Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

«Запомнят фашисты село Межиречи»

Итак, задача, поставленная командованием фронта, была выполнена. Но, отказавшись от штурма Киева, фашисты в спешном порядке перебросили значительные силы, особенно авиации, для ликвидации последствий контрудара 26-й армии и 5-го кавкорпуса, действовавшего в их тылах. Мы это сразу почувствовали на себе. На второй день наступления небо буквально почернело от немецких самолетов; они летали над Корсунью и прилегающей к ней местностью буквально волнами, устраивали настоящую охоту за нашими конниками. У нас в то время не было авиации. Фактически не было и зенитной артиллерии, и фашисты безраздельно [74] господствовали в воздухе. Для пехоты немецкие самолеты не так-то страшны, а вот конникам они доставили много неприятностей. В черных бурках, на вороных и гнедых конях, казаки были хорошо видны с воздуха и представляли отличную цель для гитлеровских летчиков. Конников плохо укрывала и высокая кукуруза, и переспелая, полегшая от налитого зерна пшеница. Кавкорпус понес значительные потери.

Вскоре наша дивизия получила приказ командира 6-го стрелкового корпуса генерал-майора И. И. Алексеева, который вручил мне полковник Еремин. Но нам опять не довелось хоть немного побеседовать. Генерал Алексеев дал указание прекратить наступательные действия, незаметно оторваться от противника и выйти на рубеж населенных пунктов Межиречи, Воробьевка, Сахновка, расположенных на реке Рось в 20-25 километрах юго-восточнее Корсуни. Рось в этих местах делает довольно большой крюк, размашисто пишет букву «П». И вот нам предстояло за ночь снова выйти на левый берег Роси: река словно не хотела расставаться со своими защитниками, помогала им уже потемневшими холодными августовскими водами не пускать чужеземных солдат к Днепру, в который впадала.

Вместе с генералом Куликовым, старшим батальонным комиссаром Чечельницким, полковником Самсоненко я ехал впереди колонны, изредка возвращался назад, чтобы проверить дисциплину марша. Шел дождь. И круп коня, на котором ехал, и шинель, и сапоги - все было мокрым, забрызгано грязью. Хотелось в тепло, хотелось скинуть промокшую до нитки одежду и растянуться в сухой постели. Какой недоступной мечтой казалось это в сущности простое и естественное желание!

Дорога раскисла, и люди выбивались из сил. Вязли повозки, буксовали машины, застревали орудия. Возле остановившегося транспорта сразу же собирались бойцы. Они дружно наваливались на машины и повозки плечами, подкладывали под колеса камни и доски и быстро вытягивали буксовавший транспорт. И так раз за разом.

Колонна втянулась в лес. Он встретил теплом и прелью. Лес находился на полпути к Межиречам, тянулся километров на пять вдоль дороги и километров на десять в сторону от нее. Генерал Куликов приказал сделать короткий привал и накормить людей.

И тотчас же в ночи зажглись угольки папирос. Люди, пользуясь кровом, который им предоставил ночной лес, жадно курили, как будто старались наверстать упущенное в дороге: там строжайше соблюдались правила светомаскировки [75] и курильщикам приходилось терпеть. Потянуло запахами походных кухонь: кашевары хлопотали над неприхотливым солдатским меню.

Но вот с ужином покончено. Наскоро перекусили вместе со всеми и штабные командиры: полмиски пшенной каши с мясными консервами, железная кружка крепкого, пахнущего кухонным котлом и веником чая и ломоть хлеба. Командование дивизии, как и бойцы, довольствовалось малым, лишь бы таскать ноги. Измотанные беспрерывными боями, постоянно недосыпавшие и недоедавшие, все мы здорово исхудали. Я, например, был широк в плечах, но очень худ, а талия была, как у лермонтовского Печорина.

Коль скоро зашла речь о нашем походном быте, то скажу: со всеми превратностями и неудобствами лично я смирился, не роптал на них, да и смешно было бы это делать. Лишь одно выводило из себя. От природы досталась мне пышная шевелюра. Черные волосы были очень густы. Расчесать их стоило немалого труда.

В мирные дни я уделял много внимания уходу за волосами и держал их в порядке. Признаюсь, что гордился ими и самонадеянно думал, что они производят определенное впечатление па лиц прекрасного пола. Но когда началась война, волосы свалялись, я страдал, пытаясь их расчесать. Наконец решился и остриг их «под нулевку». Сделал это и почувствовал себя человеком, хотя Самсоненко, зная мою слабость7 изводил колкими шутками, вроде того, что Варя, моя жена, такое «колено» и на порог не пустит...

