Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Окончание реального училища

Учебе я стал уделять больше внимания. Основной упор в нашей программе делался на алгебру, геометрию, тригонометрию. Физика и химия изучались по расширенной программе с большим количеством опытов в хорошо устроенной и оборудованной лаборатории.

Изучение грамматики русского языка мы сочетали с изучением русской литературы, писали сочинения в классах и дома. В 4-м классе нам преподавали древнеславянский язык. К нему я относился с вниманием и любовью. Курс русской истории изучали по Иловайскому - учебнику монархическому, содержащему много сказок и прославляющему самодержавие. Изучали два иностранных языка (немецкий и французский). Закон божий нам преподносили во всех шести классах, в его программу включались евангелие, краткий курс служб, катехизис в истории церкви.

В первых трех классах мы изучали и военное дело, вернее гимнастику и строй. На строевых занятиях пользовались деревянными ружьями, а в старших классах ограничивались только гимнастикой. Руководил занятиями по военному делу фельдфебель местной команды уездного воинского начальника.

Наш преподавательский состав был обычный, уездного масштаба. Лучших преподавателей - таких, как инспектор классов Смирнов, преподаватель русского языка [49] и словесности, - перевели в Пермь, в реальное училище. Конечно, каждый более знающий и опытный педагог стремился уйти или в губернский город, или в столицу.

Мы имели возможность встречаться с девушками, которые учились в женской гимназии. Хотя учились раздельно, знакомства заводились часто. В 6 часов вечера главная улица пустела, и гимназистки, сопровождаемые учениками, расходились по домам. Те из наших учеников, родители которых жили в Красноуфимске, устраивали вечера с танцами, приглашая знакомых гимназисток и своих товарищей. Мы же, живущие на квартирах, не могли выходить на улицу после 6 часов. Как старший по квартире, я обязан был следить за соблюдением распорядка дня. У меня хранился журнал, в котором отмечались все замечания преподавателя, наблюдавшего за нашей квартирой.

Трое нас, старшеклассников, получали приглашения на вечера в дома знакомых товарищей или гимназисток, живших в своих семьях. Но как же уйти после 6 часов вечера из квартиры, чтобы не заметила хозяйка? Выход нашли такой: около 10 часов вечера поверх парадных курток мы надевали ночные рубашки, проходили на крыльцо, будто в уборную, а затем одевались в шубы и незаметно для хозяйки уходили через парадную дверь, от которой у нас был второй ключ. В час или два ночи мы возвращались обратно. Однажды, когда мы, любезно распрощавшись с друзьями, пришли домой, я заметил, что журнал лежит не на месте. Погода в тот вечер была отвратительная: бушевал буран. Надзиратель за нашей квартирой болел, не мог появиться в училище. Все, казалось, говорило о том, что наш поход в гости должен сойти благополучно. Однако, когда я развернул журнал, то в нем значилось: в 1 час 30 минут ночи преподаватель посетил квартиру. Как потом выяснилось, хозяйка каким-то образом проследила за нами и побежала доложить об этом больному преподавателю, заставив ею лично убедиться в совершенном нами проступке. До сих пор нас считали учениками отличного поведения. Я не пил, не курил, вел себя тихо и скромно. На следующий день нас поодиночке вызвали на допрос сначала к инспектору, а затем к директору. Все мы не скрыли, что были в гостях, но на вопрос, у кого, я решительно отказался отвечать. На педагогическом совете обсуждался наш проступок, [50] решение педсовета гласило: 1) всех, кто совершил проступок, в течение шести дней оставлять после занятий в классе на 4 часа; 2) предложить родителям Шапошникова устроить своего сына в пансион под строгий надзор начальства или взять из училища; 3) поставить всем провинившимся тройки за поведение.

Родителям пришлось поместить меня в пансион, а это ударило по карману. Я должен был платить в пансионе 20 рублей в месяц - в два раза больше, чем тратил на частной квартире. Кормили в пансионе, конечно, гораздо хуже.

Мой брат Евгений, оставшийся на квартире без моего присмотра, провалился на переходных экзаменах и остался на второй год во 2-м классе. Осенью брата также устроили в пансион. Самолюбие Евгения было задето, и он стал учиться прилежно. Семь классов училища кончил отлично. Без экзаменов ею приняли в Петербургский электротехнический институт.

...Вспоминая дни в пятом классе, хочу отметить, что уроков стало больше, приходилось много заниматься черчением. В пансионе мне предоставили отдельную комнату со своим столом, кроватью, тумбочкой и табуреткой.

