, меня вызвали в Главное управление кадров Военно-Воздушных Сил Красной Армии за новым назначением. Но я категорически отказался от повышения по службе, заявив, что, пока Ленинград в блокаде, не покину родного города. Однако приказ есть приказ, и мне, как военному человеку, пришлось подчиниться.

К тому времени ВВС Ленинградского фронта преобразовали в 13-ю воздушную армию, которой стал командовать генерал-майор авиации С. Д. Рыбальченко. Главным инженером назначили генерал-майора инженерно-авиационной службы А. В. Агеева.

Пост заместителя главного инженера и начальника отдела эксплуатации 13-й армии я сдал С. Т. Муратову. Однако вскоре он тоже получил новое назначение и передал эстафету нашему соратнику С. Н. Бурсакову.

Покидая город на Неве, я тепло попрощался с ними и другими боевыми друзьями - парторгом В. Г. Зимогорским, являвшимся большим специалистом по радио, с инженером по фотооборудованию М. М. Исьяновым, с инженерами В. А. Свиридовым, В. Н. Стрепеховым, В. Л. Сусловым, С. Супруновым, В. Г. Барановым и другими. Побывав на комендантском и других наших аэродромах, сердечно простился с главным инженером 7-го корпуса ПВО страны М. Н. Плаховым, его заместителями Антоневичем и Кальченко, инженерами соединений и частей В. Ф. Таранущенко, П. М. Маликовым, Н. Н. Усиковым, Векличем, А. К. Первушиным, И. А. Мартыненко, В. И. Сикорским, А. Коленовым, В. П. Черновым. [135] Крепко пожал руку механику Агафонову, слесарю-солдату Некрасову и другим нашим скромным и беззаветным труженикам войны.

И потом на каких бы фронтах я ни бывал, всегда с гордостью вспоминал о неприступной крепости на Неве, о мужественных и стойких защитниках города-героя Ленинграда - колыбели Великого Октября.

Барьеры новой техники

В Москву я прибыл в один из тихих июньских дней 1942 года. На фронтах тогда тоже установилось кратковременное затишье. По крайней мере, ничего существенного, как сообщали сводки Совинформбюро, там не происходило. Но мы-то знали, что на юге нашей Родины снова сгущаются грозовые тучи.

В столице я не был с октября 1941 года. Тогда я прилетал сюда по экстренным делам.

Город, опоясанный окопами и траншеями, противотанковыми рвами и надолбами, напоминал осажденную крепость. На улицах, перегороженных баррикадами, чаще всего встречались воинские подразделения, направляющиеся на передний край, да рабочие отряды москвичей с кирками и лопатами, шагающие на строительство новых оборонительных рубежей.

В то время Москва была объявлена на осадном положении. Тяжелые, кровопролитные бои шли на ближних подступах к столице. Многие предприятия и правительственные учреждения эвакуировались в глубь страны. И на месте управления Военно-Воздушных Сил Красной Армии осталась лишь оперативная группы.

Так было в октябре 1941 года. Но в июне 1942 года, после сокрушительного разгрома гитлеровцев под Москвой, столица нашей Родины выглядела уже не блокадной и, главное, еще более уверенной в своей несокрушимости. Правда, она по-прежнему оставалась по-фронтовому собранной и по-военному суровой.

И вот я снова в управлении Военно-Воздушных Сил, которое уже давно возвратилось в Москву. Командующий ВВС Красной Армии генерал А. А. Новиков принял меня [136] сердечно, но категорически отверг мою просьбу вернуть к прежнему месту службы.

- Вы назначены главным инженером вновь формируемой первой бомбардировочной армии РГК, - строго сказал он.

- Представьтесь командарму Судец и вместе с ним отправляйтесь на место формирования.

Итак, новая работа, новые люди, еще не спаянный коллектив. Каков наш командующий? Удастся ли установить с ним тот незримый деловой контакт, без которого немыслима дружная плодотворная работа?

В разное время я дважды встречался с В. А. Судцом, но встречи эти были короткими. Полного и ясного представления о нем как о человеке и военачальнике они, разумеется, не могли дать. Но кое-что мне тогда удалось подметить.

Командующий 1-й бомбардировочной армией генерал В. А. Судец, как я и предполагал, оказался волевым и требовательным руководителем, хорошим организатором и неутомимым тружеником. Работу в ВВС он начал авиационным техником, а затем овладел и летным делом. Зная особенности инженерно-авиационной службы, он, можно сказать, с пристрастием контролировал мои первые шаги. Я, разумеется, не был в восторге от такого пристального внимания. Работая в течение ряда лет старшим инженером-инспектором, затем начальником отдела эксплуатации, заместителем главного инженера ВВС ЛВО и Ленинградского фронта, я пользовался доверием своего наставника и руководителя А. В. Агеева, привык действовать самостоятельно, без напоминаний, «надиров» и нравоучений.

Но через некоторое время обстановка изменилась. Убедившись, что я в состоянии сам решать сложные вопросы, командующий армией В. А. Судец стал меньше «дергать» меня, больше доверять. Все, как говорится, стало на свои места.

После большой напряженной работы 1-я бомбардировочная авиационная армия была наконец сформирована. В нее вошли четыре дивизии. Две из них летали на Пе-2, одна - на Б-3 («Бостонах») и одна - на американских ночных дальних бомбардировщиках Б-25. Всего у нас насчитывалось более 250 самолетов. Но чтобы эта сила стала действительно грозной, летному и инженерно-техническому [137] составу предстояло в совершенстве освоить новую материальную часть. Важно было овладеть техникой пилотирования и боевым применением самолета не только днем, но и ночью.

