Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Во вражеском кольце

7 сентября, когда фашисты высадились под Кременчугом на левый днепровский берег, 196-ю дивизию вновь передали в подчинение 26-й армии, а точнее, 6-го стрелкового корпуса генерал-майора А. И. Лопатина. Фронт 38-й армии командование резко сузило, нацелив ее основные силы на ликвидацию немецкого плацдарма.

До 15 сентября обстановка на нашем участке была относительно спокойной, если на войне вообще таковая бывает. Мы укрепляли позиции, глубже врывались в землю, отражали нечастые и, я бы сказал, вялые попытки гитлеровцев и тут, под Черкассами, захватить плацдарм. Это, как мы думали, были отвлекающие маневры, и жизнь подтвердила наши предположения.

16 сентября наша спокойная обстановка кончилась и все резко изменилось. На рассвете поступил приказ командующего генерал-лейтенанта Костенко - его мне передал начальник штаба армии полковник Варенников - быть готовым к занятию нового оборонительного рубежа По реке Оржица в створе сел Круподеренцы, Дешковка Я тотчас же снарядил рекогносцировочную группу во главе [116] с начальником оперативного отделения майором Карташовым. В группу включили дивизионного связиста, инженера, начальника разведки и представителей полков. На карте в предварительном порядке мы наметили участки для полков, огневые позиции для батарей, наблюдательные пункты, расположение тыловых служб и пути подхода к ним. Требовалось проверить все это визуально, оценить практически на местности.

В сопровождения стрелкового взвода рекогносцировочная группа сразу же выехала в заданный район и примерно через час - от Днепра до реки Оржица около 30 километров по довольно приличной, еще не разрушенной осенними дождями дороге - была уже у цели. У моста через реку под селом Белоусовка грузовые машины, на которых ехала группа Карташова, были неожиданно обстреляны из пулеметов и минометов. Пришлось немедленно развернуться и ретироваться. Когда Карташов доложил мне о случившемся, я, признаться, вначале не поверил, посчитал, что это недоразумение, что какой-то разгильдяй принял наших за немцев и приказал открыть огонь.

Доложили полковнику Варенникову, который, ничуть не удивившись, сказал:

- По-видимому, это немецкие диверсанты. Приказ остается в силе.

В то время в нашем прифронтовом тылу фашисты часто выбрасывали отряды парашютистов-диверсантов с задачей разрушать коммуникации, линии связи, взрывать мосты, оказывать на наших бойцов психологическое давление, и я, грешным делом, как и Варенников, посчитал, что обстрел рекогносцировочной группы - дело рук одной из диверсионных банд, и, ничуть не усомнившись, приказал снова выехать на Оржицу. Теперь Карташов поехал уже под охраной роты, усиленной взводом станковых пулеметов.

Все произошло, как и в первый раз, будто одну и ту же киноленту прокрутили дважды. Как только машины подъехали к мосту, с противоположного берега был открыт довольно плотный ружейно-пулеметный огонь. Карташов спешил бойцов, развернул их в цепь и пытался атаковать диверсантов, но силенок оказалось маловато и атака захлебнулась. Стало ясно, что здесь действует не парашютный десант, а целое пехотное подразделение. Карташов пытался выйти к Оржице в других местах, но всюду встречал противника;

Мы не могли тогда даже предполагать, что фашистские [117] войска, наступавшие с севера и юга, соединились в тылу Юго-Западного фронта и отрезали наши части, в том числе и части нашей дивизии. Не прояснил положения и полковник Варенников, которому я по телефону доложил о неудавшемся рейде рекогносцировочной группы майора Карташова.

- Ждите приказа, там все будет сказано, - заключил наш разговор Варенников.

Как видно, он знал о противнике, о том, что произошло, не больше нашего.

И приказ командарма, полученный вечером 16 сентября, подтвердил это. Нам вновь предлагалось занять оборону по реке Оржица, там, где группа Карташова напоролась на врага. О противнике, о его силах, намерениях в приказе не говорилось ни слова. Штаб армии не располагал правдивой информацией, а вводить в заблуждение подчиненных не хотел. Так думали я и мои товарищи по штабу дивизии.

Правда же, неожиданная и горькая, была такова. Еще 15 сентября подвижные соединения 2-й танковой группы противника, наступавшие с севера, и 1-й танковой группы, наступавшие со стороны Кременчуга, соединились в районе Лохвицы, завершили окружение значительной части войск Юго-Западного фронта. В котле оказались 21, 5, 37-я и наша 26-я армии.

Только из приказа командира корпуса, который последовал за приказом командарма, нам стало известно о случившемся. Генерал Лопатин изменил нашу задачу и приказал дивизии с боями выходить из окружения в направлении село Белоусовка, город Лубны.

В приказе ничего не говорилось о том, с кем мы взаимодействуем, кто обеспечивает фланги дивизии, кто поддерживает нас и кого поддерживаем мы. Короче говоря, нам представлялась полная свобода действий, мы должны были поступать на свой страх и риск.

Теперь, спустя многие годы, анализируя события той горькой осени, приходишь к выводу, что слово «окружение» парализовало тогда волю некоторых командиров и штабных работников и они выпустили управление войсками из своих рук, не стали хозяевами положения. Теперь понимаешь, что следовало бы не распылять усилия, а, напротив, объединить их, создать ударные группы и штурмовать вражеское кольцо, и оно, безусловно, лопнуло бы. Это уменьшило бы потери, которыми сопровождался неорганизованный выход из окружения. Бить кулаком куда сподручнее, [118] чем растопыренными пальцами. Думается, что все это хорошо знали и в штабе фронта, и в штабе армии. Но изменить положение они уже не могли. Управление войсками было потеряно, и в этом суть.

Наша дивизия, как, впрочем, и другие соединения, не выходившие из боев по два и более месяца, оказалась в тяжелейшем положении. У нас уже не было гаубичного артполка, зенитного и противотанкового дивизионов. В стрелковых полках, как я уже говорил, было по две-три неполноценные роты. В единственном артиллерийском полку остались две батареи по три орудия. Положение усугублялось тем, что запас снарядов и патронов подходил к концу. Кончалось и продовольствие, интендантские передвижные склады опустели: ни консервов, ни круп, ни даже традиционных галет. Ко всем бедам приплюсовалась непомерная усталость личного состава - и физическая, и моральная. Вот уже почти четыре месяца на наших людей беспрерывно сваливались беды одна горше другой, и им, казалось, не было конца. На глазах бойцов гибли товарищи, опустошение и смерть вместе с врагом врывались в города и села, которые они оставляли. А тут еще окружение, эта страшная неизвестность, эта страшная неопределенность. Когда ты с врагом лицом к лицу - одно дело. Тогда за тобой вся страна, ты чувствуешь постоянно ее поддержку. Другая картина, когда ты во вражеском кольце, когда и сзади и впереди жестокий в коварный враг. Что ни говори, а были у вас основания для невеселых мыслей, для тягостного душевного настроя.

