Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

На острове Королевиц

Дивизия, как и предписывалось приказом командарма, после отхода за Днепр сосредоточилась в районе населенного пункта Первомайское. С группой офицеров я уходил из Черкасс последним. На наших глазах саперы взорвали железнодорожный мост, по которому переправлялась дивизия. Надо отдать им должное: они сработали отлично, из десяти пролетов взорвали девять.

Железнодорожный мост был взорван в пять утра, в шесть в щепы разнесло наплавной, а в семь взлетели обломки деревянного. Мы в это время из окопа на высоком днепровском берегу наблюдали за городом, над которым медленно, [104] нехотя всходило уже по-осеннему нежаркое солнце. Черкассы были пусты, не появлялся и противник.

Лишь часам к восьми на той стороне Днепра показались первые небольшие группы от трех до пяти человек, по-видимому разведчики. Шли они крадучись, прижимаясь к стенам домов, делали короткие перебежки, но вскоре, убедившись, что части Красной Армии оставили город, осмелели. Немецкая артиллерия открыла огонь по расположению наших войск на левом берегу реки. Мы шли в Первомайское уже под аккомпанемент разрывов. Правда, немцы стреляли неприцельно, больше для острастки, чем по делу, и мы почти не обращали внимания на их «музыку».

В Первомайском штаб дивизии уже функционировал. Рассредоточившись по хатам, его отделения занимались своими текущими делами. Поступило сообщение о прибытии пополнения, и требовалось в спешном порядке распределить по полкам тысячу красноармейцев и командиров маршевого батальона. Нам было приказано также расформировать гаубичный артиллерийский полк, передав людей и орудия пушечному полку. Забот было много, и я активно включился в работу.

Не успели мы разбросать пополнение по частям, как последовал приказ штаба армии сформировать стрелковый батальон, подчинить ему одну батарею и минроту и направить на усиление 116-й стрелковой дивизии на остров Королевиц.

Не от хорошей жизни командование армии снова «раздевало» нас, еще не успев «одеть». Ведь половину пополнения пришлось направить в этот батальон. Снова роты и батареи оставались неукомплектованными. Подчеркиваю еще раз, что иного выхода у командования армии в тот момент не существовало. На острове создалась критическая обстановка, и надо было принимать экстренные меры.

Остров Королевиц лежит напротив Черкасс, вернее, чуть-чуть севернее их. Он образован новым и старым руслом Днепра. Когда-то река, не доходя до города, делала поворот на восток, образуя нечто вроде подковы. Со временем Днепр пробил себе новую дорогу, которая пролегла у самого города. Так вот, участок земли шириной в четыре километра и длиной в пять между «стариком», как горожане называли старое русло, и новым течением реки и стал островом, носящим монархическое название Королевиц.

По плану командования армии после отхода за Днепр оборону на левом берегу реки в ее основном русле должна [105] была обеспечить 116-я дивизия полковника Я. Ф. Еременко. Но как я уже говорил, части дивизии с отходом замешкались. На войне вакуум образуется редко, наши оплошности, как правило, противник незамедлительно использовал в своих интересах. Так произошло и на этот раз.

Словом, 116-я стрелковая дивизия не успела занять оборону на основном русле, и фашисты, обнаружив, что на острове никого нет, переправились на него. Командарм приказал полковнику Еременко очистить остров от противника, сбросив немцев в реку. Вначале комдив пытался своими силами выполнить поставленную задачу, но потерпел неудачу: гитлеровские подразделения на острове поддерживала артиллерия из района Черкасс.

На помощь Еременко командование армии бросило батальон 97-й стрелковой дивизии и 4-ю воздушно-десантную бригаду, но и прибытие подкрепления не внесло перелома: фашисты на острове с каждым часом закреплялись все прочнее. 24 августа дивизия Еременко вновь штурмовала немецкие позиции. Весь день не утихал бой, атаки следовали одна за другой. Фашистов удалось потеснить метров на пятьсот. Большего наши, однако, добиться не смогли. И вот теперь на помощь спешил батальон нашей, 196-й стрелковой дивизии. Хотя подразделение передавалось в подчинение полковника Еременко, комдив решил не оставлять его без присмотра, и я вместе с Алексеем Бери, Иваном Красницким и Василием Качановым отправился на остров.

