Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

На Черкасском плацдарме

Участок земли на правом берегу Днепра глубиной от 8 до 20 километров и шириной 20-25 километров, получивший у военных название черкасского плацдарма, был одним из живописнейших уголков Украины. Во всяком случае, прошагав и проехав сотни и сотни верст от Днепропетровска до Рахн и от Рахн до Черкасс, я не встречал мест столь очаровательных. Царственные сосновые леса под Черкассами сменялись дубовыми рощами и перелесками. Поля здесь не так раздольны, как в степных районах Украины, но зато необычайно плодородны. «Посадишь оглоблю, вырастет тарантас» - эти шутливые слова, несомненно, сказаны про здешние места.

По обеим сторонам дороги, по которой отходила дивизия к новому рубежу, росла высоченная кукуруза и тучная пшеница. Села утопали в садах. Да и в самих Черкассах ничего не было от города: ни городского шума, ни дыма фабричных труб, ни уличной сутолоки. Это был на добрый десяток километров вытянувшийся по днепровскому берегу вишневый и яблоневый сад. Стояла середина августа, и из каждого двора тянулись на улицу усыпанные черными переспевшими ягодами вишневые ветки. Никто их не срывал, люди покинули город.

Оборона Черкасс - этого уютного городка, служившего до войны местом отдыха киевлян, - приобрела в те дни если не стратегическое, то, во всяком случае, оперативное [90] значение. Дело в том, что левый берег Днепра был оголен, сюда еще не подошли свежие дивизии, которые могли преградить путь фашистским войскам в глубь Левобережной Украины, к его главному индустриальному району - Донбассу. Здесь, у Черкасс, 38-й армии, которой была передана 196-я дивизия, предстояло приковать к себе ударную группировку немцев, выиграть время, необходимое, чтобы подтянуть к Днепру войска из глубинных районов страны.

В состав армии на плацдарме входили три стрелковые дивизии, воздушно-десантная бригада и сводный полк, созданный из вышедших из окружения солдат и офицеров различных родов войск: в нем были артиллеристы и пехотинцы, летчики и танкисты, народ обстрелянный и бывалый. Только одна 116-я дивизия была полностью укомплектована, другие же, как и наша, серьезно потрепаны в боях. Когда я докладывал в штабе армии о том, с какими силами мы подошли к Черкассам, мне вначале не поверили: из 17 тысяч личного состава осталось менее 1,5 тысячи (всего 5 стрелковых и пулеметных рот, 3 минометные и 5 артиллерийских батарей). Мы имели 38 станковых пулеметов, 4 противотанковых орудия, 4 76-мм и столько же 122-мм пушек. Все остальное - и людей, и оружие - потеряли в тяжелых боях под Медвином, Корсунью, Бараньим Полем.

Согласно приказу командарма генерал-лейтенанта Дмитрия Ивановича Рябышева дивизия заняла оборону северо-западнее Черкасс, своим правым флангом упираясь в Днепр, а левым стыкуясь со 116-й дивизией на берегу Ирдыни - притока великой украинской реки Днепр. Штаб дивизии расположился в лесу, неподалеку от села Свидовок. Высоко над головой шумели сосны, а звук шагов заглушался на мягком ковре сосновых игл.

Заняли мы здания дома отдыха, одного из многих в этом лесу. Совсем недавно здесь отдыхали рабочие киевского «Арсенала» и других предприятий, дышали целебным воздухом, настоянным на лесных ароматах и днепровских водах. Не трудно было представить, как гуляли в этом зеленом мире счастливые люди, наслаждались покоем, пели песни, говорили друг другу красивые слова. Все это, казалось, было когда-то очень и очень давно. Теперь и лес, и эти свежевыкрашенные уютные домики принимали людей в защитного цвета военной форме.

«Черкассы не сдавать, оборонять до последней возможности. На восточный берег отсюда дороги нет» - так гласил приказ. Его категоричность свидетельствовала об исключительной серьезности положения, о важности, которую придавало [91] командование обороне этого маленького районного городка в сотне верст от Киева.

