Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Начало службы в 1-м стрелковом Туркестанском батальоне

Вечером 13 августа 1903 года я прибыл к своим родителям. Дома, как обычно бывало у нас летом, нашел полный съезд гостей. Все шумно приветствовали меня, и я был очень рад снова очутиться в своем родном домашнем кругу. Кроме того, учащаяся молодежь Белебея, дружно веселившаяся, заканчивала свои каникулы, и я застал еще ее в сборе, закрутился в вихре пикников, вечерних гуляний, обычных для маленьких уездных городов того времени.

10 октября я покинул родительский дом и кружным путем через Самару, Ряжск, Ростов-на-Дону, Баку и Красноводск по железной дороге отправился в Ташкент. На Северном Кавказе стояла чудная осень, и приятно было любоваться отдаленным горным ландшафтом. Поезд быстро катился к Каспийскому морю.

Вот и Баку - знаменитый город нефти. Так как пароход в Красноводск отходил только через 20 часов, у меня хватило времени хотя бы бегло осмотреть и новый город и побывать на темных базарах старого города.

Вечером следующего дня я уже находился на борту парохода. Так в первый раз пришлось мне совершать этот маленький морской рейс. К 12 часам следующего дня я уже высадился в Красноводске.

Чуждыми, но в то же время интересными, предстали передо мной, уроженцем Урала, раскаленные, голые и красноватые горы, окружающие Красноводск. Он также был оригинален со своими одноэтажными с плоскими крышами домами, раскаленными тротуарами. Изредка попадались какие-то чахлые растения у домов.

Но вот я уже сижу в вагоне поезда и еду по безводной пустыне вдоль персидской границы к Ашхабаду. Все ново: и природа, и пассажиры - туркмены в больших [90] каракулевых шапках и халатах, и женщины с закрытыми паранджой (чадрой) лицами, и даже сами вагоны Закаспийской железной дороги, окрашенные в белый цвет.

Вот и солдаты туркестанских войск в белых рубахах с белыми фуражками и малиновыми чакчирами (шароварами из бараньей кожи).

В Ашхабаде я послал телеграмму своему товарищу Михалевскому, вышедшему служить в Ташкент во 2-й резервный Ходжентский батальон, с просьбой встретить меня в Ташкенте.

Промелькнул Мерв... Поезд пошел по большому железнодорожному мосту через Амударью у Чарджоу. Проехав Бухару, Самарканд, миновав Тамерлановы ворота, я в середине дня 19 октября прибыл на Ташкентский вокзал. На платформе приветливо помахивал фуражкой Михалевский.

Получив мой офицерский сундук из багажа и уложив его на извозчика, мы с Михалевским отправились к нему на квартиру в старую часть города, где он жил у своей замужней сестры. До подыскания мне квартиры Михалевский предложил поселиться у него, отклонив всякие мои попытки занять номер в гостинице. Я ему за это был очень благодарен, так как действительно более или менее благоустроенных гостиниц или номеров в те времена в Ташкенте не было. Отдохнув день с дороги, я направился в казармы батальона.

Казармы 1-го стрелкового Туркестанского батальона были расположены на границе нового и старого города близ так называемой «урды» - небольшого базара. Быстро найдя казарменный двор, я по указанию дневального прошел в канцелярию. Адъютант батальона поручик Стрельбицкий, уточнив, когда я прибыл и где остановился, провел меня в кабинет командира батальона. Отрапортовав последнему о прибытии и ответив на ряд довольно банальных и ничего не значащих вопросов, я получал назначение на должность командира полуроты 3-й роты батальона.

Командир батальона полковник Ржепецкий был из старых туркестанских офицеров, правда, не коренной офицер 1-го батальона, но совершивший не один поход в Туркестане. Он был назначен командиром стрелкового полка на Дальнем Востоке и должен был скоро уехать. Ржепецкий [91] производил впечатление сухого человека и, как выяснилось впоследствии, особыми симпатиями у офицеров не пользовался.

Я начинал службу, хотя и в молодой части бывшей царской армии, но имевшей уже свою боевую историю.

В 1865 году в Оренбурге был сформирован Оренбургский стрелковый батальон, который тотчас же и был направлен к Ташкенту, в район боевых действий в Средней Азии. В то время как раз началось продвижение русских войск в Средней Азии, закончившееся на границах Афганистана.

С 1866 года Оренбургский стрелковый батальон, переименованный в 1867 году в 1-й стрелковый Туркестанский батальон, принимал участие почти во всех походах и боях в Средней Азии. Написанной полной истории при мне в батальоне не было, а имелась лишь краткая памятка о боевой жизни батальона. Начиная с Ташкента, батальон участвовал в войнах с Бухарой, Кокандским ханством, его части под командованием известного впоследствии генерала Скобелева{18} преследовали остатки кокандских войск до китайской границы у Памира. Хивинский поход, занятие Кульджи и обратное возвращение в Ташкент - вот те огромные расстояния, которые с боями, беря укрепленные восточные города, проделал батальон, Конечно, противник был не европейского склада и боевой подготовки, во зато численностью, удерживаясь за солидными восточными стенами городов, он всегда превосходил русские военные отряды. Артиллерия того времени была бессильна против стен укрепленных городов, и их приходилось штурмовать по приставленным лестницам.

Батальон формировался в Оренбурге для боевых действий, поэтому в его офицерскую среду, как это бывало в подобных случаях не раз, попали не только армейцы, но и часть офицеров из гвардии. Хочется назвать одного из них - это капитан Гриппенберг, который в войну 1877 года уже командовал лейб-гвардии Московским полком. Такими гвардейцами были Траизе, [92] впоследствии командир лейб-гвардии Кирасирского, а затем комендант Гатчинского дворца и другие.

Первым командиром батальона был армейский майор Пищемский, про которого ходило много анекдотов.