Личный состав под руководством опытных командиров дивизий Ф. И. Добыша, И. Д. Антошкина, Титова и Г. В. Грибакина осваивал новую материальную часть. Технической подготовкой летного состава занимались инженеры дивизий Степанов, Кузьмин, Аквельянов и другие. Не менее напряженно, чем летчики, учились техники, механики и авиационные специалисты различных служб.

Город, в котором дислоцировалась армия, находился в глубоком тылу. Но с изготовлением запасных деталей и ремонтом авиационной техники здесь было гораздо труднее, чем в блокадном Ленинграде. Главная причина - ограниченные возможности местной промышленности. Пришлось обратиться за помощью к предприятиям более крупного города, расположенного на Волге.

Мы вылетели туда вместе с командующим армией на самолете Пе-2. Оформив заявки, отправились в обратный путь. Удачный исход переговоров и ясная, солнечная погода создавали хорошее настроение.

Впереди показался наш аэродром. Самолет идет на посадку. Генерал В. А. Судец выпускает шасси, но сигнальные лампочки не горят. Уходим на второй круг. Попытка выпустить шасси аварийным способом тоже не удалась. Они никак не становятся на замки.

«Позор!» - с тревогой и горечью подумал я. Командующий с главным инженером на борту будет сажать самолет на фюзеляж. У всех на глазах. Предпринимаю последнюю попытку выйти из критического положения. Вскрываю центральный распределительный щиток (ЦРЩ) и вижу, что дваддатиамперный предохранитель шасси сгорел. А запасного у нас нет. Быстро достаю перочинный нож и лезвием замыкаю контакты. Снова выпускаю шасси. Секунды кажутся мне вечностью. И вдруг... на приборной доске вспыхивают сначала одна, затем и другая зеленые лампочки. Все в порядке - шасси выпустились и надежно встали на замки. Теперь со спокойной душой можно идти на посадку. Сразу после приземления я внимательно осмотрел мотор уборки и выпуска шасси. Оплетка некоторых проводов в витках оказалась [138] недоброкачественной. Искра пробила их, и произошло замыкание. Предохранитель сразу же сгорел.

По моему указанию были проверены моторы и на всех остальных бомбардировщиках. На нескольких машинах специалисты обнаружили аналогичный дефект. Пришлось предъявить заводу рекламацию.

Командующий приказал инженерно-техническому составу как можно быстрее привести материальную часть в полную боевую готовность.

Сообщения Совинформбюро о крупном наступлении немецко-фашистских войск на юго-западном направлении встревожили всех авиаторов. Лавина вражеских танков прорвалась в большую излучину Дона, создав непосредственную угрозу Сталинграду и Северному Кавказу. Приказ Народного Комиссара Обороны ? 227 от 28 июля 1942 года прозвучал призывным набатом: «Ни шагу назад!» Отступать больше нельзя.

В эти грозные дни, когда началась величайшая битва второй мировой войны, оставаться в глубоком тылу мы никак не могли. Генерал В. А. Судец доложил в Москву, что 1-я бомбардировочная армия к боевым действиям готова.

Однако на фронт нас не послали. Поскольку армия составляла резерв Верховного Главнокомандования, Ставка приказала нам перебазироваться на подмосковные аэродромы и ждать дальнейших указаний.

Авиачасти продолжали усиленно заниматься боевой и политической подготовкой. Отрабатывались слетанность экипажей и целых подразделений, одиночное и групповое бомбометание. Наряду с учебой приходилось выполнять и отдельные боевые задания.

Вскоре представитель Ставки Верховного Главнокомандования К. Е. Ворошилов и командующий Военно-Воздушными Силами Красной Армии генерал-лейтенант авиации А. А. Новиков провели смотр новых формирований. А затем состоялись учения, в которых приняли участие наша 1-я бомбардировочная армия, 1-я и 2-я истребительные авиационные армии резерва Главного Командования. Они насчитывали в общей сложности около тысячи самолетов. Это свидетельствовало о быстром росте [139] боевой мощи нашей авиации, о накапливании крупных стратегических резервов.

Учения прошли успешно. Части показали хорошую , слетанность и четкое взаимодействие, а военачальники продемонстрировали свое умение руководить крупными авиационными соединениями.

С честью выдержав ответственный экзамен, некоторые авиационные части нашей армии начали выполнять боевые задания. Они совершали ночные полеты в районы Будапешта и Вены, активно вели воздушную разведку. Отдельные экипажи бомбардировщиков производили выброску наших разведчиков в тыл врага.

Напряженно трудился в эти дни инженерно-технический состав армии. Опираясь на помощь промышленных предприятий столицы, мы занимались ремонтом материальной части, производили пристрелку оружия, установленного на американских самолетах типа «Бостон». Попутно устраняли различные дефекты и недоделки.

Надо сказать, что бомбардировщики, поступавшие из США, доставляли нам много неприятностей. Как-то мне позвонил инженер авиадивизии Аквельянов и сообщил, что на многих самолетах Б-25 пришли в негодность мягкие бензиновые баки. Внутри они совершенно раскисли. Это сообщение меня сильно встревожило. Запасных баков у нас не было, а ожидать, пока из-за океана придут новые, - значило обречь на длительное бездействие большое количество дальних ночных бомбардировщиков Б-25.