На каникулы (рождественские и летние) я ездил уже на Симский завод. Этот старинный завод располагался в 15 километрах от железнодорожной станции Симская и соединялся с ней узкоколейной дорогой конной тяги. Для обычного же сообщения завода со станцией служили лошади. Чрезвычайно красивая горная местность, на которой был расположен завод, делала его одним из милых уголков Южною Урала. Окрестные леса изобиловали дичью, волками и медведями.

Платили рабочим на заводе очень мало, и без подсобного сельского хозяйства им не прожить бы. Постоянные социальные конфликты с администрацией постепенно революционизировали рабочих. Как правило, инженер не ходил по заводу пешком, боясь, чтобы его не побили. На улице его можно было встретить только в экипаже, да и то быстро проезжающим, чтобы избежать оскорблений пли даже ранений: рабочие могли забросать камнями.

Жили мои родители очень экономно, потому что начала учиться в Челябинске в женской прогимназии и моя младшая сестра Юлия. Мне приходилось не раз задумываться над вопросами: как бы облегчить родным [51] жизнь? Не раз приходила в голову мысль: «А не уйти ли на военную службу?» Среднее образование позволило бы поступить непосредственно в военное училище. О том, чтобы за счет родителей пять лет учиться в высшем техническом заведении, даже мечтать не приходилось. Поэтому я уже, пока про себя, твердо решил пойти по военной линии.

В 5-м классе я снова попал в кондуит - за грубость начальству. Первый случай произошел с учителем географии, который был в то же время нашим библиотекарем и очень неаккуратно выдавал книги, иногда по неделям не являясь в библиотеку. Однажды после урока мы окружили его, настойчиво спрашивая, когда же он начнет выдачу нам книг. Он ответил: «Завтра». Такие ответы мы не раз слышали от него, но своего обещания он не выполнял. Я прямо заявил библиотекарю, что он обманывает нас. За этот «проступок» я два дня просидел без обеда. Потом меня вызвал директор. Когда я ему чистосердечно рассказал, в чем дело, то он, оставив в силе наложенное на меня взыскание, только слегка пожурил, видимо понимая мою правоту.

Второй случай произошел на уроке закона божьего. К нам прибыл новый священник - преподаватель и в то же время служитель нашей училищной церкви. Урок закона божьего начинался с молитвы, а заканчивался прощальным приветствием отца церкви: «Прощайте, братия...» Мы, стоя, отвечали: «До свидания, батюшка!»

Однажды я без всякого злого умысла ответил: «Au гevoir{12}, батюшка!» Как я ни объяснял идентичность прощального приветствия, снова я оказался без обеда. Пришлось объясняться с директором, он от души хохотал. Но в кондуите появилась новая запись о том, что непочтительно отнесся к начальству, да еще вдобавок «к духовной особе»...

В начале июня я сдал последний экзамен, и наконец в моих руках аттестат зрелости - свидетельство об окончании шести классов реального училища. Насколько помню, средний балл по всем предметам у меня был 4,3. Такой балл получили еще два учащихся, у остальных балл был ниже. Приятно было покинуть училище, где в последние годы [52] я чувствовал себя словно заточенным в «бурсе».

Мне хотелось поступить в Екатеринбургское реальное училище, чтобы окончить дополнительный седьмой класс. По приезде на Симский завод я отправил в Екатеринбург свое прошение и аттестат зрелости. К 15 августа вместе с моим дядей я прибыл в Екатеринбург, а 16-го зашел в училище. Каково же было мое удивление, когда в списке учеников седьмого класса я не нашел своей фамилии. На интересующий меня вопрос инспектор довольно грубо ответил, что он не обязан объяснять, по какой причине меня не приняли. Поделившись горем с дядей, я попросил его сходить к директору. Нужно сказать, что Екатеринбургское реальное училище резко отличалось от Красноуфимского: в нем учились дети богатых родителей - состоятельных горных инженеров и чиновников. Директор училища, говоря дипломатическим языком, был персона грата, и не так-то легко к нему попадали на прием. Однако дядя все же добился приема. Директор ему заявил, что у меня плохая характеристика, присланная из Красноуфимского училища. Кондуит сыграл свою роль.

Дело складывалось плохо. Недоучкой быть не хотелось, и вот пришла мысль поехать в Пермь. Здесь в реальном училище инспектором классов работал Смирнов, знавший меня по Красноуфимску. Дядя одобрил эту идею, и я, не теряя времени, поехал в Пермь, забрав из Екатеринбургского училища свои документы.