В 1866 году в батальон из Павловского военного училища вышел служить подпоручиком Куропаткин, впоследствии военный министр. Он прослужил в батальоне пять лет, до поступления в Академию Генерального штаба в 1871 году. По окончании академии и после заграничной командировки во Францию Куропаткин в 1875 году снова, уже штабным офицером, принимал участие в Кокандском походе вместе с 1-м стрелковым Туркестанским батальоном, хотя и не в его рядах. После русско-турецкой войны 1877-1878 годов он был назначен командиром 1-й стрелковой Туркестанской бригады, в которую входил 1-й стрелковый Туркестанский батальон. Таким образом, на протяжении одиннадцати лет генерал Куропаткин близко соприкасался с 1-м стрелковым Туркестанским батальоном, эту связь он поддерживал и впоследствии. Каждый офицер батальона, приезжавший в Петербург, обязательно обедал у военного министра, и бывший туркестанский стрелок живо интересовался своими сотоварищами и жизнью батальона вообще. В память о службе и батальоне Куропаткин подарил в офицерскую столовую батальона большую серебряную братину с числом стаканчиков, соответствовавшим числу офицеров.

В одно время с Куропаткиным в батальоне служил народоволец Ашенбреннер, и я помню, как в 20-х годах в связи с празднованием юбилея революционной деятельности Ашенбреннера его именем названа Московская пехотная школа (впоследствии Тамбовское пехотное училище). Среди телеграмм, полученных Ашенбреннером, которые были напечатаны в газетах, была и телеграмма от доживавшего свой век Куропаткина. В хранившемся в офицерском собрании альбоме офицеров, служивших в батальоне, я, несмотря на то что Ашенбреннер был в ссылке, видел его фотографию.

В старой армии поощрялся принцип совместной службы братьев в одной стрелковой части, и вот одновременно в 1-м Туркестанском батальоне служили четыре брата Калитиных и четыре брата Федоровых - восемь родственников из общего штатного состава 26 офицеров. [93]

В 1877 году старший из Калитиных, Павел Петрович, капитан Федоров и поручик Попов по собственному желанию были командированы в действующую Дунайскую армию, Калитин был назначен командиром 3-й дружины болгарского ополчения, а Федоров и Попов командовали в ней ротами. 19 июля 1877 года в неудачном для русских бою под Ески Загорой (Старая Загора) Калитин с болгарской дружиной стойко отбивался от превосходящего противника. Во время штыковой свалки был убит знаменщик, и знамя, подаренное дружине городом Самарой, упало на землю. Дважды легко раненный, Калитин соскакивает с коня, хватает знамя, вскакивает снова на коня и со знаменем в руках кричит своей дружине: «Ребята! Знамя наше с нами! Вперед - за ним, за мной!» Воодушевленные ополченцы бросились вперед за своим командиром, турки дрогнули, но в это время три пули пробили грудь Калитина. Вокруг упавшего о коня убитого командира произошла жестокая штыковая схватка. Знамя было отбито. В этом же бою были убиты н оба ротных командира - капитан Федоров и поручик Попов. Болгарская армия чтила память павших героев, и особенности подполковника Калитина.

Во время моей службы был поставлен на средства, собранные офицерами, памятник павшим бойцам батальона, в том числе Калитину, Федорову и Попову. Он стоял в сквере, перед казармами батальона.

Младший Калитин, Петр Петрович, начал свою службу в 1-м стрелковом Туркестанском батальоне в 1871 гору вольноопределяющимся. Произведенный в 1874 году в прапорщики, он с батальоном участвовал в Кокандском и Хивинских походах, а затем уже при штурме крепости Геок-Тепе получил орден Георгия 4-й степени. Дальнейшая его служба протекала по казачьим войскам. Перед мировой войной он был командующим казачьей Западно-Сибирской бригадой. С этой бригадой он прибыл на Кавказский театр военных действий и принял участие в первой же Сарыкамышской операции. Сражаясь все время на этом театре, он командовал впоследствии 2-м Туркестанским корпусом, участвовал во взятии Эрзерума. Дальнейшая его судьба мне неизвестна.

Память о старшем Калитине свято хранилась в батальоне. Веселый и жизнерадостный, Калитин, по воспоминаниям старожилов, был смелым в бою и веселым в повседневной жизни.

* * *

Из четырех братьев Федоровых я застал в батальоне двух: подполковника, раненного под Махрамом в грудь из фальконета (крупнокалиберного ружья, стрелявшего с подставки - сошки), хотя и вылечившегося, но постоянно страдавшего от последствий этой раны, и командира 4-й роты, в 1905 году произведенного в подполковники и направленного в один из полков, расположенных в европейской части. Кроме этих Федоровых командиром 3-й роты был их однофамилец капитан Федоров.

Всех офицеров и военных чиновников (лиц административной и медицинской службы) по штату в отдельном стрелковом батальоне числилось 26 человек. Из них штаб-офицеров было два: командир батальона в чине полковника и его помощник по строевой части - подполковник.

Помощником командира по строевой части был подполковник Федоров, который вскоре ушел в отставку, и вместо него был назначен бывший ротный командир Лепехин. Этот почтенный штаб-офицер прослужил в батальоне около 27 лет, был долгое время адъютантом и во время одного из ночных учений, обгоняя верхом колонну батальона, напоролся глазом на штык солдата и лишился глаза. Лепехин 16 лет командовал ротой. Такой долгий срок командования объясняется тем, что его производство в следующий чин было задержано по суду. Вина Лепехина заключалась в том, что, оставив трех человек вместе с фельдфебелем роты дострелять на стрельбище упражнение, сам уехал в лагерь собираться на охоту. На беду, один из стрелков убил показчика результатов стрельбы, высунувшегося ранее сигнала, Лепехин пошел под суд. Просидев год в крепости, Лепехин вернулся в роту. Не без мытарств он добрался до Петербурга, явился к лично знавшему его Куропаткину, (тогда он был уже военным министром), и по высочайшему повелению наказание было снято, и Лепехин вернулся в Ташкент подполковником.