Но вот снова перекатами по лесу полетела приглушенная команда:

- Становись!

Красноармейцы тушили костры, гасили цигарки, взваливали на плечи пулеметы и винтовки, расталкивали спящих, ослабевших в походе товарищей и молча занимали свои места в колонне.

- Вперед, за мной! - звучала другая команда, и темная людская река вытекала на опушку и устремлялась туда, где, окутанные непроглядной августовской ночью, лежали незнакомые украинские села, возле которых должен пройти новый оборонительный рубеж.

К солдатским колоннам присоединялись повозки и грузовики, которые оставались на опушке: в лес они не заходили.

Шли всю ночь. К утру дождь прекратился. Стало теплев и уютнее. Вот и намеченный рубеж обороны. Я осмотрел его и проникся еще большим чувством уважения к генералу [76] Алексееву и его штабу: удачнее места для обороны и придумать нельзя. Село Межиречи - центр оборонительной полосы - протянулось километра на три по берегу Роси. Справа - река, слева - заросшие мелким кустарником холмы. Если поставить с двух сторон орудия, дать фашистам войти в село, а затем ударить по их флангам, веселое может быть дельце. Свои соображения я доложил генералу Куликову. Ему они пришлись по душе:

- Мешок огневой, говорите, можно гитлеровцам устроить? Так сказать, темную. Неплохо. Всецело одобряю. А вы, Василий Митрофанович, хитрецом становитесь. Так и надо. Начальник штаба хитрым и должен быть. Позаботьтесь только, чтобы преждевременно фашисты не обнаружили нас. В этом залог успеха.

Осмотрев места, где мы должны обороняться, я понял и другую причину, почему генерал Алексеев выбрал для обороны именно здешние места. Через этот коридор, хотя он и опасен для наступающих, лежал кратчайший путь на Канев. Выход фашистов к Днепру фактически отрезал нашей дивизии путь на Черкассы, где действовали переправы на левый берег реки. Гитлеровские генералы из группы армий «Юг», очевидно, имели зуб на 196-ю стрелковую дивизию, которая доставляла им столько хлопот. Почему бы не попытаться загнать эту весьма неудобную дивизию русских в небольшой котел?

Так я рассуждал, поставив мысленно себя на место генерала Алексеева и на место операторов из штаба группы армий «Юг». «Умница этот Алексеев», - подумалось мне тогда.

Весь следующий день мы снова готовили позицию: рыли окопы, устанавливали орудия для стрельбы прямой наводкой, отрабатывали взаимодействие. Во всех ротах и батареях прошли беседы. Командиры и политработники рассказали бойцам об обстановке на советско-германском фронте, в частности под Киевом.

Проводил беседу и я. Комиссар дивизии Дмитрий Степанович Чечельницкий попросил меня выступить перед разведчиками. Я было, сославшись на занятость, попытался отказаться, но комиссар сразил меня неопровержимым доводом:

- Ленин в первые годы революции не так был занят, не вам чета, и все же находил время выступать перед рабочими и красноармейцами.

Разведчики всегда в деле, собрать их сразу всех невозможно. К тому же за время боев ряды этих неустрашимых [77] людей заметно поредели. И что тут удивительного: разведчики живут рядом с опасностью. Даже когда не гремит бой и не свистят пули, они, растворившись в ночной темени или слившись с красками позднего лета, идут навстречу врагу. Глаза и уши армии! Как точно их назвали!

Собралось человек двадцать, не больше. Беседа приняла неожиданный для меня оборот, вышла за рамки обстановки на нашем участке фронта. Мои слушатели интересовались боями под Смоленском и Ленинградом, расспрашивали о недавней миссии в Москву личного представителя президента США Г. Гопкинса, о том, объявит ли Америка войну Гитлеру. На многие вопросы я не смог ответить, ибо знал не больше слушателей. Когда зашла речь о США, и сказал, что, возможно, американское правительство и выступит против Германии на стороне Советского Союза, но полагаться мы сейчас должны не на американского дядюшку, а на самих себя. Надо во что бы то ни стало выстоять, остановить фашистов, показать свою силу. Ни американцы, ни англичане, несмотря на заверения Рузвельта и Черчилля, слабым помогать не станут.

- Получается, как в пословице: на бога надейся, а сам не плошай?

- А как вы думали? Точно!

- Хорошо б, товарищ майор, янки с англичанами в Европе ударили, чтоб Гитлера и в хвост и в гриву бить. Германцы всегда боялись воевать на два фронта...