Но такова уж природа советского человека - и это я уяснил на множестве фактов, - чем тяжелее обстановка, тем собраннее, организованнее становились наши люди. Командиры и политработники, коммунисты были в те часы среди бойцов, старались подбодрить их, разъясняли обстановку, и их слово падало в благодатную почву. Во всяком случае, мы в штабе не заметили ни уныния, ни тем более паники, люди сохраняли спокойную уверенность, были готовы ко всему.

В ночь на 17 сентября дивизия оставила Днепр. Великая река была для вас не только оборонительных рубежом. Она была частью нашей души, тем, что с детства мы любили и свято чтили. Мы покидали Днепр, уходили на восток, унося в душе клятву вернуться, чтобы его освободить.

Первая ночь прошла спокойно, гитлеровцы не появлялись. В арьергарде колонны шли саперы и минировали дороги на случай, если фашисты вздумают ударить нам в [119] спину. Однако опасность на этот раз ожидала не сзади и впереди, а с неба. Когда рассвело и взошло солнце, рассеяв утренний, уже холодный сентябрьский туман, взору открылась необозримая степь: нигде не было видно ни леса, ни рощицы, ни кустарника. Для вражеской авиации полное раздолье. Не успел я подумать об этом, как из-за горизонта вынырнула стая фашистских самолетов и на бреющем полете пронеслась над устало текущими колоннами наших частей. Бойцы мгновенно рассыпались по полю, укрылись в пожелтевшей траве. Развернувшись, «юнкерсы» сбросили бомбы, наделав много шуму. К счастью, обошлось без жертв, лишь несколько красноармейцев получили легкие осколочные ранения. Видимо, и у немцев с боеприпасами, в данном случае с авиабомбами, было негусто, и приходилось идти на хитрость. Когда фашистские стервятники во второй раз появились над колонной, из их «брюха» посыпались не бомбы, а... бороны, плуги, еще какие-то железяки. Чего хотели фашисты добиться таким «оружием», сказать трудно, вероятно, надавить на психику, напугать. И действительно, вся эта начинка издавала невероятный, душераздирающий вой и грохот. В первые минуты некоторые бойцы оробели, но, разобравшись, что к чему, подняли незадачливых фашистских пилотов на смех.

Вот уж поистине: трагическое и смешное на войне идут рядом!

Село Круподеренцы встретило неприветливо. Как только колонна стала подходить к нему, фашисты открыли сильный артиллерийский и минометный заградительный огонь. Последняя наша надежда, что окружения нет или, во всяком случае, вражеское кольцо не сплошное, улетучилась. Ничего делать не оставалось, как залечь, переждать артналет, развернуться и атаковать неприятельские позиции. Так и было сделано. Во главе колонны шел батальон Шадского. Я уже рассказывал об этом командире, истинном герое.

Есть героизм - как вспышка. Человек проявляет отчаянную смелость и отвагу в минуты какого-то озарения, нравственного взлета. Такой человек достоин славы и уважения. Но вдвойне заслуживают славы люди, которые достигли тайну самообладания в любых, самых непредвиденных обстоятельствах. Такие люди знают, как поступать при вражеской бомбежке, при ночном нападении неприятеля, во время его танковой атаки, при появлении вражеского подразделения в тылу, словом, при самых разнообразных обстоятельствах, которых на войне нельзя предусмотреть. [120] К подобным людям относился Иван Макарович Шадский. Он мгновенно угадывал, где противник, что он намерен делать и что надо предпринять, чтобы поставить его в невыгодные условия, а затем разбить или, если это невозможно сделать, понести наименьшие потери.

Как только фашистская артиллерия смолкла, капитан Шадский поднял своих бойцов и повел их в атаку. Они ворвались в крайние хаты и выбили оттуда фашистов. При виде бегущих гитлеровцы, засевшие в других домах, также поддались панике. Заметив это, Шадский продолжал преследовать отступавших фашистов и с ходу форсировал реку. Что говорить: смелость города берет!

Во время этой атаки я попал в эпицентр артналета и чуть было не расстался с жизнью. Но и на этот раз смерть лишь обожгла меня своим ледяным дыханием.

А случилось вот что. Следом за батальоном Шадского оперативная группа штаба направилась на новый наблюдательный пункт, а туда в это время немецкая артиллерия перенесла свой огонь. Мы залегли в каком-то огороде, рядом рвались снаряды и мины, нас то и дело присыпало землей. Неприятное это занятие: лежать под артогнем и гадать, какой снаряд или мина твои. Обстрел все усиливался, и вдруг что-то тяжелое обожгло мою правую руку, а она мгновенно онемела. «Оторвало руку», - молнией пронеслось в голове. Левой рукой хватаю правую, и вздох облегчения вырывается из груди. Рука цела. Что же в таком случае произошло? Щупаю рукав шинели и нахожу рваную дыру, а в ней еще не остывший большой осколок от мины. Соображаю, где осколок так сильно погасил убойную силу. То ли после взрыва он сначала полетел вверх и, описав кривую, впился в рукав шинели, то ли самортизировал с земли, которая и уменьшила скорость полета. Во всяком случае - ушиб руки, дыра в шинели... Возможно, я находился на волосок от смерти, а теперь совершенно спокоен и даже философствую. Непостижима натура человеческая!

Река Чумак - приток Оржицы, через которую фашисты нас не пропустили. Но и то хорошо, что мы успели закрепиться на высоком берегу Чумака. Отсюда открывался широкий обзор, и к тому же извилистый, поросший кустарником берег скрывал нас от глаз противника. Место идеальное для обороны. Но нам предстояло не обороняться, а прорывать вражеские позиции и выходить из окружения. Следуя русской пословице: «Куй железо, пока горячо», генерал Куликов приказал подготовить новую атаку. На этот [121] раз ударить по врагу правее Круподеренц с задачей ворваться в село Савинцы и овладеть в нем мостом через Оржицу. Надо сказать, что все села в здешних местах похожи одно на другое: белые, утопающие в уже тронутых осенним золотом фруктовых садах, длинные, из конца в конец села, неширокие улицы. Видно, в довоенное время жили здесь в покое и достатке. Но вот прошла по этим улицам война, и не осталось ни хат, ни садов. Все уничтожал огонь, разрушала артиллерия и авиация врага.