Заведующим хозяйством был капитан Смирнов, высокий красивый мужчина с большой окладистой бородой, также имевший за плечами до 20 лет службы. Умный, выдержанный и высокопорядочный человек, он пользовался [95] большим авторитетом в офицерской среде и был почти бессменным выборным председателем суда общества офицеров. Его правой рукой в хозяйстве был делопроизводитель по хозяйственной части военный чиновник Альбрехт. Пожилой человек, он с полным знанием дела вел всю хозяйственную канцелярию батальона. Оружейный мастер военный чиновник Иван Егорович Игнатьев, уроженец Ижевска, начал службу в батальоне солдатом и долгой неутомимой работой достиг занимаемой должности, снискав общее уважение в батальоне. Казалось, не было дела, которого Игнатьев не знал бы. Он чинил оружие, ремонтировал обоз, склады и даже казармы. Таким же старожилом батальона был старший врач статский советник Шишов. Младший врач батальона всегда отсутствовал, усовершенствуя свои знания при Ташкентском госпитале. При батальоне был небольшой приемный покой, в котором Шишов принимал больных. Давно бросив медицинскую науку, Шишов увлекался этнографией, написав ряд трудов об узбеках, их жизни и обычаях. Наш эскулап не прочь был выпить. Летом во время жары мы обыкновенно пили лимонад, добавляя в стакан рюмку коньяку, Шишов предпочитал иной способ утоления жажды: в чайный стакан он вливал рюмку лимонада, а остальное доливал коньяком и доказывал, что это прекрасное средство для утоления жажды.

Ротные командиры были тоже пожилые люди. Командир 1-й роты Александр Михайлович Росс, кончивший военную гимназию, затем Александровское военное училище, убежденный холостяк, служил уже около 20 лет. Строгий и требовательный по службе, Росс был отличным товарищем. Впоследствии он ушел в воинские начальники, а вскоре и в отставку.

Командир 2-й роты капитан Захаржевский, сравнительно молодой поляк, прослужил в армии лет 12-13. Он интересовался военным делом, был начитан по военным вопросам, но дело в роте у него как-то не клеилось. За заносчивый и порой оскорбительно вежливый тон его не любили ни офицеры, ни солдаты. В 1905 году он получил подполковника и ушел в другой батальон, о чем никто не пожалел.

Командир 3-й роты Федоров, однофамилец Федоровых, пожилой командир из вольноопределяющихся, выпускник юнкерского училища, был маньяк и больной человек. Ему [96] постоянно казалось, что все на него подозрительно смотрят, что-то говорят на его счет, подстраивают ему разные каверзы. На этой почве у него происходили недоразумения с начальством и товарищами-офицерами. Все, в конце концов, отворачивались от него. В 1906 году его произвели в подполковники, и он перевелся в другой батальон, а впоследствии вышел в отставку.

Командиром 4-й роты был младший из семьи Федоровых.

Адъютант батальона, старший из двух братьев Стрельбицких, не отличался ни умом, ни тактом, ни знаниями, хотя и кончил военное училище. Был он в тягость командиру батальона и держался как-то по инерции.

Из остальных младших офицеров было пять штабс-капитанов, имеющих по 10-12 лет службы за плечами, три поручика и два подпоручика, выпущенных в 1902 году из училищ.

Нас, молодых, выпуска 1903 года, приехало в батальон четверо: я, подпоручик Сусанин из Павловского военного училища, сын генерала, очень скромный человек, отличный товарищ, попал в 1-ю роту, подпоручик Машковцев из Киевского военного училища, тоже из военной семьи, жившей в Ташкенте, попал во 2-ю роту и подпоручик Петр Корнилов из юнкерского училища, брат небезызвестного впоследствии генерала Корнилова, был назначен в 4-ю роту. Родители Корниловых, по рассказу младшего Корнилова, жили в Западной Сибири. Отец - русский - занимал должность переводчика при уездном начальнике, мать же была простая киргизка. Отсюда и монгольский тип лица, который унаследовали дети. Петр Корнилов, очень ограниченный человек, ничего не читал, ничем не интересовался, но был хорошим строевиком и отличным стрелком.

Итак, из двадцати офицеров лишь шестеро были более или менее молодые. Мы ходили в батальоне, как говорится, на цыпочках и, хотя по закону на офицерских собраниях имели право голоса, никогда его не подавали, слушая, что говорят старшие...

Войска Туркестанского военного округа, как приграничного и с небольшим сравнительно русским населением, содержались по усиленному штату. Роты в батальоне насчитывали по мирному времени по 180 человек, по штату военного времени рота состояла из 225 человек. Ограниченное [97] наличие в Ташкенте русских запасных не позволяло довести роты до штатов военного времени, и при мобилизации на укомплектование прибывали команды, чуть ли не из Оренбургской губернии.

Однако из этих больших по штату рот было много солдат в командировках. Из строевых солдат назначались денщики не только для офицеров своего батальона, но и для генералов, офицеров и военных чиновников различных высших штабов и управлений округа. Часть солдат роты находилась на охране лагерей. Таким образом, число откомандированных в роте достигало иногда 30-40 человек, а между тем на все стрелковые смотры они должны были собираться и участвовать в стрельбе, явно, конечно, понижая результаты стрельбы.

Я не говорю о 8-10 солдатах, которые, числясь в ротах, обучались в учебной команде, готовясь на унтер-офицера.

При всех больших учениях, стрельбах и маневрах они возвращались в роты.

Узбекское население округа воинской повинности не несло, равно как киргизы и туркмены. Из последних на принципах добровольчества был сформирован Туркменский конно-иррегулярный дивизион, развернутый впоследствии в полк.

Я застал еще трехлетний срок службы рядового состава.

Укомплектован батальон был различными национальностями-русские и украинцы составляли до 50%, а остальные 50% падали на поляков, евреев из Западного края и уроженцев Кавказа - грузин и армян. Солдаты в возрасте 21 года были крепки и выносливы, а на службе, благодаря физическим упражнениям, еще больше развивались.

На каждого солдата было три срока обмундирования. Пошивка и починка обуви производились в ротных мастерских. Стирали белье солдаты сами.

Летом солдат носил белую рубаху, белый чехол на фуражку и из бараньей кожи брюки (чакгиры), окрашенные в малиновый цвет (стрелковый). Кожаные брюки предостерегали от колючих растений. Погоны, как на мундирах, так и на шинелях были малинового цвета с трафаретом «1Т» желтой краской. [98]

Пища на обед подавалась хорошая: суп с мясом (мясные порции на каждого) и каша (с мясом в крошку). Были утренний и вечерний чай. Хлеба ржаного выдавалось на день 3 фунта. Молодых солдат кормили «с лотка» - сколько съедят. Постепенно старослужащие солдаты не съедали в день 3 фунтов ржаного хлеба, а поэтому по желанию за несъеденный хлеб получали так называемые хлебные деньги.