До острова мы добрались довольно быстро, быстро нашли и командный пункт полковника Еременко. Нашим проводником был сержант-связист, который со своим отделением прокладывал телефонную связь между КП дивизии и КП полков. Ориентируясь по телефонному кабелю, который тянулся вдоль тропинки, сержант привел нас в небольшое село. В хате, стоявшей на отшибе, и находился КП полковника Еременко. Окна хаты глядели в густую зеленую заросль, хата была замаскирована и сверху, и снизу. Саперы, на мой взгляд, явно перестарались: наводя камуфляж, они забыли о главном, о том, что с КП должны быть хорошо видны боевые порядки, в противном случае управлять действиями частей придется вслепую, лишь по телефону, но ведь телефон не может заменить визуального наблюдения.

Я поначалу даже засомневался, что это и есть команд-вый пункт, откуда осуществляется управление соединением, [104] по мои сомнения рассеял лейтенант, должно быть адъютант Еременко, который встретил нас возле хаты. - Так точно, это и есть КП командира дивизии, - сказал он, отвечая на мой вопрос, по адресу ли мы пришли.

Яков Филиппович Еременко встретил нас любезно, ввел меня в обстановку, а она, судя по его рассказу, была неутешительной. Фашисты занимали более половины острова и уже успели хорошо окопаться. Противник сумел переправить сюда не только пехотные подразделения, но и артиллерию - до двух дивизионов. Все орудия он поставил на прямую наводку.

Еременко проинформировал меня о том, что завтра утром 116-я стрелковая дивизия будет снова атаковать противника с задачей сбросить его в Днепр. В боевых порядках дивизии наш батальон должен был действовать на ее левом фланге. Узнав, что почти половину батальона составляют солдаты из пополнения, еще не побывавшие под огнем, комдив расстроился. В эти дни он до конца понял, что такое боевой опыт, почувствовал, что человек, прошедший испытание огнем, стоит двух, а то и трех новобранцев. Полковник Еременко приказал под покровом ночной темноты подтянуть артиллерию ближе к боевым порядкам подразделений, которые утром пойдут в атаку, а орудия прямой наводки выкатить непосредственно в цепи атакующих. Полковник сокрушался, что командование армии не может помочь ему «огоньком». «Фашисты смолят нас почем зря из дальнобойных. А подавить их батареи нечем». Мы посочувствовали ему, но ведь от сочувствия мало проку, им не заменишь пушек, которых у нас тогда было мало.

Формально мы не подчинялись комдиву, не командовали и батальоном, но не хотелось быть сторонними наблюдателями, и потому я сказал полковнику, чтобы он рассчитывал на нас, что мы проконтролируем действия батальона и сделаем все зависящее, чтобы он выполнил поставленную задачу. К этому времени саперы уже оборудовали запасной НП батальона, туда мы и направились. Отсюда поддерживалась устойчивая связь и с комбатом, г с генералом Куликовым, и даже со штабом армии. Мы понимали, что к островку под Черкассами сейчас приковано внимание армейского командования.