И этой ответственностью благодаря умело поставленной партийно-политической работе проникался каждый командир и красноармеец. За двое суток, которые дал нам противник на подготовку оборонительных рубежей, несмотря на малочисленность личного состава, была проделана колоссальная работа. Перед передним краем установлены минные поля, дороги перегорожены завалами. Поразили меня в те дни любовь наших советских людей к родной природе, забота о ее сохранности. В то горькое время нельзя было точно предугадать, как станут развиваться события, удастся ли отстоять Черкассы или придется под напором врага уйти за Днепр. И тем не менее красноармейцы и командиры относились к лесу, ко всему, что их окружало, с бережливостью истинных хозяев.

Я оказался свидетелем такой сцены. Саперы устраивали завал на дороге из села Будище в Свидовок.

- Ты соображаешь? - отчитывал пожилой красноармеец своего товарища помоложе. - На такую красотищу замахиваешься! Иль не жаль дерева? Ведь оно годов 50 росло, до неба вымахало, каждого прохожего радовало. А ты на него с топором! Голова твоя -два уха. Иль рухляди мало. Вон сосенка засыхает. Ее и под корень. Все равно гибель. А эту оставь. Не смей рубить.

- А чего ее жалеть. Немец не пожалеет. Начнется обстрел, только щепки полетят, - оправдывался солдат, собравшийся было срубить отливавшую золотом, поднявшую свою зеленую шапку над лесом сосну.

- Ты же не фашист. Ты русский человек и обязан бережливо относиться к дереву. Ты здесь не гость. Вот что я тебе скажу. А немец как пришел, так и уйдет. Нам же жить. Порубим лес по глупости да сгоряча, а после локотки станем кусать. Порубить - дело не хитрое. Раз-два махнул топором - и нет дерева. Вырастить же его - для этого, почитай, надобна жизнь...

Надо было договориться о взаимодействии с соседней 116-й дивизией, и я по указанию генерала Куликова и с разрешения начальника штаба 38-й армии полковника Потапова выехал в село Русская Поляна, где находился КП нашей соседки. 116-я стрелковая дивизия еще не участвовала в боях, что сразу бросалось в глаза. Штаб располагался в лесу, в палаточном городке. В палатках - походные кровати, раскладные стулья и столы, телефоны, электрическое освещение. Ко всему прочему посыпанные песком дорожки! [92] Как все это напоминало нашу лагерную жизнь под Днепропетровском и как далеко это ушло в прошлое! «Война быстро смоет лагерный лоск, заставит отказаться от привычных удобств», - подумалось мне. Я смотрел на моих коллег из соединения, с которым нам надлежало оборонять Черкассы, не то чтобы с сожалением. Нет. Я смотрел на них как человек, прошедший тяжелый путь, который им еще надлежало пройти, как человек, приобретший бесценный опыт, который им еще предстояло получить в жестоких боях.

Между прочим, участие в войне дает людям возможность взглянуть на себя как бы со стороны, увидеть, что каждый из них стоит и что может. Командир 116-й стрелковой дивизии полковник Еременко не прошел фронтовую школу, и мне показалось, что у него много фанаберии, он часто становится в позу, озабочен тем, чтобы окружающие понимали его значимость. Разговаривал он со мной, как, впрочем, и с командирами своего штаба, с чувством явного превосходства. Когда я сообщил ему о численности нашей дивизии, он пренебрежительно бросил:

- И это называется дивизией! Как же мы будем взаимодействовать? Ведь вас немец в одночасье сомнет.

- Ничего. Думаю, ваша дивизия поможет. Ведь у вас - сила!

- Конечно. Семнадцать тысяч молодцов!

Разумеется, вера командира в своих людей - вещь необходимая и превосходная, но когда уверенность переходит в самоуверенность - это плохо. Мне показалось, что комдив слишком самоуверен. Но я, понятно, об этом никому не сказал, даже не намекнул. Я всегда придерживался и придерживаюсь принципа: не судить скорым судом человека. Поспешный суд - ошибочный суд.

Несколько иное впечатление производил начальник штаба дивизии полковник Николай Иванович Краснобаев. Его характер мало соответствовал фамилии. Говорил он медленно, монотонно. В отличие от комдива, энергичного, подтянутого, самоуверенного, он выглядел несколько рыхлым, мешковатым. Однако это было первое впечатление. В действительности же Краснобаев был распорядителен, быстро схватывал суть проблемы, хорошо знал дело. Мы детально с ним обговорили вопросы взаимодействия, связи между штабами. На прощание Краснобаев накормил нас превосходным обедом и познакомил с командирами штаба.