Я еще застал выдачу по праздникам по чарке водки на каждого солдата, для чего в ротном цейхгаузе были особые установленные законом чарки. Непьющие получали деньгами. Табак и спички не выдавались. Жалованье солдата было очень маленькое, едва хватало на табак. В роте по штату положено было 14 унтер-офицеров, из которых фельдфебель и два взводных могли быть сверхсрочными. Остальные унтер-офицеры - срочной службы - подготавливались в течение девяти месяцев в учебной команде батальона. Кроме того, на роту приходилось определенное число ефрейторов без особой подготовки, но из хороших стрелков и строевиков. Из-за небольших льгот и незначительного увеличения жалованья на сверхсрочную унтер-офицеры почти не оставались, и если были в ротах сверхсрочники, то преимущественно на должностях фельдфебелей и редко на должностях взводных унтер-офицеров. Между тем поддержание внутреннего порядка в ротах лежало на унтер-офицерском составе, и в особенности на фельдфебелях. Правда, фельдфебель из сверхсрочников был грозой не только для солдат, иногда он не ставил ни в грош и младших офицеров роты, сплошь да рядом докладывая ротному командиру об ошибках полуротных.

Через месяц после моего прибытия в 3-ю роту, где я был назначен обучать молодых солдат, у меня вышло столкновение с фельдфебелем роты Серым, который отменил мое приказание. Унтер-офицеры, обучавшие молодых, проходили с ними ружейные приемы по разделениям. Прихожу раз на занятия и вижу, что солдаты делают приемы не по уставу. Спрашиваю унтер-офицера, почему так делается. Отвечает: «Так приказал фельдфебель».- «Позвать фельдфебеля Серого». Тот явился, и между нами произошел такой разговор: «Фельдфебель Серый, возьми строевой устав и прочти, как делается прием на караул!» Серый прочитал. «Понял ты или нет?» - спрашиваю. [99] «Понял, - отвечает Серый, - только у нас иначе делается». - «Так вот, фельдфебель Серый, запомни раз и навсегда, что нужно делать так, как написано в уставе, а кунштюки с винтовкой я и сам умею делать! Дай сюда винтовку, - сказал я и заставил Серого командовать мне, а сам проделал прием, как он описан в уставе. - Ну, а теперь смотри, как можно делать этот прием и иначе». Я от ноги подбросил перед собой винтовку так, что она три раза перевернулась в вертикальном положении, затем быстро поймал ее у середины своей груди, закончив прием. «Видел, как можно делать? - строго спросил я фельдфебеля. - Но это не по уставу, и впредь не сметь отменять уставных требований». Посрамленный фельдфебель удалился, жаловался, наверное, ротному командиру, но больше не своевольничал.

Батальон занимал отдельный казарменный городок, расположенный на границе старого и нового города. Каждая рота размещалась в отдельном одноэтажном из местного кирпича здании и имела два больших помещения для полурот, разделявшихся коридором. По крыльям в отдельных комнатах были расположены канцелярия роты и вещевой цейхгауз. Такой же корпус имела учебная команда. Наконец, в особом здании была размещена канцелярия батальона. Склады оружия и неприкосновенных запасов имели особые помещения. Равно как в особых помещениях были расположены кухни рот, уборные, оружейная мастерская и конюшни с сараями для обоза и помещением для нестроевой команды.

Здания рот и подсобных помещений были расположены по краям большого четырехугольного плаца, на котором проводились все занятия. Особых столовых не было. Обедали в помещении рот.

Приемный покой и офицерское собрание были расположены в арендуемых поблизости от батальона зданиях. Казармы были старой постройки и неприглядными, несмотря на то, что на их ремонт ежегодно тратились большие деньги. Всю казарменную обстановку - столы, табуреты, тумбочки - роты делали сами в своих плотницких мастерских. Денег на это не отпускалось, а средства изыскивались из экономических сумм рот.

Молодые солдаты, или, как тогда называли, новобранцы, прибывали в батальон командами в течение октября, и с 1 ноября с ними начинались занятия, составлявшие, [100] так сказать, «школу молодого солдата». Она заканчивалась перед выходом в лагерь, т. е. к 15 апреля. К этому числу командир батальона проводил смотры молодых солдат в каждой роте, результаты которых объявлялись в приказе по батальону.

В 3-й роте, которой командовал капитан Федоров, кроме меня полуротным командиром был пожилой штабс-капитан Малиновский, человек симпатичный, но, что называется, себе на уме и уже подыскивавший место вне батальона. Занятиям он уделял внимания мало.

В роте капитан Федоров, как я уже сказал, поручил мне подготовку молодых солдат. В батальон нужно было приходить в 8.30, когда начинались занятия. В 12 часов дня роты шли на обед, офицеры также уходили домой обедать. С 3 часов дня и до 17.30 - снова занятия, затем все офицеры расходились по домам.

Солдаты в ротах с 6.30 вечера до 8.30 занимались изучением уставов, старослужащие - чтением или проводили время в «солдатской чайной», где пили чай или даже пиво, играли в шашки или читали книги из солдатской библиотеки. Скупа была она, подбиралась по особому, утвержденному свыше, каталогу. Выписывались специальные солдатские журналы, заполненные рассказами о боевых подвигах солдат русской армии или «патриотическими» статьями, которые должны были укрепить солдата в его верности царю и отечеству.

