Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Начальник учебной команды батальона и подготовка в Академию Генерального штаба

Не только русско-японская война волновала в то время Россию. В стране не прекращались стачки рабочих и крестьянские волнения. Я должен придерживаться той оценки внутреннего положения России, каким оно рисовалось мне в те времена. Из газет, выходивших под цензурным гнетом, многого почерпнуть было нельзя, а из других каналов до меня доходили отрывочные сведения.

Еще летом 1903 года я узнал о расстреле войсками на моей родине в Златоусте рабочих, собравшихся на площади перед заводом и домом горного начальника, чтобы предъявить свои требования.

Осенью 1903 года я уехал в Туркестан, где в 1904 году было сравнительно спокойно. В казармах - ни прокламаций, ни каких-либо выступлений. Правда, в беседах солдаты, особенно из крестьян, не раз говорили о нехватке земли, о малом душевом наделе.

Из журналов я любил читать «Мир божий»{19} и «Журнал для всех»{20}, в которых в отличие от прочих «толстых» журналов давались хорошие политические обозрения. «Журнал для всех» - дешевый журнал, рассчитанный на массового читателя, был либерального направления. Попадались в этих журналах и статьи о социал-демократическом учении и движении главным образом за границей.

Когда я жил еще в Самарканде, произошло «кровавое воскресенье» 9 января 1905 года, которое нашло отклик и в офицерской среде. Подробности этого великой важности события в таком отдаленном городке, как Самарканд, были неизвестны, но стрельба войск по шедшим с иконами рабочим была таким происшествием, которое заронило сомнение в правильности принятых правительством мер не в одну офицерскую душу. Разговоров, во всяком случае, было много.

Окончив неполный курс в фехтовальной школе, 26 января 1905 года я вернулся в свой батальон. На следующий день представился командиру батальона полковнику Бердяеву. Он объявил, что назначает меня начальником учебной команды. Я был поражен таким назначением: обычно учебной командой ведал офицер, уже прослуживший достаточно долго в батальоне и имевший чин штабс-капитана, так как начальник учебной команды пользовался правами ротного командира и являлся прямым кандидатом в ротные. Я должен был заменить старого штабс-капитана Маковецкого, который уходил в Ташкентский кадетский корпус на должность воспитателя. Новое назначение ошеломило меня, о чем я и заявил полковнику Бердяеву. Он, однако, посмотрел на это иначе и откровенно сказал, что нужно выдвигать молодых. Приказом по батальону от 31 января 1905 года я был назначен исполняющим должность начальника учебной команды.

Учебная команда не имела своего постоянного штата, за исключением начальника команды, фельдфебеля и двух взводных унтер-офицеров. Постоянный состав команды, как унтер-офицеры отделений, так и рядовые, подготовлявшиеся [114] на унтер-офицерские должности, отбирался из рот и оставался в их списках. Учебная команда готовила унтер-офицеров не только для своего батальона, но и для других мелких частей гарнизона, поэтому в команде, не считая начальствующего унтер-офицерского состава, было от 60 до 70 человек, т. е. больше потребности рот.

Хотя каждый ротный командир сам отбирал кандидатов в учебную команду, так как по окончании ее они к нему же и возвращались, тем не менее, начальник команды тоже участвовал в отборе. Отобранные кандидаты держали особый экзамен перед комиссией, назначенной командиром батальона, и состоявшей из его помощника по строевой части, двух ротных командиров и начальника учебной команды. После отбора кандидаты приказом по батальону зачислялись в учебную команду, но на всех видах довольствия продолжали оставаться в ротах.

Программа обучения в учебной команде была предписана военным ведомством, нужно было только применять ее к местным условиям. Много времени, особенно летом, уделялось инструкторским занятиям, т.е. практической подготовке будущих унтер-офицеров к обучению молодых солдат. Особое внимание обращалось на обучение стрельбе.