Проверив готовность батальона к завтрашнему бою и убедившись, что комбат сделал все необходимое, в первом часу ночи мы улеглись на соломе и тотчас же заснули мертвым сном. Я проснулся, когда часы показывали четыре. Дабы не мешать другим, тихо вылез из блиндажа на [107] свежий воздух. Ночь стояла звездная, тихая. В бинокль, с которым никогда не расставался, стал вглядываться в темень, туда, где находились наши окопы. Оттуда доносились приглушенные звуки, там бойцы уже просыпались и готовились к предстоящему бою. О чем они думают, эти вологодские и вятские парни, перед своим первым в жизни боем? Мне было известно, что солдаты маршевого батальона призваны из этих мест. По своему опыту знал, какое нравственное напряжение, точнее, нравственные муки испытывает человек накануне первого боя. Ему кажется - даже не кажется, а он абсолютно уверен, - что его непременно убьют, что рассвет, который скоро наступит, будет последним в его жизни. И этот страх парализует волю, делает человека беззащитным. Так или иначе все это испытывает, видимо, каждый фронтовик, и важно, чтобы это состояние прошло быстрее и не так болезненно. Что для этого надо? Я задал мысленно себе этот вопрос и тут же на него ответил. Надо, чтобы перед первым боем рядом с новичком был опытный, прошедший огонь войны человек. И мне захотелось сейчас же, сию же минуту оказаться среди солдат, впервые сегодняшним утром идущих в атаку. Нет, конечно, я ее считал себя героем, которого можно взять за образец, но мне не раз приходилось ходить в атаку, ну хотя бы несколько дней назад, вместе с полковником Бардадиным. Там, под Черкассами, воздух был начинен свинцом, казалось, со всех сторон на нас летели сотни смертей. И тем не менее мы живые и невредимые. Нет, не каждая пуля убивает, не каждый идущий в атаку обречен. Надо верить в свою звезду и не робеть.

Примерно это я говорил красноармейцам, обходя минут через двадцать траншеи и блиндажи в сопровождений комбата. Я говорил им и о том, что в атаке главное - быстрее добежать до врага и прикончить его. Не прикончишь ты его, он прикончит тебя. Все предельно просто, как и вся солдатская наука. Разумеется, я говорил это между прочим, не превращая душевный разговор в беседу. Когда до начала атаки остается два часа, не до продолжительных бесед. Здесь важнее простое товарищеское слово. Оно поможет идти в бой с легким сердцем. Пойдешь с тяжелой думой, с робостью - считай, что все пропало.

Однако надо было возвращаться на НП. Начальнику штаба дивизии лишь в чрезвычайных обстоятельствах можно идти в цепи атакующих. У него другие задачи: на войне каждый делает свое дело, образно говоря, каждый играет на своем инструменте. Только в этом случае звучит стройно [108] оркестр и приходит победа. Хотя скажу честно: в тот момент мне очень не хотелось уходить, очень хотелось остаться с бойцами. Правда, успокаивало то, что рядом с необстрелянными воинами в атаку пойдут опытные командиры и красноармейцы, коммунисты и комсомольцы, которых мы умело распределили по подразделениям.

На НП вернулся вовремя. Солнце уже взошло и разгоняло висевшие над островком клочья тумана, приползшего с Днепра. Вскоре ударили наши орудия. К сожалению, голос их был не особенно впечатляющ: артиллерии у нас было не густо. Из-за реки ответили немецкие дальнобойки. Дуэль продолжалась недолго. Внезапно все смолкло. В небе вспыхнула гроздь ракет, извещая о начале атаки. - Коммунисты, вперед! - донеслось до нас. Потом другие голоса повторили призыв.

На бруствере окопа появилась одна фигура - командира, затем другая, третья... И вот уже образовалась цепь. Она быстро росла, все быстрее и быстрее устремлялась к немецким окопам.

По атакующим ударили пулеметы, часто начали рваться мины. Тем не менее атакующие упрямо шли вперед. Из тех троих, что первыми, как я заметил, выскочили из окопа, шел уже один, двое других, скошенные пулями, остались неподвижно лежать на еще не просохшей от тумана земле. Но на их место уже встали другие... До траншей врага оставалось 50, 40, 30 метров... Еще рывок - и вот наши бойцы уже в немецких траншеях, орудуют штыками, прикладами, лопатами, чем ни попади. Еще раз убедились мы, что пуще смерти фашисты боятся рукопашной. Из окопов в беспорядке выскочили около сотни солдат и ринулись к леску, расположенному в западной части Королевица. Все это, конечно, не входило в расчеты немецкого командования. На помощь немецкой пехоте, выбитой из окопов нашей контратакой, пришла артиллерия и авиация. Из районов Сосновки, Дахновки и пригорода Черкасс по батальону открыли огонь более, десятка орудий и минометов. В небе появились «юнкерсы» и основательно обработали первую линию окопов, где теперь хозяйничали наши бойцы. Не успели улететь фашистские бомбардировщики, как гитлеровская пехота поднялась в контратаку. Фашисты, видимо, имели строжайший приказ: удержать занимаемые позиции любой ценой.