Сообщив в соответствующие органы о массовой поставке из США недоброкачественной продукции, мы не сидели сложа руки. Связались с одним из авиационных заводов и начали спешно ремонтировать мягкие баки - заменять у них внутренний слой.

Невысокого качества оказались и моторы «Райт», установленные на самолетах Б-25. Наши техники и мотористы стали замечать, что во время работы в двигателях появляются стружки свинцовистой бронзы. А это верный признак плавления подшипников. Сразу же установили тщательный контроль за фильтрами. Вскоре наши предположения подтвердились. Дефект был выявлен своевременно. Не внушающие доверия моторы пришлось заменить.

Ответ из США пришел довольно быстро. Заокеанские фирмы отвергали нашу рекламацию на бензиновые баки [140] и моторы «Райт». Бизнесмены, не желая нести материальную ответственность за негодную продукцию, обвинили нас, эксплуатационников, в том, что мы якобы применяем некондиционные горючее и масло, хотя они прекрасно знали, что на бомбардировщиках Б-25 и некоторых других военных самолетах США мы применяем американский бензин Б-100. Затевать бесконечную и явно безрезультатную переписку с заокеанскими фирмами мы не стали, ибо на это у нас просто не хватало времени: мы были заняты неотложными делами.

Боевая работа наших частей все более активизировалась. Вскоре некоторые авиадивизии, составлявшие резерв Верховного Главнокомандования, Ставка перебросила с подмосковных аэродромов на важнейшие участки советско-германского фронта. А затем она приняла решение расформировать 1-ю бомбардировочную, 1-ю и 2-ю истребительные авиационные армии. На их базе образовались крупные авиакорпуса, которые можно было быстро перебрасывать с одного места на другое.

Глубокой осенью 1942 года наш 1-й бомбардировочный авиакорпус, состоявший из двух дивизий Пе-2, перебазировался на новое место. На совещании у командующего ВВС Калининского фронта генерала М. М. Громова соединению были поставлены конкретные боевые задачи. В беседе со мной главный инженер Е. А. Марков сообщил, кто нас снабжает горючим, боеприпасами и запасными частями. Уточнили мы и вопросы, связанные с ремонтом авиационной техники.

Части 1-го бомбардировочного авиакорпуса сразу же после перебазирования включились в напряженную боевую работу. В основном они наносили удары по прифронтовым объектам и переднему краю гитлеровцев в районе Ржева и Великих Лук. На великолукском и ржево-вяземском направлениях наши наземные войска осуществляли наступательные операции, чтобы сковать противника и лишить его возможности перебрасывать резервы под Сталинград.

Самолеты Пе-2 использовались главным образом для уничтожения малоразмерных и точечных целей. Атака с пикирования под углом 50 - 70 градусов намного повышала точность бомбометания.

Но у этих прекрасных машин, созданных талантливым [141] конструктором В. М. Петляковым, вскоре выявился серьезный недостаток.

Во время одного из массированных ударов по вражескому объекту под Великими Луками мы понесли значительные потери. Анализ причин такой неудачи показал, что большинство «пешек» пострадало от истребителей противника на выходе из пикирования. Нашлось и объяснение такому удивившему нас явлению. Выяснилось: когдо самолет пикирует, штурман не может вести огонь из своего пулемета. В это время он занят сбрасыванием бомб. Верхняя полусфера, таким образом, оказывается незащищенной.

Опытные немецкие асы из истребительного авиакорпуса Рихтгофена, сделав такое «открытие», не преминули сразу же им воспользоваться.

Командир авиакорпуса приказал изменить схему электропитания Пе-2 таким образом, чтобы боевая кнопка сброса бомб была не у штурмана, а на штурвале летчика.

Я оказался в весьма затруднительном положении: объем работы большой, а времени - в обрез. И все-таки надо было что-то делать - ведь на карту поставлена жизнь многих экипажей.

Немедленно созываю совещание всех инженеров частей по электроспецоборудованию. Объясняю задачу, вместе размышляем над электросхемой самолета.

Буквально на другой же день ко мне подошел один из техников звена по электроспецоборудованию и робко сказал:

- Я как будто решил этот кроссворд.

- Какой кроссворд? - удивленно спросил я, не сразу поняв, о чем идет речь.

- Вчера вы предложили нам поразмышлять над схемой электропитания Пе-2, - пояснил техник звена. - Я, кажется, нашел решение.

Он достал из кармана сложенный вчетверо листок, развернул его и протянул мне. Взглянув на измененную схему, я обрадованно воскликнул:

- Вот молодчина! До чего же ты смекалистый парень.

Было чему радоваться. Сложную техническую задачу, над которой накануне безуспешно ломали головы многие опытные специалисты, он решил оригинально и просто: [142] следует пересоединить электропровода в центральном распределительном щитке.

- Пожалуй, надо на практике проверить твое предложение, - сказал я технику. - Поехали на аэродром!

Когда мы прибыли на самолетную стоянку, техник сразу же взялся за дело и буквально за несколько минут пересоединил электропровода в центральном распределительном щитке. Переделка схемы оказалась совсем незначительной, и результат получился что надо: боевая кнопка летчика теперь постоянно находилась под током.