«Школа молодого солдата» должна была дать хорошо подготовленного за пять месяцев одиночного бойца, могущего действовать в составе взвода. Летом, в лагерный период, продолжалась, с одной стороны, одиночная подготовка в полевых условиях, а с другой - производилось сколачивание отделений, взводов и рот в бою и в сторожевой службе. Зимой занимались гимнастикой, строевой подготовкой, отрабатывались подготовительные к стрельбе упражнения, заканчивавшиеся стрельбой из учебной винтовки. Изучались уставы - внутренний, гарнизонный, строевой и полевой. Особое внимание уделялось подготовительным упражнениям к стрельбе, так как в стрелковых частях считалось шиком стрелять «сверхотлично» по оценке курса стрельб и затем ходить по пять верст в час, поэтому па маршировку обращалось также большое внимание. Быстрые и длительные марши были традицией стрелковых частей Туркестана. [101]

Немало внимания уделялось правилам несения караульной службы: изучались уставы, проводились показные учения. Устав внутренней службы в сочетании с обязанностью солдата знать свое начальство, различать чины и т. д. составлял так называемую (на солдатском языке) «словесность». Обычно отделенный унтер-офицер садился в кружок со своим отделением на табуретах, скамейках или ящиках с собственными вещами и поучал молодых солдат премудростям «словесности». Молодые солдаты держали руки на коленях, по вызову отделенного вскакивали, ударяли себя ладонями по швам брюк и без ошибки должны были отчеканить ответ на тот или иной вопрос. Отвечали скороговоркой и даже какими-то белыми стихами. «Ну, Иванов, расскажи мне правила ухода в отпуск», - вопрошал отделенный. Иванов вскакивал и быстро отвечал: «Хочешь в город, к земляку, проси отделенного, взводного, явись дежурному по роте... В городе иди, семечки не лузгай, прохожих не трогай, мадаме дорогу давай!» Чуть Иванов запнулся, как отделенный грозно говорил: «Садись, ничего не знаешь, и когда я тебя только выучу!» Пришлось постепенно ломать эту «словесность» при явном неудовольствии унтер-офицеров и даже ротного командира.

В роты приходило много неграмотных молодых солдат даже русских, не говоря уже о солдатах других национальностей. За эти же пять месяцев нужно было выучить их читать, писать и считать. В этом я доверялся опыту своих унтер-офицеров, которые оказались гораздо лучшими педагогами, чем я. Сначала учили буквы, и вот за все пять месяцев один солдат-армянин выучил из всей азбуки одну букву, и когда ему показывали эту букву, он радостно улыбался и называл ее «фить». Дальше этого в русской грамоте он не пошел и на второй год службы был откомандирован к кому-то денщиком.

Строевая моя служба шла хорошо, но пришлось ее прервать. 5 декабря 1903 года меня вызвали к батальонному адъютанту, и от него я получил предписание отправиться в командировку в штаб округа для особых работ. 6 декабря, прибыв в распоряжение начальника мобилизационного отдела Генерального штаба полковника Зеленецкого, я узнал, что назначен присутствовать в типографии округа при печатании нового мобилизационного расписания и держать корректуру его, за исключением [102] последней верстки, которую ведет сам генерал-квартирмейстер округа полковник Дагаев. Тут я уже попал в иной, штабной мир, совершенно мне не знакомый, притом связанный ответственностью за соблюдение правил секретности.

Представленный полковнику Дагаеву, я ознакомился со своими обязанностями и приступил к их исполнению. Я должен был в течение двух смен работы находиться в типографии и наблюдать за набором мобилизационных документов, вернее ведомостей из мобилизационного расписания, смотреть, чтобы без меня не набирали шрифт, не уносили куда-либо подлинник, держать три корректуры, выдавать по счету листы бумаги для оттиска корректур и на ночь в особою, охраняемую часовым комнату относить набор в находящийся там сейф, прятать выданные мне документы. Конечно, никому не говорить, какая работа мною ведется.

До 27 января 1904 года, приходя, домой лишь переночевать, я просидел в типографии и аккуратно выполнит порученное мне дело. За это время завязались знакомства в штабном мире.

В роте меня временно замещал штабс-капитан Малиновский. Он не нарушал методики обучения и воспитания, которой я придерживался. Все было в порядке. у Вместо Ржепецкого прибыл полковник Бердяев, назначенный командиром батальона. Высокого роста, крепкого сложения, с большой седой бородой, с ясными голубыми глазами, он производил приятное впечатление. Прослужив до ротного командира в 129-м пехотном Бессарабском полку, Бердяев последнее время был воспитателем в Киевском кадетском корпусе. Так как продвижение по службе в кадетских корпусах шло быстрее, то к 45 годам он уже получил чин полковника и принял наш 1-й стрелковый Туркестанский батальон.

«Туркестанцы» недоверчиво относились к назначаемым из Европейской России офицерам, не считали их «своими». Но своим тактом, спокойным и выдержанным характером, а главное, доброжелательным отношением к офицерам и солдатам Бердяев разбил лед недоверия, окружавший его, и заслужил полный и безоговорочный авторитет в батальоне.

Скромный в личной жизни, Бердяев был хорошим семьянином. Его жена, уже пожилая и седая женщина, [103] носившая длинную косу, далеко не походила на обычных офицерских жен и держалась далеко не так, как иные «матери командирские», пытавшиеся командовать частями вместе со своими мужьями. У Бердяева было два сына и дочь. Старший сын, студент Киевского политехникума, жил дома ввиду начавшихся в политехникуме волнений. Впоследствии он совсем бросил политехникум и поступил в Петербургскую консерваторию по дирижерскому классу. Окончив ее, учился за границей у известною дирижера Артура Никиша, и после Октябрьской революции я не раз видел в Ленинграде, Москве и Киеве его имя на афишах, сообщавших о симфонических концертах.

Большим бременем для батальона было несение общегарнизонных караулов. Старик Драгомиров проповедовал, что в мирное время караульная служба является действительной поверкой подготовленности солдата, заставляя его быть и бдительным, и в то же время давая ему, как человеку, в известных случаях возможность пустить в дело оружие.

Ротные командиры назначались дежурными по караулам, а старшие штабс-капитаны помощниками их, которые по уставу назывались рундами. Не менее двух раз в сутки дежурный по караулам и рунд должны были проверить караул и расписаться в постовой ведомости. Такой объезд караулов занимал каждый раз не менее 2-3 часов с обходом и поверкой некоторых постов. Общий развод караулов производился в казарменном расположении батальона в 9 часов утра, затем караулы самостоятельно следовали для смены в свои караулы.

В главном карауле находился всегда при караульном помещении, кроме караульного офицера, дежурный по караулам или рунд. Спать, конечно, караульному начальнику не полагалось, поэтому обыкновенно на ночь он брал с собой какой-нибудь приключенческий роман.

На главной гауптвахте помещались арестованные офицеры и солдаты. За некоторыми из них устанавливался особый надзор во избежание их побега. Помню, один саперный офицер отбывал наказание по суду два года в крепости за «американскую дуэль», то есть за дуэль из револьверов без секундантов. Он убил своего противника. Из солдат был один под судом за убийство жены офицера и двух ребят. Впоследствии он был осужден на бессрочную каторгу. [104] Побеги с главной гауптвахты случались, поэтому караул этот был не из приятных.