Метод воспитания моего бывшего полуротного командира штабс-капитана Бауэра я перенес в учебную команду, сдерживая ротных в наложении взысканий за проступки унтер-офицеров и своего помощника. Я убеждал будущих унтер-офицеров, что отправление их под арест несовместимо со званием начальника, и склонен был ходатайствовать об отчислении трудновоспитуемых в роту, чем о наказании арестом на гауптвахте. До осени 1905 года я не менял унтер-офицерский состав команды. Но с осени заменил и фельдфебеля, и обоих взводных унтер-офицеров. Фельдфебелем я просил утвердить взводного унтер-офицера 1-й роты А. И. Заботкина. Командир роты согласился. Бывший азовский рыбак, человек смелый и энергичный, Афанасий Иванович Заботкин сделался отличным фельдфебелем. Крутой по нраву, но справедливый в своих требованиях, Заботкин держал в руках всю команду и в то же время пользовался любовью всех. Система Бауэра с обязательным докладом предварительно о всех происшествиях в команде пришлась ему по душе. Он был врагом всяких чрезмерных взысканий и завел в [115] команде нечто вроде товарищеского суда чести, где сами рядовые обсуждали проступки товарищей и налагали свои взыскания. Когда осенью 1906 года Заботкин уходил в запас, команда преподнесла ему почетную шашку, а от меня и моего помощника он получил в награду серебряные часы известной фирмы Буре.

Весенний смотр учебной команды прошел хорошо, и я, окрыленный успехами, увереннее стал вести обучение.

В январе 1905 года спешно уехал на Дальний Восток корпусной командир Церпицкий, принявший там 10-й армейский корпус от оказавшегося неспособным генерала Случевского. Церпицкий не лучше командовал корпусом под Мукденом. Человек большой личной храбрости, он мог командовать самое большее ротой, где эта храбрость могла заменить все остальные качества, требующиеся от начальника в усложнившихся условиях боя. Его временно заменил в Ташкенте начальник казачьей дивизии генерал Шпицберг, пожилой, спокойный и рассудительный человек.

В командном составе батальона также произошли передвижки. Ввиду отъезда капитана Смирнова на Дальний Восток исполнение его должности было поручено командиру 1-й роты капитану Россу, а 1-ю роту для цензового командования{21} принял Генерального штаба капитан у П. В. Черкасов. Это был образованный и скромный офицер, вызывавший к себе симпатии окружающих. После командования ротой он служил в окружном штабе, а затем его, бывшего генерала, я встретил уже в Красной Армии. Во время гражданской войны он служил в штабе Западного фронта, затем я потерял его из виду. Командир 4-й роты Федоров был произведен в подполковники в 12-й Великолукский полк, расположенный в европейской части России. Роту вместо него принял штабс-капитан нашего батальона Флясс, кончивший Академию Генерального штаба по второму разряду, офицер с малыми знаниями и болезненным самолюбием. Такие офицеры редко шли в строй, стараясь уйти или в военные училища преподавателями, или воспитателями в кадетские корпуса, или даже в интендантство, где их охотно принимали. [116]

На основе опыта русско-японской войны произведены были организационные изменения: на стрелковую бригаду были сформированы две пулеметные роты, вооруженные каждая восемью пулеметами системы Максима на треногах; одна из рот придавалась нашему батальону, а другая - 2-му стрелковому батальону; офицеры в роты отобраны из всей бригады - лучшие в стрелковом деле; имевшаяся в батальоне пешая команда разведчиков была превращена в конную. Начальником конной команды разведчиков стал молодой офицер поручик Иванов, а помощником его - мой товарищ по выпуску подпоручик Сусанин.

Вести с театра войны на Дальнем Востоке шли неутешительные: проиграно Мукденское сражение{22}, и русские армии начали свое отступление на север, на сыпингайские позиции. Авторитет армии был подорван. Винили единогласно Куропаткина с его «стратегией терпения». Оборона как вид действия опорочивалась, и в то же время наступательные действия наших частей не удавались. Главнокомандующим стал Линевич, но, откровенно говоря, мало кто верил в его полководческое искусство.

