Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

С марша в наступление

После удачно сложившегося для нашей дивизии боя противник оставил нас в покое и, как стало позднее известно, стал искать слабые места на стыках других советских соединений, чтобы пробить там брешь и устремиться вперед.

Весь день на нашем участке фронта стояла тишина. Лишь изредка вспыхивала оружейная перестрелка, да из невесть откуда набежавшей тучки сверкнули молнии и послышались [25] удары грома. Я ловил себя на мысли, что вчерашний бой - это лишь кошмарный сон, что войны нет и не было. Но она была реальностью, суровой и неумолимой явью. Об этом мне напомнила шифровка, которую принес на исходе дня старший лейтенант Косолапов, высокий, неулыбчивый и молчаливый шифровальщик.

Командующий 18-й армией генерал-лейтенант А. К. Смирнов и начальник штаба генерал-майор В. Я. Колпакчи приказывали сегодняшней ночью вывести дивизию с занимаемого рубежа и следовать форсированным маршем в сторону Одессы.

Теперь известно, что переброска дивизии под Одессу ослабила оборону на киевском направлении. Фланг Юго-Западного фронта остался открытым, и этим обстоятельством мог легко воспользоваться противник, двинуть здесь вперед свои танки. Но командование пошло на такую акцию, потому что под Одессой создалось критическое положение. Немецко-румынские войска, прорвав фронт обороны 9-й армии севернее Тирасполя, создали угрозу окружения наших частей, находившихся в районе Одессы. Защитникам черноморского города .требовалась незамедлительная помощь. И командование остановило свой выбор на нашей дивизии. 196-я стрелковая была пока почти в полном штате, в бою 12 июля она понесла минимальные потери. Ее подразделения были в состоянии выдержать четырехсуточный форсированный марш от станции Рахны до Черного моря. Другие же дивизии, державшие оборону по соседству, были измотаны непрерывными боями и обескровлены.

Снялись мы довольно быстро и незаметно для противника. К полуночи части были уже в пути. За темное время, а летние ночи предательски коротки, требовалось оторваться от противника, уйти подальше от мест, где активничает его авиация. Мы понимали, что колонна войск, насчитывающая тысячи человек, в степной местности не может остаться незамеченной противником, самолеты которого совершали частые полеты не только над передним краем, но и над всей прифронтовой полосой. Поэтому мы ставили перед собой задачу возможно дальше оторваться от противника.

Июль стоял сухим и знойным. Днем солнце, казалось, недвижно висело над степью и палило нещадно. Мучила жажда. Над дорогами, где двигалась колонна, стояли облака пыли. Идти под тяжестью оружия и другого солдатского снаряжения было трудно. Но наши люди знали, что их [26] ждут боевые товарищи там, где разгорелось сражение за Одессу.

Движение колонны задерживали толпы беженцев. По дороге, уходящей на восток, текла бесконечная живая река: женщины, дети, повозки, гурты скота. Все это двигалось от самой границы, обрастая и увеличиваясь в пути, словно снежный ком. Я, как и другие, выбился из сил, ибо большей частью шел пешком, редко садился в седло. Гимнастерка побелела от пота, а ноги сопрели, на них появились гнойные волдыри. Но приходилось бодриться, не подавать и виду, что силы мои на пределе. Иначе было нельзя: долг начальника подавать пример стойкости,

Чем тяжелее путь, тем слаще привал. После почти суточного перехода колонна остановилась на короткий отдых в лесу на берегу ручья. За всю свою жизнь не испытывал я большего наслаждения от лесной прохлады, не пил более вкусной воды из ручья, чем на этом привале.

Немного отдохнув, мы продолжали путь, только маршрут пришлось изменить. За те двое суток, что мы были в дороге, положение под Киевом резко ухудшилось: танковые армады Клейста прорвали оборону и потеснили наши войска на рубеж Белая Церковь, Богуслав. Создалась непосредственная угроза столице Советской Украины. Командование Юго-Западного фронта приказало дивизии прекратить март на Одессу и повернуть в сторону Киева, где в районе Корсуни поступить в распоряжение командующего 26-й армией генерал-лейтенанта Ф. Я. Костенко. Об этом мы узнали из шифровки, полученной на привале.

Приказ есть приказ. Его не следует обсуждать, а полагается выполнять, что мы немедля и сделали. Только на этот раз часть дивизии была погружена в эшелоны. Надо сказать, что продвижение от этого не ускорилось. Немецкие самолеты в буквальном смысле висели над железной дорогой, подвергали поезда, станции, мосты непрерывным бомбежкам. Железнодорожные станции были забиты составами, застрявшими из-за неисправности пути. Приходилось часто останавливаться и восстанавливать поврежденные рельсы, расчищать путь от разбитых вагонов. Наше положение осложнялось тем, что железная и шоссейная дороги, по которым мы следовали, проходили вблизи линии фронта. 17-й немецкой армии удалось вклиниться в стык между нашими 12-й и 6-й армиями и развернуть наступление на Умань. Войска противника с каждым днем приближались, и мы уже отчетливо слышали артиллерийскую канонаду.

В одном месте дорога, по которой следовала пешая колонна [27] дивизии, совсем вплотную приблизилась к линии фронта. Как на грех, набежавшая внезапно тучка обрушила на землю настоящий ливень. Дождь как из ведра хлестал чуть ли не час, и проселок мгновенно стал непроходимым: для местного чернозема воды требуется немного, чтобы дорога превратилась в сплошное месиво. Застряли повозки, забуксовали машины: ни туда ни сюда! Напрасно люди толкали их из последних сил. Грузовик проедет, натужно ревя мотором, пять - десять метров и опять стоп. Не помогали ни русская «Дубинушка», ни нелестные замечания комдива в адрес командиров полков. Раздражение генерала передалось и мне. Я понимал, что появись немецкие самолеты - и полдивизии стало бы легкой добычей врага. Раскисшая степь крепко держала нас за ноги. Словом, оснований для того, чтобы потерять самообладание и дать волю нервам, было более чем достаточно. Но, честно говоря, этого делать ни в коем случае не следовало. К нашему счастью, фашистские летчики в течение двух часов вынужденной задержки в степи не появились. Тучка так же скоро скрылась, как и появилась. Проглянуло жаркое летнее солнце, быстро просушило дорогу, опять поползла вперед извилистая лента колонны.

Мы держали путь на Корсунь.

Первым туда прибыл штаб. Части, следовавшие как по железной дороге, так и в пешем строю, задержались. Корсунь выглядел осажденным городом. Его улицы были перегорожены баррикадами, противотанковыми ежами. Жителей почти не осталось: все подались на восток, подальше от приближавшегося фронта. Многие здания были разрушены, глядели уныло пустыми глазницами окон. Фермы моста через Рось беспомощно окунулись в воду реки: фашистские летчики оказались на этот раз меткими. А вокруг искореженного моста лежали мертвые женщины, дети. Фашистские стервятники бомбили и толпу, которая образовалась у разрушенного моста. Какое это страшное зрелище - обгоревшие, растерзанные трупы женщин и детей! Нельзя, невозможно к этому привыкнуть! Командиры и красноармейцы, сжав кулаки, стиснув зубы, смотрели на эту страшную картину...

По распоряжению комдива штаб расположился в лесу юго-западнее города. Времени на раскачку не было, и мы тотчас же, как только «бросили якорь», приступили к первоочередным, неотложным работам. Надо было оборудовать КП, провести линии связи к местам, где обоснуются штабы частей, установить, где находятся наши полки. [28]

Вместе с полковником Самсоненко и лейтенантом Сорокой я выехал навстречу подразделениям, которые следовали в Корсунь по железной дороге. Шофер Иван Свистунов, богатырского сложения человек, невозмутимый и спокойный, уверенно вел свою эмку по забитой войсками и беженцами дороге.

На станции Звенигородка остановились, решив справиться у железнодорожной администрации о местонахождении эшелонов дивизии. Начальник станции, когда мы вошли в его кабинет, спал, сидя за столом. Было жалко будить этого безумно уставшего человека, который, по-видимому, не шал как следует ни одной ночи с начала войны. Но ничего не поделаешь, пришлось растолкать станционного начальника. Он поднял на нас непонимающие глаза, но прошло мгновение - и мы увидели деятельного, энергичного человека, весьма крепко державшего в этой обстановке неразберихи и хаоса в своих руках все нити управления железнодорожным движением. Минут через пять мы уже точно знали, где находятся эшелоны с подразделениями дивизии и когда их следует ожидать в Корсуни, если все пойдет нормально и не помешают фашистские летчики. После беседы с начальником станции как-то спокойнее стало на сердце. С такими людьми, как этот железнодорожник, который не согнулся, не растерялся в сложнейшей военной обстановке, нельзя, невозможно не победить, подумал я.