Дежурство по госпиталю заключалось в наблюдении за порядком в палатах. Особенно неприятно оно было в офицерской палате, где зачастую велась игра в карты. Нелегко было обходить отделение душевнобольных, причем нужно было снимать с себя оружие. Помню, сидел один артиллерийский капитан, который все что-то писал. Когда я обратился к нему с вопросом, что он пишет, капитан удивленно посмотрел на меня и спросил: «Разве вы не знаете, что я негус, абиссинец и сейчас пишу рескрипт о награждении одною губернатора за хорошую службу сотней ишачьих хвостов». Я извинился, что оторвал его от работы и... поспешно отошел, опасаясь как бы он не написал фирман: отрубить мне голову.

Ташкент в 1903 году насчитывал до 40 тысяч жителей в новом городе и более 15 тысяч человек в старом районе города. Он являлся главным центром всего Туркестанского края вместе с Закаспийской и Семиреченской областями. Здесь жил генерал-губернатор и командующий войсками Туркестанского военного округа. При мне таковым был старый туркестанец - генерал от кавалерии Иванов, «маленький царек» Туркестана. В Ташкенте же размещался штаб 1-го Туркестанского корпуса, командиром которого был генерал Топорнин.

«Новый» город населял всевозможный чиновный люд. Для нужд офицеров был магазин военно-экономического общества с обмундировальной мастерской. В частях также имелись свои маленькие мастерские для пошивки офицерского обмундирования.

Небезынтересно остановиться на бюджете молодого офицера, его расходах. Беру свой бюджет. Получал я в месяц 67 рублей жалованья и 9 рублей квартирных. Всего, следовательно, в месяц 76 рублей, не считая мелких денег по 30 копеек в сутки за караулы. Летом полагались лагерные по 30 копеек в сутки.

Расходы были таковы: квартира - 15 рублей, обед и ужин - 12 рублей, чай, сахар, табак, стирка белья - 10 рублей, на обмундирование - 10 рублей, вычеты в батальон - 10-15 рублей, жалованье денщику - 3 рубля, а всего 60 - 65 рублей. На карманные расходы, т. е. на все развлечения, оставалось 11 - 16 рублей в месяц, т. е. почти столько, сколько я тратил юнкером на свои побочные [105] нужды. Если прибавить летние лагерные деньги, то карманный бюджет составлял 20 рублей. Меньше 10 рублей в месяц на обмундирование ассигновать не удавалось, и то шили в рассрочку. Таким образом, особо кутить не приходилось.

Гораздо тяжелее было жить женатым, но в этом отношении офицера охранял закон, не позволявший жениться до 23 лет и требовавший взноса особых денег в казначейство - так называемого реверса, проценты с которого потом выдавались офицеру. Реверс для женитьбы на дочери офицера составлял 2500 рублей, а на прочих - 500 рублей. Правда, закон этот разными путями иногда обходили, но тогда женатому подпоручику или поручику приходилось вообще сильно урезывать свои аппетиты.

Я уже говорил, как много строевых солдат отвлекалось на выполнение обязанностей денщиков. До поступления в академию у меня было два денщика: Черкашин, рязанец, а через два года, после увольнения его в запас, - поляк Новачек. Получая от меня небольшое жалованье, денщик пользовался и моим столом, а батальон выдавал ему деньги за сухой паек. Это были честные, хорошие люди, трезвые, ни в чем дурном упрекнуть их не могу.

В лагерях все денщики помещались в бараке вместе, и вот однажды у одного из них пропал кошелек, в котором было рубля три денег. Прихожу в офицерскую столовую, мне говорят, что подозрение падает на моего Черкашина. Я решительно отверг подобное обвинение, заявив, что моих денег у Черкашина на руках бывает больше, и я никогда не замечал, чтобы он совершил что-либо бесчестное. Вышел из столовой и, вызвав Черкашина, расспросил его, в чем дело. По натуре он был человек мрачный, замкнутый. Черкашин заявил, что никакого кошелька он не брал, и обвинили его напрасно. Инцидент был исчерпан тем, что кошелек с деньгами нашелся. Оказывается, один мудрый денщик из украинцев нарезал разных палочек и роздал их всем денщикам, предупредив, чтобы все хранили их, а через сутки он посмотрит - и у вора палка обязательно вырастет. Заметили, что Черкашин подносил палочку ко рту, и решили, что она выросла, а он откусил, - так возникло обвинение. Но, очевидно, на подлинного вора это произвело действие, и он решил подбросить кошелек, боясь, как бы действительно палка не дала рост.

Вовремя разбудить, приготовить утром чай, сходить за обедом [106] и ужином и вообще заботиться о ведении хозяйства - было главными обязанностями денщиков. Поэтому при получении жалованья, прежде всего, выдавались денщику деньги на месяц вперед на все хозяйственные нужды, а остальные уже оставались как карманные деньги. В конце месяца денщик представлял отчет за израсходованные деньги. Если приходилось уезжать в командировку, я почти всегда брал с собой денщика.

Денщиков я никогда не наказывал, разве иногда делал словесный выговор. Было, конечно, и другое отношение к денщикам, особенно у семейных офицеров, о чем приходилось выслушивать жалобы от самих денщиков. У холостого офицера положение денщика было более благоприятное, и он не терял своего воинского вида.

Выше было сказано о «школе молодого солдата», на которой сосредоточивалось все внимание ротного командира. Со старослужащими занятия велись нерегулярно вследствие перегрузки их караульными нарядами и сводились к повторению пройденного в «школе молодого солдата» с упором на стрелковую подготовку. С унтер-офицерами должен был бы заниматься сам ротный командир, но в большинстве случаев занятия вел фельдфебель, и то лишь инструктажи.