В Перми я объяснил Смирнову свои злоключения и просил принять меня в училище, причем ничего не скрыл из своих проступков, занесенных в мой кондуит. Смирнов обещал поговорить с директором. Через десять дней меня вызвали к Смирнову. Он объявил мне решение педагогического совета реального училища, утвержденного директором: меня приняли в седьмой класс училища, но с условием жить в общежитии, как в Красноуфимске.

Колебаться не приходилось. От души поблагодарив Смирнова, я переехал в пансион. Меня вызвал к себе директор Дмитриевский. Он был в чине действительного статского советника, то есть гражданского генерала. Этот гуманный педагог взял с меня слово, что я буду вежлив [53] и почтителен к начальству, а затем разъяснил, что только постоянный контроль над моей жизнью в общежитии послужит гарантией того, что я сдержу свое слово. Тут уж было не до бунта, тем более что прожить под контролем мне придется только одну зиму. Пансион по своему укладу жизни был менее буйной «бурсой», чем в Красноуфимске, и снова в нем я оказался самым старшим. Вскоре у меня появилась своя комната, а так как ни в какие дрязги малышей я не вмешивался, то получил известную свободу и вне общежития. Программа 7-го класса предусматривала главным образом повторение и некоторое расширение курса математики, физики, химии, истории, географии, русского и иностранных языков, которые я изучал в Красноуфимске. Преподавательский состав показался мне гораздо сильнее, чем в Красноуфимском училище.

Особенно вспоминается преподаватель математики Торопов. Он имел свои учебники и отличался строгостью. Его ученики действительно знали математику. Никто из них на конкурсных экзаменах в высшие технические учебные заведения Москвы и Петербурга по математике не проваливался.

Проучился я у Торопова одну зиму. Много лет спустя, при поступлении в Академию Генерального штаба, я почувствовал силу тороповской закваски: экзамен по всем разделам математики я сдал на «отлично», получив 12 баллов.

Учиться в седьмом классе было сравнительно легко. По вечерам, однако, я располагал свободным временем. Начальство пансиона не запрещало ходить в театр, и я заделался настоящим театралом. Хотя Пермь и называли «деревянной», она по культурным запросам стояла выше Екатеринбурга. В Перми с успехом шла опера, в Екатеринбурге предпочитали оперетку, и выше этого вкусы зрителей не поднимались. Театр я посещал часто. За зимний сезон 1899/1900 года мне удалось пересмотреть немало опер. Состав труппы был неплохой. Городская дирекция принимала в труппу артистов только после дебюта. Если артист или артистка проваливались или холодно принимались публикой, то контракта с ними уже не заключалось. Я сам не раз освистывал незадачливых дебютантов. [54]

Подходила весна. Как она хороша в Перми с белыми ночами, с полноводной и могучей Камой, с лихорадочной работой на пристанях и «бегающими» вниз и вверх по реке пароходами! Однако приближалась серьезная пора - выпускные экзамены. Они обставлялись с известной строгостью со стороны Оренбургского учебного округа. Все темы для письменных работ по русскому языку и математике присылались в запечатанных конвертах из Оренбурга. Никто в училище не знал этих тем. Обыкновенно сам директор в присутствии учеников и экзаменационной комиссии вскрывал перед началом экзамена пакет. Первым был письменный экзамен по русской литературе. Нам выдали особую бумагу, особые ручки с перьями. С собой в класс запрещалось приносить тетради, ручки, книги.

Моим тогдашним сотоварищам, конечно, было трудно понять мое решение идти в военное училище. Дело в том, что я окончил реальное училище, как уже отмечал выше, со средним баллом 4,3. С таким баллом обычно шли в высшие технические учебные заведения. В военные же училища, по общему представлению, шла слабая по теоретической подготовке молодежь. На пороге XX века такое мнение о командном составе армии было довольно распространено. Поражение царской армии в русско-японской войне явилось жестоким, но хорошим уроком. Не будь русско-японской войны, царская армия была бы скорее и сильнее разбита германской армией, но об этом речь впереди.

Итак, весной я достиг основной цели - закончил среднее образование. Поблагодарив Смирнова, поддержавшего меня в критические дни моей кондуитной неблагонадежности, я покинул Пермь и направился к своим родителям, переехавшим в начале 1900 года из Симского завода в город Белебей Уфимской губернии. Поведение мое в седьмом классе в течение года было безупречным, и я окончательно освобождался от всемогущей власти кондуита.

Мерно постукивали колеса железнодорожного поезда, мчавшего меня по Уралу в Белебей, а в голове теснились мысли о новом избранном мною пути.

Что-то должно было принести будущее - вот вопрос, над разрешением которого в то время работал мой мозг. [55]

Дальше