Осенью 1904 года в батальон прибыло еще несколько молодых офицеров из военных училищ. Наши общие офицерские собрания оживились. Председательствовал на этих собраниях помощник командира батальона по строевой части. Постановления их докладывались командиру батальона на утверждение. На одном из таких собраний я был избран заведующим офицерской библиотекой и исполнял эту обязанность два года, почти до отъезда в академию.

Зная хорошо имеющийся фонд библиотеки и считая его устаревшим, я сделал на одном из собраний предложение увеличить ежемесячный взнос на библиотеку с 1 рубля 50 копеек до 2 рублей 50 копеек. Конечно, у офицера был каждый рубль па счету, но при поддержке молодежи мне удалось провести это повышение. Теперь библиотечные деньги составляли около 80 рублей в месяц, что позволило выписывать новые книги. Выходили сочинения Горького, известные тогда сборники «Знание», в которых помещались [117] повести, рассказы новых авторов. Роман Н. Г. Чернышевского «Что делать?» тоже был приобретен. Впоследствии, начиная с 1907 года, пришлось некоторые книги изъять из общих шкафов, но они оставались у нас, и желающим я всегда их давал, хотя и с нарушением правил.

Изыскивая деньги на приобретение книг, с позволения общего собрания я продал часть старых журналов на бумагу, а на вырученные деньги накупил литературных новинок. Организованная мною при собрании маленькая переплетная мастерская позволила экономить деньги для покупки книг.

Перевод с немецкого книги Бильзе «Из жизни маленького гарнизона» и в особенности роман Куприна «Поединок» вызвали самую живейшую дискуссию. Многие в романе увидели если не себя, то своих знакомых. Как это ни горько, а нужно признать, что типы в романе Куприна схвачены верно. В нашем батальоне не нашлось дон-кихо-тов, которые бы посылали Куприну вызовы на дуэль, как это было в некоторых полках, расположенных в европейской части России. Во всяком случае, кое на кого роман «Поединок» произвел отрезвляющее действие, и не только на офицеров, но и на их жен.

Расширил я также выписку газет. Наряду с «Русским инвалидом» и «Новым временем», газетами явно монархического уклона, на столах читальни появились и «Русское слово», и «Новости», и другие газеты, названия которых я уже не помню, но именно газеты более либерального направления. Выписывались местные газеты «Русский Туркестан» и «Самарканд».

В казармах начали появляться прокламации и воззвания, особенно с осени 1905 года. Полковник Бердяев созвал всех офицеров и разъяснил, чтобы солдат не наказывали, если они найдут и представят прокламации, если они не распространяют их сами.

Однажды осенью 1905 года я и товарищ разговаривали в канцелярии батальона о введении конституции в России. Присутствовавший при этом разговоре подполковник Лепехин, помощник командира батальона, напустился на нас: как мы, офицеры, хотим ограничить волю царя. В это время в комнату из своего кабинета вышел Бердяев. Когда узнал, в чем дело, усмехнулся и сказал подполковнику [118] : «А ведь не плохо было бы, Константин Алексей Александрович (так звали Лепехина), иметь хорошую конституцию наподобие английской». Тот был окончательно сражен и решил, что если командир батальона рушит устои самодержавия, так что же тут говорить, и... постарался поскорее уйти из канцелярии.

17 октября 1905 года вышел известный манифест Николая II, возвещавший о народном, вернее буржуазном, представительстве, свободе слова, печати, собраний и т.д. По городу прокатилась волна митингов, собраний, не обошлось дело и без стрельбы у городской думы. Выпущены были политические арестованные из тюрьмы.

Среди офицеров происходили порой жаркие споры по поводу самых существенных вопросов положения в стране, действий правительства. Однако долг службы брат верх, и сколько бы ни спорили между собой, службу несли исправно. Масса солдат оставалась в повиновении у своего начальства, только больше предлагалось вопросов в связи с различными политическими событиями, а ответы давались на них порою, может быть, и не совсем толковые. Спокойствие командира батальона полковника Бердяева передавалось и остальным офицерам батальона. Одно могу сказать, что черносотенных настроений в батальоне не было.

Жизнь шла вперед. Старый город хранил полное спокойствие.