С офицерами особых занятий по тактике не было. Дело ограничивалось слушанием докладов офицеров Генерального штаба в гарнизонном офицерском собрании, да и то преимущественно военно-исторических (о походах в Туркестане начиная с Александра Македонского) или военно-статистических (описания Туркестана и сопредельных стран - Афганистана и Персии). Военных игр также не было. За всю зиму 1903/1904 года у нас в собрании батальона были прочитаны три доклада по истории батальона: два сделал я и один прочел командир 2-й роты Захаржевский. Для меня это было хорошим началом, так как заставило взяться за изучение военной истории и помогло приобрести к ней вкус.

В офицерском собрании батальона была хорошая библиотека. Книги накапливались в ней с 1870 года. Ежемесячно каждый офицер по постановлению общего собрания офицеров платил в библиотечный фонд 1 рубль 50 копеек. За счет этого фонда выписывались газеты, журналы и покупались книги. Во всяком случае, все сочинения классиков и видных военных авторов имелись. Однако [107] круг читателей был невелик. Заведовал библиотекой один из младших офицеров, а книги выдавал прикомандированный грамотный солдат.

Офицерское собрание батальона было небольшое, и в нем устраивались маленькие торжественные обеды и ужины, а также раз в месяц семейные вечера. Батальонное собрание было, так сказать, подсобным, так как работало не ежедневно. Для ежедневного времяпрепровождения было общегарнизонное собрание. Оно имело большой зал для танцев, комнату для чтения газет и журналов, бильярдную и, наконец, постоянно действующую столовую. Собрание было открыто с 11 часов утра до 2 часов ночи. Ежедневно по собранию дежурил старший ротный командир или штаб-офицер по наряду коменданта города. Библиотека в этом собрании была посредственной, хуже нашей батальонной. В собрание допускались генералы, офицеры, военные чиновники с семьями и гости по рекомендации.

Городской театр был плох, поэтому заезжавшие в Ташкент драматические труппы или оперетка, а также отдельные дебютанты обыкновенно играли на сцене военного собрания или на сцене общественного собрания.

Посещение собрания, хотя вход был и бесплатный, всегда было связано, однако, с расходом карманных денег, поэтому молодой офицер не часто мог доставить себе удовольствие побывать в нем. Общественное городское собрание посещалось совсем редко, так как требовалась рекомендация гражданских членов клуба, а знакомств в этой среде у военных было мало.

Собирались молодые офицеры у кого-либо из товарищей.

Азартных игр у нас почему-то не было, лишь отдельные офицеры играли в них в общественном или под сурдинку в военном собрании.

Я частенько сидел дома и читал. Но от общества отставать также было нельзя, поэтому посещал вечера и в своем собрании, и в гарнизонном, танцуя и слегка ухаживая за молодыми девицами и дамами. По неписаному обычаю, за дамами своего батальона мы, молодежь, никогда не ухаживали, и это спасало батальон от разных неприятных случаев. Имея знакомство в кругах полусвета, молодежь изредка заглядывала во второразрядный кафешантан. [108]

15 апреля 1904 года мы выступили в лагерь под селом Троицкое, в 35 верстах к северу от Ташкента. Лагерь был постоянный, расположенный тылом к большому арыку (каналу) Зах-арык. Через расположение лагеря проходил Ханум-арык (по преданию, вырытый женщинами). Лагерь утопал в зелени, преобладала акация, которая хорошо росла в степных условиях.

Роты размещались в лагерных бараках, построенных из сырцового кирпича и самана (солома, перемешанная с глиной). Внутри барака устроены нары, на роту полагалось два барака.

Дальше на Ханум-арыке располагались кухни, а в промежутке между Ханум- и Зах-арыками - большой офицерский барак на 24 комнаты, построенный из каркаса, обложенного саманом, с террасами и общей столовой посередине. Рядом был расположен особый барак для командира батальона, кухня офицерской столовой и барак для денщиков. Кругом бараков зелень, цветы и две чахлые березки, не привившиеся в среднеазиатском климате. Наш батальон стоял на правом фланге, а дальше к югу шли по очереди остальные стрелковые батальоны, два резервных батальона, казаки и, наконец, бригада артиллерии. Посреди лагеря на высоте, против казачьих лагерей был построен особый барак для корпусного командира. Стрельбище было вправо от нас в двух километрах, а за ним начинались уже горы.

За передней линейкой лагеря были инженерные городки, построенные батальонами, и здесь же проводились тактические занятия.

Саперные батальоны (1-й и 2-й Туркестанские) стояли особым лагерем в семи верстах от Ташкента.

Сильная жара, когда уже в 7 часов утра термометр показывал 35, а к 3 часам 50 градусов по Реомюру, вынуждала менять распорядок дня. Занятия проводились утром и вечером. Подъем был в 5, и первый выстрел на стрельбище - в 6 утра. Возвращались со стрельбы к 10, самое позднее к 12 часам. До 5.30 дня был обед и отдых, и только затем до 7 часов вечера роты вели занятия. В 8 вечера перекличка и затем отбой.

Все офицеры столовались вместе. Утром чай, в 12 часов обед, главным образом вегетарианский, и только в 8 часов вечера, когда спадала жара, за ужином ели мясо. [109]

До 11 или 12 часов мы играли в карты или занимались чтением.

Поездки в город разрешались с 12 часов дня в субботу и на воскресенье, и то уезжала только половина офицеров, а остальные оставались в лагере. Таким образом, в городе бывали не больше двух раз в месяц, да мы, холостые, особенно и не стремились уехать, устраивая по праздникам прогулки на большую речку Чирчик или же просто отлеживались от трудной педели.

Главный упор на занятиях делался на стрельбу. Каждый батальон стремился быть лучшим, в батальонах состязались роты, в ротах - взводы.

В начале сентября нам должен был производить смотр по стрелковому делу приехавший из Петербурга генерал. Экзамен очень важный, так как результаты шли в приказ по военному ведомству. На смотр полагалось представить возможно большее число стрелков, отозвав и находившихся в денщиках.

Наступил день смотра. Батальон был выстроен на стрельбище, приехал инспектирующий генерал, поздоровался, вызвал вперед ротных командиров и предложил тянуть билетики - кому какое упражнение стрелять. На долю нашей роты досталась стрельба по 12-фигурной мишени в рост одиночным огнем из положения лежа с упора на дистанцию 1400 шагов. Стрельба была сложная: нужно было следить за ветром и в соответствии с ним выносить точку прицеливания, целясь даже не под мишень, а на две или четыре фигуры вправо от мишени, так как ветер дул справа.