В этой же мысли еще больше утвердился я после беседы с красноармейцами и командирами, заполнившими пассажирский станционный зал. Большинство из них день-два назад вышли с боями из окружения и теперь ждали решения своей судьбы. Увидев нас, они обступили плотной стеной и попросили походатайствовать перед военным комендантом, чтобы тот немедленно отправил их на передовую. В любое подразделение, лишь бы не сидеть сложа руки, лишь бы бить фашистов, закрыть им дорогу к Киеву, к Днепру.

Особенно приглянулся мне лейтенант-пограничник, прибывший через фронт с группой своих товарищей с заставы из-под Львова. Почти месяц пограничники шли к своим по вражеским тылам, причем они не прятались от врага, а искали и находили его. По ночам на безлюдных дорогах внезапно нападали пограничники на мелкие группы фашистов и умело расправлялись с ними. Глаза лейтенанта смотрели сурово, в них светились такая воля, такая решимость, что не осталось места для сомнений - этот молодой [29] советский командир готов драться до последнего с фашистскими захватчиками.

В штабе, когда мы туда возвратились из Звенигородки, нас ждали неотложные дела.

Как стало известно впоследствии, командование Юго-Западного фронта решило нанести контрудар по наступающей на Киев 1-й танковой группе врага с севера силами 27-го стрелкового корпуса 5-й армии и с юга - двумя корпусами 26-й армии.

Предусматривалось уничтожить противника на подступах к Киеву и обеспечить отвод основных сил 6-й и 12-й армий с рубежа Бердичев, Острополь, Летичев на рубеж Белая Церковь, Гайсин. Начало наступления планировалось на 19 июля. Нашей дивизии была поставлена задача в этот день выступить из района сосредоточения, совершить в течение ночи 35-километровый марш и захватить выгодный рубеж, проходящий по высотам восточнее сел Медвин и Баранье Поле. С этого рубежа начать наступление в направлении Медвин, Косяковка. Дивизия действовала на левом фланге армии. Командира дивизии и штаб беспокоило одно обстоятельство: очень уж мало времени отводилось на марш и на захват указанного рубежа. Ведь практически части только подходили в район сосредоточения.

Несмотря на сложность и суровость сложившейся обстановки, готовили мы контрудар с огромным подъемом. Генерал Куликов радовался не только тому, что дивизия участвует в одном из первых больших наступлений советских войск на Украине, но и тому, что проводит операцию под руководством генерал-лейтенанта Федора Яковлевича Костенко, с которым вместе воевал на фронтах гражданской войны. Лично я никогда раньше не встречался с Федором Яковлевичем, но многое слышал о нем от Константина Ефимовича Куликова. Комдив рассказал, что Костенко - герой гражданской войны. В .мирное время командовал эскадроном, возглавлял полковую школу, затем принял полк, командовал дивизией, корпусом, армейской кавалерийской группой округа. Много учился. В июне 1941 года принял 26-ю армию. Когда мне довелось побывать в армейском штабе, мои коллеги рассказали, что, несмотря на сложность и быстротечность обстановки, командарм оставался спокойным и уверенным в своих силах и это передавалось подчиненным. Забегая вперед, скажу, что из собственного опыта знаю: на войне самый ожесточенный бой не страшен, когда ты уверен в командире, когда знаешь, [30] что он все продумал и наилучшим образом обеспечит боевые действия подчиненных.

В Корсуни штаб дивизии получил директиву Генштаба за подписью генерала армии Георгия Константиновича Жукова. В ней содержались весьма ценные советы относительно борьбы с вражескими танками. На основе боевого опыта, приобретенного в первые недели войны, в директиве отмечалось, что гитлеровцы не умеют отражать внезапные ночные атаки на танки, бронемашины и мототранспорт, останавливающиеся на ночь в деревнях и на дорогах, что враг боится вступать в рукопашный бой. Как правило, при внезапном ночном нападении фашисты бросают технику, оружие и разбегаются. Директива требовала широко развернуть эффективные внезапные ночные действия в целях уничтожения танков я моточастей противника, наносить эти удары дерзко и решительно и заканчивать бои до рассвета. Для обеспечения высокой мобильности и гибкого маневра рекомендовалось ночные рейды совершать силами не больше батальона.

Это было весьма своевременное и важное указание, вооружающее нас новой, проверенной в боях тактикой. Штаб довел директиву до всего командного состава дивизии.

По плану операции, разработанному штабом армии во главе сего начальником полковником Иваном Семеновичем Варенниковым, как я уже рассказывал, дивизия должна была к утру 20 июля, совершив 30-километровый марш из Корсуни к линии фронта, сосредоточиться на рубеже восточнее сел Медвин и Баранье Поле. Отсюда нам предстояло нанести контрудар по врагу.

Кому хоть однажды довелось организовывать марш и встречный бой, тот отлично знает, какое это трудное и хлопотное дело. Надо решить обширнейший комплекс проблем. Отдать приказ на марш, довести его до частей и подразделений, определить наикратчайший маршрут движения, обеспечить его надлежащие темпы и максимальную скрытность, организовать разведку и войсковое охранение, в указанный срок выйти на заданный рубеж в готовности с ходу вступить в бой и, навязав противнику свою волю, поставить его в невыгодное положение. Надо пополнить боеприпасы, позаботиться о надежной связи, организовать взаимодействие частей и подразделений. Люди во встречном бою идут в атаку на противника, у которого далеко еще не исчерпаны силы и средства к наступлению. И надо, чтобы личный состав понимал и знал, во имя чего ведется [31] этот сложнейший вид боя. Отсюда огромная важность политической, моральной стороны подготовки боя.

И надо сказать, что, как только был получен приказ о предстоящем марше, военный комиссар дивизии старший батальонный комиссар Д. С. Чечельницкий, политотдел и его начальник старший политрук Федор Яковлевич Сурмилов за короткое время сумели провести ряд мероприятий по политическому обеспечению марша и предстоящего боя. В подразделениях состоялись накоротке партийные и комсомольские собрания, прошли митинги. Агитаторы и пропагандисты ознакомили личный состав с положением наших войск под Киевом, разъяснили, что от успешных действий дивизии в какой-то мере зависит судьба этого города. На собраниях и митингах, во время бесед речь шла о важности маскировки, об особенностях встречного боя, много говорилось о тактике борьбы против вражеских танков. Многие бойцы просили зачислить их в формируемые команды истребителей танков. Вскоре с личным составом команд были проведены практические занятия.

Мне довелось присутствовать на беседе, которую проводил инструктор политотдела дивизии старший политрук Качанов в артиллерийском дивизионе. Умели наши пропагандисты находить нужные, идущие из глубины души слова. Такие слова не оставляли слушателей равнодушными, брали за сердце, вызывали нужную ответную реакцию. На лесной поляне, где вокруг политрука сидели человек сорок артиллеристов, стояла напряженная тишина, даже ветер стих, словно опасаясь помешать беседе. Старший политрук полностью завладел вниманием слушателей. Качанов рассказывал о Киеве, его месте в истории Русского и Советского государства. Нет, это не был школьный урок истории и географии. Инструктор политотдела просто рассказал, что всего дважды, во время отпуска, летом, вот в такую же пору, как сейчас, он приезжал в Киев, ходил по его музеям, проспектам и бульварам, побывал на заводе «Арсенал», плавал на прогулочном катере по Днепру.

- Много я поездил по нашей стране, - говорил Качанов, - был в центре России, в Сибири, Средней Азии, на Дальнем Востоке. Огромная и красивая у нас страна, что говорить! Но верьте мне, товарищи, красивее города, чем Киев, я не видел. И вот когда думаю, что такую нашу красоту может захватить фашист, я говорю: нет, тысячу раз нет! Легче сложить голову, чем позволить гитлеровцам надругаться над городом, который многие века строили и укрепляли наши люди... [32]

Меня самого взволновали слова Качанова. «Почему? - мысленно спросил я себя.-Да потому, что они искренни, и потому, что Качанов нашел дорожку к сердцу слушателей...»

Между тем штаб работал с предельной нагрузкой. Не было ни минуты, чтобы передохнуть. Однако к указанному сроку все было готово, можно отправляться в путь. В ночь на 20 июля части дивизии оставили место сосредоточения в лесу под Корсунью и начали марш на восток. Ночь выдалась темная, и это облегчало нашу задачу - противнику трудно было обнаружить передвижение дивизии.