Так быстро и просто был решен важный и сложный вопрос, из-за которого я собирался ехать в Москву за помощью к конструктору самолета Пе-2 В. М. Петлякову, главному инженеру ВВС Красной Армии. Когда я доложил о замечательном рационализаторском предложении командиру корпуса, он приказал переделать схему электрооборудования на всех бомбардировщиках Пе-2 и без этого ни один самолет не выпускать на задание.

В первых же боевых вылетах предложенное техником звена новшество принесло желаемый результат. Когда воздушные пираты из авиакорпуса Рихтгофена по привычке применили заученный прием атаки наших «пешек» сверху в момент пикирования, они жестоко поплатились за это. Если раньше такая тактика позволяла им действовать безнаказанно, то теперь они неожиданно напоролись на уничтожающий огонь пушек наших бомбардировщиков. Понеся значительные потери, гитлеровцы отказались от излюбленного тактического приема.

Инженерно-технический состав постоянно думал о том, что можно еще сделать для сохранения жизни летчиков, штурманов и воздушных стрелков-радистов, для повышения живучести наших боевых машин. Чтобы предохранить самолеты от загорания, промышленность усилила бензобаки протекторами, состоящими из бензонабухающей и бензостойкой резины. Замысел конструктора такой защиты состоял в следующем. При простреле бака пулей нижний слой резины набухает от горючего, и пробоина закупоривается. А следующий бензостойкий слой не позволяет распространяться течи.

Первое использование протекторов давало желаемый результат, что в известной мере повысило живучесть [143] самолетов. Однако вскоре фашисты ввели в боекомплекты зажигательные пули, от которых пропитанная бензином резина загоралась. Они стали применять также крупнокалиберные снаряды, делающие большие рваные пробоины, закупорить которые протекторная бензонабухающая резина была уже не в состоянии. Вытекающее топливо быстро воспламенялось.

Успехи 1-го бомбардировочного авиакорпуса на Калининском фронте несколько омрачались потерями, которые несли части и подразделения. Провожая боевых друзей в последний путь, мы не только клялись отомстить врагу, но и серьезно задумывались над тем, как повысить живучесть самолетов, как уменьшить возможность их загорания.

Вспомнили, что еще во время военного конфликта с Финляндией в 1939 - 1940 годах один завод изготовил опытную аппаратуру для заполнения бензобаков СБ отработанными выхлопными газами, которые предотвращали вспышку паров бензина от зажигательных пуль.

Когда я приехал по командировке на этот завод, мне сказали, что работа носила экспериментальный характер и что аппаратура предназначалась для СБ, а не для Пе-2. На мою просьбу срочно изготовить для 1-го бомбардировочного авиакорпуса 120 комплектов таких установок директор, сославшись на план, ответил отказом. Поскольку переубедить его мне не удалось, я обратился за помощью в Центральный Комитет партии. Руководитель авиационного отдела ЦК Н. С. Шиманов внимательно и со знанием дела отнесся к нашей просьбе, горячо поддержал нас. В моем присутствии он связался с заводом по телефону и переговорил сначала с директором, а затем с главным инженером. Важный для нас вопрос решился положительно.

Вскоре на фронт прибыла заводская бригада во главе с инженером Ловцовым и приступила к установке на Пе-2 аппаратуры, значительно уменьшавшей возможность их загорания. Эта новинка спасла жизнь многим авиаторам.

В суровых условиях морозной и метельной зимы 1942/43 года личный состав авиадивизий, которыми командовали полковники, а ныне генералы Г. В. Грибакин и [144] Ф. И. Добыш, образцово выполнял ответственные задания Верховного Главнокомандования.

Для авиаторов этих соединений было характерно творческое отношение к делу. Они всегда стремились как можно полнее использовать в бою возможности новой авиационной техники.

Взять хотя бы самолет Пе-2. Он имел замечательные аэродинамические качества и довольно мощные двигатели. Выявив скрытые резервы, несколько наших наиболее подготовленных экипажей успешно совершили боевые вылеты с тонновой нагрузкой вместо шестисоткилограммовой, предусмотренной по норме, и на гораздо больший, чем обычно, радиус. Командир корпуса и его заместитель по политической части полковник Брагин сердечно поздравили отличившихся.

Инициативу передовых экипажей активно поддержали партийные и комсомольские организации частей. Опыт лучших стал достоянием всего летного и технического состава соединения.

Хотя к полетам с повышенной бомбовой нагрузкой допускались лишь хорошо подготовленные летчики, число экипажей «тысячников» изо дня в день множилось. Росла также продолжительность, а следовательно, и дальность полетов, с 2 часов 30 минут она увеличилась до 3 часов 30 минут. Удвоив нагрузку Пе-2, мы теперь могли подвешивать такие крупные бомбы, как ФАБ-500, и наносить удары по долговременным сооружениям противника.

Увеличение грузоподъемности самолетов, разумеется, потребовало от наших вооруженцев гораздо большего трудового напряжения. Но они стойко переносили тяготы фронтовой жизни.

Приведу пример. Нашу самолетную стоянку продувают холодные, порывистые ветры, но авиаспециалисты, возглавляемые инженером полка по вооружению М. Кравченко, словно не замечают стужи, трудятся в поте лица. Им поставлена задача в ограниченный срок подготовить самолеты Пе-2 к боевому вылету. Мороз крепчает, ртутный столбик показывает уже сорок градусов ниже нуля, резкий ветер слепит глаза, забирается за воротник куртки, пронизывает тело до самых костей.