Решительно были настроены и наши люди. Они понимали, какой оборот могут принять события, если не сбросить немцев в Днепр. Фашисты подтянут на остров подкрепление, [109] форсируют старое русло, что труда большого не составит, и устремятся в глубь Левобережной Украины. Тогда потеряет всякое значение оборона по Днепру, на создание которой уже затрачено столько усилий. Накал и ожесточение боя нарастали. Никто не хотел уступать, и картина напоминала перетягивание каната: то брала наша сторона, то сторона противника.

Часто зуммерил телефон, и дежурный связист, подавая мне трубку, говорил: «Вас, товарищ майор, спрашивает Первый», «У аппарата Второй». И генерал Куликов, то есть Первый, и генерал-майор В. М. Симоволоков (начальник штаба 38-й армии), то есть Второй, интересовались, как идут дела. Чувствовалось, что командование с нетерпением ждет, когда же мы наконец выйдем к Днепру, очистим остров от гитлеровцев.

Пользуясь случаем, я передавал наверх просьбу «подбросить огоньку», на что следовал ответ: «Доложу командующему», хотя у командующего не было в резерве артиллерии и помочь он нам не мог.

Примерно в километре от нового русла стоял военный городок. Здесь в казармах когда-то жили солдаты уланского полка. Бойцы батальона выбили оттуда гитлеровцев, но те не примирились с потерей важного опорного пункта и настойчиво контратаковали, пытаясь вновь овладеть казармами. Комбат позвонил мне и просил доложить командованию о необходимости подавить фашистские батареи в Черкассах, которые, как он выразился, «утюжат и не дают носа высунуть». Я позвонил генералу Куликову и в который раз услышал горькое «доложу командующему». Положение тем временем усложнилось, при артиллерийской поддержке немецкая пехота поднялась в новую контратаку и стала обходить батальон с тыла.

- Можете ударить по немецким батареям? - спросил я по телефону начальника артиллерии 116-й стрелковой дивизии.

- «Огурцы» на исходе, но постараемся хотя бы припугнуть, - ответил мне незнакомый собеседник. С «богом войны» дивизии полковника Еременко я никогда не встречался.

Через несколько минут наши орудия открыли огонь, но он не достиг нужных результатов. Это была скорее не артиллерийская, а, как шутили остряки, моральная поддержка. После этого фашистские артиллеристы стали с еще большей яростью обстреливать казармы.

Непостижимо, как бойцы героического батальона держались, [110] и не только держались, но и сумели за день продвинуться вперед!

На другой день бой разгорелся с новой силой.

В течение ночи немцы подтянули на остров свежие силы. До утра над рекой стоял гул моторов. Когда же в ночном небе вспыхивали ракеты, они выхватывали на темной днепровской воде лодки и плоты с солдатами и техникой. Наши орудия и минометы изредка били по переправе, но огонь этот был больше символический, нанести существенного ущерба, а тем более сорвать переброску войск противника он не мог.

Полковник Еременко засыпал штаб армии просьбами поддержать утреннюю атаку артогнем и авиацией. Что касается воздушной поддержки, то в ней ему сразу же отказали. «Птиц» в распоряжении армейского командования не было. А вот «дынями» и «огурцами» обещали помочь. Однако в самый последний момент выяснилось, что и артиллерийской поддержки не будет и что 116-я стрелковая дивизия должна полностью полагаться на собственные силы. Расстроенный и обескураженный, Яков Филиппович позвонил мне и сказал, что переносит начало атаки с восьми на десять утра. «Ну как тут воевать, майор Шатилов?»