Когда я вернулся на КП, генерал Куликов уже имел довольно полную информацию о противнике. На плацдарм [93] наступали шесть фашистских дивизий, довольно боеспособных, не очень-то потрепанных в боях. Среди соединений вермахта, нацеленных на Черкассы, была и наша старая знакомая - 57-я пехотная дивизия. Облегчало нашу задачу то, что танковые силы Клейста были направлены на Кременчуг. Если бы фашисты ударили своим танковым кулаком на Черкассы, катастрофа была бы неминуема, долго бы мы не продержались.

19 августа по распоряжению генерала Рябышева штаб дивизии передислоцировался в Черкассы, заняв там ' помещение городской почты. В селе Сосновка нам было приказано оставить оперативную группу, здесь же оборудовать НП. Хотя генерал Рябышев не объяснил причины, все было ясно. Дело в том, что штаб и все службы управления 38-й армии находились на восточном берегу Днепра и командарму необходим был негромоздкий орган управления, который бы осуществлял руководство оборонявшими город соединениями. Поскольку штаб нашей дивизии считался самым опытным, выбор командарма пал на него. Своим негласным заместителем по руководству войсками на плацдарме он сделал генерала Куликова, я же стал оператором командарма, исполняя одновременно и обязанности начальника штаба дивизии, то есть, иначе говоря, сел в два кресла. С генералом Куликовым на НП в селе Сосновка мы находились поочередно. Если генерал Рябышев уезжал с КП армии, там немедленно появлялся Константин Ефимович. С прибытием командарма наш комдив возвращался в Сосновку, я же спешил в Черкассы, в штаб дивизии. Один из нас всегда был у генерала Рябышева под рукой.

Коль скоро зашла речь о командарме, скажу о нем несколько слов. Дмитрий Иванович Рябышев - ровесник века. Человек он физически крепкий, очень уравновешенный. Человек без нервов - вот точное определение генерала Рябышева. От него всегда исходила спокойная уверенность, и люди, окружавшие его, никогда, даже в самой драматической ситуации, не теряли головы и присутствия духа. Самое доброе воспоминание оставил у меня и у всех моих однополчан Дмитрий Иванович Рябышев. Он недавно скончался в Ростове-на-Дону.

- Осмотри, майор, мосты и подступы к ним. Наверняка фашисты попытаются отрезать нас от воды, зажать на плацдарме, не дать в случае чего уйти на левый берег. Ну а наша задача - сорвать то, что задумал противник, не допустить его к переправам. Задача, я думаю, яснее ясного. А? [94]

Это «А?» звучало в устах Рябышева не по генеральски, но как-то настраивало на доверив к нему. Работалось с ним приятно и просто.

Взяв с собой капитана Трунова и еще нескольких штабных командиров, мы поехали по опустевшим, вымершим Черкассам. Проехали весь город из конца в конец и не встретили ни души.

Железнодорожный мост, к которому мы подъехали, производил довольно внушительное впечатление. Он протянулся более чем на километр, соединив оба берега. Неторопливо бежала внизу, омывая его чугунные опоры, серая днепровская вода. Под мостом хлопотали саперы, закладывая взрывчатку. Дикие, не вяжущиеся со здравым смыслом законы у войны. Мне подумалось, каким праздником для жителей этого городка было сооружение моста. Железная дорога открыла для них дверь в большой и светлый мир. По ней уезжали молодые люди в города учиться, строить гидростанции, заводы, шахты. Вечерами на перроне вокзала к приходу столичных экспрессов собиралась молодежь, звучала музыка, юные романтики мечтали о том часе, когда такие же голубые экспрессы увезут их в далекие края. И вот теперь саперы деловито начиняли пролеты моста толом, чтобы по приказу командования он взлетел в воздух и пропал разом многолетний труд проектировщиков, инженеров, строителей. Это не укладывалось в голове, но было реальностью. Мы знали одно: если уйдем за Днепр, то этот и другие два моста - деревянный и наплавной - разрушим своими руками, несмотря на острую жалость, сжимающую сердце. Так необходимо. Врагу по мостам пути нет и не будет.