Атака была назначена на 14.00 и началась точно в этот час. То ли фашисты не ожидали от нас такой прыти, то ли еще не оправились от только что отгремевшего боя, но сопротивления упорного не оказали, и наши подразделения выбили их из Савинцев и овладели мостом. Опять впереди был батальон Шадского, который хорошо поддержали бойцы 893-го стрелкового полка капитана Кобжева (он сменил майора Кузнецова на посту командира полка). Наблюдая за действиями этих подразделений, я радовался, что у нас такие превосходные командиры.

Батальону, как я думаю, принадлежит большая, если не главная роль в общевойсковом бою не только полка, но и дивизии. Хорошо идут там дела, они спорятся и в дивизии. А успех боя батальона определяет прежде всего его командир. Сколько за годы войны я видел комбатов и, не кривя душой, скажу: за очень редким исключением это были люди с твердым характером, отважные, инициативные, знающие и любящие военное дело. И объяснялось это просто: на пост командира батальона выдвигались наиболее грамотные, смелые, хорошо зарекомендовавшие себя в бою командиры рот. Отбор боем был почти безошибочным, слабые люди на этот пост сами не шли, да их и не ставили. Хотя Шадский и Кобжев и в мирное время командовали батальонами, они хорошо вписались в славную плеяду комбатов военной поры, и по праву капитан Николай Савельевич Кобжев был назначен командиром полка.

Но вернемся к рассказу. Взятие моста через Оржицу как бы подхлестнуло фашистов. Они бросили в контратаку при поддержке нескольких танков свежие подразделения, усилили артиллерийский огонь. Нет, не умением, не храбростью брали фашисты верх в бою, а огромным превосходством в людях, в технике, в артиллерии, в авиации. Было до слез обидно отходить, ведь мы находились почти у цели, еще бы одно усилие - и коридор, по которому на восток устремились части дивизии, был бы проложен. Но пришлось отходить. [122]

Мы понимали, что еще более осложняем свое и так весьма незавидное положение, но ничего поделать не могли: враг был сильнее, гораздо сильнее.

Оставалась последняя надежда - найти брод через реку. Здесь, у Савинцев, враг дивизию из кольца выпускать не собирался. Спустилась ночь, такая же мрачная, как и наши мысли. Снарядили разведывательную группу - от каждого полка по 20 человек, в целом от дивизии 60 самых отважных, самых опытных бойцов. Эту группу генерал Куликов приказал возглавить мне и капитану Трунову.

Шли с предельной осторожностью. На всем почти пятикилометровом пути - прошли мы не меньше - ни единого шороха, ни хруста ветки. Еще днем старик колхозник из Савинцев рассказал нашим разведчикам, что в пяти-шести километрах от села, там, где река делает крюк, «воды козе по щиколотку, пройдете, штанов не замочите». По его приметам разведчики точно вывели нашу группу к броду. Старик несколько приуменьшил глубину реки: пришлось местами идти по грудь, и хотя лезть в холодную воду, а затем шлепать в мокрых сапогах и в одежде - занятие малоприятное, все мы благополучно оказались на другом берегу. Надежда, что найден разрыв во вражеском кольце, радовала и согревала. Прежде чем дать подразделениям дивизии согнал о движении к броду, требовалось разведать дальнейший путь: а вдруг там фашисты?

Чавкала в сапогах вода, от холода зуб на зуб не попадая, нескошенная пшеница и пожухлая трава путались в ногах, а темень была такая, что в двух шагах ничего невозможно было разглядеть.

Правда, вскоре взошла луна и осветила своим неярким светом поле, лесок и петлявшую возле него проселочную дорогу. Мы вышли к леску и замерла от неожиданности. По дороге прямо на нас шли бронемашины. Что это, случайное совпадение или же фашисты неведомым образом пронюхали о нашем ночном рейде? Этого еще не хватало! Война - не только жестокий, кровавый бой. Это и игра - кто кого перехитрит и обманет. Неужели фашисты перехитрили нас? Судя по всему, это было так. Ведь обычно по ночам гитлеровцы сидят в укрытиях, и если рискнули в такую непроглядную темень предпринять вояж - значит, получили точные данные, значит, рассчитывают на верную добычу. Но мы-то не собирались стать легкой добычей фашистов!

Приказываю всем залечь и не спускать глаз с броневиков. Замысел гитлеровцев становится ясным: бронемашины [123] с двух сторон начинают обход, пытаясь отрезать разведгруппу от брода. Помешались на своих котлах. Нет, господа, на сей раз у вас ничего не получится, окружения не будет.

- Всем отойти в лесок, а затем быстро к броду и на тот берег, - передаю по цепи команду.

Однако без боя оторваться от фашистов не удалось. Гитлеровцы, соскочив с машин, паля из автоматов, пошла в атаку, пытаясь заставить нас залечь, приковать к земле, а затем загнать в готовящийся котел.

Мы открыли ответный огонь, который заметно сбавил воинствующий пыл фашистов. Особенно хорошо поработали мы гранатами. Как я уже сказал, бойцы подобрались в разведку один к одному, неробкого десятка, умеющие владеть собой.

- Товарищ майор, разрешите мы их подпустим, а потом по душам побеседуем. Вот на этом языке, - сказал мне коренастый сержант-разведчик в ватной форменной куртке и показал сжатую в руке противотанковую гранату.

- Действуй, герой!

Восемь бойцов из отделения сержанта залегли, слились с землей, а когда фашисты подошли на 15-20 шагов, в одно мгновение поднялись и бросили гранаты. Впечатление было такое, что разорвался мощный снаряд, выпущенный из дальнобойного крупнокалиберного орудия. Автоматные очереди стихли, дикие крики, стоны раненых огласили ночное поле. Замешательство немцев, однако, было недолгим. Опять поднялась отчаянная автоматная стрельба. Но драгоценные минуту, так нам необходимые, были выиграны. Бойцы разведгруппы переправились через Оржицу и спустились в глубокий овраг. Теперь мы находились в относительной безопасности и можно было отбросить маскировку, разжечь костры, обсушиться, покурить. Но табак и спички намокли.

Не давала покоя мысль: «Откуда фашистам стало известно о рейде разведгруппы, как просочилась информация? Старик, рассказавший нам о броде, - пособник врага? Вряд ли. Судя по рассказу разведчиков, у него два сына в Красной Армии, фронтовики. Один служит в Бресте, артиллерист. Другой - моряк, плавает на Черном море. Старик несколько раз спрашивал, взял ли германец Брест-Литовск (он называл город по прежнему его названию) и что слышно насчет бойцов, что служили в городской крепости. Нет, не может отец двух фронтовиков быть предателем. Возможно, старик по секрету поделился с кем-нибудь из [124] односельчан, что окруженные советские бойцы интересовались бродами через Оржицу и что он указал им тот, что в пяти верстах от села, у молодого леска. Этот односельчанин оказался предателем и все сообщил немцам».