- Хорошо, конечно, но ведь управляют в Америке и в Англии капиталисты, а не коммунисты. Если б вы были английским премьером, тогда б другой разговор.

- Уж я бы не торговался, не пускал словесную пыль в глаза...

В таком духе проходила беседа. Я слушал и думал, как зрело рассуждают наши люди, как широко смотрят на мир, на войну, которая бушует на их родной земле...

Я отметил, что главные направления немецкого наступления явственно обозначились: фашисты стремились захватить важнейшие политические и промышленные центры - Ленинград, Москву, Киев, причем основной удар, судя по всему, они направили на Москву, понимая, что для нашего народа Москва не просто город - это сердце и мозг страны.

- Надо, чтобы отсюда, с Украины, они не смогли перебросить на Западный фронт ни одного взвода, ни одного танка или самолета. И это зависит от нас, от того, как мы будем здесь биться с врагом.

Эти мои слова получили единодушное одобрение. [78]

- Вот ведь как получается: защищая Киев, мм защищаем Москву!

- Одно от другого не отделишь.

- Что касается разведчиков, то они не подкачают, не ударят лицом в грязь. Это вы, товарищ майор, можете смело передать командованию.

От разведчиков я уходил с хорошим настроением. Нет, наверное, в трудные дни лучшего лекарства, чем общение, откровенная беседа с людьми, которые ни при каких обстоятельствах не теряют оптимизма.

Для того чтобы развязать руки для маневра, мы переправили все тылы за Днепр, выдали личному составу суточный сухой паек, до нормы пополнили боекомплект.

Как мы и предполагали, немцы появились ранним утром. Вначале в Межиречи въехали четыре танка. Они остановились на околице. В бинокль я видел, как открылся люк в первой машине, затем в остальных. Танкисты сначала робко, затем посмелее стали вылезать из машин, осматривались. Наши бойцы притаились и не выдавали своего присутствия: был дан строжайший приказ разведке или головному отряду противника не раскрывать себя и огня ни в коем случае не открывать.

Постояв минут пятнадцать, выкурив по сигарете, танкисты скрылись в люках, развернули машины и на большой скорости уехали обратно.

- Скоро пожалуют, - сказал генерал Куликов. - Устроим им сладкую жизнь.

Командир дивизии был в добром расположении духа: события развивались так, как мы их запрограммировали.

Стрелки часов, казалось, застыли на месте. Когда чего-то с нетерпением ждешь, каждая минута кажется вечностью. Над селом клубился туман: под утренним, довольно теплым солнцем просыхала земля от ночного дождя. Наступавшее утро совсем не было похоже на обычное деревенское.

В селе не кричали петухи, не мычали коровы, колхозники со скотом и птицей, со всем домашним скарбом, который можно увезти, ушли - кто за Днепр, кто в ближайшие леса. Село опустело, и это облегчало нашу задачу. Если бы в Межиречи оставались люди, мы никогда, ни при каких обстоятельствах не посмели бы превратить село в поле боя.

Примерно через полчаса сельская улица огласилась ревом танков. За танками шли бронетранспортеры с пехотой. Недавно выкрашенные машины, одетые с иголочки солдаты - все говорило о том, что перед нами свежая часть, не [79] побывавшая в боях. Когда голова колонны достигла середины села, генерал Куликов коротко сказал: «Пора». Рядом стоявший полковник Самсоненко отдал в телефонную трубку команду «Огонь!».

И началось. Должен сказать, что командиры и красноармейцы дивизии воздали сполна фашистам за гибель боевых друзей под Медвином, Бараньим Полем, Корсунью, за казаков, павших от огня воздушных пиратов. Артиллеристы с первых же выстрелов подожгли переднюю и заднюю машины и тем самым заперли всю колонну в селе: ни вперед ни назад! Фашисты пытались развернуться, но улица была довольно узкой и ничего из этого у них не вышло. А наши тем временем били попавших в западню гитлеровцев, били яростно, наверняка, до конца. Такого результативного огня я не видел за всю войну: каждая пуля, каждый снаряд находили свою цель. Фашисты пытались укрыться в хатах, но хаты загорались, как факелы, и немецкая солдатня попадала, что называется, из огня да в полымя.

Командир дивизии, наблюдая за боем, ликовал.

- Начальник штаба, кто это там на высоте? - спросил он меня, показывая на артиллерийского командира, руководившего огнем на соседней с нами высотке. Оттуда наши артиллеристы вели особенно результативный огонь. - Да это, кажется, Керженевский. Герой! К ордену его надо представить. Обязательно? Не забудьте, Василий Митрофанович...