Перчатки быстро намокли от снега и заледенели. Авиаспециалисты снимают их и продолжают работать голыми [145] руками, подтаскивают тяжелые бомбы, которые подвешивают к самолетам. Подышав на окоченевшие руки и погрев их за пазухой, они идут к другой машине, затем к третьей.

Авиаторы действуют сноровисто, но без спешки. Торопливость в их деле опасна. Вооруженец, как и сапер, ошибается только один раз, ибо тоже соприкасается со смертоносными бомбами и снарядами.

Но вот груз подвешен, бомбардировочное вооружение проверено, люки закрыты. Самолеты выруливают на взлетно-посадочную полосу и один за другим уходят на боевое задание.

Но и теперь вооруженцам отдыхать не приходится. Надо готовить к подвеске очередную партию бомб. Воины трудятся без перерыва, их все время не покидает мысль о том, как сработают бомбосбрасыватели, как экипажи выполняют бомбометание. Ведь в обеспечение каждого полета они вкладывали не только энергию и знания, но и частицу своего сердца.

Очень нелегок внешне неприметный, но поистине героический труд инженеров, техников, механиков и мотористов. Все время они находятся возле самолетов, в стужу прогревают двигатели, заботливо укрывают их теплыми чехлами, круглосуточно поддерживают материальную часть в полной боевой готовности.

Отдыхают специалисты большей частью в землянках, даже тогда, когда аэродром расположен вблизи населенного пункта. Нередко им приходится спать под открытым небом, на еловых ветвях или на старых самолетных чехлах.

Обслуживая боевую технику, наши авиаспециалисты порой занимались и совершенно несвойственными им делами. Они строили капониры для самолетов, отрывали на полевых аэродромах щели и окопы для укрытия личного состава, убирали сугробы снега со взлетно-посадочных полос, расчищали рулежные дорожки. Да разве перечислишь все, что приходилось делать инженерно-техническому составу ВВС во время войны? Главное - никто из специалистов никогда не роптал, не гнушался самой черновой работы, отдавал все свои силы и знания для победы над врагом.

«За первый период войны фронтовой авиацией и авиацией дальнего действия было совершено 858 тыс. боевых [146] самолето-вылетов, сброшено на войска, технику и различные тыловые объекты противника 6 215 тыс. бомб общим весом до 170 тыс. тонн»{12}.

Более шести миллионов смертоносных бомб сброшено на головы озверевших фашистов, вероломно напавших на нашу любимую Родину. За этой внушительной цифрой стоит массовый героизм летчиков, штурманов, стрелков-радистов, героический труд инженерно-технического состава и всех авиаторов, с честью выполнявших свой воинский долг.

Прорыв блокады

1 января войска Калининского фронта освободили Великие Луки, ознаменовав тем самым начало Нового, 1943 года - года коренного перелома в Великой Отечественной войне. В боях отличился и 1-й бомбардировочный авиакорпус, возглавляемый генералом В. А. Судец.

Затем Ставка Верховного Главнокомандования приказала нам срочно перебазироваться на Волховский фронт. Там со дня на день должна была начаться операция по прорыву блокады Ленинграда.

Вместе с командиром корпуса, руководившим переброской авиачастей на Тихвинский аэродромный узел, мы задержались под Калинином и были застигнуты свирепой непогодой, исключавшей какие-либо полеты. Генералу Судец и его помощникам пришлось дальше продвигаться на эмках.

С трудом пробираясь по заметенным снегом дорогам, мы не раз застревали в сугробах, выходили из автомашин и толкали их под дружные возгласы: «Раз-два, взяли».

Когда стемнело, метель еще больше разбушевалась. Наконец добрались до какого-то населенного пункта. Решили остановиться здесь и переночевать. В крайней избе, куда мы вошли, жил с дочерью и двумя выучками древний, но все еще бодрый старик. От него мы узнали, что попали в знаменитое село Кончанское, где когда-то [147] отбывал царскую ссылку великий русский полководец Александр Васильевич Суворов.

Когда мы, прозябшие в дороге, решили согреться наркомовскими ста граммами и придвинули хозяину дома чарку, старик бережно принял ее, встал и дрожащим от волнения голосом сказал:

- Сынки мои, бейте проклятых супостатов так, как бивал их раньше со своими чудо-богатырями наш дорогой Александр Васильевич Суворов.

Примерно те же слова он повторил и на следующее утро, когда прощался с нами.

Прибыв на новое, а мне очень хорошо знакомое место, мы сразу включились в боевую работу. 12 января 1943 года войска Волховского и Ленинградского фронтов перешли в наступление. Частью сил они нанесли встречные удары по шлиссельбургско-синявинскому выступу.

Немецко-фашистские войска оказывали упорное сопротивление. Они опирались на разветвленную систему долговременных оборонительных сооружений, которую успели создать за месяцы осады Ленинграда.

Все важные объекты противник прикрывал мощным, хорошо организованным огнем зенитной артиллерии. Это вынуждало наших бомбардировщиков наносить удары по врагу с больших высот. Но и в этих условиях они метко поражали цели. Особенно эффективно действовали пикировщики. Экипажи Пе-2 разрушали доты и дзоты, уничтожали артиллерию и танки противника, расчищая путь своим наступающим наземным частям.