Впервые за войну мы столкнулись с фактом очевидного предательства, он потряс нас. Не из газет, не из книжек, а из горькой действительности узнали, что среди наших людей, для которых нет ничего выше, чем Родина и ее дело, имеются оборотни, готовые за тридцать сребреников пойти в услужение к фашистам, пресмыкаться перед ними. Кто эти люди, которые в тяжкий для Отечества час наносят ему удар в спину? Бывшие кулаки, уголовники, стяжатели? Что руководит поступками предателя: корысть, тщеславие, ненависть к советскому строю, презрение к труду и людям труда, жажда властвовать над другими, жить за их счет? Как, должно быть, ловко и искусно они приспосабливались, рядились в нашу одежду, скрывая истинное лицо. Беседуя той ночью с бойцами, я напомнил им известные слова Максима Горького, сказавшего, что даже тифозную вошь оскорбило бы сравнение с предателем.

Этот случай свидетельствовал о том, что революционная бдительность, о которой нам постоянно напоминала партия, в условиях смертельной схватки с фашизмом необходима так же, как винтовка и автомат. Конечно, бдительность не должна переходить в мнительность, но осторожность никогда не помешает. Если бы разведчики, расспрашивая старика о броде, попросили его никому о беседе не рассказывать, то все бы могло кончиться благополучно. И сейчас бы мы не плелись понуро в Белоусовку на командный пункт генерала Куликова, и не надо было бы мучительно думать, что делать дальше, где та брешь во вражеском кольце, через которую можно вывести дивизию к своим.

Обсушившись после ночного купания и поспав немного, я поспешил на КП. Генерала Куликова я нашел в подвале просторной хаты на окраине Прохоровки. Только что шесть «юнкерсов» налетали на село, и генерал укрылся в нем от бомбежки.

Я доложил о результатах ночной вылазки разведгруппы и предложил, пока не поздно, пока фашисты не подтянули свежие силы, попытаться прорвать кольцо окружения. Я высказал свое мнение, что прорыв вражеского кольца необходимо предпринять силами не только нашей дивизии, но и всего корпуса.

- Все собрать в кулак и ударить. Только в этом наше спасение, - закончил я свой доклад. [125]

Куликов слушал меня не перебивая. Он и сам думал так же, считая, что только концентрированный удар может принести успех.

- Ты говоришь - «собрать в кулак». А тебе известно, кто у тебя слева, кто справа? Не знаешь. Не знает и Лопатин. Мы, брат, всему до войны учились, только не учились, как обеспечить управление войсками в условиях, когда фронт прорван и противник вышел к нам в тыл. Мы собирались только наступать в оперативном масштабе, бить врага на чужой территории. А видишь, как обернулось все. В общем-то ты говоришь дело. Я и сам об этом все время думаю. Поеду сейчас к генералу Лопатину, попробую убедить его...

Я с надеждой смотрел на Константина Ефимовича. Бывший буденновец, герой гражданской войны, талантливый командир, в котором были и решительность, и воля, и знания. Я был уверен, что генерал Куликов сделает все возможное, чтобы вывести дивизию из вражеского кольца.

В тот день я беседовал с генералом Куликовым и не знал, что говорю с ним в последний раз. Машина, на которой он отправился в штаб генерала Лопатина, въехала в село, занятое фашистами. Шофер и сам Куликов поняли это, когда повернуть назад было уже поздно, и сделали попытку проскочить. До 50 гитлеровцев, находившихся в селе, устроили настоящую охоту на штабную эмку. Куликов отстреливался из пистолета, был несколько раз ранен, и машина проскочила бы, если бы фашисты не открыли огонь по автомобильным скатам. Они изрешетили покрышки, и машина» остановилась. В бессознательном состоянии, истекающий кровью Куликов был пленен. Шофера фашисты расстреляли на месте. После войны я узнал от друзей, что Куликов находился в лагере для военнопленных на территории Франции, вел себя как подобает настоящему советскому патриоту, достойно и непреклонно. Ни истязания, ни щедрые посулы не сломили его воли. Вспоминая теперь комдива 196-й, хочу сказать: за несколько месяцев совместной службы многому научился у него. Попадая в сложные переплеты на дорогах войны, я часто спрашивал себя: «А как бы в подобной; ситуации поступил генерал Куликов?» И это было хорошим ориентиром, помогало находить верные решения...

Между тем часы шли, а комдив все не возвращался, молчал и штаб генерала Лопатина. Надо было что-то делать, не сидеть же в такой обстановке сложа руки и ждать у моря погоды. [126]

Группа бойцов, пробирающаяся к своим, принесла обнадеживающую новость. Будто бы в районе села Исковцы, что в десяти километрах севернее Будницы, обороняется наша танковая дивизия. Машины у танкистов целы, но нет горючего. Они превратили танки в неподвижные огневые точки, заняли круговую оборону в не подпускают фашистов на пушечный выстрел. «Было бы здорово соединиться с танкистами, достать горючее - отбить его у противника - в сообща навалиться на фрицев», - подумалось мне.

Но танковая дивизия в Исковцах была из области мифов. Разведка, высланная нами, доложила, что никаких танков там не было и нет, да и откуда им взяться! Желаемое мы тогда нередко выдавали за действительное. Жизнь же неумолимо возвращала нас к реальностям. А реальность настоятельно повелевала действовать, пробиваться, пока не поздно.

Да, трудно некоторые командиры приспосабливались к условиям войны, мешал груз мирных привычек.

Посоветовавшись со старшим батальонным комиссаром Чечельняцким, майором Карташовым и полковником Самсоненко, решила предпринять новую попытку прорваться в районе Савинцев. Расчет сделали на внезапность атаки и на то, что все наличные силы собираются в кулак. Начальнику строевого отделения штаба капитану Д. Т. Курбатову приказываю поставить в строй всех писарей, чертежников, шифровальщиков, подчистить всю «писарскую элиту» и тылы. Отменный служака, понимающий толк в штабном делопроизводстве, ходячая энциклопедия всех «входящих и исходящих», Курбатов смотрят на меня осуждающе, но только спрашивает: «А как же без писарей?» Отвечаю: «Снявши голову, по волосам не плачут. Вы сделаете то, что надо, если немедленно, сейчас же уничтожите все лишние бумаги. О спасении штаба, о спасении дивизии надо думать, товарищ капитан!»