Выше я уже говорил, что представляла собою крепость в городе Ташкенте. В одной из бастионных двухэтажных казарм, выходящих на эспланаду нового юрода, размещался 1-й резервный Ташкентский батальон. Батальон этот был сформирован при Петре I как драгунский Сибирский полк, участвовал в битве под Полтавой, при Елизавете был отправлен в Сибирь, там со временем спешен, обращен в линейный батальон. Из Сибири со стороны Семиречья батальон участвовал во взятии Ташкента и затем был превращен в Ташкентский резервный батальон. Как потом выяснилось, в батальоне было плохо поставлено хозяйство, что вызывало резкое недовольство солдат.

15 ноября вечером после переклички солдаты 1-го резервного Ташкентского батальона разобрали винтовки и устроили митинг во дворе крепости. Это небольшое «восстание», [119] если его можно так назвать, закончилось короткой перестрелкой, причем по недоразумению из состава стрелковых батальонов, окруживших митинговавший батальон, один офицер был убит и один ранен. Ночью резервный батальон сложил оружие и был введен в свои казармы.

В ноябре произошел еще чрезвычайный случай: во 2-й пулеметной роте 1-й стрелковой Туркестанской бригады в одну из непогожих осенних ночей из склада с оружием были украдены все восемь пулеметов, а с ними исчез и охранявший склад часовой.

Скандал был немалый. Полиция ничего не могла установить, хотя по ее указанию не один хлопковый склад был перевернут войсками в поисках пулеметов. Лишь через несколько недель один пристав узнал, что пулеметы зарыты за городом. Начальство этой роты предали суду, командира 2-го стрелкового батальона уволили со службы. А спустя несколько месяцев, весной 1906 года, при выходе из театра пулей в голову был убит пристав, что разыскал пулеметы; стрелявший скрылся в толпе.

Должен здесь сказать, что кража оружия, винтовок, револьверов была нередким явлением для войск Туркестанского военного округа. Причем кража производилась самими солдатами, много оружия увозилось на Кавказ, особенно в Баку. За оружие и патроны платили хорошие деньги.

Поэтому, как правило, винтовки в пирамидах были даже закрыты на цепочки, продернутые через скобку. Ключи хранились у дежурного по роте, который вел точный учет оружия, принимал и сдавал его под расписку. Дежурный по батальону ночью пересчитывал все винтовки и отмечал их наличие в книге дежурного.

Поражение русской армии в 1901 и 1905 годах и революция 1905 года являлись такими событиями, которые встряхнули былую спячку русского государства.

Офицерству уже трудно было жить одними уставными положениями. Оно обязано было само знать программы всех партий, не исключая и социал-демократической, чтобы не оказаться политически безграмотным перед солдатом. Я стремился в библиотеке предоставить в распоряжение офицеров литературу всех направлений.

Любимый мною журнал «Мир божий» оказался вскоре закрытым [120] за статью о генералах русской армии{23}. Все мы с большим любопытством прочитали эту статью, поучительную для каждого организатора военных сил, даже вплоть до настоящих дней. С цифрами в руках, опровергнуть которые было нельзя, так как журнал наглядно показал, что на каждые 500 солдат русской армии, т. е. на один батальон, приходилось по одному генералу. Явление явно ненормальное. Где же были эти генералы? Очень многие из них заведовали различными приютами или даже родильными домами, «состояли в распоряжении». Журнал обещал продолжать статистику на полковников и ниже, но был закрыт.

Хотя никаких официальных наставлений и руководств с учетом опыта русско-японской войны еще выпущено не было, но уже в литературе подводились некоторые итоги в области ведения боя. Прежде всего, были учтены методы ведения японцами наступления - широкие цепи, перебежки группами и по одному, переползание. Ползать начали все и даже на большие расстояния, причем дело доходило до курьезов. Так, один командир батальона, развернув батальон в цепи, приказывал всему батальону ползти, а потом по строевой команде «Кругом!» весь батальон вертелся на животах и полз в обратном направлении.