Я хотел было напомнить генералу о его решении отдать Керженевского под трибунал за потерю злополучного склада с боеприпасами в бою под Медвином, но удержался. Мне подумалось, что Куликов и сам вспомнил теперь о своем опрометчивом решении: да, никогда не надо поспешно судить о людях, даже допустивших серьезные ошибки.

Мы разгромили головной отряд танковой группы генерала Клейста, однако понимали, что задерживаться у Межиречей нам не резон. Основные силы противника были на подходе, и они могли, не ввязываясь в бой, обойти Межи-речи, окружить дивизию, отрезать нам путь на Черкассы. Штаб корпуса ориентировал пас в обстановке. Собственно, кроме 196-й стрелковой дивизии, на нашем участке на правой стороне Днепра к этому времени не осталось ни одного соединения. Правда, слева и справа небольшими группами выходили к реке остатки разбитых в боях 227-й и 264-й стрелковых дивизий. Да и паша дивизия была сильно потрепана. С начала войны мы не получали пополнения. В стрелковых полках осталось по две-три стрелковые роты, по одной-две пулеметные, по три-четыре полковых орудия. [80]

Поредели и артиллерийские части: в них насчитывалось по шесть-семь орудий, на исходе были и снаряды. Короче говоря, следовало поторапливаться к Днепру.

Во второй половине дня 12 августа мы получили шифровку из штаба 26-й армии. Генерал Костенко и полковник Варенников сообщали, что армия отошла за Днепр, что мост через реку в Каневе взорван. Поскольку дивизия выполнила главную задачу - обеспечила отход 26-й армии за Днепр, нам было приказано самостоятельно выходить в район Черкасс и поступить в распоряжение командования 38-й армии.

От Межиречей до Черкасс 60 километров па юго-восток: два перехода. Путь наш лежал через Софиевку, Будище, Дахновку. Я взглянул на карту, и тревога обожгла сердце. Немцы без особых усилий могли опередить нас, перерезать дорогу. По данным разведки, было известно, что 57-я пехотная дивизия, наступавшая из района Корсуни, нацелена на село Мошны, стоящее на реке Ольшанка. Стоило бы фашистам занять это село, захватить мост через реку - и мы бы оказались в западне. Тем более что здесь держал оборону лишь разведбатальон, две сотни солдат, вооруженных легким стрелковым оружием. Фашисты могли бы его легко смять. Хорошо, что у гитлеровцев сплоховала разведка, а их авиация, несмотря на отчаянные попытки разбомбить мост через Ольшанку, не смогла сделать этого.

Командир разведбатальона капитан Тараканов постоянно поддерживал связь со штабом дивизии, через каждые час-два летела от него шифрованная радиотелеграмма, и все они были одного содержания: противник не обнаружен, путь свободен.

Генерал Куликов решил начать отход с наступлением вечерних сумерек. Следовать двумя дорогами. Главные силы - по основной, с покрытием, дороге: Межиречи - Софиевка - Мошны - Будище. 884-й стрелковый полк следовал по проселкам через села Драбовка, Белозерье также на Будище. Он прикрывал правый фланг дивизии.

Часовая стрелка остановилась на цифре «4». Было достаточно времени, чтобы провести рекогносцировку, разведать дорогу. Отдав необходимые распоряжения частям о подготовке к маршу, сориентировав своих ближайших помощников о предстоящем переходе, с разрешения генерала Куликова я вместе с начоперотделения майором Карташовым, начальником разведки капитаном Труновым и лейтенантом Сорокой на полуторке доехал до ближайшего села Софиевка, мимо которого проходил наш маршрут. Село было [81] пустынно, мы не встретили на его улицах ей души. Лишь в сельсовете увидели девушку лет восемнадцати. Из ее сбивчивого, торопливого рассказа я понял, что все крестьяне ушли в сторону Черкасс, а ее оставили дежурить у телефона и наказали, чтобы она уходила вместе с последней частью Красной Армии.

- Телефон-то молчит. Зачем же возле него сидеть? - спросил я девочку.

- Звонит еще.

- Кто звонит?

- Все. Одни спрашивают, ушли ли красноармейцы, другие - пришли ли немцы...

- И что ты отвечаешь?

- О войске я молчу, говорю, что сижу в хате и не знаю, что происходит на улице.

- Молодец, так и надо. А то невольно поможешь немцам, скажешь, что наши ушли к Днепру, а им это и нужно.

Резко затрезвонил, вернее, застучал звонок. Я взял трубку. На другом конце провода глуховатый голос с явным акцентом спрашивал по-русски:

- Кте говорить? Хто ти есть?