Хоть Курбатов подчищал тылы скрепя сердце, но наскреб порядком. За счет нестроевой команды мы довели численность стрелковых рот до 30-40 человек. А это кое-что значило. Не густо, конечно, но атаку можно было начинать, что мы и сделали утром. Наши бойцы понимали, что терять им уже нечего, и я редко видел у них такую непреклонную решимость, такое внутреннее ожесточение. В первых рядах атакующих шли роты полка майора Якова Борисовича Группана. Этого интеллигентного человека, внешне мало походившего на строевого офицера, я полюбил, проникся к нему искренней симпатией. Группан был [127] долгое время начальником штаба полка и отлично знал свое дело. Он снабжал командира достоверными данными об обстановке, о противнике, знал все, что в полку происходит. Командир полка за таким начштаба жил как за каменной стеной. И тем не менее, когда командир полка выбыл из строя, я сомневался, справится ли Группан с его обязанностями (речь шла о назначении Якова Борисовича комполка). Свои сомнения я высказал генералу Куликову. Хорошо, что тот не принял их, и назначение Группана состоялось. Я еще раз убедился, что командиру полка вовсе не обязательно иметь зычный голос и вид, вызывающий если не страх, то, во всяком случае, робость у подчиненных. Ничего такого у Якова Борисовича не было. Он говорил тихо и спокойно, никогда не повышал голоса и скорее просил, чем приказывал. И тем не менее подчиненные слушались его беспрекословно. Брал Группан знанием дела, уважением к людям, умом. А это, как оказалось, значило немало. Ко всему прочему он был человеком большого личного мужества.

Свой КП во время атаки он менял несколько раз, следуя фактически в цепи атакующих, под неприятельским огнем. Видя, что командир в их боевых порядках, солдаты, преодолевая яростное сопротивление фашистов, ворвались в Савинцы и снова овладели мостом. Не вина майора Группана и его полка, что большего они сделать не могли. В небе появились немецкие самолеты и в который раз стали бомбить село, или, точнее, то, что от него осталось. Факелами вспыхнули уцелевшие хаты, черный дым стлался по земле, слезились глаза, затруднялось дыхание.

Грохот бомбежки слился с артиллерийской канонадой, с гулом танков: фашисты подтянули к Савинцам механизированные и танковые подразделения. Пришлось нам вновь вернуться на исходные позиции. Не полезли дальше и фашисты, они были уверены, что мы и так не уйдем, что теперь мы обречены.

- Что делать будем, комдив? - спросил меня комиссар Чечельницкий, который редко бывал на дивизионном КП, а большей частью находился в подразделениях, среди личного состава. Сказывалась привычка, выработанная еще в годы гражданской войны, в партизанском отряде. С введением института военных комиссаров Чечельницкий нес прямую ответственность за боевые действия соединения наравне с командиром. Но он не особенно охотно вникал в командирские функции, считая, что для этого есть комдив, которому всецело доверял. Подписывать боевые [128] приказы он считал делом формальным и обычно делал это постфактум, хотя и получал за такой формализм довольно жесткие разносы со стороны члена Военного совета армии. Но в этом вопросе Дмитрий Степанович был неисправим. Когда мы связывались с ним для согласования сути приказа, он обычно говорил: «Действуйте - всецело одобряю».

Слово «комдив», обращенное ко мне, прозвучало непривычно. По положению начальник штаба является первым заместителем командира дивизии, с его выбытием из строя автоматически принимает на себя командование. Это по положению. Но ведь имеется психологический барьер, который переступить не так-то просто. Ты привык, что есть человек, который вместе с комиссаром принимает на себя всю полноту ответственности и которому принадлежит последнее слово. Теперь же оглядываться не на кого, твое решение оказывается окончательным, ты являешься последней инстанцией.

Все наши попытки прорваться через вражеское кольцо окончились неудачно. Противник был начеку и, как только мы начинали атаку, перебрасывал к месту предполагаемого прорыва подвижные, механизированные подразделения, танки и создавал многократное превосходство в людях, а главное - в технике. В воздухе появилась авиация гитлеровцев. В таких условиях продолжать лихорадочные попытки пробиться в открытом бою означало погубить остатки дивизии, и на «военном совете», так комиссар Чечельницкий назвал совещание троих - Чечельницкий, я и Самсоненко, - было решено укрыться в лесу в районе села Пирятин, дать людям отдохнуть, собраться с силами, организовать интенсивную разведку и найти во вражеском кольце брешь. Комиссар был уверен, что нет у фашистов силенок, чтобы всюду плотно держать кольцо окружения. «Мы непременно отыщем слабинку и проскочим. Не надо только сломя голову бросаться на противника. С умом надо действовать. Вот в чем собака зарыта», - говорил он.

«Вот в чем собака зарыта» - любимая присказка комиссара. Он придавал ей десятки оттенков: иронию, сарказм, шутливость, решительность, неопределенность, одобрение, несогласие... Теперь в этих его вроде, примелькавшихся словах слышалась уверенность, что все будет хорошо. И мы верили комиссару. Ему невозможно «было не верить. Нам всем было известно, что Чечельницкий прошел гражданскую войну, дважды попадал в лапы белых, но его [129] находчивость, самообладание, а главное - идейная убежденность позволили целым и невредимым выходить из петли, которая вот-вот должна была затянуться на его шее. Первый раз, раненный в бою, он оказался в руках деникинцев. Комиссар сумел убедить часовых, охранявших его, - украинского хлопца с Полтавщины и бородатого мужика из-под Курска - перебежать к красным.

Второй раз, уже будучи командиром партизанского отряда, действовавшего в тылу белополяков, он с небольшой группой бойцов отправился в разведку и напоролся в белорусской деревне со странным названием Рыжуха на вражескую засаду. Белополяков было до взвода, партизан - десять человек. Чечельницкий повел своих бойцов в решительную атаку и отбился от врагов. «Штыком и гранатой пробились ребята», как в песне о Железняке», - говорил Чечельницкий, вспоминая этот эпизод своей партизанской жизни. Он очень любил песню о Железняке и частенько в минуты досуга негромко напевал ее своим приятным баском...

И опять мы о капитаном Труновым в дороге. Бежит эмка по проселку, по полям, мимо рощиц. Мы едем в направлении большого лесного массива, который, судя по топографической карте, начинался сразу же за селом Пирятин. Мы уверены, что там мы найдем приют и пристанище, что лес укроет нас от вражеских глаз.

Но противник будто читал наши мысли. Подступы к лесу надежно контролировала его авиация. Едва мы выехали из села Грибенковское, находившегося в двух-трех километрах от Пирятина, как над нами появился «юнкерс» и стал поливать машину из пулеметов. Хорошо, что немец оказался неважным стрелком и эмка не пострадала. Однако рисковать дальше мы не решились и после получасового «отдыха» в кювете, дождавшись, когда «юнкерс» улетит, повернули обратно. Было ясно, что в дневное время в пирятинский лес нам не попасть.