Понять его было нетрудно. И все же атака началась успешно. Этот успех обеспечили огромное мужество и высокий боевой настрой наших красноармейцев и командиров. Вновь не выдержали фашисты штыкового удара и покатились. Еще бы одно усилие - до Днепра оставалось каких-то 100, 150 метров, - и задача была бы решена. Но эти 100-150 метров надо было пройти по голой а ровной, как стол, местности. Фашисты поставили здесь плотную огневую завесу. Попытаться сделать рывок значило погубить людей, и комбат распорядился прекратить атаку и окопаться.

- Василий Митрофанович, прошу разрешить мне пойти в цепь, возглавить атаку. - Передо мной стоял инструктор политотдела дивизии старший политрук В. П. Качалов, которого комиссар Чечельницкий направил вместе со мной обеспечивать действия батальона на Королевице. Вид у старшего политрука был решительный, глаза горели. - Ведь всего каких-то 100-150 метров, и мы их утопим, гадов, в Днепре.

- Не могу, Василий Павлович, позволить я тебе такого. Ты погляди, как лупит немец. Там же живого места нет. Ну пойдешь ты, и людей погубишь, и себя под монастырь подведешь. Спросит меня комиссар: куда дел Качанова? [111] Почему разрешил ему идти в атаку? Что я скажу? Занимайся лучше своей политработой.

- Сейчас главная политработа - там, - ответил старший политрук, показывая на днепровский берег, туда, где залегли наши цепи.

- И все равно позволить тебе не могу. Ты не рядовой боец, даже не политработник батальона. Ты представитель дивизии. Хочешь идти, звони Чечельницкому, - сказал я, показывая на телефон и давая понять, что разговор окончен.

Так же решительно напирали на меня политрук Деканов и старший лейтенант Косолапов. Они не просили - требовали, чтобы я послал их в атакующие подразделения. Но и им пришлось отказать.

- Вот видите, - сказал я командирам, - мне бы тоже хотелось довести дело до конца и утопить фашистов в Днепре, а надо отправляться. Только что позвонил генерал Куликов с КП дивизии и приказал немедленно прибыть туда.

Мы вышли перед заходом солнца, двигались по той же проторенной тропке, по которой пришли. На землю опускались лиловые тени сумерек. Низины заполнял легкий туман. Бой затухал.

Тихо беседуя, мы поднялись на небольшой бугорок, и этот бугорок чуть не стал нашей братской могилой. Длинная пулеметная очередь прошила воздух, пули просвистели над самыми головами. Мы разом упали, соображая, откуда стреляют. Не обнаружив вражеского пулеметчика, зигзагами - десять шагов вперед и вправо, десять вперед и влево и опять камнем вниз - преодолели бугорок, живыми и невредимыми скрылись в лощинке. Теперь фашистскому пулеметчику уже нас не достать. Впереди было пшеничное поле, и мы пошли напрямик, держа направление на «старика», который протекал, как мы знали, за этим полем. Идти было трудно, темнота наступила быстро, и мои спутники поминутно спотыкались и проклинали темень, фашистов и пшеницу, которая путалась под ногами. Остановились и с моего разрешения закурили. Я с наслаждением затянулся дымком «Беломора», оказавшегося у хозяйственного старшего политрука Качанова. Но это была моя вторая непростительная ошибка. Нельзя, находясь рядом с противником, демаскировать себя, тем более ночью. Наш перекур прекратился, едва начавшись. Неожиданно в воздухе что-то загрохотало, ударило пламя и взрывной волной всех нас разбросало в разные стороны. [112]

Когда я очнулся, то увидел над собой черное звездное небо и вначале не мог понять, где я и что со мной, почему лежу на спине и почему глядят на меня эти ночные далекие звезды. Совершенно не чувствовал ни боли, ни страха. Быстро придя в себя, я начал припоминать и анализировать случившееся. Так, все ясно. Я контужен, причина контузии - взрыв бризантного снаряда. Хорошо, что он грохнул немного впереди нас, если б не перелет, тогда бы все мы, во всяком случае ваш покорный слуга, надолго или, быть может, навсегда отвоевались.