Продвижение советских войск затрудняла лесисто-болотистая местность. И все-таки они благодаря активной поддержке артиллерии и авиации сумели прорвать вражескую оборону, эшелонированную на глубину до 14 километров. После упорных боев, продолжавшихся около недели, части и соединения Волховского и Ленинградского фронтов разгромили гитлеровцев на всем южном побережье Ладожского озера. Они освободили от захватчиков станции Синявино и Подгорная, город Шлиссельбург и ряд других населенных пунктов. 18 января 1943 года войска этих двух фронтов соединились в районе рабочих поселков ? 1 и 5. Блокада Ленинграда была таким образом прорвана.

Советская армия навсегда перечеркнула изуверский план гитлеровцев - задушить ленинградцев костлявой [148] рукой голода, истребить их артиллерийским огнем и бомбежками. Теперь, когда установилось сначала автомобильное, а затем и железнодорожное сообщение города со страной, сразу же улучшилось и снабжение населения продовольствием, и обеспечение войск боевой техникой, горючим, боеприпасами.

Но и после прорыва блокады бои на нашем участке фронта нисколько не ослабевали. Довольно крупная мгинско-синявинская группировка гитлеровцев оказывала нам ожесточенное сопротивление.

На аэродроме, куда перелетели наши «петляковы», оказался бомбардировочный авиаполк, в формировании и обучении которого мне довелось в свое время участвовать. Здесь я встретил нескольких друзей и знакомых еще по довоенному времени.

Из разговоров я узнал, что в ожесточенных боях полк потерял немало кадровых летчиков. Особенно опечалила меня гибель моего товарища Николая Бабенко.

Судьба этого летчика сложилась несколько необычно. Перед войной его по болезни уволили из армии. Он немного подлечился и в грозный для Отечества час снова вернулся в авиацию, на летную работу. Командование ВВС удовлетворило его просьбу зачислить в родной полк.

Николай Бабенко обладал не только летным мастерством, но и мужеством, сильной волей. Не раз он прорывался к цели сквозь сплошные завесы зенитного огня. И погиб он как герой. Будучи смертельно раненным, Николай не выпустил из рук штурвала. Истекая кровью, он сумел привести поврежденный бомбардировщик на свой аэродром и благополучно посадил его. Выбраться из самолета летчик уже не смог. Он так и умер за штурвалом боевой машины...

Командование воздушной армии, в которую включили наш 1-й бомбардировочный авиакорпус, приняло нас хорошо. Мы сразу же включились в боевую работу.

Наступательная операция по прорыву ленинградской блокады потребовала большого расхода бомб. Но благодаря четкой работе армейского тыла, возглавляемого генералом П. Казаковым, экипажи не ощущали нехватки [149] боеприпасов.

Большое внимание материально-техническому обеспечению полетов уделял и заместитель командующего по политической части М. И. Шаповалов. Со знанием дела вникал он в различные стороны боевой жизни авиаторов, в том числе и в работу инженерно-авиационной службы.

Помню, как резко критиковал М. И. Шаповалов одного политработника за невнимание к быту летного и технического состава.

- Как же можно говорить с людьми о мужестве в бою и не интересоваться тем, в каких условиях они живут, - с досадой выговаривал ему Шаповалов.

По инициативе заместителя командующего по политчасти в нашей армии был организован даже дом отдыха. Летчики с похвалой отзывались о нем. После напряженной боевой работы они, если позволяла обстановка, направлялись на день или два туда и быстро восстанавливали свои силы. В доме отдыха демонстрировались кинофильмы, устраивались концерты. Там была неплохая библиотека и спортивная база.

После успешного завершения наступательной операции по прорыву блокады авиаторы нашего корпуса немного отдохнули, а затем нас перебросили на Северо-Западный фронт. Здесь 15 февраля 1943 года начались упорные бои с противником, оборонявшим демянский плацдарм.

Наши части базировались на хорошо знакомых мне еще по довоенной службе аэродромах. Неподалеку находилась узловая железнодорожная станция, через которую непрерывно шли воинские эшелоны с грузами для действующей армии. Поэтому она то и дело подвергалась воздушному нападению противника.

Несмотря на неустойчивую, порой очень плохую погоду, экипажи наших авиачастей летали с максимальным напряжением сил. Вскоре против нас снова начал действовать истребительный авиакорпус Рихтгофена. Никого это не удивило. Он давно начал персонально «опекать» наших бомбардировщиков.

Мы тоже уже довольно хорошо изучили противника, его сильные и слабые стороны. Поэтому экипажи-пикировщики действовали в воздухе уверенно. При появлении фашистов они смыкали строй и встречали их дружным, [150] организованным огнем. Они не только успешно отражали атаки врага, но и наносили ему урон.

Вскоре советские истребители приземлили одного зарвавшегося фашистского аса, который почти ежедневно появлялся над одним из наших аэродромов. Пленный оказался командиром истребительного авиасоединения.

На допросе он показал, что на нашем участке фронта появилось несколько новых немецких авиачастей, и указал места их базирования. Он сообщил также, что немецко-фашистское командование готовит массированный удар по нашим аэродромам.