На КП телефон не умолкал. Беспрерывно звонили из частей и спрашивали одно и то же: что делать? Всегда спокойного, невозмутимого Самсоненко я не узнал. Оставшись за комдива, он отбивался от наседавших на него командиров полков, говорил им, что с минуты на минуту ясность будет внесена и части получат определенные указания, но время шло, а ясности не было.

- Как будто гора с плеч, - обрадовался Иосиф Иосифович, увидев меня. [130]

Но радость его была короткой. Он сам же мне посоветовал «слетать» к Варенникову и Лопатину и выяснить обстановку.

Конечно, можно было бы послать к полковнику Варенникову майора Карташова, вроде ни к чему оставлять дивизию в такой момент без командира, но Самсоненко и Чечельницкий настояли, чтобы поехал я, а не Карташов.

Перед отъездом мы решили отвести дивизию с реки Оржица, сосредоточиться в перелесках западнее села Круподеренцы, где и готовиться к маршу, направление которого части получат дополнительно.

Основные заботы по отводу частей легли на полковника Самсоненко. Мы договорились с ним, что отвод будет проведен по возможности незаметно для противника, для обозначения переднего края, или, как он сам сказал, для камуфляжа (Самсоненко всегда оставался артиллеристом), будет оставлено минимальное количество людей, по отделению от полка. «Пусть поводят фашистов за нос».

КП 26-й армии находился в селе Байковщизне, примерно в 20 километрах. Туда мы добрались без происшествий. В чисто прибранной хате было тихо и спокойно, не чувствовалось ни суеты, ни нервозности. Это подействовало на нас успокаивающе. Подумалось даже, что наши дела не так уж плохи, раз командование армии спокойно. Но это было не так. Генерал Костенко и полковник Варенников отлично видели всю трагичность обстановки, и только выдержка и личное мужество испытанных солдат помогали им сохранить самообладание. В хате было три комнаты. В приоткрытую дверь я увидел генерала Костенко, он сосредоточенно склонился над картой. В другой комнате, куда я вошел, за столом сидел полковник Варенников и что-то быстро писал. Увидев меня, он поздоровался. На его почерневшем от бессонных ночей и тревог лице появилась усталая улыбка.

- Ну, рассказывай, как ваши дела. Куликов не возвратился?

Я доложил о наших неудавшихся попытках прорвать кольцо, о своем решении сосредоточить подразделения дивизии под Круподеренцами, о том, что генерал Куликов не появлялся и потому я временно вступил в должность командира дивизии.

- Хорошо, что заехал. Вот приказ командарма о прорыве вражеского кольца. Поезжай к Лопатину. На месте разберетесь в деталях, он поставит дивизии задачу. А меня извини - спешу. [131]

Варенников распрощался и не вышел, а выбежал из хаты. Я за ним. Неожиданно вспыхнувшая где-то перестрелка задержала нас. Откуда и кто стрелял, было непонятно, пули свистели рядом, впивались в стену хаты, обдавали нас кусочками извести. Варенников позвал адъютанта и спросил: «В чем дело, откуда стрельба?» Тот доложил, что село с двух сторон атакует противник. «Передайте командиру бронедивизиона и кавалеристам: контратаковать вместе со стрелками, отбросить фашистов, восстановить положение».

Достаточно несколько минут понаблюдать за человеком под огнем, и становится ясно, на что он годится. Ни один мускул на лице Варенникова во время неожиданного обстрела не дрогнул, воля у полковника была поистине железной.

Адъютант у Варенникова оказался проворным малым, и через каких-либо пять - десять минут мимо нас на предельной скорости пронеслись броневики, промчалась конница, и вскоре звуки боя стихли: немцы были отброшены от села. Дорога на КП 6-го стрелкового корпуса была свободна, и можно было отправляться в путь к генералу Лопатину.

Штаб Лопатина расположился в том же селе, только на другом его конце, в здании школы. Учебные доски, парты, плакаты, книжные шкафы - все здесь было на месте, отсутствовали только дети. Странно почувствовал я себя в школе - не слышно ребячьих голосов.

В комнате генерала Лопатина разговаривали, причем на довольно высоких нотах, Я узнал голос генерала, который кого-то в сердцах отчитывал. «Вы знаете, что за такое безобразие полагается», - гневно говорил он. «Так ведь налетели, как коршуны, и давай крошить», - оправдывался чей-то виноватый голос.

Как я позже узнал, это был командир автороты. Его машины застряли на мосту и задержали отходившую колонну корпуса. Пробки еще не успели рассосаться, как налетели «юнкерсы», сбросили бомбы, появились потери. У Лопатина были основания распекать командира. Вскоре он вылетел из комнаты, красный и потный. К моему удивлению, Антон Иванович Лопатин встретил меня совершенно остывшим, разговаривал ровно и спокойно. «Русская душа у него, быстро отходит», - подумалось мне.

Прочитав доставленный приказ командарма, Лопатин нахмурился и сказал: «Поздно». Что он имел в виду, нетрудно было предположить. Как я понял, генерал-лейтенант [132] Костенко приказывал собрать силы корпуса в кулак и ударить по противнику. А как их соберешь, когда нет устойчивой связи, когда снабжение войск нарушено, нет боеприпасов, горючего, да и вообще время уже безнадежно упущено. После войны, знакомясь с архивными документами, я понял, что это надо было сделать максимум 16 сентября, когда кольцо только что сомкнулось и противник не успел подтянуть резервы. Теперь же усилия целесообразнее направить не на попытки собрать корпус, а на то, чтобы попытаться найти в кольце окружения слабину и выскакивать из котла подивизионно. Каждый час промедления работал на противника.

- В направлении села Денисовка и далее на город Лубны пробивается 116-я стрелковая дивизия. Свяжитесь с ее командованием и вместе пробивайтесь, - сказал Антон Иванович, показывая наш предстоящий путь на карте. - До вашего подхода командир 116-й организует переправу. Так что вы придете на готовенькое.

Лопатин улыбнулся. В характере генерала было много такого, что располагало к нему: внимательность к собеседнику, рассудительность, умение прямо смотреть правде в глаза. Именно Лопатин, ничего не скрывая, ввел меня в обстановку, сложившуюся на Юго-Западном фронте. Оказалось, что 26-я армия была отрезана от трех других армий, находившихся в кольце, не было у нее и связи со штабом фронта.

- Но ничего, мы еще повоюем. Надо верить в успех. Без веры - какая же это жизнь?! Ложись да гроб заказывай.