Дошла очередь стрелять нашей роте. Запретив унтер-офицерам вмешиваться в дело, дабы не нервировать стрелков, я и ротный командир давали точки прицеливания и наблюдали за каждым выстрелом. Рота дала сверхотличный результат. Нечего и говорить, как рады были все в роте, а особенно капитан Федоров. Сверхотлично стрелял и весь батальон, заняв по стрельбе первое место в лагере. Солдаты получили по белой булке и увеличение порции мяса на обед.

Вернувшись 15 сентября в Ташкент, я недолго оставался там. Я считался неплохим гимнастом и строевиком. В Самарканде при 2-м казачьем Уральском полку существовала нештатная окружная школа фехтования, куда посылались на четырехмесячную подготовку офицеры [110] Туркестанской казачьей дивизии и 1-го Туркестанского корпуса из расчета один офицер от бригады и по одному; офицеру от каждого казачьего полка. По окончании курса эти офицеры становились инструкторами по фехтованию на рапирах, эспадронах и штыках. По приказанию командира батальона 24 сентября я отправился в эту школу.

2-й казачий Уральский полк был расположен в пяти верстах от Самарканда, в городке. Всего на курсы собралось восемь человек (четыре казака и четыре стрелка). Курсами руководил инструктор из Варшавской фехтовальной школы бывший унтер-офицер из поляков. Занимались фехтованием по четыре часа в день. Это было не так трудно, и мы попросили расписать нас по сотням полка, чтобы учиться верховой езде и конному строю. В город ездить было далеко, и мы изредка выбирались туда. Устав за день, по вечерам сидели большей частью дома за чтением, слушая вой шакалов вокруг нашего барака.

Познакомились с офицерами полка и их семействами, приглядывались и к рядовым казакам. Очень мало было офицеров, окончивших Николаевское кавалерийское училище в Петербурге, большинство прошло Оренбургское юнкерское училище и по своему развитию не далеко было от простых казаков. Второе, что поражало, - это родственные отношения между казаками и офицерами, все это была близкая или отдаленная родня. Так, командир 1-й сотни есаул Астраханцев, командир 1-го взвода хорунжий Астраханцев и вахмистр этой же сотни также Астраханцев - все родные братья, причем хорунжий по годам был моложе вахмистра. Обращались казаки к офицерам на «ты» с прибавлением только «ваше благородие». Для нас, стрелковых офицеров, это было необычно. Дисциплина была также своеобразная - родственная. Но занятия шли своим чередом, и полк в строевом отношении был не плохой. Впоследствии во время мировой войны мне снова пришлось столкнуться с этим полком, который входил в состав 2-й казачьей Туркестанской дивизии, начальником штаба которой во время войны я пробыл около двух лет. Тут-то мне и приходились знания обычаев и нравов казаков, как этого полка, так и других.

На рождественские праздники я вернулся в Ташкент в свой батальон. Как-то в гарнизонном собрании встретил [111] Генерального штаба полковника Дагаева, который, помня мою работу во время прикомандирования к штабу округа, предложил мне перейти па службу в штаб помощником старшего адъютанта мобилизационного отдела.

Такое предложение мне, всего год назад выпущенному из училища офицеру, конечно, льстило. К жалованью я получил бы прибавку 25 рублей в месяц, надел бы красивую адъютантскую форму: красный воротник с белым кантом, красная подкладка у сюртука, аксельбанты, шпоры и т. д. Минусом было то, что я уходил из строя, и двери Академии Генерального штаба для меня, как для офицера, не прослужившего трех лет в строю, уже навсегда закрывались.

Решил посоветоваться со старшими товарищами, и прежде всего с председателем суда общества офицеров капитаном Смирновым. Он просил дать ему подумать и в то же время доложил командиру батальона Бердяеву. Тот вызвал меня к себе и поставил вопрос прямо: собираюсь ли я идти в академию и что толкает меня уйти из батальона. Я ему чистосердечно ответил, что в Академию Генерального штаба готовиться собираюсь. Разговор закончился тем, что Бердяев посоветовал отказаться от предложения Дагаева, что я и сделал. Затем я уехал снова в Самарканд заканчивать курс в фехтовальной школе.

Между тем уже с января 1904 года шла русско-японская война. Мы с жадностью следили по газетам за ее ходом, с болью в сердце переживали поражения русской армии, выслушивали хулу на Куропаткина, который начинал службу в нашем батальоне. Многие, конечно, стремились уехать на театр военных действий, и кое-кто из офицеров Генерального штаба действительно уехал, но нас, строевых офицеров, из войск не брали и никакого хода докладным не давали. Наш округ граничил с Афганистаном, а так как Англия была в союзе с Японией, то войска Туркестанского округа не только не ослаблялись, но даже усиливались. В 1905 году мы почти одновременно с маньчжурскими армиями получили пулеметы, и к нам в батальон прислали призванных из запаса прапорщиков. Только с их прибытием разрешили от каждого батальона послать на Дальний Восток по два младших офицера. Жребий, брошенный офицерами батальона, обошел меня. [112]

Уехали два поручика, вытянувшие жребий, и, по особому ходатайству, капитан Смирнов.

Мой товарищ из 2-го резервного Ходжентского батальона Михалевский вытянул жребий, уехал и, к сожалению, в первом же бою был убит. Погиб и мой сотоварищ по караулу в Кремле весной 1903 года Бирюков.

На полях Маньчжурии русская армия накапливала боевой опыт, хотя и в неудачных боях. До нас он доходил слабо - через раненых офицеров или из газет. Наши окружные приказы молчали, и подготовка войск велась по прежним боевым уставам.

В 1904 году уехал командир Туркестанского корпуса генерал Топорнин, назначенный командиром 16-го армейского корпуса на западной границе. Мы ожидали нового командира корпуса - генерала Церпицкого. О нем можно написать книгу, рассказав, как офицер - очковтиратель делал карьеру в старой армии. Все знали, вплоть до военного министра, об очковтирательстве Церпицкого, благодушно посмеивались, а он все шел да шел вперед по служебной лестнице. Этот генерал завалил нас приказами по корпусу, касающимися внутреннего порядка, а отнюдь не боевой подготовки.

Дальше