Гитлеровцы, конечно, отлично знали о существовании мостов через Днепр, но не спешили их разрушить. Во всяком случае, фашистская авиация ударов по мостам в Черкассах не наносила. По всему было видно, что гитлеровцы намереваются захватить их в целости и сохранности, чтобы использовать для переправы на левый днепровский берег.

Мы осмотрели и другие два моста и к возвращению па КП имели на руках четкую схему подъездов к каждому из мостов, сделанную дивизионным топографом. Я люблю наглядность, схема как бы освещает местность, помогает лучше оценить ее с точки зрения тактики, «выжать» все скрытые потенции в интересах боя.

Схема нам потребовалась в тот же день и сослужила добрую службу...

Майор Карташов был встревожен и озабочен. [95]

«Кажется, началось» - такими словами встретил меня Михаил Иванович на КП дивизий. Из его дальнейшего доклада выяснилось, что фашисты дважды в районе села Свидовок атаковали наши подразделения силами до роты. Поддерживали атаку пехоты шесть танков. Обе атаки отбиты. По предположению Карташова, это была разведка боем. Немцам хотелось выяснить расположение наших батарей, нащупать слабые места в обороне, определить стыки частей.

- Дураков нашли, - иронизировал Карташов. - Теперь наши стали соображать. Молчок, и точка. Ничего не узнали фрицы. Так что следует ждать новых атак.

То обстоятельство, что противник предпринял разведку боем в районе села Свидовок, расположенного неподалеку от Днепра, подтверждало предположение командарма Д. И. Рябышева: немцы попытаются отрезать нас от переправ, расчленить и уничтожить наши соединения. На правом фланге фашисты пока молчали, но и здесь обозначилась их ударная группировка. Начальник разведки доложил мне, что в этот район по ночам гитлеровцы подтягивают пехоту, артиллерию и танки.

Комдив, когда я сообщил ему данные разведки, приказал не спускать с противника глаз, фиксировать каждый его маневр, повышенное внимание уделить флангам.

Ночь я провел на НП в районе Сосновки. Дел, как обычно, было много, и только перед рассветом удалось выкроить часа два для сна. В теплые летние ночи всегда старался спать на дворе. Сон на свежем воздухе быстро восстанавливает силы. Поспишь часа два-три, а встанешь - голова свежая и чувствуешь, будто в тебя влили живительный бальзам.

Когда проснулся, солнце уже подсыпало золото в зеленые шапки сосен и сравнительно редкий лес был разграфлен тенями, как ученическая тетрадь. Где-то старательно работал дятел, и его методичные «тук-тук-тук» подчеркивали утренний покой.

Вскоре с неба донесся прерывистый гул. Я стал вглядываться в утреннюю голубизну и заметил «раму». Немецкий разведчик медленно парил над нашим передним краем. Он совсем обнаглел, зная, что «ястребков» у нас нет.

Покружив, «рама» улетела восвояси.

- Докладывать пошел, - сказал полковник Самсоненко, кивнув в сторону тающего вдали фашистского самолета. - Скоро грядет музыка.

Самсоненко, отлично знающий нравы фашистов, и на [96] этот раз оказался прав. На горизонте появились танки с черными крестами на броне.

- Один, второй, третий... - не отрываясь от бинокля, считал Самсоненко. - Ну чистая прорва. Лупцуем, лупцуем, а они куют и куют. И откуда металл берут?

- Может, фанеру в ход пустили? - заметил кто-то.

- Если б фанеру, тогда б не горевали. Поставили б одну пушечку и все продырявили разом.

Впереди НП расположилась батарея лейтенанта Седова. Самсоненко вызвал его на связь и спросил:

- Лейтенант, видишь танки? Что собираешься делать?

- Подпущу малость и буду бить.

- Ну-ну! Только не зарывайся, не упусти момента.

- Есть, не упустить!

Я знал этого совсем молодого отважного лейтенанта, не унывающего в самых трудных переделках.

Как бы улавливая то, о чем я думаю, Иосиф Иосифович, положив трубку, сказал:

- На смертный бой идет, а весел. Между прочим, бой выигрывают веселые люди. Угрюмые проигрывают. Как считаешь, почему?