Боевой порядок на марше мы построили с таким расчетом, чтобы в любой момент части могли развернуться и вступить в бой. Впереди колонн, которые следовали параллельно по двум дорогам, шли разведчики, за ними - походное боевое охранение. Артиллерию поставили впереди главных сил на случай внезапного нападения вражеских танков.

Нашим соседом справа была 227-я стрелковая дивизия полковника Е. Ф. Макарчука, которая двигалась в направлении Богуслава. Левее шла 212-я стрелковая дивизия полковника В. В. Бардина, но с ней мы не имели локтевой связи, и здесь фланг наш был, по существу, оголен. Это заставило обратить особое внимание на прикрытие этого фланга. По приказанию командира дивизии туда на машинах была выслана разведывательная группа с задачей вести активную разведку. В случае появления противника 884-й стрелковый полк имел задачу обеспечить левый фланг.

Есть что-то таинственное, волнующее в ночном движении больших людских масс. Я вглядывался в едва заметную в темноте нескончаемую ленту колонны и думал, как велики те идеи, то дело, которые объединили людей, повели их в непроглядную ночь по безбрежной степи, навстречу смертельной опасности...

В течение всей ночи строго соблюдалась дисциплина марша: над колоннами ни разу не вспыхнул огонек папиросы, не слышно было разговоров - только тихие команды, которые столь же тихо передавались по колонне, да изредка скрип колес повозок.

Разведчики время от времени подъезжали к штабной колонне и докладывали обстановку. Собственно, содержание всех докладов сводилось к одному: путь свободен, противника впереди нет. Неприятное сообщение разведчика принесли лишь на рассвете, когда главная колонна, в которой [33] следовал штаб, достигла намеченного командованием рубежа. Поднявшись на возвышенность в тот ранний утренний час, мы увидели пшеничное поле, краями уходившее за горизонт. По дороге, рассекавшей поле, на большой скорости мчалась эмка. Подъехав к колонне, она резко затормозила, из нее выскочил капитан Тараканов, командир разведывательного батальона нашей дивизии. Подбежав к генералу Куликову, он доложил:

- Танки противника, товарищ генерал. Вот здесь. - Он вытащил из планшета карту, развернул ее и ткнул пальцем в опушку леса, что западнее села Медвин. - Машин сорок. Движутся на Медвин. По всей видимости, это головной походный отряд танковой дивизии фашистов.

- Слов «по всей видимости» в лексиконе разведчика быть не должно, - сердито заметил генерал. - Данные должны быть не приблизительными, а точными. Не удалось установить, что это за дивизия?

- Никак нет, товарищ генерал. Но мы принимаем все меры к захвату «языка». Тогда и установим...

- Хорошо, идите. Василий Митрофанович, что думаешь? - спросил меня Куликов.

- Капитан прав. Это безусловно передовой отряд фашистов, а их главные силы на подходе. Так что надо спешно развертываться и готовиться к бою.

- Согласен. - Куликов минуту молчал, разглядывая карту. - Вот здесь и расположимся. На этих высотках, что восточнее Медвина и Бараньего Поля. Распоряжайся, Василий Митрофанович. Время не ждет, фашисты с минуты на минуту могут быть здесь.

Рекогносцировку проводить было некогда, и пришлось отдать боевой приказ по полкам по рации. Он был предельно краток: в десяти километрах западнее Медвина обнаружена танковая колонна фашистов. Немедленно развернуться, занять высоты западнее Медвина и Бараньего Поля и приготовиться к бою.

Отдав приказ, я вместе с полковником Самсоненко и капитаном Труновым поспешил к месту, где саперы оборудовали НП, куда связисты уже прокладывали телефонную связь. С высотки открывалась широкая панорама и было хорошо видно, как разворачиваются полки. Все делалось в максимально высоком темпе. На левом фланге я увидел мчащегося галопом по полю всадника и сразу узнал командира пушечного полка Степана Семеновича Керженевского. [34]

За ним следом, также галопом, летела шестерка лошадей. Батареи занимали позиции для стрельбы прямой наводкой. Стремительно проходило развертывание и других частей. Гитлеровцы были уже рядом. Фашистские танки давили гусеницами пшеницу на противоположном конце поля, первые, пока еще редкие разрывы снарядов заплясали перед высотками, на которых располагались паши подразделения. Вот уже можно было рассмотреть цепи фашистских пехотинцев, которые шли за танками.

В бинокль из своего наскоро вырытого укрытия мы с Самсоненко наблюдали, как работали наши артиллеристы. Одним из дивизионов командовал майор Василий Васильевич Кириллов. На огневые позиции его батарей наползало до десяти боевых машин с черными крестами на бортах. Фашисты давили на .психику наших артиллеристов, пытаясь заставить их с дальних дистанций открыть огонь и тем самым обнаружить себя. Тогда им легче будет подавить орудия огнем и гусеницами. Однако нервы у Кириллова оказались крепкими. Этого человека не так-то просто было вывести из равновесия. Его орудия молчали, пока танки не подошли на 150-200 метров. Только тогда пушки ударили разом. То ли Кириллов был удачлив, то ли пушкари, подавив волнение, стреляли, как на учебных стрельбах, экономно и метко: черный дым заклубился над пятью танками, беспомощно застывшими на месте. Другие повернули назад. Первая атака не удалась, но вскоре последовала вторая. На этот раз гитлеровцы были предусмотрительнее. Вначале они открыли массированный огонь по нашим батареям, пытаясь подавить их. Огненный шквал бушевал над позициями артиллеристов Кириллова минут десять. Казалось, фашисты достигли цели: земля в районе огневой позиции была вся изрыта воронками. Но как только танки ринулись в новую атаку, орудия ожили.

- Молодчага этот Кириллов, ну какой орел! - кричал мне в ухо Самсоненко. - Посмотри, как он дает прикурить этим гадам!

Когда вторая атака гитлеровцев была отбита, Самсоненко вызвал по телефону Кириллова и от души поздравил его с успехом.

- Сколько подбил машин? - спросил он майора.- Десять? Здорово. Передай огромнейшую благодарность своим орлам от командования дивизии и от меня лично. Скоро буду у вас, всех расцелую и обниму. Хорошо дрались.

Атаки врага были отбиты не только батареями Кириллова, но и другими подразделениями. Наступило затишье. [35]

Перед нами лежало обезображенное поле, по которому низко стелился дым от горевшей пшеницы.

- Предупреди, Василий Митрофанович, командиров полков, чтобы были готовы к отражению новой атаки. Противника мы только пощипали, - приказал генерал Куликов.

Не успел я переговорить с комдивом, как снова зазуммерил телефон:

- Слушает Второй, - ответил я.

- Говорит Варенников. Доложите, как дела.

Полковника И. С. Варенникова я знал заочно, по рассказам товарищей. Говорили, что это знающий дело, интеллигентный человек, обладающий аналитическим умом, понимающий все тонкости современного боя.

- Рубеж, занятый восточнее сел Баранье Поле и Медвин, удерживаем, товарищ полковник. Противник дважды атаковал, но атаки отбиты с большими для него потерями. Думаем, что вскоре последует новая, и фашисты вот-вот введут в дело авиацию.

И как бы в подтверждение этих слов раздалась команда:

- Воздух!

Гул моторов, долетавший с высоты, нарастал. В чистом летнем небе сверкнули крылья «юнкерсов». Я стал про себя считать фашистские самолеты. Пять... десять... пятнадцать... Как только стервятники достигли нашего переднего края, тотчас же ведущий «юнкерс» с воем пошел в пике. Следом устремились ведомые. Это в общем-то была неприятная картина. Мало приятного, когда на тебя падает фашистский стервятник, из чрева которого, как горох, сыплются бомбы.

Но, несмотря на понятное и естественное чувство страха, со всех сторон наши бойцы и командиры стреляли по самолетам из винтовок, пулеметов, автоматов и даже из пистолетов. Эта пальба в то время, по сути, была совершенно бесполезной, даже вредной, ибо опасности для «юнкерсов» не представляла, а требовала большого расхода боеприпасов. Но мы тогда еще не имели опыта борьбы с воздушными целями. Опыт пришел позднее, когда люди научились стрелять по самолетам противника, научились правильно вести себя во время воздушной бомбежки. Правда, была в этой повальной стрельбе по фашистским стервятникам положительная сторона - люди преодолевали страх, учились, владеть собой в минуты опасности.

Обработав наш передний край, самолеты скрылись. И сразу же появились фашистские танки. В те дни мы, [36] только вступившие в войну, мало знали тактику гитлеровской армии. Но уже тогда бросалась в глаза ее шаблонность. Раз за разом шли они в атаку лишь после артиллерийского или бомбового удара по переднему краю нашей обороны.