Перемешав русские и украинские слова, я ответил, что у телефона сторож сельсовета.

Было ясно, что говорил немец, должно быть разведчик.

- Сторощь? Ми думал, Советь ушел за Днепр.

- Совет на месте и уходить не собирается.

- Золдаты в деревень ест?

- Солдаты? Видимо-невидимо...

- Куда идет золдат? К Днепр или Хорсунь? - Обнаглевший фашистский разведчик пытался получить точную информацию от «простофили-сторожа».

Я же, войдя в роль, старался, чтобы все выглядело достоверно, вел разговор по-стариковски бестолково, переспрашивал, долго кашлял в трубку, создавая у фашиста впечатление, что он имеет дело с дремучим стариком.

- Войско куда идет? К Хорсуню идет. Тиллерия - пушки, значит. Танки.

- Таньки? Много-много таньков?

- Считать не считал. Брехать не буду, грех на душу не приму. А машин этих ползучих видимо-невидимо.

В трубке - молчание, должно быть, немец думал, правду говорит русский мужик в Софиевке или наводит тень на плетень.

- Спасибо тебе, товарищь, - наконец ответил мой собеседник. [82]

«Тамбовский волк тебе товарищ», - подумал я и положил на рычаг трубку.

- Вот что, голубушка, - сказал я дежурной, - собирай-ка ты свои манатки. Даю тебе пять минут. Поедешь с нами. Доставим тебя через Днепр, а то пропадешь здесь не за понюх табаку.

Девчонка замахала руками и стала тараторить, что она никуда не поедет, что она сама знает, как поступать, что ее укроют надежные люди, которые ушли в лес. А дорогу она к ним найдет.

Я строго пожурил будущую подпольщицу за то, что разоткровенничалась с первым встречным.

- А вдруг на моем месте оказался бы переодетый фашист? Тогда как? Ты бы и сама лишилась головы и других в петлю загнала. Не надо быть такой доверчивой.

- Но ведь я вижу, товарищ командир, кто вы есть. Меня не обманешь.

На этом мы и расстались. Пожал на прощание маленькую, почти детскую руку девушки, которая один на один оставалась с приближавшейся к этому опустевшему украинскому селу войной. У маленького человека было большое и храброе сердце.

Из сельсовета мы проехали к мосту через Ольшанку. Эта поездка позволила оценить местность с точки зрения противотанковой обороны. Надо было заранее определить промежуточный рубеж, где в случае появления противника дать бой, остановить фашистские танки. Я и мои спутники утвердились в мысли, что местность здесь весьма выигрышная для борьбы с танками: река сравнительно глубокая и широкая, танки ее не форсируют. Мост же можно заминировать и при необходимости взорвать. Берег, где, по нашему убеждению, можно занять оборону, господствует над противоположным, откуда должны появиться немецкие тапки.

- Быть посему, - резюмировал я короткий обмен мнениями.

- Быть, - согласился Карташов.

Еще засветло мы возвратились в Межиречи. Генерал Куликов и несколько командиров сидели в ожидании нас на лужайке под высоким деревом. В середине круга чернел большой чугун, из которого клубился пар. Вкусно пахло вареной картошкой. Рядом стояла большая миска малосольных огурцов. При виде еды у меня потекли слюнки.

Куликов беседовал с молодой женщиной, державшей за руку маленькую, лет семи, девочку по имени Люба. Варвара Даниловна - так звали женщину - кончиком головного [83] платка смахивала бегущие по лицу слезы и с горечью говорила о том, что ее и ее семью ждет, когда придет фашист.

- Вы уж побыстрее, паши дорогие красноармейцы и командиры, возвращайтесь. Помните, что мы вас будем ждать каждый день, ждать, словно большого праздника.

- Мы обязательно вернемся. Сами запомните и передайте всем, кто ушел из села в лес: в беде вас Красная Армия, наша партия, наша Советская власть не оставят. Уж так случилось: Гитлер хорошо подготовился к своему разбойничьему нападению, собрал огромное войско. Но его сила на глазах тает, и он скоро выдохнется. И тогда враг проклянет тот час и день, когда пошел на пас войной. За все мы воздадим фашистам сполна - и за ваши слезы, Варвара Даниловна, и за омраченное детство вашей дочери. Поверьте мне!