Попытался подняться, но ноги были словно ватные. Подбежали Качанов, Деканов и Косолапов, отделавшиеся легким испугом, помогли мне встать. Постепенно разошелся, только страшно болела голова и глухой шум стоял в ушах.

- В санбат, и никаких разговоров, - распорядилась, осмотрев меня, военврач третьего ранга, молодая и миловидная женщина, из новеньких.

- Дорогая медицина, - взмолился я. - Контузия - не ранение. Ее время лечит. Так что прошу, умоляю оставить в строю. Не до госпиталя, когда кругом такое творится.

Медицина, вначале непреклонная, суровая, вняла моим мольбам и сказала:

- Поступайте как знаете. А для контузии лучший врач - время. Это вы верно сказали. Но еще и крепкие нервы. Значит, по возможности меньше нервничайте и больше спите.

Я обещал так и поступать, хотя врач не хуже меня знала, что не до сна командиру на войне...

И все же контузия на три дня приковала меня к постели, точнее - к охапке соломы в ветхом сарае на восточной окраине Мельников. Я несколько раз принимался за дела, но начиналась такая острая головная боль, что тотчас же приходилось ложиться, и начоперотделения, мой заместитель майор Карташов, взваливал всю работу на свои плечи, оставляя меня один на один с контузией. И все же. постепенно головные, боли отступали, шум в ушах проходил. На четвертые сутки я уже хоть и не в полную силу, но включился в работу штаба.

Между тем бои на острове продолжались. Нам не удалось сбросить немцев в Днепр, а гитлеровцы не сумели занять полностью Королевиц. Дорого обошлась 116-й дивизии нераспорядительность ее командования. И вот вполне логичный исход. Точно не помню, но, кажется, 5 сентября 1941 года мы получили копию приказа по 38-й армии: Военный [113] совет отстранял полковника Еременко от командования дивизией. Мотивируя это решение, в формулировках не стеснялся, называл вещи своими именами. Командование было, безусловно, право. Но у меня на душе остался тяжелый осадок. Ведь на острове полковник Еременко показал себя в общем-то инициативным, распорядительным, смелым командиром. Дивизия сумела задержать противника, не пустить его к старому руслу. Это тоже немало, хотя задача и была выполнена наполовину.

Обстановка на участке обороны 38-й армии становилась все тревожнее, особенно в районе Кременчуга. Сюда гитлеровцы стягивали крупные силы. Еще в последний день августа они пытались здесь форсировать Днепр, но наши войска не позволили им зацепиться на левом берегу и пустили на дно сотни десантных лодок и паромов с гитлеровцами и боевой техникой. Тем не менее фашисты лезли вперед, не считаясь с потерями. 6 сентября немцам удалось навести две переправы и создать на восточном берегу небольшой плацдарм. В последующие дни они значительно расширили этот плацдарм, перебросив через реку не только пехотные части, но и танки, артиллерию.

Мы с тревогой следили за развитием событий, понимая, что они имеют самое непосредственное отношение и к нашей дивизии, хотя она находилась пока в резерве севернее Кременчуга. Замысел фашистского командования заключался в следующем: силами соединений 1-й танковой группы с плацдарма у Кременчуга нанести удар по флангу 38-й армии, затем, развивая наступление на север, навстречу 2-й танковой группе, замкнуть кольцо окружения вокруг четырех армий Юго-Западного фронта. У нашего командарма генерал-майора танковых войск Н. В. Фекленко (он сменил 15 августа 1941 г. генерал-лейтенанта Д. И. Рябышева, назначенного командующим войсками Южного фронта) в резерве не было достаточных сил, чтобы ликвидировать немецкий плацдарм под Кременчугом. В спешном порядке пришлось снять из-под Черкасс 212-ю стрелковую дивизию и перебросить ее на фланг армии, в район кременчугских переправ. Наша 196-я, не успев как следует отдохнуть, а главное, пополниться личным составом и техникой, сменила 212-ю.