И снова, лишь с небольшими вариациями, повторялась та же картина. Наши артиллеристы подпускали фашистские танки на 150-200 метров, открывали по ним прицельный огонь. К подбитым два часа назад немецким машинам прибавлялись новые. С каждой атакой черных закопченных остовов бронированных чудовищ на необозримом хлебном поле становилось все больше. Но, несмотря на потери, фашисты лезли вперед. Четыре танка, прорвавшись через передний край, устремились на огневые позиции батареи старшего лейтенанта Алексея Гусева.

Я, грешным делом, наблюдая эту картину, подумал, что только чудо может спасти артиллеристов. Но спасло их не чудо, а мужество, боевое мастерство. Прямой наводкой, почти в упор артиллеристы расстреляли два прорвавшихся танка, а с двумя другими помогли расправиться соседи. Когда бой закончился, я побывал на огневых позициях батареи. Казалось, что здесь пролетел губительный смерч. Вырванные с корнями деревья, на каждом шагу глубокие воронки от разорвавшихся снарядов и бомб, искореженные орудия. Крепко досталось и нашим бойцам. Порванные, обгоревшие гимнастерки, черные от гари и земли, измученные лица - все это свидетельствовало, какое нечеловеческое напряжение пришлось выдержать артиллеристам батареи старшего лейтенанта Гусева. Пожимая руки артиллеристам, благодаря их за службу, я с гордостью думал о том, что наша русская, советская земля богата такими героями.

На левом фланге дивизии яростные атаки противника отбивал 893-й стрелковый полк майора Н. К. Кузнецова. Этот полк прикрывал и фланг 26-й армии. Естественно, что к этому участку обороны было приковано самое пристальное внимание как штаба дивизии, так и штаба армии. Противник нащупал фланг и наносил свой главный удар именно здесь. Он рассчитывал танковыми атаками смять наши подразделения и выйти в тыл армии. Повторяю, мы очень опасались прорыва обороны на этом фланге. Правда, во втором эшелоне там стоял 884-й стрелковый полк, но он не был усилен артиллерией, и мы понимали, что в случае массированной атаки танков он не сможет ее отбить.

Однако ваши опасения были напрасны. Подразделения Кузнецова стояли, как говорится, насмерть. Справедливости [37] .ради надо сказать, что этому во многом способствовали артиллеристы 739-го гаубичного полка майора А. Д. Георгибиани. Огонь гаубиц четырежды срывал танковые атаки врага, заставлял фашистов поворачивать назад. На этом и других многочисленных примерах мы еще и еще раз убеждались, какую роль играет четко налаженное, хорошо продуманное взаимодействие в бою.

В этот день накал боя, нарастал с каждой минутой. Судя по всему, немецкое командование решило любой ценой взломать нашу оборону и как можно скорее выйти непосредственно на ближние подступы к Киеву. Топтаться перед украинскими селами Баранье Поле и Медвин не входило в его расчеты.

Однако 20 июля не принесло фашистам лавров на нашем участке фронта. Здесь их надежно выверенная и отработанная машина наступления явно забуксовала. Не скажу, что успех этого боя можно отнести в большой мере за счет мастерства наших командиров, умелого руководства боем со стороны всех отделений штаба. Нет, командиры и штабы только учились воевать, наверняка в их действиях были существенные промахи, далеко еще не все отказались от линейной тактики, хотя война моторов властно требовала применения тактики, основанной на маневре. И если мы все же сумели преградить путь превосходящим силам противника, нанести ему значительные потери, то это произошло прежде всего благодаря мужеству и героизму наших воинов. Уже ночью на мой стол, освещенный малюсенькой лампочкой от аккумуляторной батареи, легли листки донесений из полков об итогах отгремевшего боя. Военным, лишенным эмоций и излишних подробностей языком в них приводились примеры высокой доблести красноармейцев и командиров. В одном из донесений сообщалось о бое, который вел артиллерийский дивизион капитана Ивана Григорьевича Козлова. О доблести пушкарей этого подразделения говорилось скупо и сдержанно, и если бы я не был очевидцем боя, то, прочитав донесение, посчитал бы то, что они сделали, обычным, не заслуживающим внимания эпизодом. Но Козлов и его подчиненные дрались геройски.

События в дивизионе развивались в таком порядке. Подразделение одним из первых заняло высоту восточнее села Баранье Поле. По приказу майора Георгибиани капитан Козлов развернул батареи фронтом на запад, туда, откуда шли фашистские танки. Буквально через полчаса дивизион был уже в бою, отбивал первую атаку фашистов.

- Что ж вы огонь не сразу открыли? Ведь танки могли [38] вас задавить. чуть замешкайся, - спросил я после боя Козлова.

- А я, товарищ майор, «чуть» не признаю, действую только наверняка. Хотя, откровенно говоря, в какой-то момент усомнился: не упустил ли время? Но оказалось - в самый аккурат.

И действительно, когда до танков оставалось уже не более 100 метров, орудия, установленные в окопе и замаскированные (не зря Козлов еще до войны, во время лагерного сбора, что называется, гонял своих пушкарей: поднимал по тревоге, учил в считанные минуты оборудовать огневые позиции, зарываться в землю, умело маскироваться, чтоб, как сам он говорил, «комар носа не подточил и все было в наилучшем виде»), открыли дружный прицельный огонь. Во время атаки фашисты потеряли четыре танка и, поняв, что им здесь не прорваться, повернули назад. Спустя полчаса над высотой появилась девятка «юнкерсов». Они буквально перепахали огневые позиции дивизиона. Глядя на все это, я подумал тогда, что конец артиллеристам, наверняка ни одного орудия не осталось в целости. Когда же бомбежка прекратилась и снова появились танки, все орудия встретили атакующего противника огнем.

Весь день артиллеристы дивизиона капитана Козлова вели единоборство с фашистскими танками. Было мало снарядов, и начали их экономить, бить только наверняка, только с близких дистанций. Стоял июльский зной, а поблизости ни колодцев, ни речки. Пришлось в перерывах между атаками направлять бойцов в лес, что в пяти-шести километрах восточнее высоты, чтобы принести на передовую хоть немного воды и восстановить силы людей, измученных боем и нестерпимой жаждой.

* * *

Все в жизни имеет свое начало и свой конец. День 21 июля, как мне показалось, был необычайно длинным, но и он кончился. Наступила ночь. Уставшие бойцы отдыхали, зная, что завтра будет не легче. Для штаба же наступила пора самой напряженной работы.

Как только на землю легли сумерки и на переднем крае наступило затишье, я поспешил в блиндаж к командиру дивизии. Неприхотлив был походный быт даже такого начальника, как командир соединения. Охапка соломы на земляном полу, тусклая лампочка от аккумулятора, наспех сколоченный стол и скамья из неструганных досок - вот и все убранство походного генеральского «кабинета». Константин [39] Ефимович был в общем-то доволен итогами прошедшего дня. Атаки врага успешно отбиты. Танкобоязнь, которая в первое время, словно болезнь, поражала некоторых молодых бойцов и командиров, обошла нас стороной, не задела личный состав дивизии. Это произошло прежде всего потому, что наше соединение располагало довольно мощной артиллерией, хорошо обученными артиллеристами, потому, что мы смело применяли артиллерию всех калибров против танков врага, постоянно использовали гаубицы и другие орудия в ближнем бою для стрельбы прямой наводкой. Важную роль в борьбе с танками сыграли созданные в подразделениях истребительные команды. Связками гранат и бутылками с горючей смесью они подбили за день пять вражеских машин, и хотя несколько смельчаков погибли в бою - война, как известно, без жертв не обходится, - комдив приказал мне довести до командиров частей приказ о необходимости форсировать формирование новых истребительных команд.

- Пока мы не получим более надежные и эффективные истребительные средства, нам придется прибегать к этому. Конечно, очень жаль посылать молодых парней на поединок с танком, по ничего не поделаешь. Надо! К тому же первый опыт учит: смелый да умелый сумеет расправиться и с танком, - говорил генерал Куликов. - Только вот что я попрошу, Василий Митрофанович: пусть те, кто готовит истребителей, самым подробнейшим образом расскажут им о наиболее уязвимых местах вражеских машин, о том, с какой стороны сподручнее к танку подползти и ударить наверняка. И пусть те, кто отличился сегодня в бою с танками, поджег их бутылками или подорвал гранатами, расскажут всем остальным истребителям о том, как это им удалось.

Обсудили мы с комдивом и тактику действий истребительных команд. Решили их ставить на наиболее танкоопасных направлениях, в промежутках между батареями. Таким образом, не останется ни одной бреши, в которую мог бы проникнуть противник.