Когда воздушная разведка подтвердила показания пленного, командующий ВВС Красной Армии генерал А. А. Новиков принял решение сорвать замысел врага. 1-му бомбардировочному авиакорпусу была поставлена задача - во взаимодействии с другими авиачастями нанести массированные удары по аэродромным узлам Новгорода, Гривочек, Солец, Старой Руссы, где базировалась преимущественно бомбардировочная авиация противника. Одновременно намечалось блокировать те аэродромы, на которых находились вражеские истребители.

Операция готовилась в предельно сжатые сроки. Важно было хотя бы на день упредить противника. В этих условиях пришлось основательно потрудиться и летному, и инженерно-техническому составу.

Глубокой ночью, когда на темном небе, усыпанном звездами, холодно поблескивал тонкий серп луны, я прибыл на самолетную стоянку. Девятка «пешек», которой предстояло взлететь первой, была уже готова к выполнению задания. В воздухе висел оглушительный гул. Техники и мотористы на разных режимах опробовали двигатели.

Вскоре прибыл автобус с летным составом. Командиры экипажей начали осмотр и приемку боевых машин. Они не высказали никаких претензий инженерно-техническому составу, и самолеты плавно порулили на старт. На рассвете наши бомбардировщики нанесли внезапный удар по вражеским аэродромам, казармам, складам,боеприпасов и горючего. Они уничтожили и вывели из строя несколько десятков самолетов противника, нанесли ему большой урон в живой силе. На воздух взлетели три [151] склада с боеприпасами и горючим. Этим массированным налетом 1-й бомбардировочный авиакорпус завершил свою боевую деятельность на Северо-Западном фронте.

Чтобы избежать ответного удара, авиаполки сразу же перелетели на новые аэродромы и тщательно замаскировали самолеты. Было запрещено движение по открытым местам не только автомашин, но и людей.

Предосторожность оказалась не напрасной. Вскоре вражеская авиация действительно нанесла ответный удар. Но пришелся он по пустому месту. Пострадал лишь транспортный самолет Ли-2, случайно приземлившийсяг на одном из наших прежних аэродромов. Однако и его нам удалось отремонтировать.

Перелетев на Воронежский фронт, 1-й бомбардировочный авиакорпус вошел в состав 2-й воздушной армии, которой командовал генерал-лейтенант авиации С. А. Красовский. Когда я прибыл в армейский штаб и представился командующему, Степан Акимович сразу узнал меня. Под его началом мне довелось служить еще в середине тридцатых годов в 147-й скоростной бомбардировочной авиабригаде, которая формировалась под Ленинградом.

Признаться, я несколько удивился, встретив в штабе генерал-майора инженерно-авиационной службы А. В. Винокурова. Многие годы он занимал руководящие посты в центральном аппарате ВВС, был даже заместителем главного инженера Военно-Воздушных Сил Красной Армии. Однако в суровое военное время Винокуров попросился на фронт. Став главным инженером 2-й воздушной армии, он прошел с ней большой и славный путь от Воронежа до Берлина и Праги.

Я обстоятельно доложил генералу А. В. Винокурову о состоянии авиационной техники в корпусе и о наших нуждах. Он с пониманием отнесся к моим просьбам, обещал помочь, дал немало хороших практических советов.

В штабе 2-й воздушной армии я узнал, что генерал В. А. Судец уходит от нас. Его назначили командующим 17-й воздушной армией. Повышение это было вполне закономерным. В. А. Судец уже побывал на посту командарма. И не его вина, что 1-ю бомбардировочную армию, [152] которую он возглавлял, по ряду причин преобразовали затем в авиакорпус.

В штабе мне сообщили еще одну новость: командиром нашего корпуса назначен полковник И. С. Полбин. Я слышал много хорошего о нем, о его летном мастерстве, а вскоре своими глазами увидел нового комкора. Иван Семенович Полбин оказался плечистым мужчиной выше среднего роста с отличной выправкой. На его широкой груди сверкала Золотая Звезда Героя. Прищурив серые с искринкой глаза, Полбин крепко пожал нам руки. Мне показалось, он дал почувствовать, что силенка у него есть и что рука у него крепкая, умеющая держать бразды правления.

По дороге на аэродром у нас с Иваном Семеновичем завязался непринужденный разговор. Заметив его простоту, я осмелел и спросил у комкора, откуда он родом.

- Прямо скажу, - ответил Иван Семенович, - в невеселом месте я родился. В тюрьме!

Перехватив мой недоуменный взгляд, комкор повторил:

- Да-да, в симбирской тюрьме, в 1905 революционном году. Моя мать сидела там за крамольное выступление на крестьянской сходке в деревне Ртищево-Каменка по поводу кровавых событий 9 января в Петербурге и жестокого произвола симбирских помещиков.

Из откровенного рассказа Ивана Семеновича я вкратце узнал его биографию. Рос он в нужде, батрачил, был подпаском. Только Советская власть вывела крестьянского парня на светлый путь, дала ему образование, помогла осуществить крылатую мечту.