После революции 1905 года было улучшено обеспечение солдат постельными принадлежностями: одеяло выдавалось на 3 года и в дальнейшем поступало в собственность солдата, выдавали простыни, носовые платки, полотенце, наволочки. Введена выдача чая и сахара.

Наконец была введена и защитная форма одежды, но как это всегда бывало в старой армии, все подгонялось под общий знаменатель. Поэтому для Туркестана мы получили обычную защитную форму для лета, как и в европейской части, причем срок носки совершенно не был сообразован с качеством материала. Мало того, что зеленая [121] окраска к концу лета исчезала совсем, и рубаха и шаровары становились неприлично пятнистыми, они просто расползались от пота. Солдат старался их зашить, а материя ползла. Снова приходилось зашивать, но более сметливые солдаты пришивали клоки брюк просто к кальсонам, более крепким, и на ночь все это сооружение снималось вместе.

Отвлеченный учебной командой, я не мог весной 1908 года подготовиться к экзамену для поступления в Академию Генерального штаба. Осенью 1908 года после демобилизации маньчжурских армий в батальон вернулись и командированные на войну три офицера: подполковник Смирнов (произведенный на войне) и штабс-капитаны Фенин и Акимов. Тогда я обратился к полковнику Бердяеву с просьбой освободить меня от должности начальника учебной команды, чтобы начать подготовку к экзаменам. 27 октября 1906 года я сдал учебную команду старшему в батальоне штабс-капитану Фенину и вернулся в 1-ю роту командиром полуроты. Приказом по военному ведомству от 20 ноября 1908 года меня произвели в поручики со старшинством с 10 августа, т. е. с момента выслуги мною трех лет в чине подпоручика. 1-ю роту вместо кончившего годичное командование ротой Генерального штаба капитана Черкасова принял для такого же цензового командования состоявший для особых поручений при командующем войсками подполковник Белов. Занимая долгое время штабные должности, он оторвался от строя, и мне приходилось ему много помогать.

Белов состоял при опальном великом князе Николае Константиновиче. С возвращением князя в Ташкент в середине 1907 года Белов снова вернулся к исполнению должности при этой оригинальной фигуре из дома Романовых.

Рассказы Белова, да и других позволяют сказать несколько слов о великом князе, об этом «бунтаре». В Ташкенте он находился в ссылке, под надзором туркестанского генерал-губернатора. Признанный помешанным, Николай Константинович был настолько под опекой, что без согласия генерал-губернатора не расходовал, пожалуй, и карманных денег.

Предание гласило, что в молодости Николай Константинович прилежно учился и первым из всех великих князей прослушал курс Академии Генерального штаба, где [122] и был занесен как окончивший курс с малой золотой медалью на мраморную доску. Видя такое рвение к учебе, все великие князья подсмеивались над ним и называли его не иначе, как «будущий Мольтке».

Однажды в театре, входя в царскую ложу, Николай Константинович встретил Александра III, бывшего еще тогда наследником, который и бросил ему фразу: «Здравствуй, Мольтке», на что Николай Константинович ответила «Лучше быть Мольтке, чем случайным дураком на троне» намекая этим на то, что Александр III оказался наследником только вследствие смерти своею старшего брага Николая. Произошел, что называется, «семейный скандал». Влетело, конечно, не «дураку на троне», а Николаю Константиновичу, который и запил. К тому же он ухаживал за какой-то дамой, требовавшей больших расходов.

Не долго думая, Николай Константинович украл у матери икону, на ризе которой были бриллианты, и затем все это обратил в деньги. Дело вскрылось, и признанный «семейным судом» ненормальным, князь был уволен из военной службы и сослан в Оренбург. В Оренбурге он вытворял различные чудачества...

В конце октября 1906 года полковник Бердяев получил назначение командиром 5-го стрелкового полка, стоявшего в Польше. С большой сердечностью и сожалением мы проводили уважаемого всеми командира к месту его новой службы. Вместо него командиром батальона был назначен из европейской части России один из помощников командира полка по строевой части, фамилию которого я забыл, настолько он был ничтожен.