Штабные командиры, присутствовавшие при нашей беседе с генералом, отправились тотчас же в части, чтобы довести до командиров указания комдива о формировании истребительных команд. Выйдя вместе с ними из блиндажа, я занялся другими неотложными делами. Следовало проверить, сумеют ли саперы за ночь минировать все ближайшие подступы к переднему краю, организовать разведку противника, выслав в его расположение несколько разведгрупп. [40] Кстати говоря, поиски разведчиков были весьма результативными: капитану Тараканову удалось точно установить, что против нашего соединения действует 11-я танковая дивизия 1-й танковой группы врага. Да, противник был силен, имел много боевых машин и конечно же готовился назавтра к новым атакам. И к этому надо было всесторонне подготовиться. Всю ночь штаб дивизии не сомкнул глаз, решая сотни вопросов, вплоть до того, будет ли вовремя готов завтрак и каково меню: ведь дело это далеко не последнее. Бой - это труд, тяжелейший и напряженнейший, и солдат к этому труду должен быть готов не только морально, но и физически.

В трудах и заботах ночь пролетела быстро, лишь на рассвете я немного прикорнул: надо было встретить день со свежей головой. Только встало солнце, а все уже на ногах. Неутомимый лейтенант Сорока подготовил походный завтрак: термос с горячим чаем, котелки с кашей, краюху хлеба и галеты. Вместе со мной позавтракали полковник Самсоненко и капитан Трунов. Ели молча, каждый думал о предстоящем бое.

Ровно в семь ноль-ноль в утреннем небе появился одинокий «мессершмитт». Он покрутился над нашим передним краем и улетел восвояси. Через несколько минут на значительной высоте пролетела стая «юнкерсов» - они, очевидно, шли бомбить Киев и переправы через Днепр, нас пока оставили в покое. Вскоре над расположением дивизии повисла «рама» - самолет-корректировщик. Это был верный признак того, что вот-вот начнется бомбежка наших позиций с воздуха и артподготовка атаки.

И точно. Через несколько минут страшный грохот потряс еще не проснувшуюся землю, снаряды падали всюду, поднимая фонтаны земли. Бойцы уже начали привыкать к артобстрелу и не бежали в укрытие, услышав вой летящего в нашу сторону снаряда. Теперь по этому звуку они довольно точно определяли, куда угодит снаряд: сзади, спереди или же в то место, где они находятся. Вот уж действительно: ко всему человек приспосабливается и привыкает.

- Спектакль идет в прежнем порядке, - заметил полковник Самсоненко, наблюдая с НП за действиями противника. - Сейчас снова полезут танки.

И они полезли. Правда, вражеских машин на этот раз было гораздо больше, чем в первый день. Значит, фашисты подтянули резервы. Стало ясно, что противник настроен [41] решительно и что выдержать его натиск сегодня будет еще труднее.

Разом заговорили наши орудия. Не простое это дело: попасть снарядом в идущую на полном ходу машину. Здесь помимо точного расчета необходима железная выдержка, хладнокровие, ведь положение такое, что или ты уничтожишь танк, или он тебя. Иного быть не может. Но я уже говорил, что наши артиллеристы подготовлены отлично. Вот и сейчас задымил первый, второй, третий, четвертый танк. Но танки горели не только от снарядов, метко направленных нашими артиллеристами. Хорошо поработали и истребители.

В бинокль с НП мне посчастливилось наблюдать за поединком нашего истребителя с вражеской машиной. Подождав, когда танк подойдет на 10-15 метров, то есть на такое расстояние, где боец окажется вне зоны действия огня танковых пулеметов, воин стремительно выскочил из окопа и укрылся за бугорок. Когда же танк поравнялся с бугорком, то есть подставил бойцу борт, тот бросил на башню бутылку с горючей смесью, а затем под гусеницу полетела связка гранат. Все было сделано четко, и пылающий танк остановился. Из башни, объятой пламенем, стали выскакивать гитлеровские танкисты, но их настигали пули отважного бойца. Я приказал лейтенанту Сороке узнать фамилию этого смельчака и попросил командование части представить его к награде. Как выяснилось, это был сержант Сергей Прохоров, бывший харьковский рабочий. Наградной лист в тот же день был оформлен, но, к великому сожалению, награду отважный сержант, видимо, не получил. В трудные первые месяцы в условиях вынужденного отступления наградные документы, видимо, затерялись. Но, независимо от того, получил Прохоров полагающийся ему орден Красной Звезды или нет, он не перестал быть героем. Могу смело утверждать, что в сиянии Золотой Звезды Героя, которой в послевоенное время удостоен Киев за свой ратный подвиг, сверкает маленький лучик и сержанта Сергея Прохорова, вставшего на пути вражеского танка, рвавшегося к столице Украины.

Тем временем бой разгорелся с новой силой. Серьезные потери не только не образумили фашистов, но, напротив, привели их в ярость. Гитлеровцы лезли напролом, бросая в атаки все новые и новые силы. Особо яростно они штурмовали позиции полка майора Кузнецова. Как уже говорилось, этот полк прикрывал фланг дивизии и фланг армии. Это обстоятельство, наверное, стало известно фашистскому [42] командованию, и потому оно сосредоточило здесь свои основные усилия.

Должен сказать, что одно время чаша весов стала склоняться в сторону противника.

- Немцы прорвали оборону на участке левофлангового батальона, перерезали шоссе, идущее через Медвин, захватили высоту, что в двух километрах восточнее Медвина. Прошу помочь батальону артиллерийским огнем. Иначе он не выстоит, - доложил мне Кузнецов.

Не успел я переговорить с ним, как позвонил майор Головин. Его доклад был еще более тревожным.

- Танки фашистов, прорвав нашу оборону, движутся в направлении Дмитренок. Прошу помочь артиллерией!

- Поможем, Дмитренки не оставлять, ждите Кондитерова!

Кондитеров - это командир артиллерийского противотанкового дивизиона, который находился в резерве комдива. Опытный артиллерист, участник боев на Карельском перешейке, Алексей Георгиевич, получив приказ, немедленно выдвинул свои орудия навстречу вражеским танкам. Он расположил их на опушке леса, хорошо замаскировал. И как только машины с черными крестами показались вблизи Дмитренок, ударил по ним. Не прошло и десяти минут, как на поле запылало шесть танков. Остальные, отойдя в укрытия, завязали перестрелку с нашей артиллерией.

Вскоре в телефонной трубке клокотал радостный бас Головина: майор благодарил артиллеристов за помощь. Критическая ситуация на позиции полка была ликвидирована. Зато кризис назревал у Кузнецова.

- Немедленно отправляйтесь в 893-й. Непорядок там. Надо восстановить положение, - приказал мне генерал Куликов. Тревожные интонации выдавали обеспокоенность комдива. - Как прибудете в расположение полка, тотчас же свяжитесь со мной.

В сопровождении лейтенанта Сороки и пятерых бойцов из разведбатальона я побежал туда, где оборонялись батальоны 893-го стрелкового полка. Вначале бежали оврагом, а затем по открытому месту. Здесь свистели пули, осколки мин и снарядов, гарь и дым от горевшей пшеницы застилали глаза, затрудняли дыхание. Пришлось продвигаться короткими перебежками: поднимешься, рванешь вперед метров на 10-15 и камнем падаешь на землю.

Взрывной волной разорвавшегося рядом снаряда меня бросило на землю. Пришел в себя, ощупал тело. Но, к [43] счастью, голова, руки и ноги целы. Осторожно приподнялся и осмотрелся: откуда, думаю, прилетел гостинец? И вот глазам предстала такая картина. Метрах в 500-600 по отлогому склону ползли фашистские танки, за ними цепью шла пехота, а впереди боевых машин в беспорядке бежали наши бойцы.

У страха, как говорится, глаза велики. Он рождает панику, парализует волю даже людей смелых и отважных, если вовремя его не пресечь.

Прямо на нас мчалась пара лошадей, запряженных в двуколку, на которой подпрыгивал станковый пулемет.

Разведчики с карабинами встали поперек дороги.

- Стой! - закричал что есть мочи лейтенант Сорока.

Его решительный вид и внушительная внешность заставили возницу осадить лошадей. Повозка остановилась, с нее соскочили четверо бойцов во главе с сержантом - расчет пулемета.

- Снимай пулемет! - приказал я сержанту.-Ставь его вот на этот бугорок. И чтоб ни шагу назад! Будете отсекать пехоту от танков. Если танки прорвутся, не обращать внимания. Ваша задача уничтожить пехоту. А с танками разделаются артиллеристы. Ясно?