Я не ответил. Да и что, собственно, было отвечать? Пуля не разбирается, ей безразлично, веселый у тебя характер или нет. Легкие сердцем люди, наверное, просто немного удачливее.

Танковая атака между тем развивалась, и было не до посторонних разговоров.

- Седов, а Седов? Почему молчишь, почему не стреляешь? - кричал в телефонную трубку Самсоненко.

А Седов выжидал. Когда вражеские машины, развернувшись на ходу, подошли приблизительно на 200 метров, три седовских орудия заговорили. Один танк загорелся. В ответ немцы открыли неистовую стрельбу по обнаружившей себя батарее. Снаряд, попавший в ее расположение, ранил командира расчета, наповал сразил двух подносчиков снарядов, повредил орудие. Но два оставшихся продолжали стрелять и вынудили танки прекратить атаку и отойти. Откатилась под сильным ружейно-пулеметным огнем и следовавшая под прикрытием боевых машин пехота.

Не прошло и получаса, как последовала новая, еще более яростная и мощная атака. Было ясно, что под таким натиском нам не устоять, и поэтому, отбиваясь, наши подразделения начали отход. Это было сделано с разрешения командира дивизии. Я все время держал генерала Куликова в курсе того, как развертывался бой, и, когда обозначилось [97] подавляющее превосходство противника, комдив приказал мне во что бы то ни стало сберечь людей.

- Смотри, Василий Митрофанович, ты отвечаешь головой за то, чтобы сберечь наших людей.

- Тогда надо отходить.

- Отходи.

- Но ведь тогда придется оставить деревни Дахновка и Свидовок.

- Ничего. Отойди к Сосновке. А ночью мы вернем деревни. Ночью немцы танки применять не станут.

В тот день мы попятились к Черкассам на четыре километра. И это дало возможность сохранить боеспособность подразделений.

Когда бой затих, мы дали людям отдых, накормили их. Такова уж доля штабного командира: когда солдаты спят, он бодрствует, готовится к завтрашнему бою. Когда же бой разгорается, ему и подавно спать некогда. Вот он и спит урывками, используя для этого малюсенькие «окна» между неотложными заботами.

Той ночью, после первого боя под Черкассами, мы подготовили контратаку с задачей отбить оставленную нами днем деревню Дахновка. Атака проводилась силами трех батальонов. Главную задачу выполнял батальон капитана Ираклия Георгиевича Чанчавадзе, который должен был ударить по фашистам с тыла. Не случайно наш выбор пал на этого командира и его батальон. Примечательный человек этот Чанчавадзе. Грузин-горец, он был очень красив. Статный, черноволосый, крепкий, каждый мускул в нем буквально играл. Энергия била у капитана через край. Он создан для действия, ни минуты не мог сидеть без дела. Ираклий Георгиевич считался в дивизии лучшим наездником, был чемпионом по стрельбе, фехтованию, вольной борьбе. За все это, а главное, за честность, душевность командиры и красноармейцы искренне любили и уважали своего комбата и даже где-то в душе ему завидовали, готовы были идти за ним, что называется, в огонь и в воду.

Капитан Чанчавадзе справился с порученным ему заданием на все сто процентов. Еще затемно бойцы батальона зашли в тыл врага западнее деревни, а как только начала заниматься утренняя заря, в небо взвились три зеленые ракеты и все три подразделения ударили одновременно. Атака для гитлеровцев была совершенно неожиданной, и они в беспорядке: отошли, оставив много оружия и боеприпасов.

Однако, шок у фашистов продолжался недолго. Вскоре они опомнились и довольно значительными силами навалились [98] на наши батальоны. Бой длился с утра до позднего вечера. Дахновку беспрерывно обстреливала немецкая артиллерия, от прямых попаданий загорелось несколько домов, огонь перекинулся на соседние хаты. Кругом бушевало пламя, гремели взрывы, выли мины и свистели пули. Немецкие атаки шли волнами, одна сменяла другую. Если люди не выдумали ад, то он, по сравнению с тем, что было наяву, выглядел детской забавой.

Ко всему прочему несколько раз Дахновку принималась бомбить фашистская авиация, и земля дрожала от взрывов бомб. Однако ничто не могло сломить сопротивления бойцов трех, не побоюсь этого слова, героических батальонов. Они целый день удерживали деревню, отбили все атаки фашистов.