Здесь хочу я сделать небольшое отступление. Через год с небольшим, зимой сорок второго, на Северо-Западном фронте под Демьянском мне снова посчастливилось встретиться с Антоном Ивановичем. Он командовал тогда 34-й армией, я же принял 182-ю стрелковую дивизию, которая входила в ее состав. Когда, прибыв в штаб армии, зашел на доклад к командарму, генерал Лопатин сразу узнал меня и, как показалось, обрадовался старому сослуживцу.

- Я думал, какой это Шатилов, уж не тот ли майор, с которым из окружения за Днепром выбирались? Оказывается, тот. Жив, стало быть, Василий Митрофанович! Очень хорошо. Теперь вместе еще повоюем. Если с человеком в трудном переплете побывал, он тебе вроде за брата.

...От генерала Лопатина мой путь через Байковщизну лежал в Круподеренцы, куда, как уже говорилось, Самсоненко должен был отвести дивизию. В Байковщизне мы [133] с шофером и двумя сопровождающими автоматчиками попали в ситуацию, аналогичную той, в которой оказался генерал Куликов. В те дни в расположение наших войск часто просачивались вражеские разведподразделения. Должно быть, одно из этих подразделений просочилось в Байковщизну. Гитлеровцы, по всей вероятности, пронюхали, что здесь находится КП 26-й армии, и решили во что бы то ни стало захватить или уничтожить ее руководящий состав. Час назад конники и бронедивизион выбили фашистов из села, но остатки этого подразделения рассыпались в его окрестностях. И вот когда наша машина на большой скорости влетела в село (я приказал шоферу ехать с ветерком, не зевать, на тот случай, если немцы перережут дорогу), человек пятнадцать гитлеровцев выскочили из кустов и давай поливать из автоматов. Шофер нажимал на газ, мы же, схватив автоматы, открыли ответную стрельбу. Разумеется, не моя и не автоматчиков заслуга, что нам удалось проскочить и не попасть в лапы фашистов. Тут уж помог случай и... пыль. Дорога в тот день просохла, и наша эмка, летевшая на большой скорости, поднимала облака пыли. «Вроде дымовой завесы», - заметил водитель, еще не веря, что так удачно проскочили.

В балке, поросшей кустарником, которая начиналась километрах в трех от села, мы перевели дух. Убедившись, что погони нет, остановились, вылезли из машины, закурили. Кузов был изрешечен пулями, но эмка по-прежнему бегала резво, и у меня в душе к ней возникло чувство благодарности, будто это был человек, а не автомобиль.

- Мазилы! - смеясь говорил автоматчикам шофер Казаков.

Его никогда не покидало хорошее настроение, ко всему на свете он относился с улыбкой. Легко, во всяком случае, несравненно легче на войне, чем другим, человеку с таким характером.

- Чему радуешься, весельчак? - не выдержал я. - Моли бога, что так обошлось.

- Я, товарищ майор, безбожник, атеист, так сказать. А что они мазилы - так это точно. Пятнадцать человек пуляют из автоматов, сыплют свинцом, как горохом, а мы уходим у них из-под носа.

Переделка, в которой мы только что побывали, была вскоре забыта, заслонена навалившимися заботами. Вернувшись на КП дивизии, ознакомил с содержанием боевого приказа командира корпуса комиссара и начальника артиллерии, [134] после чего начали подготовку марта к Денисовке на соединение со 116-й дивизией.

Опасность, которая в те дни постоянно сопровождала нас, подготовила людей. Дисциплина была безупречная, красноармейцы и командиры безропотно и стойко переносили все тяготы боевой обстановки. Сборы, как говорится, были недолгими. Только-только сгустились сумерки, подразделения снялись с места и взяли направление на Денисовку. Шли всю ночь, делая лишь короткие привалы. Были приняты самые строгие меры предосторожности. Впереди колонны следовал разведбатальон, авто- и гужевой транспорт сосредоточили в хвосте, замыкал шествие артиллерийский сборный дивизион - ему была поставлена задача прикрывать дивизию от танков противника, если они появятся с тыла (фашистов можно было ждать отовсюду!).

И танки появились, они атаковали именно в хвост нашей колонны. Случилось это примерно в пяти километрах от Денисовки, как только забрезжил рассвет.

- Танки! - Тревожное сообщение пролетело по цепи.

Я и комиссар Чечельницкий ехали в середине колонны и напрасно шарили окулярами биноклей по широкому полю, еще прикрытому серым полумраком. Только тогда, когда полковник Самсоненко, с карьера остановивший возле нас своего взмыленного коня, сказал: «Атакуют в хвост», я, повернувшись на 180 градусов, увидел па горизонте медленно наползающие черные коробки.

Комиссар Чечельницкий остался в колонне, а я, вскочив на коня, вместе с Самсоненко поскакал к пушкарям, на которых была вся надежда.

Артиллеристы батареи старшего лейтенанта Е. И. Кузнецова, к которым мы прискакали, изготовились к стрельбе и по команде Самсоненко, когда танки подошли метров на 150, сделали пять-шесть выстрелов. По всей видимости, немцы не хотели ввязываться в незапланированный ими бой, они шли для усиления охраны переправ через Оржицу и считали, что мы и так от них не уйдем. Поэтому, когда от прямых попаданий артснарядов два танка встали как вкопанные, остальные поспешили уйти. Они свернули в сторону, и вскоре гул двигателей и лязг гусениц машин стихли.

Когда мы вернулись на свое место, Чечельницкого таи не было. Капитан Трупов доложил, что комиссар поскакал в голову колонны, где, по его словам, появились немецкие танки и наши бойцы вынуждены были принять бой. Артиллерия, как известно, шла в хвосте колонны, и пришлось [135] отбиваться гранатами и бутылками с горючей смесью. Старший батальонный комиссар Дмитрий Степанович Чечельницкий не очень-то заботился о личной безопасности, шел всегда туда, где было особенно трудно. «Я же агитатор, а агитатор действует прежде всего личным примером. Смелого пуля боится, смелого штык не берет», - говорил комиссар и поступал, как говорил. Удачливый был человек, наш комиссар, песня, слова из которой он любил повторять, была написана как про него. Он был словно заговоренный, его не брали ни пуля, ни снаряд, ни мина. Но в то утро, как мне доложил старший политрук Качанов, случилась беда: фашистский снаряд, разорвавшийся рядом с Чечельницким, оборвал его жизнь.

Эта весть острой болью наполнила сердца. Я, как пьяный, качался в седле, пораженный гибелью комиссара. Вывел меня из этого состояния старший политрук Качанов, которого, читатель это помнит, я близко узнал на острове Королевиц под Черкассами.