- Так точно, товарищ майор! - ответил сержант.- Разрешите выполнять?

- Выполняйте. Свою вину искупайте в бою!

Пулеметный расчет вскоре открыл огонь и сделал это как раз вовремя. Фашистская пехота, не встречая сопротивления, продвигалась до этого довольно быстро, теперь же, когда заработал пулемет, залегла и отстала от атакующих танков.

Мы поднялись на косогор. Здесь ко мне подбежал комбат и пытался что-то доложить, но я перебил его и приказал готовить батальон к контратаке.

- Огнем поможем, - пообещал я и тут же связался по рации с полковником Самсоненко.

Он без промедления выполнил мою просьбу, и перед танками забушевало море огня. Обстрел продолжался минут десять. Когда наши орудия смолкли, батальон контратаковал противника.

Однако в контратаку поднялись не все. Часть бойцов батальона продолжала пятиться в тыл. Лейтенант Сорока подвел ко мне запыхавшегося, насмерть перепуганного бойца.

- Куда бежишь как ошалелый?

- Да ведь все бегут... [44]

- Как все? Я вот не бегу, не бегут и те, что наступают на немца. А ты говоришь: все бегут.

- Испугался я, товарищ майор, - признался боец. - Больше такого не повторится. Разрешите идти в роту...

- А где твоя рота? Найдешь?

- Обязательно!

- Тогда иди.

Боец побежал к дороге. Его примеру доследовали еще несколько человек, которые стали догонять товарищей, поднявшихся в атаку на противника.

Видя это, из пшеницы один за другим стали выходить красноармейцы.

- Где ваш командир? - спросил я.

- Не знаем.

Можно было бы, конечно, отпустить всех этих людей, пусть каждый ищет свое подразделение, но я решил объединить их на время контратаки в подразделение и высматривал сержанта, который смог бы ими командовать. Мое затруднение разрешил лейтенант Сорока.

- Товарищ майор, разрешите мне повести людей в бой, - попросил он.

В глазах лейтенанта была такая мольба, в голосе такая решимость, что я не мог отказать.

- Разрешаю, Петр Сергеевич. Желаю успеха. И вот мы услышали голос лейтенанта:

- Рота, слушай мою команду. Вперед, за мной: Бойцы подразделения лейтенанта Сороки дружно пошли в контратаку, гитлеровцы не выдержали и побежали. Глядя на наших людей, только что парализованных страхом, а теперь без колебания, смело идущих навстречу опасности, я подумал: какое великое дело - воля и пример командира! В этой мысли я еще более утвердился, когда, после того как высота была отбита у противника, возвратился на КП. Командир дивизии, багровый от гнева, отчитывал стоявшего перед ним навытяжку лейтенанта:

- Вы трус, а не командир. Бросили роту на произвол судьбы и побежали. Пойдете под трибунал...

Как я понял из услышанного, это был командир той роты: бойцов которой мы собрали и которых в атаку повел лейтенант Сорока. Мне стало жаль лейтенанта, тем более был он совсем молод, наверное, только прибыл из училища, и этот бой, очевидно, - первый в его жизни. Вот побудет под огнем, пообстреляется и сам станет потом стыдиться своей минутной слабости. Я решил обратиться к генералу Куликову: [45]

- Отошлите его на передовую, товарищ генерал. Пусть искупит вину в бою. Он постарается. Я уверен. Ведь так, лейтенант?

Молодое осунувшееся лицо командира роты пошло красными пятнами. Отчаяние сменилось решимостью.

- Я клянусь, товарищ генерал, такого больше не случится.

Константин Ефимович был человеком вспыльчивым, но весьма отходчивым.

- Ладно, - отрезал он, не глядя на лейтенанта. - Благодари начальника штаба, а то бы пришлось отстранить от должности и отдать под суд. Ступай.

Лейтенант ничего не сказал, повернулся по-уставному и выбежал из блиндажа. Впоследствии этот молодой лейтенант показал себя храбрым и распорядительным командиром, был представлен к ордену Красной Звезды.

Просмотрев и подписав несколько документов, я получил приказ комдива срочно выехать в 725-й пушечный артполк:

- Разберись, Василий Митрофанович, как же они умудрились склад боеприпасов немцам отдать. Виновных надо строго наказать, а командира полка, видимо, придется отстранить от должности.

Вот уж поистине, где тонко, там и рвется. Снарядов и так в обрез, живем на полуголодном пайке, а тут потерять склад!

Я немедленно отправился к артиллеристам. На месте картина прояснилась сразу. Артиллерийский полк майора Керженевского во взаимодействии со стрелковым полком майора Кузнецова, как уже знает читатель, стойко удерживал занимаемые позиции на фланге дивизии и армии. Но именно на этом участке немцы были наиболее активны, сосредоточивали здесь свои основные усилия. Во время одной из атак шестерка вражеских танков прорвалась через передний край и завязала бой в глубине нашей обороны. Вслед за танками в прорыв хлынула гитлеровская пехота. Стрелки и артиллеристы провели решительную контратаку, отсекли от танков прорвавшихся в наше расположение гитлеровских солдат, подбили две боевые машины. Затем майор Кузнецов бросил в бой резерв, гитлеровцы стали поспешно отходить. В это время снаряд вражеского танка случайно угодил в склад боеприпасов, и он взлетел на воздух. Вины майора Кузнецова в этом печальном эпизоде вообще не было. Майор Керженевский виноват был лишь в том, что не успел перебазировать [46] склад в безопасное место. Поистине война полна неожиданностей, от них не застрахован ни один самый распорядительный командир. Этот бой развернулся в невыгодных для артиллеристов условиях, когда они не успели подготовить огневых позиций. Пришлось отбивать вражеские атаки, что называется, с колес. Так я и доложил комдиву, вернувшись на КП.

За день всякого рода неприятностей было немало, но в общем-то дивизия и 21 июля сдержала натиск врага, вместе с другими соединениями 26-й армии преградила ему путь к Днепру. А это главное. Немецкая наступательная мощь на нашем участке фронта ослабла, противник вынужден был перейти к обороне. Уже после войны в мои руки попала книга бывшего начальника генерального штаба сухопутных войск вермахта Гальдера. Фашистский генерал, как известно, вел дневник. Вот какие записи сделал он 21 и 22 июля 1941 года.

«21 июля... Главные силы 1-й танковой группы все еще скованы контратаками 26-й армии противника, чего, впрочем, и следовало ожидать...

22 июля... В районе Умани 16-я и 11-я танковые дивизии ведут упорные бои с крупными силами танков противника... Это, конечно, может поставить наши танковые соединения, действующие в районе Умани, в тяжелое положение, тем более что характер боев с 26-й русской армией не дает оснований надеяться на быстрое достижение успеха...»{1}

Что ж, мне было приятно прочитать вынужденное признание гитлеровского военачальника. Уже тогда, в пору, когда в Берлине били в литавры по поводу «триумфальных успехов доблестных войск фюрера», стойкость Красной Армии заставляла даже таких фанатично преданных Гитлеру и чванливых генералов, как Гальдер, переоценивать ценности, сеяла у них сомнения в том, что война кончится молниеносной победой фашистской Германии...

* * *

Командиру и штабу, организующим контрнаступление, очень важно определить момент, когда противник исчерпал свои силы, ослаб, чтобы, не дав ему прийти в себя, нанести по нему сокрушительный удар. Командование дивизии считало, что такой момент настал. К такому же [47] выводу пришли командарм генерал-лейтенант Костенко и начальник штаба армии полковник Варенников. Они потребовали от нас форсировать подготовку контрудара, чем мы с большим энтузиазмом и занялись, хотя за прошедшие дни выдержали, прямо скажу, огромное напряжение.

Получив соответствующие указания от генерала Куликова, штаб дивизии в течение ночи подготовил приказ на наступление и довел его до командиров частей. Ближайшая задача соединения заключалась в том, чтобы уничтожить противостоящего противника и освободить села Баранье Поле и Медвин. В дальнейшем, развивая успех, дивизии предстояло наступать в направлении сел Тыновка и Косяковка, что в 25 километрах юго-западнее Бараньего Поля.

В ту ночь бодрствовали не только в штабе дивизии, но и в частях. Не так-то просто и легко после двухдневных напряженнейших боев, когда люди буквально валились с ног от усталости, когда подразделения понесли серьезные потери, когда почти израсходованы боеприпасы, сразу же перейти в наступление. Но все понимали, что промедлить - значит дать противнику возможность собраться с силами, подтянуть резервы, то есть повредить себе же. Надо было бить ослабленного врага. А для этого предстояло в течение одной ночи подготовиться к наступлению: дать бойцам отдохнуть, затем вывести их на рубеж атаки, подвезти боеприпасы, проделать проходы в минных полях. Словом, забот хоть отбавляй.