Хуже шли дела на участке 212-й стрелковой дивизии. Здесь противник довольно основательно потеснил ее части в близко подошел к деревянному мосту через Днепр. Оставила село Русская Поляна, отойдя на три - пять километров, и 116-я стрелковая дивизия. Плацдарм заметно уменьшился, да и трудно было ожидать другого, ведь фашисты создали многократное превосходство в силах. Против нашей ослабленной дивизии они бросили два довольно полнокровных соединения - 57-ю и 94-ю пехотные дивизии; на фронте, обороняемом 212-й дивизией, наступали два соединения вермахта - 125-я и 227-я пехотные дивизии.

Оценивая создавшуюся обстановку, генерал-лейтенант Рябышев попросил у главкома войск Юго-Западного направления Семена Михайловича Буденного разрешения, пока не поздно, отвести войска на восточный берег и оставить Черкассы. Вместе с командармом на КП фронта > выезжал генерал Куликов, и он по возвращении доверительно рассказал мне о состоявшемся разговоре.

Выслушав Рябышева, Семен Михайлович, очень озабоченный, осунувшийся от бессонных ночей, сказал:

- Я вас понимаю, но решает такие вопросы Москва. Сейчас доложу товарищу Сталину.

Правительственный телефон работая четко, и вскоре И. В. Сталин был на проводе. Буденный предельно кратко доложил обстановку под Черкассами, сказал, что часть армии Рябышева находится под угрозой окружения и потому, чтобы спасти ее, следует немедленно переправиться через Днепр. Сталин долго молчал, затем ответил:

- Вы, товарищ Буденный, смотрите на Черкассы со своей точки зрения. Вы забываете, что оставить сейчас Черкассы - это равносильно тому, что открыть немцам ворота [99] в Донбасс. Этого делать ни в коем случае не следует. Укрепим оборону по Днепру, тогда и подумаем о Черкассах. А теперь город надо отстоять. Вы меня поняли?

В кабинете было тихо, и каждое слово Сталина звучало отчетливо. Кончив разговор, главком развел руками - дескать, ничего не поделаешь и поступать следует, как приказал Сталин.

По возвращении в Черкассы генерал Рябышев собрал командиров соединений и отдельных частей. Совещание проходило в нашем штабе. Зал городской почты был довольно просторный, лучшего места для подобных совещаний не было.

На обратном пути от главкома командарм хорошо продумал, как выполнить задачу, поставленную Ставкой, и пришел на совещание уже с готовым решением. Суть решения состояла в том, чтобы предпринимать малыми силами частные контратаки, неглубоко вклиниваться в оборону противника и тем самым сбивать его с толку, не дать ему организовать планомерный штурм наших позиций. Первую контратаку Рябышев назначил на предстоящую ночь, в ноль-ноль часов. От двух дивизий для атаки выделялось по полку, а от третьей, 196-й, - батальон.

Часа за два до атаки наши разведчики привели на КП армии немецкого офицера. «Язык» оказался ценным. В сумке офицера был найден секретный приказ гитлеровского штаба, в котором войскам ставилась задача разгромить черкасскую группировку Красной Армии, форсировать Днепр и развивать наступление на восток. Мы тотчас же направили «языка» в штаб армии. Как вовремя генерал Рябышев спланировал ночные вылазки! Они могут - нет, не могут, а непременно должны! - перепутать карты немцев.

В одиннадцать часов, за час до атаки, проверив по телефону готовность выделенных частей и подразделений, я зашел к командарму. Рябышев, как обычно, был спокоен, и я вновь подумал, что этому человеку не откажешь в выдержке, он умел скрывать свои чувства за внешней невозмутимостью.

Перед командармом лежала раскрытая топографическая карта Черкасс и окрестностей города, на ней четко был обозначен наш передний край: он выглядел подковой, которая упиралась концами в Днепр.

- А, начштаба... - сказал Рябышев, заметив меня. - Что докладывают из дивизий?

- Атака состоится точно в назначенное время. [100]

- Как говорится, утопающий хватается за соломинку. Может быть, атака и будет соломинкой, которая поможет вам выстоять.