Куликов говорил медленно и тихо, словно из стали отливал слова. Он не прикоснулся к еде, она не лезла в горло. Генерал, как и все присутствующие командиры, чувствовал свою вину, вину бойцов дивизии за то, что мы вынуждены отходить и оставлять в неволе плачущую женщину и ее дочь, их древнего бородатого деда-пасечника, который сторожкими шагами неслышно подошел и, встав в сторонке, вслушивался в слова генерала. В руках дед держал полную молодого меда рамку из улья. Когда генерал Куликов замолчал, он подошел к кругу и сказал:

- Попробуйте, сынки, моего меду. Мед дает человеку силу, а силы вам надо много. Ведь вам побеждать надобно, а как же без силы победишь.

Мы отказывались, но старик - Варвара Даниловна называла его дедом Кириллом - настоял, и нам пришлось отведать меду. Мед и вправду был отменный, отдавал запахами цветущей липы и разнотравья.

Константин Ефимович поднялся, обнял старика и, не обращаясь ни к кому, сказал:

- Выживем! Народ нельзя победить. Можно разбить дивизию, корпус, армию. Окружить их, заставить уйти за Днепр. Но нельзя, черт побери, победить народ!

Под покровом наступивших сумерек батальоны выстраивались в колонны. В прикрытии оставили по роте или взводу от каждой части. Они изредка стреляли из пулеметов и винтовок, пускали вверх ракеты, создавая у врага иллюзию, что обороняющиеся па месте.

В селе все еще догорали хаты, чадили подбитые танки. [84]

Туман полз по берегам украинской реки Рось, покрывая, словно саваном, нашедших здесь свою гибель фашистов.

Ночь выдалась темная, непроглядная, но люди шли уверенно: в таких примерно условиях каждый прошагал не одну сотню верст, и все это было нам не в новинку. Многие даже ухитрялись дремать на ходу: ноги идут, а голова в тумане, отключилась от реального мира. Если на пути ямка или бугорок, боец спотыкается, очумело вздрагивает, просыпается и тут же снова погружается в полусон. А вообще-то спать на ходу могут лишь люди с железными нервами или же смертельно уставшие. У меня этого не получалось, может быть, потому, что не мог отключаться от забот, которых всегда было полно.

Через каждые шесть-семь километров объявлялся короткий привал, и люди падали от усталости, как подпиленные деревья. Минут двадцать восстанавливали силы, и опять колонна влезала в черную, беззвездную ночь.

Начальник политотдела дивизии старший батальонный комиссар П. А. Даровский разослал всех политработников в роты и батареи. Цель - ободрить людей, побеседовать по душам. Один политработник сокрушался:

- Какие беседы на привале? Бойцы от еды отказываются. Силы на пределе. А я тут со своей беседой. Всему свое место и время. Как вы считаете, товарищ майор?

- Как считаю? На ночном привале самая важная обязанность агитатора - поддержать людей, если нужно, а когда этого не требуется - не мешать бойцам спать.

На рассвете части вышли к реке Ольшанка - новому промежуточному рубежу. Здесь снова предстоял бой, здесь снова мы должны отразить танковые атаки противника, не пустить фашистов к Днепру, к Черкассам.

Здесь, на реке Ольшанка, нам требовалось стоять насмерть. Надеяться не на кого. Если фашисты сомнут дивизию, они ворвутся в Черкассы, взорвут переправы, перекроют последний путь на левый берег. Этого допустить нельзя.

Задача предельно ясна, и командиры, политработники, коммунисты довели ее до каждого красноармейца. И опять я убедился в могучем влиянии партийного слова. Оно вдохнуло в людей силы, которых, казалось, уже и нет. И опять, как и прежде, после четырех-пяти часов работы, работы со сжатыми зубами, берег реки перерезали окопы в полный профиль, опять орудия надели зеленый маскарадный костюм и глядели своими жерлами туда, откуда следовало ожидать фашистов. [85]

Я осмотрел позиции Двух полков и не сделал замечаний: все было сделано так, как подсказывал нам опыт войны. Да, война научила нас вгрызаться в землю, прикрываться ее надежной грудью.

Хорошо поработали саперы. Так или иначе, дороги, ведущие на Черкассы, начинались у моста через Ольшанку, и это облегчало задачу, подсказывало, где установить минные поля. Особенно плотно саперы начинили минами дорогу из села Драбовка в направлении села Мошны, по которой, как предполагалось, пойдет противник. Эта дорога была покрыта гравием и почти не раскисла после дождя.