Однако все было сделано к сроку. На рассвете командиры частей доложили о готовности к атаке. До начала артподготовки оставалось полчаса, и я решил выйти из блиндажа на свежий воздух. Может, пройдет мучившая всю ночь головная боль. С востока медленно плыл рассвет, блекли высокие летние звезды. Изредка вспыхивала ружейная перестрелка, С ничейной земли доносился гул тягачей: немцы выволакивали из пшеницы свои подбитые танки.

Подошел капитан Трунов.

- Ну что, фашисты за ночь не покинули позиции? - спросили его.

- На месте. Никакой перегруппировки не зафиксировано. Сидят и, судя по всему, нашего наступления не ожидают. Об этом доложили обе группы моих ребят, проведших ночь в расположении противника. Кстати, докладывают, что никакого шума и с нашей стороны не услышали.

- Это хорошо, что не услышали. [48]

Из своей землянки вышел генерал Куликов, подошел полковник Самсоненко, доложил:

- Артиллерия в готовности номер один, товарищ генерал.

Все, не сговариваясь, взглянули на часы. До начала артподготовки осталось десять минут.

- Василий Митрофанович, еще раз созвонитесь с полками. Все ли там готово?

Я спустился в блиндаж и приказал дежурному телефонисту соединить меня с частями. Командиры полков подтвердили готовность к атаке. Со спокойной душой вернулся и доложил комдиву, что атаку можно начинать.

- Ну что ж, командуйте, полковник Самсоненко, - приказал генерал Куликов.

В утреннее небо одна за другой взвились три зеленые ракеты: сигнал к открытию артогня. Не успели они погаснуть, как тревожную тишину разорвал артиллерийский залп. Готовя бой, мы прекрасно понимали, что подавить артиллерию и минометы врага нам не под силу. Дивизия не имела превосходства в количестве стволов, да и с боеприпасами было не густо. Расчет мы делали на внезапность атаки, на страстное стремление наших людей разбить ненавистного врага.

Война шла уже второй месяц, и все это время инициативу удерживал в своих руках противник. Мы понимали и видели, что наши войска отходят то на одном, то па другом участке фронта. В сводках появилось смоленское направление, стало быть, фашисты оккупировали Белоруссию. Промелькнуло сообщение, что немецкие войска заняли город Остров, а затем Псков. Следовательно, нависла непосредственная угроза над Ленинградом: кто бы мог подумать, что гитлеровской армии удастся так далеко вторгнуться в пашу страну?! Да и здесь, на Украине, враг приближался к Киеву. Было горько и больно сознавать это и хотелось сделать все, что в твоих силах, чтобы остановить врага и затем погнать его вон с советской земли. Вот почему все мы, от генерала до красноармейца, были рады приказу на наступление, хотя командование дивизии и понимало, что для его полного успеха у нас не было необходимых сил и средств.

Как уже отмечалось, и стволов артиллерийских маловато, и снарядов было в обрез. Поэтому артподготовка получилась не такой мощной, как хотелось бы. Однако во многом помогло мастерство артиллеристов. Благодаря ему [49] значительная часть огневых точек противника была подавлена.

- Можно переносить огонь в глубину? - спросил Самсоненко.

- Действуйте, - приказал генерал Куликов.

Мгновение спустя снаряды стали рваться в глубине обороны противника. Это означало, что настало время поднимать людей в атаку.

- За Родину! Вперед! Ура! - Эти возгласы, сначала одинокие, через какую-то минуту переросли в многоголосое «ура», которое понеслось по необозримому пшеничному полю, эхом отозвалось в рощах и перелесках, подняв из окопов бойцов и увлекая их вперед, навстречу пока еще ошеломленному противнику.

Я наблюдал в бинокль, как из окопов 2-го батальона 893-го полка первым выскочил комбат капитан Кобжев.

- Ура!.. - закричал он, бросил винтовку на руку, не оглядываясь, побежал вперед.

В атаке самое трудное - быть первым. Первым выскочить из траншеи, первым шагнуть навстречу вражескому огню. Дальше уже не так страшно. Капитан Кобжев выскочил первым, не согнулся перед свистящими вокруг пулями, и бойцы батальона, развернувшись в цепь, бросились за своим командиром.

Огонь противника усилился. Ударили пулеметы, открыла стрельбу артиллерия, минометы. Но батальон Кобжева к тому времени был почти рядом с траншеями противника. Еще бросок - и началась рукопашная. Фашисты по выдержали и побежали. Успех наметился и на других участках. Там фашисты тоже дрогнули и стали отходить.

За годы войны я множество раз убеждался в том, что личный пример командира - сильнейшее средство воздействия на подчиненных. Когда боец видит, что его командир, его товарищ, такой же смертный, обыкновенный человек, как и он, поднимается с земли и первым бежит навстречу опасности, а может быть, и смерти, он думает: «И я такое могу! И я не хуже!» И он выскакивает из окопа и устремляется за командиром вслед.

Между тем наступление наше развивалось успешно. Части дивизии вышибли фашистов из сильно укрепленных населенных пунктов Медвин, Баранье Поле, Крутые Горбы. Противник несколько раз контратаковал, пытаясь отбросить полки на исходные позиции. У гитлеровцев было то преимущество, что они располагали танками, которых у нас не было. На танки они и возлагали свои надежды. [50]

В районе села Крутые Горбы фашисты бросили в контратаку десять танков. Однако, поставив орудия на прямую наводку, артиллеристы подожгли четыре танка. Остальные поспешили ретироваться с поля боя. Гитлеровцы были очень самонадеянны и нахальны лишь до тех пор, пока не встречали отпора.

За тем, как развивается наступление частей дивизий, внимательно следили в штабе армии. Несколько раз на НП звонил полковник Иван Семенович Варенников, заслушивал доклады и информировал о делах соседей.

От него мы узнали, что 26-я армия главными силами успешно продвигается в направлении Брусилова. В наступление перешли кроме нашего соединения 3-я кавалерийская и 199-я стрелковая дивизии. Так что правый фланг 196-й обеспечен надежно. От нас командование армии требовало не давать передышки противостоящей 11-й немецкой танковой дивизии, лишить ее возможности перебросить часть сил в направлении Ставище.

Мы тогда еще не полностью понимали причины беспокойства армейского командования относительно 11-й фашистской танковой дивизии. А дело заключалось в том, что 1-я немецкая танковая группа, наступавшая в направлении станции Христиновка, пыталась отрезать пути отхода на восток войскам 6-й и 12-й армий и, соединившись с наседающей на Умань 17-й фашистской армией, окружить два советских объединения. Для того чтобы сорвать этот замысел врага, и наступали три дивизии 26-й армии.

Мы заверили командование армии, что не дадим 11-й танковой дивизии противника возможности перебросить танки под Умань или Христиновку. Да, собственно, и перебрасывать командованию немецкой дивизии было нечего: половину танков фашисты потеряли в предыдущих двухдневных боях.

Вскоре с разрешения штаба армии мы перенесли НП штаба дивизии в район села Баранье Поле. Части нашего соединения продвинулись па 10-15 километров и управлять ими на таком удалении стало трудно.

Когда комендант штаба доложил, что наблюдательный пункт оборудован и установлена устойчивая связь со всеми частями, я в сопровождении капитана Трунова и лейтенанта Сороки, который вновь вернулся к своим обязанностям помощника начальника оперативного отделения штаба, поспешил в Баранье Поле. К этому времени село было полностью очищено от противника, хотя время от времени то тут, то там рвались снаряды и мины. [51]

Несмотря на опасность, возле одной из хат собралась большая толпа. «Что бы там могло быть?» - подумал я и приказал шоферу остановиться. Когда мы подошли к хате, глазам открылась такая картина.

На земле, в центре круга, образованного толпой жителей, лицом вверх лежала мертвая женщина лет тридцати. На груди ее расплылись два красных пятна. Вокруг убитой ползали четверо ребятишек, один меньше другого. Они не плакали. Лишь девочка лет пяти все твердила с мольбой: «Мамочка, мамочка, проснись, пожалуйста. Мамочка, мамуля... пойдем в хату». Голосила над убитой старуха, должно быть ее мать.

Оказывается, женщину расстреляли фашистское солдаты за то, что она не отдавала им теленка, которого, отступая из села, они забирали. Немцы накануне отняли у нее корову, а теперь лишали детей последнего, что у них было. Женщина пыталась помешать грабителям и за это поплатилась жизнью. Фашистов не остановило, что у нее четверо малолетних детей. Безгранична была жестокость гитлеровцев к советским людям.