Когда стрелки часов на какое-то мгновение застыли на цифре «12», в открытое окно домика возле городской почты, где находился КП командующего, ворвался артиллерийский грохот, перемешанный с трескотней пулеметов и автоматов. Рябышев прислушался на минуту, заметил:

- Люблю, майор, ночной бой. Это у меня еще с гражданской. Ты бы видел, какой страх наводили наши ночные рейды на мамонтовцев или Шкуро. Ворвешься, бывало, с хлопцами в село. Беляки после вечерней попойки еще нежатся в постелях, а мы как снег на голову. Они мечутся, не знают, куда бежать, что делать. Красотища! Пленные нам говорили: «Воюете не по правилам». Смешно - «не по правилам». Какие правила на войне? Кто победил, тот правильно и воюет. Ведь так?

Атака всюду прошла успешно. Командиры дивизий доложили на КП, что атаковавшие подразделения ворвались в первую линию траншей противника и выбили его оттуда. Потери мы понесли минимальные, и объяснялось это прежде всего внезапностью. Немцы не ожидали ночной атаки, и началась паника, когда наши воины ворвались в окопы и стали уничтожать их огнем, штыками, прикладами.

Как начальник штаба 196-й дивизии, я с особым пристрастием следил за развитием атаки в районе Дахновки. Поработали бойцы неплохо. До роты недосчитал противник этой ночью. Достались нам и трофеи: четыре миномета, шесть пулеметов, до полусотни автоматов и карабинов. Были и пленные. По приказанию Рябышева их доставили на КП. Мы накоротке допросили их, но ничего нового не узнали. Насмерть перепуганные, потерявшие от страха человеческий облик, пленные гитлеровцы бормотали что-то бессвязное, говорили, что на войну против русских их насильно погнал Гитлер, что скоро Гитлеру капут. Нас же интересовали планы гитлеровского командования, а об этом они ничего не знали. Пришлось отправить пленных на левый берег, и я заметил, что их лица осветил лучик надежды. «Может, этот русский офицер вовсе не собирается нас расстреливать, а отправит в лагерь для военнопленных. Как бы это было хорошо - выжить в такой войне» - вот 6 чем, как мне показалось, думали немецкие солдаты, для которых здесь, под Черкассами, война уже окончилась. ;

Ночная атака, как мы и предполагали, могла лишь оттянуть час немецкого штурма, а не сорвать его, ведь перевес [101] в силах, притом значительный перевес, был по-прежнему на стороне противника. Как нам стало известно, начало наступления гитлеровцы планировали на восемь утра, но вынуждены были перенести его на два часа - на десять ноль-ноль. В течение сорока минут они вели мощную артиллерийскую подготовку, которая не причинила нам существенного урона: почему-то орудия били по центру города, где войск не было. Гораздо больше неприятностей доставляли «юнкерсы», обрабатывавшие наши позиции на флангах.

Когда орудия стихли и бомбежка прекратилась, одновременно на флангах фашисты начали штурм. В атаку устремились ударные батальоны, поддерживаемые танками. На участке 212-й стрелковой дивизии полковника Бардадина врагу удалось выйти на окраину города и овладеть кирпичным заводом. Противник потеснил и нашу дивизию. Создавалось критическое положение: враг, развивая успех, мог выйти к мостам, и тогда поражение защитников города было бы предрешено. Требовалось внести в ход боя перелом, вырвать у противника инициативу. И командарм принял решение: всем ответственным командирам оперативной группы немедленно выехать в соединения, поднять людей в контратаки, отбить противника на исходные позиции или же остановить его дальнейшее продвижение.

Я выехал в 212-ю дивизию к полковнику Василию Владимировичу Бардадину.

Его командный пункт находился рядом с кирпичным заводом, на возвышенности. Отсюда были хорошо видны боевые порядки. Наших бойцов от фашистов отделяло кукурузное поле. Высоченные стебли не препятствовали огню, не служили укрытием от него. Они лишь позволяли более или менее скрытно атаковать.

Полковник Бардадин был кадровым командиром. Волевое, энергичное лицо, немногословность, предельная четкость в разговоре, решительность - все это внушало к нему доверие и уважение. Комдив уже собирался в один из полков, и я присоединился к нему.

- Все готово? - спросил Бардадин командира полка, когда мы, скрываясь в кукурузе, в сопровождении адъютанта, к которому полковник обращался на «ты» (как мне сказали, этот офицер с одним кубиком в петлице, в прошлом сержант из разведбата, дважды спасал полковнику жизнь), пробрались на полковой КП.