Бой в тот день начался необычно. В высоком полуденном небе появилась группа «юнкерсов» - до десятка машин в сопровождении звена «мессершмиттов». Не долетая до Ольшанки, они рванулись вниз и пошли бреющим полетом. Тотчас же последовало несколько взрывов, слившихся в один продолжительный грохот. Летчики бомбили мост через реку. Фашисты рассчитывали запереть нашу дивизию на левом берегу Ольшанки и здесь разгромить ее силами 57-й дивизии вермахта. Но гитлеровцы и на этот раз просчитались. Во-первых, к тому времени части дивизии уже переправились через реку, а во-вторых, несмотря на все старания, мост фашистам разрушить не удалось. Три раза они делали заходы на него, сбросили, по всей видимости, не менее полсотни бомб, а мост стоял точно заколдованный.

Красноармейцы посмеивались над незадачливыми фашистскими пилотами:

- А еще асы!

- В белый свет как в копеечку.

- За такую бомбежку кормить не стоит. Дармоеды!

Только окончилась бомбежка, как прискакал посыльный от капитана Тараканова. Он сообщил, что до трех рот немцев на мотоциклах прорвались через боевые порядки разведбатальона и направились в сторону села Мошны. Действительно, примерно через полчаса показалась колонна мотоциклистов. Фашисты ехали осторожно. Остановятся, постоят минуту-другую, осмотрят местность, затем делают бросок на километр-полтора и снова все повторяют в той же последовательности.

«Посбивали мы с вас спесь, сволочи. Поняли теперь, что это не Бельгия или Люксембург. Здесь и пулю можно получить», - подумалось мне, когда я глядел на осторожничавших мотоциклистов. Не доезжая до реки, мотоциклисты повернули обратно и скрылись в лесу. На смену им из леса показалась колонна танков. За ними наступала пехота. [86]

Мы с Куликовым и Самсоненко были на КП. Генерал, разглядывая в бинокль вражескую колонну, спросил полковника Самсоненко:

- Иосиф Иосифович, как пушкари, выстоят? Не сомнут их немцы?

- Там, товарищ генерал, тринадцать орудий. Все поставлены на прямую наводку. Отобьются.

И как бы в подтверждение оптимистичных прогнозов начальника артиллерии пушкари дали залп, причем довольно меткий. Снаряды угодили в первые четыре машины и вывели их из строя. Это тем не менее не обескуражило фашистов. Они развернулись и продолжили атаку.

Бой сложился для дивизии довольно тяжело и драматично. Силы наши были на исходе, приходилось экономить снаряды и стрелять лишь наверняка, ибо на каждое орудие оставалось не более чем по пять - десять снарядов. Спасла нас нерешительность противника. После того как загорелись от артогня еще пять машин, фашисты увели танки в лес. Если бы они этого не сделали, то их оставшиеся боевые машины наверняка ворвались бы па мост и захватили его: снаряды у нас к тому времени уже кончились. Когда же гитлеровцы, подтянув резервы, снова нас атаковали, по приказу полковника Самсоненко на батареи уже доставили НЗ. Он расходовал свой последний запас, но другого выхода не было. И это нас спасло, позволило отбить и третью атаку танков. В тот день были минуты, когда думалось, что наступает катастрофа, что все летит в тартарары, что река Ольшанка станет бессловесным свидетелем гибели 196-й стрелковой дивизии. Но героизм и мужество наших людей выручили и сейчас. Низкий, земной им поклон за это!

А случилось вот что. До роты немецкой пехоты прорвались к мосту и захватили его. Наше подразделение вынуждено было отойти. В этот критический момент командир полка Кобжев поднял один из своих батальонов в контратаку. Удар пришелся во фланг фашистскому подразделению. Контратаковали наши бойцы отчаянно, вид их был страшен, и это парализовало волю противника. Гитлеровцы побежали, а ведь взятие моста обошлось им очень дорого. Правильно говорится, что смелость города берет. И не только. Она подавляет психику противника, обезоруживает его, делает слабым.

Фашисты после этой неудачи отошли и больше в тот день атак не предпринимали. А нам как раз это и требовалось. [87]

В те дни в дивизионной многотиражке были напечатаны стихи поэта-красноармейца. В них были такие строки:

Запомнят фашисты село Межиречи,

Где Рось укрывает ветла.

Немецкие танки горели, как свечи,

Сжигала их ярость дотла.

Но не только село на тихой Роси немцы будут вспоминать со страхом и проклятием. Так же они будут вспоминать и село Мошны на берегу другой украинской реки - Ольшанки. Здесь они тоже получили хороший урок.

Когда мы подвели итоги боя, то от души порадовались успеху. Части дивизии уничтожили 23 танка, несколько бронетранспортеров и мотоциклов, больше 200 солдат и офицеров противника. Эти фашисты уже не напьются днепровской воды, уже не пройдут в глубь Украины.