К хате подошло подразделение красноармейцев. Командир дал команду «Разойдись!». Бойцы тихо встали рядом. Они молчали. Но их молчание было красноречивым. Они, как и я, как и мои товарищи, наверняка думали о своем солдатском долге, о том, что нельзя более позволять фашистам терзать родную землю.

Прозвучала команда «Становись!» - и подразделение ушло туда, откуда доносился шум боя.

Баранье Поле было первым селом, которое освободила ваша дивизия от фашистов, и на каждом шагу мы видели следы их хозяйничанья. Стены дома, где располагалась сельская управа, были заклеены приказами немецкого Командования. Один из них гласил: «Все жители села обязаны выходить на работы по уборке урожая. Собранный хлеб сдать оккупационным властям. За непослушание германским властям, за срыв сельскохозяйственных работ - расстрел». Другой приказ обязывал жителей немедленно сообщать германским властям о месте нахождения «большевистских комиссаров», о тех, кто связан с «лесными бандитами», то есть с партизанами. Он предписывал сдавать представителям вермахта огнестрельное оружие...

Приказы, написанные на ломаном русском языке, с массой грамматических ошибок, заставили нас особенно остро почувствовать и понять, что несет на своих штыках фашистская армия. [52]

Прибыв на НП, расположенный южнее Бараньего Поля, сразу же доложил об этом комдиву, а затем связался по телефону с командирами частей я уточнил на карте их местонахождение. А картина складывалась такая: 869-й стрелковый полк при поддержке 739-го гаубичного полка вел бой западнее Бараньего Поля.

884-й стрелковый полк отбивал вражеские контратаки в районе села Крутые Горбы. 893-й стрелковый при поддержке 725-го пушечного полка, овладев селом Медвин, дрался за село Побережки.

Только я переговорил с частями, как позвонил командарм генерал-лейтенант Костенко. Он спросил генерала Куликова, но, поскольку тот был на переднем крае, трубку взял я.

- Говорит Первый. Доложите обстановку, - сказал он. Стараясь быть предельно лаконичным, я доложил об успехах дивизии.

- Хорошо. Очень хорошо, - услышал в ответ. - Военный совет армии рад за вашу дивизию.

У генерала Костенко, как я почувствовал, было приподнятое настроение. И это понятно. Ударом во фланг фашистского танкового клина, нацеленного на Днепр, армия, в том числе наша дивизия, вынудила 1-ю танковую группу перейти к обороне на рубеже Фастов, Белая Церковь, Тараща.

Но радость наша была недолгой. Обстановка на Юго-Западном фронте вскоре резко ухудшилась. Фашистское командование, стремясь скорее захватить Киев, бросало в сражение все новые и новые силы. Как стало известно позднее, только против правого фланга 26-й армии немцы сосредоточили пять дивизий. Они навалились на 26-ю армию потому, что она мешала фашистам выйти на оперативный простор, обойти Киев и форсировать Днепр. У фашистов был зуб на нашу армию и потому, что она крепко им па-солила в предыдущих боях. В районе Фастов, Белая Церковь, Тараща, Тыновка мы обескровили три танковые и одну моторизованную немецкие дивизии. Гитлеровцам удалось вскоре создать значительный перевес в силах за счет подтягивания резервов и переброски свежих частей с других участков фронта. Короче говоря, обстановка на нашем участке фронта была чревата новыми серьезными осложнениями для наших войск, и командование приняло решение - единственно правильное в сложившихся условиях - приостановить наступление, отойти на новый оборонительный рубеж, ближе к Днепру, чтобы не допустить окружения [53] войск, обороняющих Киев, и не дать танковым и моторизованным соединениям врага создать плацдарм на левом берегу, с которого можно было бы начать наступление в глубь Левобережной Украины.

Командование дивизии, разумеется, не знало истинного положения дел, и потому приказ командарма об отходе на новый рубеж нас удивил и обескуражил. Мы терялись в догадках, строили предположения. В разговоре по телефону я высказал неудовольствие тем, что наступление дивизии приостановлено, начальнику штаба армии полковнику Варенникову. Тот дал понять, что приказ следует выполнять, а не обсуждать. На это я ответил, что приказ выполняется и будет безусловно выполнен, но ведь отходить легче, чем идти вперед.

- Я понимаю вас. Всем надоело показывать немцам спину. Но ничего не поделаешь: враг еще сильнее нас. С этим приходится считаться. На войне частный успех может обернуться стратегическим поражением. Здесь именно тот случай. Так что выбросьте из головы все сомнения.

- Но как объяснить все это личному составу?

- Так и объясните. Людям надо говорить правду, а они все поймут. Договорились? Ну и ладно. А при встрече я постараюсь объяснить причину отхода более подробно.

На фронте все требовалось делать быстро и четко. Но не так-то просто вывести части из соприкосновения с противником, повернуть их на 180 градусов, а затем, совершив марш протяженностью 50 километров, в ближайшие часы врыться в землю и перейти к жесткой обороне. Снова штаб заработал с предельной нагрузкой. У нас уже был опыт организации маневра, и теперь работа шла четче, слаженнее, без дерганья и суеты. В предельно сжатые сроки были определены маршруты, порядок вывода полков с занимаемых позиций, меры маскировки, отданы необходимые распоряжения частям.

Приказ командарма об отходе на новый оборонительный рубеж был получен в первой половине дня 27 июля, и, как только стемнело, подразделения оставили свои позиции и начали марш на восток. Делалось это с предельной предосторожностью. Все внешне выглядело так, как 6удто ничего не происходит и части остаются на своих местах. Время от времени то тут, то там пускались в небо ракеты, густую темноту разрезали трассирующие пули... Это делали бойцы подразделений прикрытия, переходя с места на место. И надо сказать, что у противника не возникли подозрения, ничто не насторожило его. [54]

Ночь стояла теплая и темная: чувствовалось, что лето уже перевалило свой зенит и дело идет к осени. Чтобы колонны не потеряли ориентиров и не сбились с пути, на перекрестках дорог, на мостах, в населенных пунктах была организована служба регулирования движения. И она помогла провести марш организованно. Ночи в конце июля уже довольно длинные, рассвет наступает поздно, и в нашем распоряжении было до восьми часов темного временя. За эти часы подразделения форсированным маршем прошли до 40 километров и фактически достигли намеченного рубежа.

Хотя переход вымотал людей, они, отдохнув часа два и позавтракав, приступили к оборудованию оборонительных позиций. Бойцы понимали, что все это нужно им как воздух, и их не надо было подгонять. Я со своими помощниками объехал новый оборонительный рубеж. Он протянулся до 20 километров по фронту и до 10 километров в глубину. Мы уточнили с командирами полков участки обороны.

На правом фланге был поставлен 893-й стрелковый полк. При поддержке 739-го артиллерийского ему предстояло оборонять участок от села Маскалики до села Маринцы протяженностью по фронту до пяти километров. Не повезло на этот раз майору Кузнецову. Его полку достался весьма опасный и уязвимый в противотанковом отношении участок: широкое равнинное поле, ни пригорка, ни кустика, ни ручейка, которые могли бы затормозить продвижение вражеских танков. Пришлось придать полку еще я противотанковый дивизион. Это в известной степени компенсировало оборонительные недостатки местности. Широкая огневая «спина» противотанкового дивизиона прикрывала и штаб дивизии - он расположился неподалеку.

884-й вместе с 725-м артиллерийским стояли в центре с задачей оборонять рубеж село Нехворощ, хутор Ситницкий. Здесь находился довольно большой лесной массив, и это давало обороняющимся много выгод.

Но самый удобный с точки зрения противотанковой обороны участок. достался 863-му стрелковому полку. Междуречье, разделяющее реки Рось и Выграй, изобиловало оврагами, перелесками и представляло собой естественный противотанковый рубеж. Да и сами реки служили хорошей преградой для танков гитлеровцев.

Итак, границы участка обороны были определены. Теперь предстояло в короткий срок, максимум за двое суток, превратить его в неприступный для врага рубеж: отрыть [55] окопы, траншеи, подготовить огневые позиции - основные и запасные, оборудовать командные и наблюдательные пункты, создать систему огня ротных и батальонных опорных пунктов, установить противопехотные и противотанковые минные поля. Необходимо было оборону сделать глубокой. В случае просачивания вражеских танков через первую линию траншей на них обрушивали огонь подразделения, находящиеся па второй линии. Защищать подступы к Киеву мы готовились до последней капли крови. С этими мыслями красноармейцы и командиры дивизии и приступили к подготовке позиций.

Дальше