- Готово, товарищ полковник.

- Ну что ж, идемте, товарищ майор. Сегодня - мы солдаты. [102]

Спустя минут десять, когда взвились и рассыпались на множество малюсеньких звездочек три красные ракеты, мы с полковником шли в цепи атакующих. Бардадин шел чуть впереди, размахивая пистолетом и крича: «Вперед, товарищи! Смерть фашистам!» Стебли кукурузы били по лицу, путались в ногах. В воздухе бушевал свинцовый шквал, пули, словно коса, срезали уже пожелтевшие листья. А Бардадин был невозмутим и всем своим поведением показывал бойцам, что он презирает опасность, не боится летящих на него смертей. Великое дело - пример командира. Весь полк мгновенно узнал, что в цепи идет сам комдив, и это делало людей сильнее и бесстрашнее.

Противник дрогнул и начал поспешно отходить. Я видел, как, бросив станковый пулемет, улепетывали двое фашистов, страх гнал их подальше от наступающих русских, которых не берут и пули. Две деревни лежали на нашем пути, и в обеих мы не дали фашистам закрепиться. На моих глазах разъяренный гитлеровский офицер расстрелял троих солдат, в панике бежавших от наших бойцов. Но даже такие крутые меры не помогли. Лишь введя свежие резервы, гитлеровцы сумели остановить полк. Дело было сделано, попытка фашистов отрезать наши подразделения от переправ и на этот раз провалилась.

Над городом опустилась тревожная августовская ночь. Темноту изредка разрезали разноцветные линии трассирующих пуль, в небе вспыхивали ракеты, ясно было, что противоборствующие стороны готовятся с рассветом снова начать бой.

Уходящий день был тяжелый, люди устали. Казалось, что тут уж не до ужина, не до писем, не до чего. И тем не менее, как только умолк грохот боя, жизнь пошла своим чередом: подъехали походные кухни, застучали солдатские котелки и кружки, люди сели за письма, чистили оружие и чинили одежду.

Велико умение человека приспосабливаться к любым обстоятельствам, жить, несмотря на все неудобства и превратности военного быта.

Поздним вечером поступил условный сигнал. «Молния». По нему мы были обязаны вскрыть совершенна секретный пакет, в котором лежал приказ на отход на левый берег Днепра. Я тотчас же передал этот сигнал командирам соединений. Все они точно выполнили предписание и стали готовиться к отходу. Наша дивизия и воздушно-десантная бригада переправлялись по железнодорожному мосту, 212-я - по деревянному, а 116-я -по наплавному. [103]

Все шло четко, люди знали, что и как делать. Только полковника Еременко подвела самоуверенность. Пакет он держал не при себе, как предписывалось, а сдал в секретную часть штаба, находившуюся на восточном берегу. Получив сигнал, он пытался связаться с командиром, ведавшим секретным делопроизводством, но того не оказалось на месте. Дорогое время шло, что делать дальше, было не ясно. Хорошо, что полковник Краснобаев сообразил позвонить в опергруппу и справиться, что им надлежит делать. Переговоры по таким строго секретным делам по телефону вести нельзя, и я по приказанию генерала Рябышева поспешил в штаб дивизии. Как будто войск под Черкассами было немного, но когда все эти части двинулись в сторону мостов, то, как говорится, стало ни пройти ни проехать. Мы с превеликим трудом, рискуя поминутно врезаться в столб, дерево или оказаться в кювете, прорвались сквозь поток отходящих подразделений и прибыли в штаб 116-й стрелковой дивизии. Еще каких-то час-полтора, и наша помощь была бы бесполезна, ведь поднять полнокровную дивизию со всем ее разнохарактерным хозяйством - дело чрезвычайно сложное и громоздкое, требующее времени. Еременко чувствовал себя виноватым и, стараясь искупить свою вину, показал завидную расторопность.

В течение ночи ни одного человека, ни одной машины, ни одного пулемета не осталось на нравом берегу - все было эвакуировано через Днепр. На рассвете три мощных взрыва разбудили ничего не подозревавших гитлеровцев: мосты через Днепр взлетели на воздух.

Дальше