Полковник И. С. Полбин вступил в командование 1-м бомбардировочным корпусом, имея богатый боевой опыт. Еще в 1939 году он участвовал в разгроме японских империалистов на реке Халхин-Гол и за проявленную отвагу был награжден орденом Ленина. В Великой Отечественной войне Иван Семенович участвовал с самого ее начала. За период с 16 июля 1941 года по 2 августа 1942 года полк под его командованием совершил около 3000 боевых вылетов, в том числе более 800 в ночное время. За подвиги, проявленные в битве на Волге, его удостоили высокого звания Героя Советского Союза. [153]

Затем И. С. Полбина отозвали с фронта и назначили на руководящую должность в штаб Военно-Воздушных Сил. Однако выдвижение его не обрадовало, и вскоре он добился отправки на фронт. Вот что писал по этому поводу Иван Семенович своей жене Марии Николаевне:

«Здоров, бодр. Сейчас снова в действующей армии. Три с половиной месяца работал в Москве. Работа, да еще в условиях войны, не по моему характеру. Оторвать меня от техники, от самолета - это непостижимое дело! А теперь опять упорно работаю над задачей скорейшего разгрома врага, мечтая вернуться с победой»[13}.

Прибыв на аэродром, полковник И. С. Полбин тепло поздоровался с теми, кто находился на стоянке, и с лукавой усмешкой заметил, что более обстоятельно познакомится с людьми в ходе боевой работы.

Все занялись своими текущими делами, а Иван Семенович попросил показать ему командирский самолет. Осматривал он машину очень внимательно, даже придирчиво, но никаких замечаний не сделал.

В тот же день Полбин поднялся в воздух. Он побывал в зонах, над полигоном, летал мастерски, очень красиво, чуть ли не отвесно пикировал. И при посадке, за которой пристально наблюдали находившиеся на аэродроме авиаторы, Иван Семенович не допустил ни одной ошибки. Чувствовалось, что перерыв в летной практике не отразился на его навыках.

- Прекрасная машина! - сказал Полбин, вылезая из кабины.

Мы отошли в сторону, сели на траву и разговорились о летно-техыических особенностях бомбардировщика Пе-2.

Я полностью разделял мнение Ивана Семеновича о необходимости более полно использовать возможности самолета Петлякова.

- Летаете вы прекрасно, - заметил я Полбину, - но, может быть, все-таки не стоит так резко пилотировать на малых высотах. Молодежь начнет вам подражать и, чего доброго, побьет машины.

- Если самолеты зачехлить и ни один экипаж не выпускать в воздух, будет полная гарантия от летных [154] происшествий. Так, что ли, инженер? - хитровато подмигнул мне Иван Семенович. И, немного подумав, продолжал:- Нет, летать мы будем много, тренироваться упорно и действовать, как в настоящем бою. Важно, чтобы молодежь уверенно и смело летала на любых высотах. Наш пикировщик полностью покоряется лишь храбрым и умелым людям.

Полковник И. С. Полбин - противник всякого лихачества и недисциплинированности - вместе с тем решительно поддержал творческие искания отдельных летчиков, рискнувших выполнять на Пе-2 фигуры сложного и даже высшего пилотажа. Командир-новатор добивался, чтобы его подчиненные в совершенстве владели боевой машиной, выжимали из нее все, на что она способна.

Ивану Семеновичу, как и нам, инженерам, было известно, что В. М. Петляков со своим конструкторским бюро еще в 1938 - 1939 годах разрабатывал высотный истребитель дальнего действия ВИ-100. Но обстоятельства заставили срочно переделать эту машину на пикирующий бомбардировщик, так остро необходимый нашей авиации. Поставленную задачу конструктор выполнил блестяще. Он со своими помощниками создал великолепный пикировщик, в котором в известной мере сохранились и качества высотного истребителя.

Позднее из печати я узнал, что Иван Семенович довольно успешно использовал прекрасные боевые данные Пе-2. Возглавляя группу, насчитывавшую 17 пикирующих бомбардировщиков, полковник И. С. Полбин нанес меткие удары по двум железнодорожным станциям. В результате было подожжено несколько эшелонов противника, взорван склад боеприпасов, уничтожено много автомашин.

Продолжая полет, наши бомбардировщики встретились с восемнадцатью «юнкерсами». Вот как описал этот эпизод сам Иван Семенович:

«По команде «Внимание, в атаку за мной!» резким поворотом в сторону группы противника, наращивая скорость, пошел на сближение. Электроцепь оружия и освещения прицела включена. Молниеносно сокращается расстояние между группами «Петляков-2» и Ю-87. Заметив наше преследование, немцы, теряя боевой порядок, попытались мелкими группами уйти с разворотом, но было поздно. Я дал первую очередь с дистанции 800 метров, [155] «юнкерс» вспыхнул и камнем пошел вниз. В то же время часть экипажей группы занялась штурмовкой аэродрома и подожгла два немецких самолета на земле. Почти одновременно удачными атаками сбили по одному Ю-87 гвардии лейтенант Плотников и стрелок-радист Серебрянский...

В результате воздушного боя группа моих пикировщиков уничтожила шесть самолетов Ю-87 и сорвала задуманный немцами вылет на бомбометание по нашим войскам»{14}.

Как видим, в этом полете полковник И. С. Полбин и его подчиненные действовали не хуже летчиков-истребителей.

Талантливый командир, летчик-новатор, автор знаменитой «вертушки» и других тактических новинок, он не щадил себя в бою. Стал затем генералом, дважды Героем Советского Союза. И. С. Полбин погиб при выполнении боевого задания. Светлый образ его никогда не изгладится из нашей памяти.

Мне, к сожалению, довелось недолго поработать с Иваном Семеновичем Полбиным. Получив новое назначение, я распрощался с ним, с его заместителем по политчасти Брагиным, со своими ближайшими помощниками - инженерами Хаткевичем, Малышевым - и другими боевыми друзьями. [156]

Дальше