С января 1907 года я мог приняться за подготовку к экзаменам в Академию Генерального штаба. Экзамены проводились по тактике, строевым уставам всех родов войск, артиллерии, инженерным войскам, по математике за полный курс реального училища (арифметике, алгебре, геометрии и тригонометрии), по всеобщей и русской истории, географии (по немым картам), по русскому языку (диктант и сочинение), немецкому и французскому языкам и, наконец, по верховой езде. Необходимо было много возобновить в памяти из того, что за время, прошедшее с окончания реального училища в 1900 году, основательно забылось. Приходилось нести службу, поддерживать товарищеские отношения. Для подготовки оставалась [123] лишь ночь. Поэтому я распределил свое время так: придя с утренних занятий и пообедав, я ложился спать и спал часов до 7 вечера, а потом до 5 часов утра готовился к экзаменам. Поспав с 5 до 8 утра, шел на утренние занятия. Пришлось превратиться в затворника.

За всю историю батальона, начиная с 1865 года, я был третьим, кто направлял свои стопы в академию. Первым кончил ее Куропаткин, вторым в 1906 году поступил поручик Руднев, окончивший ее в 1908 году по второму разряду. Третьим безумцем был я. Из всех частей округа желающих поступить в академию оказалось только пять человек: два командира стрелковых батальонов, один - резервного пехотного батальона и два артиллериста.

Подав рапорт о желании поступить в Академию Генерального штаба, я стал готовиться, прежде всего, к окружным испытаниям, которые проводились в начале мая. Испытания эти состояли из решения тактической задачи с приложением объяснительной записки и приказа, сочинения по русскому языку и верховой езды.

Темы по первым двум предметам присылались из академии так же, как и бумага, причем на первом листе бумаги имелся отрывной клапан. На этом клапане и на самом листе бумаги были поставлены идентичные номера. На клапане писались имя, фамилия, воинская часть, ставилась подпись. Текст экзаменационной работы не подписывался. Производящий экзамен в присутствии экзаменующегося отрывал клапан и вкладывал в специальный конверт, прочие же листы бумаги - в другой. Оба конверта опечатывались и отправлялись в академию. Конверт с клапанами хранился у начальника учебной части, а тексты раздавались для оценки преподавателям, которым не были известны фамилии экзаменующихся. После того как работа была оценена преподавателем, в учебной части к ней приклеивался клапан с соответствующим номером, и тогда выяснялось, кто допускается к экзаменам в Петербурге, кто нет.

По тактике задача была на марш пехотного полка с артиллерией. По русскому языку - сочинение на тему «Значение личности в бою по роману Толстого «Война и мир». Экзамен по верховой езде заключался в манежной езде и проверке умения преодолевать простейшие препятствия. Сдав эти три экзамена, мы продолжали готовиться [124] к предстоящим испытаниям в Петербурге. В начале июня пришло уведомление из академии, что все мы пятеро допускаемся к экзамену. После этого я имел право на освобождение от службы, чем и не замедлил воспользоваться. Дома я не был уже четвертый год, и мне хотелось уехать к родителям, чтобы там готовиться к экзаменам в более благоприятных условиях. Но этому воспрепятствовал командир батальона. Тогда я решил обратиться в штаб округа, и оттуда дали указание немедленно отпустить меня для подготовки к экзаменам. Сердечно простившись с товарищами в лагерях, я в конце июня, нагруженный книгами, уже по Оренбургско - Ташкентской железной дороге выехал на север. В первых числах августа был дома. Брат Евгений учился уже на четвертом курсе Электротехнического института в Петербурге. Младшая сестра Юлия служила учительницей в начальной школе в 17 верстах от Белебея.

Отдохнув два дня, принялся за подготовку к экзаменам. Как ни приятно было жить дома, я все же решил поехать в Петербург, чтобы там продолжать подготовку, особенно по иностранным языкам, чего в Белебее сделать не мог. 17 августа я уже был на Николаевском вокзале в Петербурге, 20 августа 1907 года рапортом донес, что прибыл в Академию Генерального штаба на экзамены, и приказом был зачислен как явившийся в академию.

Начинался новый этап жизни.

Дальше