Вечером по приказанию генерала Куликова мы связались со штабом 38-й армии, в оперативное подчинение которой распоряжением командования Юго-Западного фронта была накануне передана наша дивизия. Оттуда последовало приказание отвести дивизию на черкасский плацдарм в район Елизаветовки. Там она поступала в резерв армии. 1 Отходу, если он проводится организованно, всегда предшествует тщательная рекогносцировка местности. Группа командиров разведывает предстоящий маршрут движения, определяет промежуточные рубежи обороны. Помимо штабных командиров в рекогносцировочную группу включаются представители частей. Не на карте, а на местности они получают маршрут предстоящего марша, участок обороны на промежуточном рубеже. Не изменили мы этому правилу и на этот раз. Возглавил рекогносцировочную группу я. Со мной выехали начальник инженерной службы дивизии, командир из оперативного отделения и командиры полков.

Полуторка бежала быстро, вчерашний дождь спрессовал дорожную пыль, и теперь большак стал ровным, словно стол. В километрах десяти от Ольшанки начался лес, и дорога нырнула в него. Нас окружила густая настороженная тишина. День был безветренный, и листва могучих дубов и кленов замерла в какой-то сладкой дремоте. Мы, непонятно почему, сразу перешли в разговоре на шепот, будто боялись нечаянно спугнуть лесной покой.

Было около шести вечера, но солнце еще пекло, и хотелось пить. Шофер остановил машину у журчащего из-под камня родника, и все принялись утолять жажду из чудотворного источника. Прозрачная студеная вода была приятна на вкус, и чем больше мы ее пили, тем больше хотелось. [88]

- Добрый вечер, товарищи командиры!

Эти слова прозвучали совершенно неожиданно, и все мы разом оторвались от родника.

Перед нами появился невесть откуда всадник. Его борода, длинная и косматая, была под стать длиннющей гриве и такому же длинному хвосту коня, на котором он восседал. На первый взгляд всадника можно было принять за глубокого старика. На самом же деле горящие глаза и задорная улыбка свидетельствовали о его молодости.

Мы взаимно представились. Бородач оказался секретарем Черкасского райкома партии, звали его Сергеем Наумовичем Полехой. На мой вопрос, к чему эта борода, Полеха, вмиг посуровевший, ответил:

- Фашист со дня на день придет в наши места. В лесу временно придется поселиться. Партизанить будем. Вот такие дела.

Коммунисты Черкасс очень серьезно готовились к партизанской войне. После того как в речи И. В. Сталина 3 июля 1941 года прозвучал призыв ко всем патриотам, оставшимся на временно оккупированной врагом нашей земле, подняться на борьбу против фашистских оккупантов, райком партии, несмотря на то что линия фронта была еще далеко, не сбрасывал со счетов худший вариант, а именно то, что война может прийти сюда и перекинуться за Днепр, начал исподволь готовить базу для будущих партизанских отрядов: в лесах создавались запасы оружия, боеприпасов, продовольствия. Партийный и советский актив распределялся по отрядам. В лесах проводились учения и занятия. Будущие партизаны учились стрелять, обращаться с минами, подрывать мосты и дороги, оборудовали наблюдательные пункты, отрабатывали системы связи и сигнализации. В последние дни, когда фронт приближался к городу, когда через Черкассы на восточный берег Днепра текла огромная масса войск - целые части, группы солдат, вышедшие из вражеского окружения, - партизаны во главе с «дедом», как в шутку называли они Полеху, обеспечивали переправу через реку. Они работали на паромах и лодочных станциях, мобилизовали все имевшиеся в городе лодки и катера. Партизаны позаботились об организации медицинской помощи раненым и о том, чтобы накормить военнослужащих. Словом, забот у райкома и его секретаря было достаточно.

Расставаясь у лесного родника, Полеха крепко пожал нам руки и с печальной ноткой в голосе сказал:

- Пейте досыта нашей лесной водички, товарищи [89] командиры. Как знать, может, и не придется еще раз прикоснуться к этому родничку.

К счастью, он ошибся, довелось мне побывать в этих местах. Довелось спустя четверть века, В 1966 году, объезжая места былых боев, в которых участвовала 196-я стрелковая дивизия, я побывал в Черкассах и нашел живым и здравствующим Сергея Наумовича. Полеха узнал меня, порадовался встрече, и снова мы побывали у лесного родника. Напились студеной воды, вспомнили сорок первый год. Сергей Наумович рассказал мне о своем партизанском житье-бытье, о том, как они жили два года, пока не вернулась в Черкассы Красная Армия. Я вспоминал, как уходили за Днепр, вспоминал товарищей, которые навсегда остались на его правом берегу...

Дальше