Смену производили ночью. Лил обложной дождь, а это и облегчало, и затрудняло задачу. В непогоду меньше приходилось заботиться о маскировке: шум дождя поглощая звуки: Но раскисшие в одночасье дороги стали почти непроезжими: Люда вязли по колено в черноземе, машины [114] и повозки буксовали, и каждый метр, каждый шаг давался с превеликим трудом.

В центре полосы обороны, которая передавалась нам, находилось приднепровское село Ирклиев - типичное село этого благодатного края. Как и в других селах, в нем уже не осталось ни души. Заняв одну из самых просторных хат в центре села, мы с полковником И. И. Самсоненко и другими штабистами следили за «сменой караула». Связисты быстро протянули в хату телефон, и мы сразу, как говорится, встали за пульт управления. Части заняли указанные районы без ЧП: что говорить, война научила нас осуществлять маневр ночью.

Позиции, которые оборудовали подразделения 212-й стрелковой дивизии по днепровскому берегу, были далеки от совершенства, сделаны на скорую руку, и нам с утра на другой день пришлось продолжить начатое дело. Красноармейцы оборудовали дзоты, землянки, артиллеристы наводили камуфляж на свои орудия. Все инженерные работы велись в расчете на то, что здесь мы будем стоять основательно, что отступать дальше нельзя, что здесь наш последний оборонительный рубеж. Инженерные работы шли споро, этому способствовало и то обстоятельство, что на другой день после их начала прибыл новый маршевый батальон. Рабочих рук прибавилось. Для молодых красноармейцев строительство оборонительных объектов было хорошей школой. В солдатской жизни умение вырыть окоп, соорудить блиндаж в два-три наката, замаскироваться от воздушного противника - не менее важно, чем хорошо стрелять.

Мы укрепляли оборону и не спускали глаз с противоположного берега, зная, что противник тоже не сидит сложа руки. И делали это не напрасно. Несколько раз разведывательные группы врага пытались переправиться на наш берег, прощупать нашу оборону.

Как-то к нам в штаб доставили пленного немца. Выяснилось, что его захватили наши саперы, устанавливавшие на берегу Днепра мины. Занимаясь ранним утром своим делом, они заметили лодку, которая тихо подходила со стороны Черкасс. Саперы сразу сообразили, что к чему, залегли, притаились. Когда лодка причалила к берегу, саперы дали по фашистам длинную пулеметную очередь. Пять гитлеровцев, находившихся в лодке, были сражены наповал, а шестой поднял руки.

Пленный был перепуган, вздрагивал от каждого шороха. Он окончательно потерял дар речи, когда увидел вошедшего в комнату инструктора политотдела старшего политрука [115] Качанова. Красная звездочка на рукаве его гимнастерки привела фашиста в неописуемый ужас: геббельсовские пропагандисты вдалбливали в головы солдат великое множество всякого вздора, вроде того, что красные комиссары на месте расстреливают пленных и потому лучше не попадаться им в руки. Я видел, как немец напряженно следил за Качановым, думая, должно быть, что тот вот-вот расстреляет его. Но политрук ушел, и немец облегченно вздохнул. Только после этого удалось вытянуть из него кое-что. Это кое-что было для нас весьма важно. Мы узнали, что 68-я пехотная дивизия, в которой служил пленный, основательно потрепана в боях, роты практически обескровлены. Нет, не зря мы с такой стойкостью обороняли Черкассы. Город они заняли, но это была пиррова победа.

По словам пленного, со дня на день должно поступить пополнение и тогда фашисты предпримут попытку захватить плацдарм на левом берегу Днепра под Черкассами.

- И пополнение найдет здесь свою смерть!-сказал полковник Самсоненко.

Дальше