- Василий Митрофанович, - голос Качанова был тих, в нем я уловил и искреннее горе, и растерянность (подчиненные уважали и любили Чечельницкого), - что будем делать дальше?..

- Придется теперь вам комиссарить, Василий Павлович. Что поделаешь? Начинайте работать. Вывести дивизию из окружения, спасти людей, по возможности технику - вот наша теперь политика, вот наша партийная работа. Думаю, что надо собрать на первом же привале коммунистов, напомнить им о главном: о строжайшей дисциплине и организованности. Сейчас растерянность страшнее гитлеровцев.

Война войной, окружение окружением, а жизнь в дивизии шла своим чередом. Надо было снова накормить людей, дать им отдохнуть, и как только колонна вползла в денисовский лес, от походных кухонь потянуло ароматным дымком и почти каждый куст приютил уставших, живущих на пределе человеческих сил бойцов.

Штабным же командирам, как и прежде, было не до отдыха. Требовалось выяснить, где противник попытается найти переправы, связаться со 116-й стрелковой дивизией и договориться о совместных действиях. Оставив за себя Самсоненко - хорошо, когда на войне рядом в тобой надежный товарищ! - я поехал в Денисовку, в штаб 116-й. Нерадостной была та поездка. Оказалось, что уже двое суток 16-я стрелковая дивизия тщетно пытается форсировать Оржицу, зацепиться за ее восточный берег. Увидев село, [136] объятое пожаром - горели дома, колхозные постройки, вишневые сады, - я понял, дела у наших соседей далеко не блестящи, гитлеровцы основательно заперли их и постараются не выпустить из Денисовки. Командир дивизии подполковник Буянов, как мне показалось, потерял присутствие духа.

- Нечего уже выводить. Фашисты расколошматили нас, от дивизии осталось не больше батальона и ни одного орудия. Будем, конечно, пытаться выйти, но лучше это сделать мелкими группами. И вам советую так же поступить. Объединяться сейчас бессмысленно.

В рассуждениях Буянова определенно был здравый смысл. Распрощавшись с комдивом и пожелав ему успеха, я поспешил к своим. Надо было доложить командиру корпуса, что обстановка круто изменилась и потому взаимодействие со 116-й дивизией невозможно. КП генерала находился в селе Оржица.

- Раз так случилось, ведите дивизию сюда. Попробуем вместе прорваться. Мы тут создаем группу прорыва, в нее входит воздушно-десантная бригада. Подключайтесь в эту группу. Вы создадите в месте прорыва вроде коридора, пропустите других, а затем по этому коридору пройдете и сами, - распорядился Антон Иванович Лопатин.

Итак, мы снова испытываем свое изменчивое счастье. Полковник Самсоненко в те дни мне не раз предлагал разбиться на мелкие группы и попытаться лесными тропками и по ночам выходить к фронту.

- Это же наверняка. Это же лучше. Главное - людей сохраним. А пойдем скопом - нарвемся на фашиста, и он оставит от дивизии мокрое место.

Но доводы моего боевого товарища и друга не убеждали. Я верил, что, действуя совместно, мы скоро пробьемся сквозь вражеское кольцо. Если же пойдем отдельными группами, то фашисты непременно по отдельности их и уничтожат.

Наступил день, еще один день во вражеском тылу. Мы стремились использовать его, чтобы подальше уйти в глубь леса, который тянулся примерно на 15 километров. Я стал замечать, что некоторыми бойцами начинает овладевать какое-то безразличие, они стали делать все механически: надо идти - шли, привал - останавливались. Такое безразличие вызывалось крайней степенью усталости. Что мы могли поделать с ними? Ровным счетом ничего! Вспыхнет бой - и безразличие сдует как ветром. А в этот день, как [137] и в прошлый, люди устало меряли шагами бесконечную дорогу.

Вместе с Самсоненко и Карташовым мы стояли на лесной просеке, пропуская монотонно, неторопливо текущую колонну. Присматривались к лицам командиров и красноармейцев, узнавали многих - и теплее становилось на душе.

Вот по обочине идут двое. До нас донеслись обрывки их разговора. Это майор Керженевский и его жена военврач 3 ранга Вера Петровна.

- Я просил тебя, Вера, умолял уехать с ранеными. Не послушалась. Теперь вот мучаешься.

- Разве я могла уехать? Я же и дня без тебя не проживу, изведусь: ты на фронте, под огнем, а я - в безопасности.

Такая нежность слышалась в ее словах, что щемящей тоской наполнилось сердце, тоской о близких мне людях. Я позавидовал Степану Семеновичу, что он идет рядом с любимым человеком в этот тревожный день. Война не в силах изменить человеческую природу, сделать сердце каменным и невосприимчивым к радостям земным. На войне, встречаясь лицом к лицу со смертью, люди ни на минуту не перестают думать о любимых. По себе знаю, что какой-либо пустячок, малюсенькая деталь, напоминающая о женах, невестах, подругах, окрашивались в новый прекрасный цвет, приобретали значительность, становились необычайно дорогими. Только этим и можно, на мой взгляд, объяснить популярность у фронтовиков песни о синем платочке.

Когда на фронте, в обстановке страшной беды, мы вдруг встречали счастливую от любви женщину, то она была для нас все равно что солнце, проглянувшее сквозь черную тучу, и мы очень завидовали ее избраннику.

Еще в лагерях под Днепропетровском я часто видел Керженевского и Веру Петровну. Вечерами, когда в летнем клубе демонстрировался кинофильм, давался концерт или читалась лекция, они непременно появлялись вместе - высокий Керженевский и русоволосая, еще совсем юная женщина в ладно сидевшей гимнастерке.

Мне рассказывали сослуживцы, что во время советско-финляндского военного конфликта дивизион, которым командовал Керженевский, в бою с превосходящими силами противника был разбит. Вера Петровна, служившая в санчасти полка, была в том бою в дивизионе мужа и получила тяжелое ранение. Керженевский положил на плечи находившуюся в бессознательном состоянии Веру Петровну [138] и более 30 километров по лютому морозу добирался в медсанбат. Там ей сделали операцию. Вера Петровна быстро поправилась, встала снова в строй, и этот случай еще больше укрепил их любовь. В Днепропетровске Вера Петровна была уже военврачом 3 ранга, работала в санчасти и в свободное время бывала у мужа в полку. Пушкари ее полюбили и считали своим человеком.

С завистью глядя вслед Керженевским, я еще не знал тогда, что вижу их в последний раз. Во время прорыва их настигнет фашистский снаряд, и они навсегда, неразлучные, останутся лежать в степи под Лубнами.

Дальше